Валерий Панюшкин

Отцы

И они пошли. Но куда бы они ни пришли и что бы ни случилось с ними по дороге – здесь, в Зачарованном Месте на вершине холма в Лесу, маленький мальчик будет всегда, всегда играть со своим медвежонком.

Александр Алан Милн

1

Варенька, любимая. Самое время собирать мои воспоминания не в картинку даже, а в рассыпающуюся мозаику. Потому что у тебя закончилось детство. Вернее, у меня закончилось твое детство. Тебе четырнадцатый год, и я с грустью думаю об этом. С большей грустью, чем думаю о том, что закончилась моя юность.

У меня в телефоне есть твоя фотография двухлетней давности. Последняя, на которой ты еще совсем девочка. Я знаю, что ты не любишь эту фотографию. Ты спрашивала меня, выглядишь ли ты хоть сколько-нибудь старше своих лет. Да, ты выглядишь старше. Ты почти взрослая девушка. У тебя есть от меня тайны, которые я стараюсь уважать. У тебя взрослые горести и радости, но я мало что о них знаю – они тайна. Если я когда-нибудь еще понадоблюсь тебе по-настоящему, это будет значить, что тебе всерьез плохо. А я ведь не хочу, чтобы тебе было всерьез плохо. Я ведь хочу, чтобы ты была счастлива и благополучна. Стало быть, больше не понадоблюсь. Буду работать довольно бессмысленной реликвией под названием папа. Хорошо, если мне найдется в твоем мире какое-нибудь хоть бы и бытовое применение – стрельнуть денег, получить в подарок шмотку… Это нормально. Подросткам и молодым людям (насколько я помню себя в твоем возрасте) родители, как правило, не нужны. Нужны в детстве и годам к сорока, когда наступает кризис среднего возраста. Не знаю, доживу ли я до твоих сорока. В любом случае, мне еще долго хранить в памяти рассыпающуюся мозаику из эпизодов твоего детства, как выжившие из ума старики, бывает, хранят никому не нужную реликвию.

Дело в том, моя милая, что есть какой-то день, когда запоминаешь своего ребенка на всю жизнь. Ребенок потом растет, взрослеет, ты видишь, как он взрослеет и растет, но стоит закрыть глаза, и ребенок предстает перед тобой таким, каким ты его запомнил в Тот Самый День.

Например, твоего старшего брата Васю я навсегда запомнил пятилетним. Мы снимали дачу в Пушкино, была ранняя весна, мама возвращалась из командировки, и мы пошли на станцию ее встречать. Тебя еще и в помине не было.

Снег таял, с деревьев капало, лед под ногами расседался и текли ручьи. Вася был в рыжем тулупчике и без варежек. Светило солнце и по-весеннему пригревало. Я держал Васю за руку, рука была мягкой и теплой. Малыш шагал рядом со мной и говорил про огромный железный грузовик, который купила ему и вот-вот должна была подарить мама.

Таким я его и запомнил: пятилетним, в тулупчике, с мягкими теплыми ладошками, потешно рассуждающим про грузовик. Я понимаю, что Вася теперь взрослый дядя выше меня ростом и с ногами сорок пятого размера. Но ничего не могу с собой поделать: закрываю глаза и представляю себе пятилетнего. Это теперь навсегда.

Так всегда бывает. Для каждого ребенка у каждого родителя есть Тот Самый День, когда ребенок врезался в память. И только у тебя для меня много таких дней. Вернее – какой-то длинный-длинный день твоего детства. Он начинается в самый момент твоего рождения, когда ты поразила меня фантастически живым фиолетово-розовым цветом кожи и фантастически жизнелюбивым каким-то первым криком. И он заканчивается… Догадайся, когда он заканчивается, этот длинный-длинный день в Зачарованном времени.

2

Тебе было три года, когда мы поняли, что ты не очень любишь Деда Мороза. Мы жили за городом, и сразу после Нового года многочисленные мамаши, жившие в нашей деревне либо приезжавшие на каникулы, устроили для детей елку в клубе.

Мы догадывались, что с Дедом Морозом у тебя отношения сложные, но мама все равно спросила тебя:

– Хочешь пойти на елку, там подарки дают?

Ты, конечно, хотела подарки, а еще ты редко видела маму, поскольку мама тогда работала в телевизоре начальником. Ты даже все раннее детство терпела от мамы динамическую гимнастику, то есть, по сути дела, выкручивание рук, на которое я не мог смотреть без содрогания, а потому выходил из комнаты. Ты даже месяцев примерно через шесть полетов под потолок полюбила динамическую гимнастику и стала получать от нее удовольствие, во многом потому, что гимнастику с тобой делала мама. Из рук матери ты практически безропотно, то есть поскандалив всего полчаса, принимала самые горькие таблетки. И я нисколько не удивился, когда через пару лет ты полюбила таблетки и прочее лечение, как полюбил таблетки и старший твой брат Вася. Я хочу сказать, ты так любила маму, что готова была ради нее не только сходить на елку, но даже и полюбить елки.

На елке были елка, подарки, Дед Мороз и совместный хоровод детей вокруг дерева и Деда.

– Варя, смотри, Дед Мороз! – Мама жизнерадостно вытаскивала тебя из-под скамейки, куда ты от Деда Мороза пряталась. – Чего ты боишься?

Тут ты вылезла из-под скамейки и сформулировала:

– Я боюсь Деда Мороза.

Мама стала уговаривать тебя пойти потанцевать с детьми. И надо сказать, что ты очень любила танцы, не меньше, чем любишь теперь. Ты могла два часа подряд танцевать под музыку из мультика про Шрека, пытаясь подражать движениям мультяшных героев.

– Варенька, пойди потанцуй с детишками.

– Нет, – ты отвечала серьезно и четко. – Я не пойду, я не такая.

Теперь я думаю, что вполне ведь можно было расспросить тебя о том, какая ты и почему танцевать одной под музыку из мультика тебе можно, а танцевать с другими детьми под «В лесу родилась елочка» нельзя. Может быть, дело не в музыке и не в детях?

Теперь уже, конечно, мы ни за что не узнаем, какая у нас дочь, потому что не спросили вовремя и верный ответ забыт. Вместо того чтобы попытаться выяснить, как ты устроила бы елку, если бы умела устраивать елки, мы решили, что ты растешь дикой, и потащили тебя в клуб ОГИ.

Ты, наверное, не помнишь клуб ОГИ? В начале двухтысячных это было модное среди московской интеллигенции место. В клубе ОГИ были елка, праздничные гирлянды, угощения, подарки и Дед Мороз со Снегурочкой. Это все тебе не понравилось. Ты потрогала гирлянды и спросила, можно ли унести их домой. Унести было нельзя. Тогда ты спросила, можно ли гирлянды снять и надеть на шею. Одну гирлянду мы сняли, и ты оделась в нее. Праздник был хороший, на мой взгляд. Детям показывали кукольный спектакль. Потом детей просили подойти к Деду Морозу, прочесть стихотворение или спеть песенку и получить за свое выступление подарок.

И тебе хотелось подарок. Ты знала много стихов и очень любила страшным голосом петь песню «В траве сидел кузнечик» так, будто песня эта – военный марш, а ты – полк солдат, только что вышедших из расположения части и не думающих о том, что переход будет долгим, что надо экономить силы и не надо так орать. Но на елке в клубе ОГИ тебе почему-то отчетливо не хотелось ни петь, ни читать стихов. И мы опять не спросили почему.

Но тебе очень хотелось подарок. Ты подошла к Деду Морозу, стараясь не смотреть на него, и очень быстро исполнила несколько акробатических кульбитов, которым научилась во время занятий с мамой динамической гимнастикой. Дети вокруг зааплодировали, Дед Мороз умилился и вручил тебе подарок.

Подарком ты интересовалась секунд тридцать. Потом взяла меня за руку и сказала:

– Пойдем.

Ты, наверное, не помнишь, но в клубе ОГИ был книжный магазин. Ты пришла туда, взглянула мельком на полку с детскими книжками и велела купить тебе книжку. Ты сама ее выбрала, раздумывая не больше секунды. А я потом тщательно просмотрел все книги на полках и подумал, что ты выбрала лучшую.

И главное – я запомнил тебя в этот момент. Ты замерла на миг среди книжных полок и сосредоточенно смотрела как бы на все книжки сразу.

3

Примерно в этом же возрасте ты придумала новый способ рисовать. То есть ты и прежде любила рисовать, но прежде ты мазала красками разноцветные пятна на листе. Предпочитала гуашь, потому что гуашь ярче. Рисовала змей и драконов, красных и черных. И я думаю, черную и красную краски ты предпочитала оттого, что они самые интенсивные.

Теперь концепция поменялась. Ты стала рисовать простой шариковой ручкой на простом листе писчей бумаги. Тебя не волновали больше краски и интенсивность цвета, потому что ты придумала новый способ рисовать. Ты рисовала шариковой ручкой какую-нибудь загогулину, невразумительное существо, напоминавшее собачку, змею, бегемота или инфузорию-туфельку, потом откладывала листок с рисунком в сторону, хлопала по листку ладошкой и говорила громко:

– Живи!

Так произносят заклинания. Я пробовал спрашивать тебя, правда ли оживают твои инфузории-туфельки, если хлопнуть их ладошкой и крикнуть им «живи». Но ты уже тогда не слишком утруждала себя ответами на мои вопросы. Ты придумала новый способ рисовать и сразу усовершенствовала его в том смысле, что можно же рисовать не одну инфузорию на листке, а много инфузорий, чтобы потом хлопнуть по листку ладошкой и вдохнуть душу во всех инфузорий сразу:

– Живите!

И как-то раз в разгар твоего увлечения одушевлением неодушевленного мы поехали с тобой в магазин. Ну просто поехали в супермаркет купить еды и взяли с собой тебя, посулив тебе в подарок какую-нибудь игрушку. В супермаркете ты немедленно залезла в тележку для продуктов и стала в этой тележке ездить. Бывают, конечно, тележки со специальным вмонтированным сиденьем для ребенка, но ты была довольно уже длинная девочка, ты не поместилась бы на детском сиденье в тележке, и поэтому ты залезла внутрь, куда складывают продукты. Мама складывала продукты, и тебе оставалось все меньше места. Когда продуктов была уже целая гора, а тебе приходилось ютиться в уголочке тележки под горой продуктов, ты сказала:

– Вы так любите покупки, что мне скоро не будет места.

Тогда я вытащил тебя из тележки, взял за руку и повел в отдел игрушек. Первым делом ты увидела паззл с драконом. Ты очень любила драконов и потому сразу сказала:

– Мне нужен паззл с драконом.

Беда была только в том, что на паззле этом изображался не просто вполне впечатляющий, надо сказать, дракон, но еще верхом на драконе – какая-то грудастая баба в металлическом бикини.

– Варенька, – взмолился я, – я бы купил тебе, конечно, паззл с драконом, но видишь, на драконе верхом сидит какая-то тетка.

– Не вижу, – спокойно констатировала ты, – я вижу только дракона, и мне очень нужен дракон.

Я купил тебе дракона, ибо почему же не купить, если девочка не видит на драконе верхом бабу в металлическом бикини. Нельзя же ведь исключать, что это просто мне повсюду мерещатся в металлических бикини бабы, и тогда это мои проблемы, а девочка ни при чем.

Получив паззл и справедливо заметив, что паззл нельзя считать игрушкой, ты отправилась выбирать игрушку. Ты не любила миленьких плюшевых мишек. Ты любила почему-то змей, драконов, червяков, лягушек, ящериц, крокодилов и прочую ужасную живность, от одного вида которой твоя няня нет-нет да и падала в обморок. Я даже думаю, что многие девочки любят драконов, червяков и змей, но беда в том, что никто не дарит девочкам змей, а все норовят подарить куклу Барби. Я думаю, получив в подарок десятую Барби подряд, многие девочки смиряются с тем, что змею им никто никогда не подарит, и начинают любить, что подарили, – то есть куклу Барби. По принципу «стерпится – слюбится», как взрослые женщины приучаются любить не того мужчину, который на самом деле нравится, а того, который взял в жены.

Но ты сама выбирала себе подарки. И на этот раз ты выбрала пластмассового носорога, достаточно пупырчатого и достаточно зеленого, чтобы смахивать на рептилию. Пока я платил за носорога и паззл, носорог, повинуясь твоей руке, стал уже расхаживать по магазинным полкам, бодать рогом кукол, хулиганить и придумывать себе имя. Потом носорог пробежался по полу, несмотря на то что я просил тебя не ползать тут со своим носорогом, где все ходят в ботинках.

А потом ты увидела динозавра. Динозавр был еще более пупырчатый, чем носорог, и еще больше смахивал на рептилию.

– Я хочу динозавра, – сказала ты и не стала слушать моих увещеваний, что, дескать, не можем же мы скупить весь игрушечный магазин.

– Тогда оставь носорога, – взмолился я.

– Носорога оставить нельзя, он уже живой, у него уже даже имя есть Носогргргр.

От покупки динозавра меня спасла продавщица. Она показала тебе, что динозавр заводной. И ты немедленно потеряла интерес к игрушке, которая оживает не по-настоящему, то есть усилием твоей фантазии, а всего лишь благодаря встроенной в живот пружинке.

4

А потом ты заболела. Господи, как же ты заболела! Ты заболела так, как, может быть, старший твой брат Вася болел в далеком детстве, а сама ты не болела еще никогда. Доктор сказала, что это желудочный грипп. Четверо суток у тебя была температура под сорок градусов, и температуру эту нельзя было сбить никакими жаропонижающими лекарствами. И еще рвота. Главное – рвота. Доктор говорила, что у тебя опасное обезвоживание, и рекомендовала перевезти тебя с дачи, где мы жили тогда постоянно, в Москву, чтобы «в случае чего «Скорая» успела приехать». Ужас! Доктор говорила: девочку надо отвезти в больницу и положить под капельницу, но ни одна больница не положит ее никуда, кроме инфекционного отделения, а в инфекционном отделении можно нахвататься таких болезней, что не стоит даже думать о них. Доктор велела нам выпаивать тебя. Каждые две минуты заливать тебе десертной ложечкой в рот соленую жидкость, днем и ночью, не останавливаясь. Мы переехали в город. Мы менялись у твоей постели: мама, я, бабушка, дедушка, няня. Ты лежала между сном и обмороком, а мы четверо суток поили тебя с десертной ложечки соленой жидкостью, мотались по аптекам, звонили врачу. И только пятнадцатилетний брат Вася не принимал никакого участия в мистерии врачевания и, чтобы не мешаться под ногами, сидел тихонько в своей комнате и играл в компьютерную игру «Моровинд» – магия всякая, знаешь ли, в компьютере, волшебные приключения в волшебной стране.

На пятый день тебе стало легче, и мы решили переехать обратно на дачу. Бабушка и дедушка остались в городе отсыпаться, а мы с мамой взяли детей, то есть вас с Васей, и уехали. Нам тоже очень хотелось спать, и каждый старался препоручить выздоравливающую тебя другому, уйти потихоньку в дальнюю комнату и вздремнуть хоть полчаса. Тут-то нам и пригодился Вася. Когда Морфей совсем уже стал одерживать над нами верх, мы попросили Васю поиграть часок с младшей сестрой. И вы стали играть в прятки.

Вы трогательнейшим образом смотрелись вместе. Ты, которая совсем ничего не ела четверо суток, так исхудала, что стала похожа на паучка-водомерку или на одуванчик – рыжая лохматая голова на тоненьком стебелечке. А Вася – огромный человек ростом под два метра, шире меня вдвое и с ногами сорок пятого размера. В пятнадцать лет он был почти такой же большой, как сейчас, в двадцать четыре. Вы смотрелись как два абсолютно сказочных персонажа – Дюймовочка и Великан.

Вы играли в мансарде. Я дремал в комнате на первом этаже и слышал сквозь сон страшный Васин топот «бум-бум-бум» и басовитый Васин голос:

– Где же Варя? В комоде нет, за комодом нет, под кроватью нет. Где же Варя!

Игра продолжалась минут сорок, так что от этого «бум-бум-бум» и «где же Варя!» у меня стала опухать голова. Я встал и побрел в мансарду попросить вас играть в какую-нибудь не столь шумную игру. Поднялся по лестнице, вошел в детскую, увидел вас, и тут только до меня дошло, что это за игра, которую вы называли прятками. На кровати лежало сбитое в кучу одеяло, и под одеялом с головой пряталась ты. Там у тебя под одеялом были игрушечные гусли, и ты тихонечко тренькала на гуслях из глубин одеяла, словно бы звала.

А Вася не ходил по комнате и не искал тебя в комоде и под комодом. Вася сидел на полу рядом с кроватью, стучал кулаком по полу, имитируя звук шагов, и причитал:

– Где же Варя! В комоде нет, под комодом нет. Крокодил, – обращался Вася к игрушечному крокодилу, – ты не видел Варю?

О господи, я читал это в «Сказке о мертвой царевне». «Ветер-ветер, ты могуч, ты гоняешь стаи туч… не видал ли где на свете ты царевны молодой?» Вы думали, что играете в прятки, а на самом деле играли в древнюю, как мир, сказку, легенду, миф про то, как один человек идет возвращать другого с того света.

– Игрушечные бегемоты, вы не видели Варю? – басил Вася, сидя на полу рядом с кроватью и слушая тихое треньканье гуслей из-под одеяла. – Нет, не видели, – отвечал сам себе Вася от имени игрушечных бегемотов.

Так Изида искала Озириса, Орфей – Эвридику. Так девочка в мультике говорила: «Здравствуй, серый ежик, не видал ли ты, куда гуси-лебеди понесли моего братца?»

– Слон, ты не знаешь, где Варя? – спрашивал Вася игрушечного слона. И сам за слона отвечал: – Знаю, она под одеялом. Слышишь, откуда играют гусли.

Из-под одеяла показывалась твоя рука, девочка, Вася брал своей огромной ладонью твою маленькую ладошку, и тут одеяло откидывалось, или, лучше сказать, разверзалось, и ты выходила наружу, смеясь, как смеялся Гильгамеш, покидая подземное царство.

Я спросил:

– Что это за игра?

– Прятки, – Вася пожал плечами. – Только мне лень ходить.

– Прятки, – подтвердила ты. – Я прячусь под одеялом, а Вася меня ищет.

И вот я запомнил тебя такой: беспечная рыжая голова на тоненьком стебелечке тела.

5

Потом растаял снег, у нас в саду появились черные волосатые гусеницы. У тебя был праздник каждый день. Ты сама просыпалась утром, чистила быстро зубы и быстро завтракала, лишь бы поскорее пойти гулять в саду и собирать гусениц. Ты очень любила гусениц. Ты вообще любила всех зверей, которых принято не любить: лягушек, змей, червяков. Из любимых игрушек у тебя был плюшевый червяк и плюшевая змея. А еще у тебя была няня по прозвищу Мимика, искренне любившая тебя и потому баловавшая еще больше, чем баловали все остальные. При этом няня наша панически боялась змей. И это обстоятельство вдохновляло тебя подходить к няне скромно, лепетать что-то трогательное и в последний момент, когда няня нагнется поцеловать рыжие твои вихры, выхватить из-за спины плюшевую змею и победно прокричать:

– Посмотри, какая красивая змея! Обними ее!

– Ни за что, Варя! – кричала няня из обморока.

– Тогда поцелуй ее, у нее красивый красный язычок!

– Лучше я поцелую дементора, чем змею, – отвечала няня, начитавшаяся по наущению старшего твоего брата Васи книжек про Гарри Поттера.

– А ты представь себе, – нежно говорила ты, – что это не змея, а просто червяк.

Тебе ничего не стоит поцеловать червяка, как, впрочем, лягушку или мышь. Когда наша собака поймала однажды в саду мышь, ты подбежала к собаке, отняла мышь, отнесла к забору, отпустила за забор и гордо рассказывала потом, как спасла красивую мышку.

– Варя, не трогай ничего своими мышиными руками! – кричала няня.

Но поздно, у тебя уже были полные руки черных волосатых гусениц. Гусеницы жили у нас в доме. Вернее, жили до тех пор, пока кто-то не объяснил тебе, что гусеницы превращаются в бабочек. Однажды вечером я пришел домой и спросил, где твои гусеницы.

– Варя, где твои гусеницы?

– Я их убила.

Честно говоря, я был слегка ошарашен таким ответом, прозвучавшим из уст трехлетней девочки:

– Как убила? Зачем убила? Это же были твои любимые гусеницы!

– Ну просто убила, потому что гусеницы, когда умирают, превращаются в бабочек.

– Боюсь, что ты ошибаешься, Варенька. Убивать нельзя!

– А ты не бойся ничего, папочка. Они оживут.

На следующее утро мы выглянули в окно и увидели, что сад полон бабочек. Ты ликовала. Ты заставила няню сшить сачок из москитной сетки. Я предлагал было сачок купить, но ты сказала, что в магазинах продаются ненастоящие сачки для бабочек, а настоящие сачки надо шить. Откуда ты это взяла? Когда няня сшила тебе сачок, ты побежала на улицу и принялась ловить бабочек. Только сачок оказался не нужен. Я помню, давным-давно было у меня такое лето, что мотыльки сами садились мне на руки. Было вообще очень странное лето в Москве, кажется, в середине 1980-х годов. Нашествие мотыльков. На Пушкинской площади, я помню, мотыльков было столько, что они, закружившись у фонарей и разбившись о фонари, валялись на асфальте и хрустели под ногами прохожих. И в тот же год все лето стоило мне протянуть руку, как на ладонь садился мотылек. Я, наверное, был очень хорошим человеком в то лето, или я не знаю. То есть я не знаю, каким нужно быть человеком, чтобы на ладонь тебе садились мотыльки, но знаю, что ты – именно такой человек. По крайней мере была таким человеком в три года.

Ты ловила бабочек руками. Подбегала к летящей над травой бабочке, протягивала руку, и бабочка ловилась. Ты ловила бабочек руками быстрее, чем няня сачком. Ты наловила их пару десятков и принесла домой, как приносят цветы. И отпустила в доме. Ты говорила:

– Папа, как красиво! В моем доме полно бабочек!

Бабочки летали по комнатам, сидели на шторах. Время от времени кошка Мошка подстерегала одну из бабочек, ловила ее и ела. Почему-то тебе не приходило в голову отнимать у кошки придушенных бабочек, как отнимала ты у собаки придушенную мышь. Я думаю, в те времена ты и кошка по-своему как-то представляли себе жизнь мотыльков и вообще жизнь.

Я каждый день видел, как ты пеленала кошку и укладывала спать. Пеленала туго. Кошка немного выла, когда ее пеленали, но не кусалась и не убегала. У кошки были существенные резоны позволять тебе мучить себя. У бабочек, полагаю, были существенные резоны позволять тебе мучить себя до смерти. Ну конечно же, каждый вечер я читал тебе лекции о хорошем отношении к животным. Но животным было наплевать на мои лекции. Иначе кошка не приходила бы к тебе играть, а мотыльки не садились бы тебе на ладони.

И знаешь что, чем больше проходит времени, тем лучше я понимаю тогдашних твоих мотыльков.

6

Если ты не ловила гусениц прямо с утра, то мы катались на велосипеде. С тех пор как я купил тебе специальное детское кресло, цепляющееся к багажнику, ежедневные мои занятия спортом стали трепетны. Поутру, увидев меня в спортивных штанах, ты говорила:

– Папа, ты уезжаешь? Навсегда? Возьми меня с собой. Я очень быстро оденусь. Я даже причешусь и почищу зубы.

Когда мы выходили с тобой на улицу и понятно уже было, что отменить велосипедную прогулку невозможно, ты говорила:

– А перчатки-то я и не надену!

– У тебя замерзнут ручки.

– Ничего, я ручками тебя обниму, и они не замерзнут.

Руки у тебя замерзали минуты через две после начала прогулки, и, сидя у меня за спиной, ты засовывала мне руки под свитер и прижималась щекой к моей спине.

– Тебе приятно, какие у меня холодные ручки? Волшебница Бастинда (из мультика «Волшебник Изумрудного города») боялась воды, потому что, наверное, была сделана из мыла. А я не боюсь воды, потому что я сделана из нежности.

– Варя, прекрати! Иначе ты совсем закружишь мне голову, мы упадем с велосипеда и больно ударимся.

– И нас замажут зеленкой.

Минуту ты молчала, мы ехали по лесу, а по краям дороги росли цветы мать-и-мачехи.

– Папа, мне скучно просто так ехать по лесу и даже не собирать цветы. Расскажи мне, как я ходила в цирк.

И я рассказывал тебе в сотый раз. Как в нашу деревню приезжал маленький цирк зверей. Как я был занят, и на представление ты ходила с мамой. Как я понятия не имею, что там происходило, но все равно расскажу.

Доподлинно я знал только, что на представлении этом ты боялась медведя и держала в руках живого удава. Все остальные сведения о цирковом представлении почерпнуты были мною из твоих же рассказов. Чтобы я рассказывал тебе про цирк во время велосипедных прогулок, ты до этого сама рассказывала мне про цирк. По вечерам в детской комнате, сидя на ковре и показывая при помощи игрушечных своих зверей, как выступали звери цирковые.

– Вот выходит обезьяна. – Ты хватала игрушечную обезьяну. – Она такая ободранная и несчастная. Она хочет сделать сальто, но не может. – Ты подбрасывала игрушечную обезьяну вверх, и та неуклюже шлепалась на ковер. – Потом я боюсь медведя. – Ты прижимала кулачки к груди и дрожала. – Потом выходит медведь. Он совсем не страшный. Он ободранный и несчастный. – Ты хватала игрушечного медведя. – Медведь пытается танцевать, но у него совсем не получается.

– Варя, – спрашивал я, – зачем же эти звери выходят выступать на публику, если они ничего не умеют – ни крутить сальто, ни танцевать?

– Они выходят, папочка, чтобы их пожалели, – с этими словами ты обнимала игрушечного медведя и гладила его по голове. – Когда медведь не смог танцевать и пошел домой, ему было очень больно идти по асфальту.

– Варя, прекрати давить из меня слезу. Расскажи лучше про удава.

Рассказ про удава ты исполняла таинственным шепотом:

– Я держала в руках живого удава.

– Удав тоже был ободранный и ничего не умел делать?

– Нет! – шептала ты. – Удав был огромный и сильный. И он очень хорошо умел… – драматическая пауза, – кусать всех своими острыми зубами!

– Почему же он тебя не укусил?

– Ему сделали укол. – С таинственного шепота ты переходила вдруг на небрежный бытовой тон, каким даются обычно пояснения бабушке об общем принципе работы кофемолки или мясорубки или о правилах пользования горшком: – Ну ему просто сделали специальный укол в голову, чтоб он не укусил меня и я могла подержать его в руках.

– В голову? Жалко удава-то!

– Нет, – в твоем голосе звучало восхищение, – удава никогда не жалко.

Я выслушал, наверное, тысячу твоих рассказов про цирк. И тысячу раз пересказал их, управляя велосипедом. Тебе ведь скучно было просто так болтаться в детском кресле, притороченном к багажнику. Чтобы ты не скучала, я рассказывал, что в цирке было много ободранных и несчастных зверей, они ничего не умели делать и поэтому ты их жалела. Не жалела только удава, удава любила, удав был настолько прекрасен и отчаянно смел, что ему даже пришлось сделать укол в голову.

Мы ехали по узкому мостику над речкой. Ты говорила:

– Папа, если мы упадем, нас не будет жалко! – Это было утверждение.

Сейчас, когда я пишу эти строки, я думаю: вот интересно, автора этих строк жалко? Или ему сделали укол в голову?

7

Каждое утро сразу после катания на велосипеде, а то и прямо после завтрака мы смотрели мультики, и мультики были – ритуальная вещь. Во всяком случае, их следовало смотреть, пока няня или мама не решат волюнтаристски, что хватит, дескать, девочке портить глаза. Ты лежала на диване с задумчивым выражением лица и смотрела один и тот же мультик раз по сто. Когда мультик заканчивался, ты перематывала его на начало (представляешь, тогда еще у нас был кассетный видеомагнитофон), ложилась на диван вверх ногами и смотрела мультик снова, но так, что персонажи с твоей точки зрения двигались по экрану вниз головой. Я не знаю, зачем ты так делала.

Ты быстро освоила видеомагнитофон. Освоение началось с того, что ты запихнула в магнитофон десертную ложку, и магнитофонные слесари в соответствующей ремонтной мастерской очень смеялись и передавали тебе привет. Едва научившись включать магнитофон и выключать, ты стала осваивать проматывание страшных эпизодов. Страшными эпизодами ты считала вовсе не те, когда герою угрожает опасность, а те, когда кто-нибудь на кого-нибудь повышал голос. Ты регулярно проматывала сцену в мультике «Шрек», где зеленый великан кричит на ослика. Кричащего людоеда в мультике «Волшебник Изумрудного города» ты тоже проматывала. Однажды, когда ты совсем что-то расшалилась, разлила по кровати вишневый сок, выкинула в окно кошку (с первого этажа) и ударила дедушку по голове настоящим молотком для забивания гвоздей, я прикрикнул на тебя. Потом пару недель ты со мной не разговаривала и вообще не замечала меня. И только сейчас я понял, что это ты промотала меня на хай-спиде, как проматывала орущего Шрека. Теперь я знаю, что на тебя нельзя повышать голос, во всяком случае мне.

Освоив быструю перемотку, ты принялась, наоборот, осваивать перемотку медленную. Ты держала в руках пульт и кадр за кадром цедила особо полюбившиеся эпизоды. Только (помнишь?) любимые твои эпизоды не были связаны с каким-нибудь выходом прекрасной принцессы замуж или с балом Золушки. От такой рыжей шпаны, какой ты была в то время, не дождаться было девчачьей сентиментальности!

В американском мультфильме «Спящая красавица» почти в самом финале злая колдунья превращается в огромного черного дракона, а юный принц бросает меч ему в сердце. Вот этот, собственно, эпизод ты и цедила помаленьку, кадр за кадром, как особое лакомство. Медленно-медленно дракон поднимался в полный рост, медленно-медленно летел меч. Я спрашивал:

– Варя, тебе нравится, как убивают дракона?

– Нет, конечно, – отвечала ты. – Мне нравится дракон.

В мультике «Шрек» точно так же кадр за кадром ты длила эпизод, где розовый дракон-девочка сидит на берегу болота и плачет горючими слезами от несчастной любви к болтливому ослику.

– Тебе нравятся слезы, любовь или опять дракон?

– Мне нравится девочка-дракон. Ее бросил ослик. Я тоже девочка-дракон. Не оставляй меня тут в телевизионной комнате одну. Посмотри со мной мультик.

А я, как осел последний, шел на работу!

Однажды у тебя появился новый какой-то голливудский мультик про кротов. Кроты были очень милые, с ними происходили разные романтические и экзистенциальные страсти. Но кроме кротов в мультике была еще белая кошка. Как-то раз в выходные мы поехали с тобой в магазин, и там, в магазине, ты увидела белую игрушечную кошку, довольно некрасивую. И сразу попросила эту кошку тебе купить. Мы с мамой убедили тебя, что кошку покупать не нужно, ибо она некрасивая и у нее глупое лицо. Ты вроде как согласилась, но вечером, укладываясь спать, сказала мне:

– Папа, ты не понял, какая это кошка. Ну и что, что у нее глупое лицо.

Тут до меня дошло, что всякого мультяшного персонажа ты воспринимала как родного, а если встречаешь кого-нибудь родного в магазине, то нельзя же его не купить и не привезти домой.

Я поехал в магазин. Белой кошки больше в магазине не было.

В этом же самом мультике про кротов действует еще орава веселых и хамоватых мух под руководством наиболее веселой и хамоватой мухи. И когда несчастная кротовая семья попадает в расставленные людьми ловушки, мухи решают атаковать людей и кротов спасти. Перед началом атаки предводитель мух взбирается на не помню какое возвышение и обращается к товарищам своим с речью, пародирующей речь Ленина из фильмов об Октябрьской революции. Брат Вася заметил, что главный мух действительно похож на Ленина, и ты спросила, кто такой Ленин. Мы не стали отвечать, ни я, ни мама, ни Вася. Нам как-то довольно сложно было корректно объяснить трехлетней девочке, кто такой Ленин. Тогда ты спросила у бабушки с дедушкой.

Вечером я укладывал тебя спать, и ты сказала:

– А я знаю, кто такой Ленин.

– Ну кто?

– Это такой человек. Дедушка говорит, что Ленин прогнал короля. А бабушка говорит, что он сидит в новой норке и никогда оттуда не выйдет.

Надо признать, бабушка и дедушка нашли-таки корректное объяснение для трехлетней девочки. Четкое и без истерики.

8

Сама же ты редко снисходила до объяснений, которые удовлетворили бы взрослого.

– Варя, почему ты так любишь змей?

– Потому что я змеючница.

– А почему ты змеючница?

– Потому что я девочка-змея.

– Ты всегда была девочкой-змеей или ты стала девочкой-змеей?

– Стала. Я стала девочкой-змеей, когда влюбилась в Нага и Нагайну из мультика про Рикки-Тики-Тави.

Глупо, конечно, было спрашивать, почему ты влюбилась в Нага и Нагайну, но я все равно спрашивал. Ты некоторое время молчала и смотрела на меня с сожалением:

– Просто влюбилась, и все. Ты же влюбился в маму? Да?

– Да, – отвечал я, понимая, что попался в наипростейшую ловушку.

– Почему? – Ты торжествовала риторическую победу.

Надо было просто принимать твою любовь к змеям как данность. Бабушка и дедушка ровно так и относились к внучкиной серпентофилии. И как-то раз бабушка с дедушкой повели тебя в серпентарий. Это был, конечно, подкуп. Под предлогом похода в серпентарий бабушка и дедушка легко сумели завлечь тебя к себе в гости и даже заставили тебя бывать послушной минут по двадцать подряд под лозунгами типа: «Варя, отпусти кота, он не любит качаться на хвосте. Отпусти, а то не пойдешь в серпентарий». Ради серпентария ты съела суп, овощи и еще что-то отличное от шоколадной диеты, которой строго тогда придерживалась. Ради серпентария ты даже причесалась, чего вообще-то не делала, объясняя свою нелюбовь к расческе солидарностью со мной: «Папа не причесывается никогда, и я не буду».

Но бабушка с дедушкой рано успокоились. Вы поехали в серпентарий на метро, боясь не отыскать парковочного места возле зоопарка. Когда поезд подошел к платформе, ты сказала:

– Это плохой поезд, давайте подождем хорошего.

– Следующий поезд будет такой же, – пытался возразить дедушка. – Что значит хороший поезд?

– Хороший поезд, – терпеливо объясняла ты, – это такой поезд, в котором купе, мягкие диваны, столик и завтрак в пластмассовой коробочке. И я буду ждать хороший поезд.

– Он не придет, – вздохнул дед. – В метро не бывает СВ.

– Тогда я буду всю дорогу плакать.

И ты действительно всю дорогу плакала. Прекратила плакать только у ворот зоопарка. Путь в серпентарий лежал мимо клетки енотов. Ты остановилась и сказала:

– Ой, я на них похожа! – Оглядела публику и громко повторила: – Посмотрите все, как я на них похожа!

И посетители зоопарка перестали рассматривать енотов самих по себе, а стали рассматривать их в сравнении с тобой. Ты действительно к четырем годам немножко была похожа на енота.

Зато в серпентарии ты стала похожа на змею. Во всяком случае, у тебя неестественно распахнулись глаза, и дедушка утверждает, будто ты практически перестала моргать. Ты таскала деда от террариума к террариуму, карабкалась на деда так, словно он самоходная лестница, прижималась носом к стеклу и кричала про самых отвратительных рептилий:

– Ой, какая хорошенькая змея, мне обязательно нужно такую хорошенькую змею домой! – Или: – Ой, какая чудесная ящерица-шишка и какой хороший у нее ящеренок-шишонок! Такой маленький! Такой хорошенький! Мне обязательно нужно его домой!

Стоит ли объяснять, что очень скоро посетители серпентария перестали смотреть на змей и принялись смотреть на тебя. Ты прочла совершенно незнакомым людям лекцию о том, как влюбилась в змей и как стала девочкой-змеей. Нескольким детям ты объяснила, что змей бояться не следует, потому что змеи, конечно, могут укусить, но в укусе нет ничего страшного. В доказательство этого своего тезиса ты предлагала всякому:

– Хочешь, я тебя укушу, и ты увидишь, что это совершенно не больно?

После серпентария вы с бабушкой и дедушкой проходили мимо клетки с гориллой. Бабушка увлеклась разговором с внучкой и гориллы не замечала, пока ты не ткнула в сторону огромного примата пальцем:

– Во! Смотри!

Бабушка оглянулась и от неожиданной близости к огромной черной обезьяне вздрогнула и вскрикнула.

Вернувшись из зоопарка, вы наперебой стали рассказывать мне про енотов, про змей и про то, как бабушка испугалась гориллы. Ты вставала на цыпочки, поднимала руки над головой, чтоб показать, какой горилла была огромной, и говорила:

– Бабушка так испугалась, что даже закричала и подпрыгнула, – и с этими словами ты немедленно демонстрировала, как именно подпрыгнула бабушка.

– А что, горилла была страшная? – спрашивал я. – Что она делала?

– Очень страшная, – ты перешла на шепот. – Горилла тихо сидела и думала.

– Так почему же она была страшная, Варенька?

– Потому что думала.

9

Кроме способности думать, в животных страшно было еще то, что они пропадали время от времени. Пропала собака Закат, но это когда ты была еще совсем маленькая. Ты, наверное, не помнишь Заката. А когда тебе было года четыре, пропала кошка Мошка. Когда она приблудилась к нашей калитке маленьким трехцветным котенком, все подумали тихонько, боясь спугнуть эту мысль, что после двух лет неудач кошка эта принесет в дом счастье. И кошку оставили. Отвезли к ветеринару, вывели блох, сделали прививки. Кошка мяукала шепотом и имела обыкновение, забравшись на колени к человеку, присосаться немедленно к любой открытой части тела и сосать, пока не прогонят, причмокивая и урча. Видимо, кошку рано отняли от груди.

Ты просыпалась по утрам, наскоро завтракала, ловила кошку, сгребала в охапку, часто даже держа животное вниз головой, и шла с кошкой смотреть мультики. Забиралась на диван перед телевизором, подставляла кошке ладони, и та присасывалась к твоим ладоням, а ты говорила, что это приятно, щекотно и смешно. Иногда вместо «щекотно» ты говорила «щеконто».

Еще ты имела обыкновение кошку пеленать, причем туго, и укладывать спать как раз в то самое время, когда у кошки бессонница. Еще ты надевала на кошку кукольные одежды, заматывала кошку нитками или поясом от халата, как паук заматывает муху. Еще ты учила кошку летать по комнате, привязывая зверьку на спину игрушечные крылышки и швыряя зверька изо всех своих детских сил к потолку. Еще ты выкидывала кошку через форточку в сад, благо окна невысоко и под окнами зимой сугробы, а летом цветы. По десять раз на дню мама, или я, или няня говорили тебе:

– Варя, ну тебе же уже почти четыре года, ты уже совсем взрослая, как же ты не понимаешь, что кошка живая, а не игрушечная и нельзя ее мучить.

В ответ ты прижимала кошку к груди, так что зверь сквозь асфиксию издавал жалобный писк, и говорила:

– Очень люблю этого котеночка. Смотри, какой котеночек.

И вот кошка пропала. Кошка выросла, наступило лето, кошка пошла погулять и не вернулась. На вторые сутки кошкиного отсутствия мы с мамой стали припоминать, уходили ли у нас так надолго другие кошки и возвращались ли. Едучи на работу, я приглядывался как бы ненароком к дороге, потому что на шоссе у нас в деревне автомобили часто сбивают кошек. Мы разговаривали про кошку, вернется ли, и все больше думали, что не вернется. И очень жаль, потому что это же Варина кошка, говорили мы – как-то особенно жаль.

Но ты молчала. За двое суток, за трое суток, прошедшие с момента пропажи кошки, ты ни разу о ней не вспомнила, ни разу не спросила, где она. Ты все так же наскоро по утрам завтракала и шла смотреть мультики, только без кошки.

Однажды утром, прежде чем ехать на работу, я зашел в комнату поцеловать тебя. Я зашел тихо, ты, кажется, не слышала. В телевизоре зеленый тролль Шрек воевал с розовым огнедышащим драконом, а ты, сидя перед телевизором, смотрела в окно и шептала:

– Мошечка, ушла и не приходишь. Почему ты не приходишь? Куда ты ушла? – Ты говорила с небесной кошкой и щекотала себе пальцем ладонь. – Я сейчас пойду гулять и буду искать тебя. Я буду всюду тебя искать и никому про это не скажу.

Я тихонько поцеловал Варю в голову и сказал:

– Хочешь, пойдем искать кошку вместе?

И получил в ответ благодарный взгляд. Мы сели на велосипед и поехали по деревне. Несколько раз мы спускались с велосипеда и шли пешком. Но ты не искала кошку активно, не шарила по кустам, ты смотрела поверх кустов куда-то вдаль, как, наверное, жены моряков смотрят в море.

С этого дня ты стала говорить со взрослыми о кошке. Мы возвращались с прогулки, и ты говорила няне, что вот, дескать, мы с папой опять ходили искать кошку и опять не нашли. А няня использовала пропажу кошки в воспитательных целях. Няня говорила:

– Вот если бы ты, Варя, не мучила кошку, она бы не пропала.

А я почему-то думал, что на пропаже кошки нельзя спекулировать. Нельзя использовать пропажу кошки, чтобы научить девочку хорошему отношению к животным. Надо идти с тобой за руку по дороге, и смотреть вдаль, и вздрагивать всякий раз, когда видишь, как по забору идет кошка, похожая на нашу.

– Ну что, папа, опять мы не нашли кошку.

– Опять не нашли, Варенька.

– Ну ладно. Пойдем тогда я тебе дохлую мышь покажу.

Однажды утром, суток через пятеро после того, как пропала кошка, я встал раньше тебя и отправился на кухню варить кофе. Форточка была открыта, потому что было уже тепло, и в кресле возле стола как ни в чем не бывало спала пропавшая кошка. Пришла ночью в форточку, наелась черного хлеба, поскольку вся остальная еда оказалась недоступной, и спала. Я ждал, что ты обрадуешься.

Ты спускалась из спальни. В пижаме, босиком, рыжее гнездо на голове, розовый след маленькой руки на щеке, потому что спала, подложив руку под щеку.

– О! Мошечка! Папа, включи-ка мне мультики! – с этими словами ты сгребла спящую кошку в охапку вниз головой и потащила к телевизору. – И согрей мне «Растишек». Питьевых, четыре штуки.

10

Телевизор вообще представлялся мне в твоем раннем детстве довольно зловредной вещью, как сейчас айфон. Какой-то безответственный человек, подозреваю, старший брат Вася, сообщил тебе как-то, что по телевизору можно смотреть не только мультики из видеомагнитофона, но и собственно телепрограммы, транслируемые из Останкино еще более безответственными людьми, чем Вася. Если бы Вася научил тебя смотреть программу «Аншлаг» или КВН, то был бы проклят страшным отцовским проклятием, но, по счастью своему, Вася научил тебя смотреть всего лишь шоу «Сам себе режиссер» и счастливо отделался строгим выговором с занесением в учетную карточку.

Однако же потерь избежать не удалось. Четырехлетняя ты стала терзать бабушку проклятыми вопросами:

– Бабушка, а кто эти носатые люди, которых показывают по телевизору?

– Евреи? – догадалась бабушка.

– Они очень смешные, глупые, и у них огромный рот, – продолжала уточнять девочка.

– Тогда не евреи.

После долгого разбирательства выяснилось, что смешные носатые люди с огромным ртом, которые вытеснили на время из твоих фантазий даже червей, змей и насекомых, – это куклы.

Ты пыталась возражать в том смысле, что это не могут быть куклы. Куклы в твоем представлении были гладкие, сладкие, аккуратные и оттого противные. Но постепенно нам удалось объяснить тебе, что куклы бывают и смешными, и симпатичными, как люди, и что живут куклы в кукольном театре.

– Возьми меня туда, – велела мне ты.

И я обещал повести тебя в кукольный театр, и рассчитывал на благодарность в ответ на мое обещание. Благодарности ждать пришлось недолго. Накануне похода в театр я сидел дома и читал книжку. Ты вошла ко мне в комнату с чайной ложечкой в руках. Шла осторожно, чтоб не рассыпать содержимое ложечки, и говорила умильным голосом.

– Папочка, я так тебя люблю за то, что ты возьмешь меня в кукольный театр. И вот я принесла тебе в ложечке сахарок, чтоб тебе было сладко. Открой ротик, я угощу тебя сахарком.

– Спасибо Варенька, но я не ем сахар, особенно просто так вот из ложки.

– Папочка, я так старалась, мама не хотела давать мне сахарок для тебя, но я стащила для тебя сахарок, чтоб тебе было сладко. Открой, пожалуйста, ротик.

Отцовское сердце растаяло, я раскрыл рот, ты сунула мне в рот чайную ложку и, как только я проглотил содержимое ложки, захлопала в ладоши и понеслась скакать кругами по комнате с гиканьем:

– Это соль! Получилось! Это соль! Солено тебе?

На следующий день утром тебя одели в белую блузку, длинную юбку, белые гольфы и новые сандалии. Ты покрутилась перед зеркалом и сказала, что красавица.

Мы подъехали к театру, располагавшемуся в глубине Таганского парка, и, чинно взявшись за руки, пошли по аллеям. Я чувствовал себя вполне таким счастливым отцом семейства, небезосновательно гордящимся красотою и воспитанностью детей. Вася учил тебя жевать жвачку, двадцать раз повторяя:

– Ты поняла, Варик, жевать можно, а глотать нельзя.

– Зачем тогда жевать? – резонерствовала ты, а я еще больше от этого гордился воспитанностью детей.

Накануне прошел дождь. На аллеях были лужи. Мы совсем почти уж подошли ко входу в театр, как вдруг ты вырвала руку, бросилась в самую глубокую лужу, презирая чистоту белых гольфов и новизну сандалий, запустила в лужу руку по самое запястье, презирая чистоту белых манжет, и торжественно извлекла из лужи огромного дождевого червяка.

– Варя брось, что ты делаешь!

– Это же червячок! Он же задохнется в луже! Его же надо отнести на травку, чтоб он пошел домой.

С этими словами ты бережно отнесла червяка на газон, взяла маму за руку своею черной от грязи рукой и продолжила с Васей разговор про жвачку.

Спектакль был про доброго дровосека, злого волшебника и прекрасную фею. Ты не сильно интересовалась сюжетом и в отличие от других детей не подсказывала персонажам правильных решений, предпочитая просто смотреть, как персонажи выкрутятся из волшебных своих злоключений. Оживилась ты, только когда на сцене появились довольно противные кукольные крысы с голыми хвостами.

– Красивые, – констатировала ты, – особенно хвосты.

Под конец спектакля ты явно удовлетворила свой интерес к смешным носатым людям, живущим в театре и двигающимся так, будто они двигаются сами. Мама пыталась в конце спектакля научить тебя аплодировать, но ты сказала:

– Пойдем лучше спасем еще одного червяка.

Пошла и спасла.

Надо сказать, правда, что вечером дома ты заставила каждого члена семьи по нескольку раз пересказать тебе увиденную в театре сказку. Ты слушала про дровосека, волшебника и фею и неизменно спрашивала в конце:

– А про червяка ты почему не рассказываешь?

11

На дачу на Карельский перешеек под Санкт-Петербургом ты не только сейчас рвешься каждый год с завидным упорством. Ты с младенчества туда рвалась. И всякий раз летний переезд на питерскую дачу связан был для тебя с какими-нибудь открытиями. Когда тебе было два года, например, ты впервые открыла для себя существование разных рас. Прежде ты никогда не видела чернокожих людей. Мы вошли в купе, а там сидели двое африканских студентов. Ты не то чтобы испугалась, ты опешила, и даже выронила мешочек с игрушками, который держала в руках. Надо отдать должное африканским студентам: они, увидев твою растерянность, сразу стали улыбаться тебе белозубыми своими улыбками, а один из них нагнулся, стал помогать тебе собирать рассыпавшиеся игрушки и сказал:

– Не бойся, это я просто забыл сегодня утром умыться.

С тех пор у тебя появился аргумент в пользу отказа от умывания по утрам:

– А разве те дяди в поезде были грязные и некрасивые? Разве люди некрасивые оттого, что черные?

Полагаю, ты прекрасно знала, что дело не в умывании, а в разнице между расами. Ты не знала слова «толерантность», но, боюсь, прекрасно знала, что принципиальную папину расовую толерантность можно лихо использовать, чтобы не мыться и не чистить зубов. Я говорил:

– Варя, не морочь мне голову, иди умывайся!

– А разве можно кричать на детей?

Полагаю, ты знала, что вить из меня веревки можно не только посредством разговоров о расовом равноправии, но и посредством разговоров о неприемлемости домашнего насилия.

Боюсь, поездка на дачу всякий раз учила тебя как-нибудь по-новому вить из меня веревки или еще чему-нибудь вредному.

Когда тебе было три года, например, нам все еще удавалось скрывать от тебя, для чего существуют на земле конфеты. Ты буквально не знала, что с конфетами делают, но знала уже, что старшему брату Васе конфеты для чего-то нужны. И вот перед самым отъездом на дачу добрая продавщица в магазине подарила тебе леденец на палочке.

– Спасибо, – сказала ты, вежливо принимая подарок, – мне леденцы не нужны, но я отвезу леденец брату Васе.

Это было еще утром в день отъезда, и весь день ты не расставалась с леденцом. Ты приехала с леденцом в руке на вокзал, сидела с леденцом в купе на кушетке и перед сном пошла с леденцом в туалет.

Наверное, ты пока не представляешь себе, как непросто сходить в туалет в поезде с маленьким ребенком. Просто поверь – это трудно. Мама застегивала штаны, следила, чтобы ты не хватала унитаз чистыми руками, ты вертелась… Одним словом, ты уронила леденец в горшок, печально посмотрела, как лежит леденец в горшке, и проговорила:

– Это же Васечкин леденец. Не спускайте воду. Это же Васечкин леденечик!

– Варя, но мы же не можем достать леденец из горшка, – сказала мама и спустила воду.

Леденец пропал навсегда, а ты принялась рыдать, и рыдала довольно долго. А на следующее утро, когда увидела брата Васю, разрыдалась снова:

– Васечка, я уронила твой леденец. В горшо-о-ок! Тебе, наверное, был очень нужен ледене-е-ец!

Тут тронутый слезами сестры Вася стал объяснять, что леденец, в общем, хорошая, конечно, вещь, но можно ведь купить другой леденец, а можно и вообще обойтись без леденца. Вася вообще имеет обыкновение увлекаться своими аргументами. И тут он увлекся. И не заметил хитроумной ловушки.

– А зачем тебе леденцы? – спросила ты как бы между прочим, мгновенно перестав плакать и приготовившись внимательно слушать ответ.

– Я их ем, – отвечал тоже как бы между прочим Вася.

– Ешь леденцы?! – Ты была несомненно шокирована гениальной простотой ответа. – Они что, вкусные?

– Ну, – юлил Вася, – они на вкус взрослого вкусные, и, когда ты вырастешь, тебе тоже будут нравиться леденцы.

– Они сладкие, горькие или соленые?

– Сладкие, – обреченно отвечал Вася, Вася не умеет врать.

– О! – Надо было видеть, как ты сказала это «о». – Я люблю все сладкое. Дедушка, купи мне и Васечке леденцов.

Дедушкины аргументы про то, что леденцы предназначаются только для больших, были элегантно отбиты твоим контраргументом про то, что леденцы бывают большие, а бывают маленькие. И значит, большие леденцы – для больших людей, а маленькие леденцы – для маленьких.

– Варенька, у тебя зубки заболят! – отчаянно сопротивлялся дед.

Но ты настояла на леденце, съела его, зубки не заболели, и с тех пор ты точно знаешь, что предостережения взрослых – это совершенная ерунда, направленная на то, чтоб лишить тебя сладкого.

12

А кульминацией дачного отдыха всегда было, конечно, празднование твоего дня рождения. Карельскую эту дачу ты с рождения считала лучшим местом, чтобы праздновать рождение. Озеро, сосны, валуны, песок – вместо земли. Приземистые бревенчатые финские домики миллиона по три долларов за домик. Уютно, одним словом, и ты всегда предпочитала справлять день рождения посреди всей этой северной красоты.

Там какая-то особо мягкая вода. От этой воды и без того склонные виться рыжие твои волосы совсем уж становились золотым руном и совсем уж не слушались расчески. То есть, причесывай тебя или не причесывай, все равно на голове у тебя были мелкие колечки. А руки и рот у тебя были синие, потому что ко дню рождения как раз начинался сезон черники, и рыжая твоя голова полдня маячила в черничнике, как флаг партизанского движения, борющегося за бескомпромиссную замену завтрака, обеда и ужина десертом.

На четвертый твой день рождения мы с мамой поехали из Москвы в Петербург на автомобиле, потому что ни один человек не способен утащить такое количество подарков. Мы везли два велосипеда, потому что один купил я, а другой подарила мне подруга, обозвав меня дураком за то, что я покупал велосипед, тогда как у ее сына есть совершенно новый, из которого мальчик вырос. Еще я купил велосипедную каску, потому что в приличных странах дети не только на велосипеде катаются в каске, но даже и на качелях в каске качаются. Ты с удовольствием колола в ней дрова, но на велосипеде кататься в каске отказалась наотрез. Еще мы везли огромную, в человеческий рост, змею, потому что ты любила змей. Еще мы везли огромного медведя, потому что мамина японская сестра подарила тебе медведя. Медведь был больше тебя. Еще мы везли твою няню, потому что ты любила няню, а няня соскучилась по своей воспитаннице и купила тебе лошадку на палочке, плюшевого осьминога и стратегический запас зефира. Я спрашивал няню:

– Вы думаете, Варе понравится эта лошадка на палочке?

Няня отвечала:

– Валера, вот вас никогда не бывает дома, и вы не знаете, что ваша дочь целыми днями скачет на швабре. А я выросла в большой счастливой семье и не могу смотреть, как девочка скачет на швабре.

По части лошадки на палочке няня оказалась абсолютно права. Получив этот подарок, ты совершенно перестала передвигаться по дому и саду пешком, а передвигалась только верхом. А когда склонный к механике брат Вася расстегнул у лошадки на затылке застежку, чтоб посмотреть, как устроен в лошадкиной голове механизм цоканья и игогоканья, ты закатила чудовищный скандал, поскольку брат, дескать, трепанировал лошадке череп.

Из двух подаренных велосипедов тебе понравился тот, что побольше. Ты совершенно не могла самостоятельно на нем кататься, но, кажется, именно то и привлекало тебя, что кому-то из взрослых приходилось бежать с тобой рядом, согнувшись и придерживая руль.

На детский праздник собрались все окрестные дети и все их родители до третьего колена. Гостей было человек сорок, и гости тоже пришли с подарками. Бабушка одела тебя в шелковое бальное платье и сандалии «Ecco», ибо вы обе думали, будто так и надо. Еще ты то и дело забывала приподнимать юбку и поминутно падала в бальном платье на землю.

Еще пришел в гости соседский мальчик Гоша трех с половиной лет и полез к тебе целоваться. В раннем детстве соседа Гошу ты звала обычно «дружочек мой», а Гоша, соответственно, звал тебя «лапочка моя». Когда вы двое не ели чернику, то ноги ваши и попы можно было видеть торчащими из бака, в который наливают воду для полива цветов. Вы ловили в этом баке лягушек, рукава у вас были мокры и лица перемазаны тиной. Но ради твоего дня рождения Гоша помылся и оделся в чистое, пришел и поцеловал тебя в губы. Ты задумалась. С замиранием отеческого сердца я смотрел, как ты стоишь и думаешь, нравится ли тебе поцелуй в губы или не нравится. Гоша поцеловал тебя еще раз. Ты сказала:

– Достаточно, дружочек мой, теперь целуй руки.

Гости шумели и кричали, играли и ссорились. Особой популярностью пользовалась такая игра. Воздушный шарик дети подкидывали над костром, и подхваченный теплым воздухом шарик взмывал выше деревьев. Но все шарики вскоре полопались, и ты предложила улизнуть на озеро купаться.

Там есть такой лесной пляж с обрывистым берегом. Еще с тех пор, как маленьким был я, мы зовем этот пляж «Танцующими соснами», потому что ветер выдувает и дожди постепенно вымывают песок из-под корней сосен, растущих на берегу, и корни открываются, и сосны как бы висят в воздухе, цепляясь голыми корнями, или танцуют на голых корнях.

Искупавшись, ты залезла на одну из висящих в воздухе сосен и сказала, что ты – «русалка на ветвях сидит». А потом, когда тебя одели, ты стала ходить по корням вокруг висящей над обрывом сосны и приговаривать:

– Кот ученый ходит по цепи кругом. Ходит, но немножко боится.

13

Там на питерской даче было два мальчика по имени Тема. Один Тема был постарше. Ему было лет пятнадцать, и он был высокий стройный молодой человек с красиво накачанным торсом. Другой Тема был помладше. Ему было лет двенадцать, он был худой и с печальными глазами. Из мальчишеских доблестей младший Тема примечателен был только тем, что умел, едучи на велосипеде без рук, снять и надеть обратно майку, не прекращая движения.

Так вот, когда тебе было четыре года, ты влюбилась в младшего Тему. Не думаю, что ты видела, как он виртуозно снимает и надевает майку, но просто не могла же девочка из интеллигентной семьи влюбиться в бодибилдера.

Надо сказать, младший Тема приложил-таки некоторые усилия, чтоб вскружить тебе голову. Во-первых, он приглашал тебя к себе в гости и угощал красной и черной смородиной с куста. Во-вторых, на озере младший Тема кидал в воду весло от надувной лодки и кричал:

– Варя, смотри, весло сейчас утонет!

– Ах! – отвечала ты, делая вид, будто тебя и впрямь заботит судьба весла.

По команде «ах!» Тема бросался вслед за веслом в воду, догонял непотопляемое весло, топил его и, удерживая ногами под водой, кричал:

– Варя, весло утонуло, смотри!

Ты смотрела с тем выражением восторга на лице, с каким смотрят люди, уверенные, что вот сейчас прямо на их глазах случится чудо. И чудо действительно случалось. Тема переворачивался, из-под воды вылетали наверх Темины ноги и в ногах весло, не знаю уж, как он собирался грести ногами. Фрейдистских подтекстов этой игры я тоже обсуждать не собираюсь, но, так или иначе, ты стала звать этого мальчика «Тема, который со мной играет».

Ты заставляла всех окружающих фотографировать тебя с Темой в обнимку, а потом бесконечно показывать тебе эти фотографии. Ты дарила Теме самое дорогое, например бисерный браслетик или дождевого червяка. И постоянно про Тему разговаривала. Это было невыносимо, в конце концов.

– Можно поговорить о чем-нибудь, кроме Темы? – спрашивал я.

И получал ответ, который получу еще, вероятно, не однажды:

– Нельзя, папа, Тема играет со мной, понимаешь?

Единственным обстоятельством, ненадолго отвлекшим тебя от разговоров о Теме, была трагическая гибель кота моей двоюродной сестры по кличке Ангел. Кот Ангел был белый, пушистый и милый. Он на лето тоже приезжал на дачу, пользовался там свободой, охотился, гулял по ночам, и вот однажды утром, выйдя из дома, мы нашли кота Ангела лежащим на садовой дорожке. Он был окровавлен и мертв. Его, наверное, разодрали ночью собаки.

Поначалу ты не слишком проявляла скорбь по Ангелу, но потом однажды, сидя на горшке, ибо на горшке человека посещают печальные мысли, ты стала раскачиваться тихонько и приговаривать:

– Какая грусть! Какая грусть!

– Ты о чем это, Варенька?

– Я об Ангеле. Какая грусть, что он ушел к своим кошачьим богам и духам кошачьих предков!

– Господи! Кто тебе рассказал про духов кошачьих предков?

– Дед.

Дед у нас материалист коммунистических взглядов и никак не мог рассказать тебе про духов кошачьих предков. Но в четыре года, если тебя спрашивали, кто рассказал тебе что-нибудь сомнительное или научил какой-нибудь шалости, ты всегда валила все на деда, потому что знала, что деда никто не станет наказывать.

Прогулка в лес в тот день сопровождалась разговорами про почившего кота Ангела и про Тему, как же без Темы. Не помню уж, что я врал, отвечая на шквал вопросов о Темином младенчестве и о младенчестве Ангела, однако смерть кота парадоксальным образом заставила тебя заглянуть не в ту бездну небытия после жизни, в которую отправился кот, а в ту бездну небытия, которая предшествует рождению.

– А когда Тема был маленький, я где тогда была?

– Тебя тогда еще не было.

– А когда Ангел нашелся маленьким котенком, я где тогда была?

– Тогда тебя тоже еще не было.

– Как это меня не было? Я была у мамы в животике?

– Нет, тогда тебя даже у мамы в животике не было.

– Как это не было? Где-то же я была. Может, на небе?

– Кто тебе рассказал про небо?

– Дед.

– Ну не знаю, может, и на небе.

– Как там, на небе? – спросила девочка.

– Ну не знаю, наверное, там ангелы.

– Ангелы?! – Ты вытаращила глаза от удивления.

Уверен, что ты представила себе облака и стада котов в облаках.

14

Лето кончилось, вы вернулись с дачи, и начался форменный сумасшедший дом, по которому мы с мамой соскучились, конечно, но еще больше нас соскучилась собака. Едва вы вошли в дверь, собака принялась прыгать лапами на старшего твоего брата Васю, а Вася стал громогласно восклицать:

– Собака, отвянь от меня!

– Собака, привянь ко мне! – кричала в то же время четырехлетняя ты, хватала собаку за уши, каталась на собаке верхом, и, кажется, в конце концов вы покусали друг друга.

Когда замученная собака вырвалась наконец от тебя, выпила полмиски воды и спряталась в кустах, ты принялась за кошек. Старшего кота Мурзика ты по обыкновению выбросила в окно, причем не потому, что Мурзик не нравился тебе, а, наоборот, потому, что тебе нравилось смотреть, как кот летит из окна в клумбу. Младшую кошку Мошку ты нацепила на себя в качестве воротника. Родившихся недавно у Мошки трех рыжих котят Вася строго-настрого запретил тебе трогать, и поэтому ты трогала их тайно от Васи. Ты как-то так трогала котят, что котята пищали. Вася отрывался от компьютерной игры, бежал через весь дом, топая ножищами сорок пятого размера, и кричал своим толстым голосом:

– Варя, не трогай котят, они станут злыми!

– А я Мошку трогала всегда, – парировала ты, укутываясь в кошку, безропотно исполнявшую роль воротника, – а она не стала злая.

Вечером перед сном вы с Васей садились вместе за стол и писали, приблизительно так же, как писали письмо родителям мальчика Дяди Федора в мультике о Простоквашине кот Матроскин и пес Шарик. Вася писал маме список канцелярских товаров, которые надо купить ему к началу учебного года: тетрадок общих – пять шт., тетрадок тонких в клеточку – десять шт. Ты же, к вящей ярости брата, аккуратный его список покрывала каракулями.

– Варя, зачем ты в моем списке калякаешь?

– Я не калякаю, а пишу маме письмо!

– Какое письмо! Ты же не умеешь писать!

– Ну я же написала.

– Что ты написала? – Вася злился. – Тут каракули бессмысленные! Ну прочти, что ты написала.

С торжественным видом ты брала листок, внимательно в него смотрела и читала как будто бы:

– Дорогая мамочка, не покупай мне, пожалуйста, никаких кукол и никаких игрушек, а купи мне чего-нибудь сладенького. Какой-нибудь сладенький цветочек.

Разумеется, на следующий день на двух работах работавшая мама не успевала купить Васе по списку тетрадки, но зато привозила тебе коробку рахат-лукума, сделанного из лепестков роз.

По утрам ты приходила к нам с мамой в спальню и начинался час нежности. Ты забиралась под одеяло между мамой и мною. Ты называла это «заблаться в селедку». Забравшись в середку, ты не лежала, однако, на месте ни секунды, а вертелась, исполняла на моей спине классический массаж «рельсы-рельсы, шпалы-шпалы» и целовала маму. Ты говорила:

– Вот в щеки можно целовать, в уши можно целовать, в шею можно целовать, а в губы целовать нельзя.

– Кто это тебе сказал, Варя, что в губы целовать нельзя?

– Дед, – отвечала ты, не просто потому, что всегда валила на деда все сомнительное, а потому, что дед и вправду является поборником асептики, гигиены и пуританской морали.

– Почему это нельзя целовать в губы?

– Потому что, когда целуешь в губы, передается всякая зараза.

– Но мы же с мамой целуем друг друга в губы.

– И что, зараза у вас не передается? – уточнила ты.

Ответить было нечего. Мы мямлили как-то про то, что если люди друг друга любят, ну то есть если они близкие люди, то они, конечно, целуют друг друга в губы, потому что, ну в общем, они любят друг друга. Мы переглядывались в том смысле, что совершенно непонятно, как быть с дедовской пропагандой пуританской морали, равно как и с бабушкиной пропагандой бутербродов. А ты загибала пальцы и считала:

– Лас, два, тли, четыле…

– Что ты считаешь, Варя?

– Близких людей.

– Ну и сколько у тебя близких людей?

– Лас, два, тли…

– Нет, ты перечисляй.

– Я люблю дедушку, потому что он иглает со мной и читает мне, лас. Я люблю бабушку, потому что она нежная, два. Я люблю Васю, потому что он читает мне, тли. Я люблю маму, потому что она тоже очень нежная, четыле. Все!

– А меня? – спросил я малодушно. – Меня, папу, папочку?

Пауза была очень долгая. Ты осматривала меня придирчиво и наконец, смилостивившись, сказала:

– Ну ладно, тебя я тоже люблю, – пауза. – За то, что ты с моей мамой, – пауза. – А еще я люблю кошку Мошку.

И радость моя оказалась сомнительной. Я, конечно, был зачислен дочерью в клуб любимых и близких людей, но лишь благодаря протекции жены и лишь наряду с кошкой. Кроме того, после разговора про поцелуи и близость ты взяла за правило целовать кошку в губы.

15

Про выставку динозавров тебе рассказывали много раз. Знакомая девочка Елочка рассказывала про динозавров, журналист Тополь писал про динозавров заметку. А ты ведь очень любила динозавров, особенно таких, у которых открывается рот, видны зубы и можно положить им в рот кусок яблока и играть, будто динозавр жует яблоко.

Одним словом, мы пошли в Музей истории Земли на динозавров. Я довольно далеко запарковал машину, мы шли пешком, ты ехала у меня на плечах и говорила про динозавров. У двери в музей я поставил тебя на землю и спросил:

– Не боишься? Они большие и рычат.

– Я, – ты изобразила на лице презрительную улыбку, – динозавров не боюсь, я их люблю, особенно с зубами, особенно когда рычат.

И мы вошли внутрь. В первом зале были огромные дельфин и акула. У акулы был прекрасный рот с тремя рядами зубов, и я подумал, что тебе, наверное, понравится мысль о том, как здорово было бы засовывать в этакий-то рот яблоко. Я обернулся:

– Варя, а вот смотри…

Но ты не смотрела. Ты стояла, зажмурившись, все крепче сжимая мою руку и все крепче прижимаясь ко мне. Не открывая глаз, ты сказала:

– Пойдем, пойдем дальше, где нет акул.

В следующем зале акул не было, зато был этот вот огромный хищный динозавр с зубами, не помню, как называется. Ты, одной рукой держась за меня, второй рукой стала закрывать и без того зажмуренные глаза. Шла с закрытыми глазами. Иногда спотыкалась, споткнувшись, открывала глаза на мгновение, видела очередное какое-нибудь чудовищное чудовище, еще сильнее пугалась и еще сильнее зажмуривалась. Это было необычно для тебя. Ты действительно любила динозавров, бесстрашно брала в руки лягушек, червей, гусениц и ящериц. Ты была постоянной посетительницей серпентария. В цирке держала на плечах живого удава и гладила удава по голове. Но эти динозавры…

В одном из залов ты в очередной раз споткнулась, в очередной раз приоткрыла глаза и увидела трицератопса.

– Ой, – сказала ты, – трицератопс. Ее у меня в мультике зовут Сэра, а вот ее папа, и я хочу их погладить.

– Тебе нравится трицератопс? – обрадовался я. – Ну слава богу.

– Нет. – Ты задумчиво подошла к трицератопсу и задумчиво гладила его по резиновой рычащей морде. – Трицератопс мне не нравится. И я его тоже боюсь. Я всех боюсь, но не могу же я прийти на выставку, всех бояться и никого не гладить.

Ты и правда всех боялась. Даже на выходе из музея в лавке с игрушечными динозаврами ты боялась игрушечных динозавриков и полуразобранный макет большого динозавра, нарочно демонстрирующий внутреннее свое устройство, чтоб дети узнали в динозавре робота и не боялись.

Ты, кажется, сама была шокирована своим испугом, и когда мы вышли на улицу и пошли через двор психфака на Никитскую, ты говорила:

– Ну вот же кошка бежит, я же не боюсь кошку. – Или: – Ну вот же веточка лежит, я же не боюсь веточку.

Тут маме в голову пришла блестящая мысль. Она сказала:

– А хочешь, Варя, пойдем в Зоологический музей? Он тут за углом?

– А там нет динозавров?

– Нет.

– А там нет кого-нибудь, кого я боюсь?

– А кого ты боишься?

– Никого.

– Значит, его там нет.

Билет в Зоологический музей стоил ровно в двадцать раз дешевле, чем на выставку динозавров. В Музее пахло нафталином, мы поднялись по лестнице. Я ждал увидеть на твоем лице разочарование, но увидел восторг.

– Ух ты! – кричала ты. – Смотри, какие черепахи! Какие ящерицы! Ух ты! Смотри, а это кто?

Ты бегала от стенда к стенду. Тебе дико нравились все: черви, змеи, бабочки, мурены какие-то, и, честно говоря, мне тоже было довольно интересно.

– А вот, – кричала ты, – посмотри, какие ракушки!

Ты стояла перед стендом с ракушками, а я тянул тебя за руку, потому что приметил уже, что за углом красуется на отдельном постаменте раковина величиной с тебя.

– Варя, смотри!

– Вот это ракушка!

Особенно тебе понравился тот зал, где животные и птицы. Незнакомых птиц ты подолгу рассматривала, переспрашивала, как они называются и где они живут. Знакомых птиц ты узнавала как родных, умилялась наличию у них птенчиков и совершенно не заботилась как-то, что и птицы, и птенчики – чучела. Я давно знал, что ты в те времена запросто могла одушевлять неодушевленные предметы, с легкостью своеволия решая, например, который плюшевый мишка будет живым, а который – просто куском тряпки.

Ты заставила нас пройти по Зоологическому музею трижды. Трижды по всем залам, и до самого вечера только и разговоров было, что про Зоологический музей. А с выставки динозавров ты принесла пластмассовые яйца, которые, если бросить их в воду, раскрываются, и вылупляются динозаврики. Вылупляющиеся динозаврики были куплены в лавке вопреки страху. За то, что вылупляются.

16

А однажды ты вбежала в комнату к бабушке и дедушке вся в слезах. Ты так плакала на бегу, что слезы разлетались по сторонам. Ты обнимала бабушку, обнимала дедушку, брала их за руки и сажала рядышком на диван, чтобы обнять обоих вместе. Обнимала и говорила сквозь слезы:

– Бабушка, дедушка, вы что же? Умрете?

Психологи предупреждали, что нормальное развитие примерно к трем-четырем годам приводит ребенка к осознанию смертности. Сначала ребенок должен осознать смертность самого старого члена семьи, потом – всеобщую смертность, потом – собственную. И надо же как-то отвечать ребенку на вопросы о смерти.

– Ну умрем, конечно, – сказала бабушка. – Но, во-первых, не прямо сейчас.

– Да? – Ты, кажется, удовлетворилась ответом. – Это хорошо. Тогда будем играть в «кваку».

«Квака» – помнишь? – это была такая игра, по правилам которой дедушка должен был лечь на диван, а ты, разбежавшись из дальнего угла комнаты, прыгала дедушке на живот, причем твоя коленка приходилась в аккурат деду на солнечное сплетение. В момент прыжка ты победно выкрикивала слово «квака», а в момент твоего приземления на дедушку коленкой под дых подобный же какой-то звук исторгался из дедушки сам собой.

Через несколько дней безо всяких уже слез, а вполне философически ты спросила, словно бы просто продолжая разговор, прерванный игрой в «кваку»:

– Так что же? Получается, все умрут?

– Получается, так, – отвечала бабушка. – Но, во-первых, не все сразу, а во-вторых, еще не скоро. И знаешь еще что? Люди к старости так-то уже устают жить, что умирают без сожалений.

Я не уверен, что бабушка отвечала правильно, но тебя ответ удовлетворил. Еще на несколько дней тема смертности была закрыта. Вернее, так: ты не спрашивала о смерти, но если подойти тихонечко, когда ты играла одна, и послушать, что ты там бормочешь себе под нос, то становилось понятно, что в рыжей твоей голове, похожей на одуванчик, шла серьезная работа.

Ты лепила пластилиновых змеек. Змейка побольше – это папа. Змейка поменьше – это мама. И у них еще был маленький пластилиновый змееныш. Я стоял за твоей спиной и слушал. Ты тихонько бормотала:

– Жили-были мама-змея, папа-змея и маленький змееныш. Потом папа умер. – Ты безжалостно скатала папу-змею в цветной пластилиновый шар. – И тогда папу съел динозавр, потому что мертвых съедают, – с этими словами ты запихнула пластилиновые останки папы-змеи в пластмассовый рот игрушечного динозавра и продолжала: – Но это ничего, мама-змея и маленький змееныш стали жить сами, без папы. К ним приходили гости, и гости были вместо папы.

Мне совершенно не нравилась эта сказка. Хотелось бы, чтоб мама и папа жили долго и счастливо, вырастили детей, побаловали внуков, увидели правнуков и умерли в один день, а не вот этот пластилиновый ужас. Особенно гости расстраивали. Эти чертовы гости, с легкостью заменившие съеденного динозавром папу.

Еще через несколько дней ты задала самый трудный вопрос. Мы, конечно, готовились, но вопрос все равно был трудный. Бабушка, психиатр и доктор медицинских наук, нарочно инструктировала всех взрослых членов семьи вечером за чаем, как отвечать на этот вопрос, имеющий быть заданным со дня на день. Но вопрос все равно оказался трудный, и хорошо, что задала ты его сначала бабушке. Ты спросила спокойно:

– Я тоже умру?

Тихий вопрос был похож на удар молнии. Бабушка отвечала:

– Да, но это еще очень не скоро. Через сто лет. И у тебя будет очень интересная и счастливая жизнь. Ты будешь учиться и узнавать много интересного. У тебя будут друзья, и с ними будет очень весело. Ты встретишь хорошего человека и очень полюбишь его, а этот человек полюбит тебя. У вас будут дети. И у ваших детей тоже будут дети.

А ты уже умела считать. Ты очень уверенно считала до тридцати. После тридцати начинала сбиваться, но все же добиралась до шестидесяти. Ты знала, что есть число сто, но число это представлялось тебе невероятно огромным. Ты сказала:

– Сто лет? – Раскинула руки в стороны, как будто держа над головой что-то огромное, и сказала: – У меня есть сто лет! Это очень много.

Дело только в том, что уже тогда ты любила лазать по деревьям. И вопрос ты задавала бабушке, забравшись на дерево, стоя в кроне дерева, а бабушка и дедушка стояли внизу, а я сидел поодаль на лавочке.

И для того чтоб раскинуть руки над головой и показать руками, какой это огромный срок – сто лет, тебе пришлось отпустить ветки, за которые ты держалась, стоя в кроне дерева. Ты раскинула руки над головой, секунду еще постояла в кроне дерева, ни за что не держась, а потом упала, буквально рухнула с дерева вниз. Дед поймал тебя у самой земли. Поймал и сказал, что сто лет – это если ты будешь хорошенько держаться за ветки, когда лазаешь по деревьям.

17

Иногда мы ходили в магазин «Икеа». Ну, например, купить что-нибудь ненужное, встретить знакомых, посоветовать что-нибудь ненужное знакомым, просто укрепить семью, потому что, выходя из магазина, нагруженные бессмысленными пакетами люди как-то сближаются, ибо вот вместе и наглядно натворили глупостей.

Ради всего вышесказанного мы и пошли в магазин «Икеа» с тобой. И я знал. Я знал, что надо проскользнуть как-то мимо детского загона при входе, потому что мне не нравится сама идея камеры хранения для детей. Я подумал, что лучше мы пройдем по этажам с тобой вместе, купим тебе в отделе игрушек маленьких куколок, надевающихся на пальцы, а потом я стану управлять автомобилем и слушать, как на заднем сиденье вы с мамой играете в ролевые игры надетыми на пальцы куколками. Но не тут-то было. Ты вошла в вестибюль «Икеи», увидела за стеклом бассейн этот чертов, где вместо воды шарики, а в шариках резвятся дети, и веселье у них столь же сомнительное, сколь сомнительным заменителем воды могут быть пластмассовые шарики.

– Я хочу туда, – заявила ты.

Я пытался возражать. Я рассказывал, что наверху можно валяться на диванах, пролезать в дырку, ведущую в отдел игрушек, покупать игрушки, наконец, сшибать прилавок с бокалами. Ничего не помогло. Ты настаивала на том, что обязательно пойдешь в камеру хранения для детей, потому что все дети туда идут и можно там купаться в бассейне из шариков.

Пришлось покориться. На тебя надели синюю майку с номером один. С тебя сняли ботинки, заставили меня подписать квитанцию или, может быть, акт сдачи-приемки ребенка, после чего ты оказалась в вожделенной игровой комнате, а мы стали смотреть на тебя снаружи через стекло.

Ты вышла на середину комнаты ровно на полпути между закутком, где дети смотрели мультики, и закутком, где дети купались в пластмассовых шариках. Вышла и стала. И стояла долго, опустив свои тоненькие руки. Словно бы ждала чего-то.

– Пойдем, – сказала мама. – Варя разберется.

А я смотрел, как ты стоишь столбом посреди игровой комнаты, и никак не мог вспомнить, где я видел это или читал про это.

Мы так и ушли, оставив тебя стоять посреди игровой комнаты. Накупили чего-то ненужного, накупили куколок, надевающихся на пальцы, и вернулись. Теперь ты сидела перед телевизором и смотрела почти наизусть знакомый тебе мультик про Шрека. Я предъявил квитанцию на ребенка, и женщина с рупором пошла по игровой комнате, выкликая:

– Кто тут у нас Варя?

Ты не отзывалась. Ты смотрела на потешного тролля в телевизоре и совсем не слышала ничего вокруг. На каком-то этапе женщина с рупором подошла к тебе и, держа рупор прямо у тебя над ухом, стала выкликать:

– Кто тут у нас Варя?

Пришлось мне подозвать эту женщину и объяснить ей, что Варя – это та самая рыжая девочка, у которой над ухом она только что орала в рупор.

Наконец ты вышла. Я спросил, купалась ли ты в пластмассовых шариках.

– Нет, – ты пожала плечами, – меня никто не позвал купаться.

– А что ж ты не пошла купаться в шариках сама?

– Потому что меня должен был кто-то позвать.

– Почему ты так решила?

– Потому что со мной так нельзя, чтобы никто меня не позвал.

Весь этот разговор и вся твоя логика были невероятно как-то знакомы мне. Я где-то слышал подобные слова или читал их. Я спросил:

– Так, значит, тебя никто не позвал, и ты пошла смотреть мультик?

– Да, про Шрека. – Ты отвечала с некоторой даже небрежностью. – Потому что Шрек знакомый, он махнул рукой, и я пошла его смотреть.

И тут я вспомнил:

«Она стояла, опустив свои тоненькие руки, и… сдерживая дыхание, блестящими испуганными глазами глядела перед собой, с выражением готовности на величайшую радость и величайшее горе. У ней была одна мысль: неужели так никто не подойдет ко мне? Они должны же знать, как мне хочется танцевать, как я отлично танцую и как им весело будет танцевать со мною».

Лев Толстой. Первый бал Наташи Ростовой.

Мы сели в машину. Я глядел в зеркальце. На заднем сиденье вы с мамой достали маленьких куколок из пакета, надели куколок на пальцы и принялись играть в ролевые игры. Мама играла за короля, принцессу, шута, ведьму и пирата. А ты играла за одного только дракона. Ты сказала:

– Давай, мама, играть, что дракона никто не знает и никто не хочет с ним играть.

– Давай, – сказала мама и, дергая пальцем, увенчанным куколкой принцессы, продолжала тонким голосом:

– Ты кто? Я тебя не знаю.

– Я дракон, – отвечала ты, дергая одетым в дракона пальцем. – Вы меня не знаете и поэтому думаете, что я злой.

– А ты злой? – спросила принцесса.

– Нет, я добрый.

18

Довольно долго, почти месяц бабушка рассказывала тебе про дом сказок. А ты ходила и повторяла, что есть, дескать, в Москве сказочный дом и надо обязательно туда поехать, как только мама и папа окажутся дома одновременно, каковое событие в то время случалось реже, чем в пустыне дождь. Я не вылезал из командировок, шесть поездок по четыре-пять дней за полтора месяца, мама меняла работу. От этого ты вынуждена была сидеть дома, превращая от скуки деда в батут.

Я приезжал из командировок своих поздно вечером, почему-то получалось всякий раз именно поздно вечером. Ты уже спала, я заходил в детскую поцеловать тебя, и ты говорила сквозь сон:

– Папа? – Ты не открывала глаз и, только что научившись произносить «р», даже спросонья произносила этот звук раскатисто. – Ну во-перррвых, побрррейся, а во-вторррых, ты пррривез мне какой-нибудь подарррок?

– Нет, Варенька, не привез.

– Ну ты же был в командиррровке. Ты же ррраньше пррривозил мне подарррки из командиррровок.

– Знаешь, что-то в последнее время командировки получаются в такие какие-то места, где детям плохо и нет для детей подарков.

– Так не бывает. Не бывает таких мест. И ты не можешь так ко мне относиться, чтобы не пррривозить мне подарррки. Хорррошо! Завтррра пойдем в сказочный дом.

Я обещал в сказочный дом, понятия не имея, о чем ты говоришь, зато зная уже, что вставать мне назавтра в семь утра, ехать на чертову работу и ни в какой сказочный дом мы не пойдем, чем бы он ни был, этот сказочный дом. Почему-то ты ни разу не призвала меня к ответу, ни разу не назвала обманщиком, а просто говорила всякий раз, что пойдем, дескать, завтра в сказочный дом, и засыпала, обняв плюшевого дракона из мультика про Шрека, каковой дракон добыт был подругой моей в Америке. Приехал в Москву и получил твой комментарий: «Я так долго его ждала, что, пока ждала, разлюбила, теперь его жалко, и от жалости я люблю его еще больше». Наконец в какие-то выходные утром ты вошла в нашу спальню и в кои-то веки застала в спальне обоих родителей вместе. Ты забралась к нам под одеяло и констатировала:

– Все собрались. Сегодня пойдем в сказочный дом.

– Про какой сказочный дом она говорит все время? – спросил я маму.

– Понятия не имею, – отвечала мама.

– Про какой сказочный дом ты говоришь, Варя?

– Понятия не имею, – отвечала ты.

Мы стали пытать бабушку, про какой такой сказочный дом она говорила девочке. Бабушка не могла вспомнить. Бабушка пыталась расспросить тебя, какой именно из ее рассказов так сильно запал тебе в душу. Ты говорила:

– Как же ты не помнишь, бабушка. Ты же рассказывала мне про сказочный дом, где все шкафы даже сделаны как в сказке про трех богатырей, где живет серый волк, а на волке ездит Иван Царевич. Ну дом такой, как же ты не помнишь, где сестрица Аленушка плачет. Ну там еще всякие богатыри. А еще там всем дают такие большие войлочные тапки.

Замечание про войлочные тапки оказалось ключевым. Мы догадались, что сказочный дом – это музей художника Васнецова, про который между делом рассказывала бабушка внучке, вероятно, чтоб заморочить голову и заставить есть неудачный шпинатный суп. Мы вышли из дома, сели в машину и поехали в Музей Васнецова. Мы знали, что тебя ждет разочарование. Шел дождь. Ты старательно обходила лужи, понимая, что если намокнут ботинки, то сказочный дом может опять отмениться.

– Видишь, Варя, какой терем, – с деланым энтузиазмом сказала тебе мама, когда мы подходили к деревянному особнячку в сухаревских переулках.

Ты ничего не ответила. Просто вошла внутрь. Сначала тебя разочаровали войлочные музейные тапки. Тапки лежали в большом ящике в углу, все разного размера и цвета, они не имели завязок и были грязные. Потом тебя разочаровала экскурсия. То есть мы не имели к экскурсии никакого отношения, просто в то же самое время, когда мы пришли в Музей Васнецова, туда привезли группу школьников, и дама-экскурсовод держала детей по двадцать минут у каждой картины, завывая и пытаясь научить детей методом завывания понимать всю красоту и неповторимость живописи Васнецова. Живопись, прямо надо сказать, средняя. Но больше всего разочаровало тебя то, что все эти волки и Иваны Царевичи, Аленушки и богатыри – все это нарисованное. Неподдельный твой интерес вызвали только картины на втором этаже в мастерской художника – они изображали драконов. Ты ведь любила драконов, помнишь? Смотрительница этого музейного зала не стала завывать, а доброжелательно принялась объяснять тебе, чем дракон отличается от Змея Горыныча. Развернулась небольшая дискуссия. Пожилая смотрительница и маленькая девочка, кажется, остались довольны друг другом. Когда мы вышли из музея, ты потянула меня за руку вниз и сказала:

– Это дом сказок, только сказки нарисованные. Можно мы теперь поедем в такое место, где есть настоящий большой волк, который стоит или сидит и не нарисован.

И мы поехали в Дарвиновский музей.

19

А помнишь театр «Тень»? Интересно, существует ли еще театр «Тень»? Вы ходили туда с братом Васей смотреть лиликанскую трагедию «Два дерева», и потом целую неделю я выслушивал подробные рассказы.

Пятнадцатилетний Вася рассказывал, что это такой специальный театр, где спектакль играют для шестерых зрителей, так что представление надо заказать, надо собрать компанию из шестерых приятелей, а через некоторое время из театра перезвонят и спросят, удобно ли вам, например, в четверг в шесть вечера. Нам было удобно, и вы с Васей пошли. Вася рассказывает, что неподалеку от метро Новослободская надо было зайти в обычный дом, подняться по лестнице и позвонить в обычную квартиру. В квартире этой расположена была страна, где жили крохотные человечки – куклы, разумеется, уточнял Вася. Человечки эти, рассказывал Вася, почти не едят, питаются исключительно духовной пищей, основным продуктом питания у них является театр. Некогда они были захвачены злобными огромными лилипутами, посажены в стеклянные аквариумы, и лилипуты развлекались, глядя на лиликанскую жизнь в аквариуме, как на шоу «За стеклом». Потом злобные лилипуты погибли во время наводнения, а маленькие лиликанские человечки спаслись в своих аквариумах и, когда вода схлынула, стали жить свободно. Вася говорил, что зрителей, пришедших смотреть этот кукольный спектакль, сначала угощают чаем с крохотными лиликанскими пирожными, потом ведут на экскурсию по лиликанской столице и, наконец, подводят к главному в столице зданию – лиликанскому театру, в окна которого можно заглядывать снаружи и смотреть, как идет внутри в театре представление. В зале сидят кукольные зрители, в оркестровой яме играет кукольный оркестр, на сцене кукольные актеры разыгрывают пьесу о любви прекрасной принцессы и прекрасного принца. А ты смотришь на это все через окно театра, и в ухе у тебя наушник, а в наушнике – синхронный перевод с лиликанского на русский, причем переводчик делает потешные ошибки, называя, например, меч-кладенец «шпагой, которая поможет совершить всякий подвиг». Спектакль, по словам Васи, заканчивается тем, что все герои гибнут, после чего кукольные актеры поднимаются со сцены крохотного театра и кланяются кукольным зрителям. Особо Вася отмечал, что по ходу пьесы принц смотрит спектакль, то есть на маленькой кукольной сцене появляется совсем уж крохотная кукольная сцена, то есть получается театр в театре. И Васе интересно было думать, что, может быть, кто-то огромный присел на корточки неподалеку у метро Новослободская и, заглядывая в окна театра «Тень», наблюдает, как Вася смотрит спектакль, в котором принц смотрит спектакль.

А четырехлетняя ты рассказывала про спектакль театра «Тень» совсем иначе. Тебя не интересовали театральные условности, и ты не признавала театральных условностей. Я спрашивал тебя:

– Варенька, а эти лиликанские крохотные человечки – они игрушечные или настоящие?

– Настоящие, конечно. – Ты, кажется, не очень понимала вопрос.

– Настоящие, как кто? Как ты?

– Как я или как собака Тяфа.

Ты помнишь, что Тяфа – это была игрушечная собака. Я спрашивал:

– А что там произошло в театре?

Ты рассказывала:

– Там была прекрасная принцесса. Она была прекрасная потому, что у нее рыжие волосы, как у меня. Только у нее волосы длинные и гладкие, а у меня короткие и с кудряшками. Поэтому они все погибли.

– Они все погибли, потому что у принцессы длинные и гладкие волосы?

– Нет, они погибли, потому что злобный колдун вылез из яблока и застрелил принца из пальца.

– Колдун умеет стрелять из пальца?

– Конечно, умеет. Я же говорю, он даже умеет вылезать из яблока.

Я спрашивал:

– А они погибли по-настоящему? Как зимой погибла наша кошка?

– Конечно, они погибли по-настоящему. Как зимой погибла кошка, только кошка потом не ожила, а они ожили.

– Почему они ожили?

– Потому что, – ты переходила на шепот и делала таинственное лицо, – потому что там была огромная черная лапа с красными когтями, и все они ожили.

– Может быть, они не погибали, а просто играли, как будто погибают?

– Нет, они погибли по-настоящему, а потом там была черная огромная лапа с красными когтями, и все они ожили. А я пошла пить чай.

Еще ты рассказывала, что в театре «Тень» чай был очень вкусный, потому что сахар в него клали серебряными щипчиками, щипчики были очень красивыми, и дома у нас таких щипчиков нет.

20

Когда речь шла о театре, ты не отличала реальность от игры, но это тебе не мешало играть. И ты играла в зверей. Ну то есть ты постоянно в них играла, превращаясь, как правило, в кошку или реже в дракона и комментируя повадки кошки, что называется, в прямом эфире, то бишь непосредственно эти повадки проявляя.

Большую часть суток ты передвигалась на четвереньках, сообщая при этом:

– Кошки ходят на четырех лапах, на лапах у них подушечки, поэтому они ходят бесшумно. – Потом твой голос становится таинственным и грозным шепотом: – В подушечках у кошек когти, и они могут… – пауза, – царапаться!

Последнее слово произносилось с некоторым даже ликованием, и лучше было в этот момент спрятать как-нибудь от тебя открытые части тела, потому что поцарапать девочка-кошка могла всерьез.

Любимым развлечением у девочки-кошки был цирк зверей. Цирком этим, разумеется, могло быть любое человеческое действие, которое в исполнении кошки становилось представлением, достойным продолжительных аплодисментов. Например, вот ты умывалась утром и чистила зубы.

– Посмотрите, – кричала ты, выдавливая пасту на щетку. – Кошка выдавливает пасту! Это цирк зверей! Кошка чистит зубы! Держит щетку в лапе и чистит зубы! Это же цирк зверей!

Комментарии у тебя получались такие эмоциональные, что пена от зубной пасты летела во все стороны, каковое обстоятельство следовало считать естественной платой за представление. Желательно было, конечно, чтобы, когда девочка-кошка чистит зубы, в ванную набилась вся семья в качестве зрителей и вся семья аплодировала бы.

Разговорами про зверей тебя можно было отвлечь от конфет, от мультиков, от обид. Если пообещать тебе, что всю дорогу мы будем играть в девочку-кошку, можно было вытащить тебя на занятия или на улицу, когда ты не хотела учиться или гулять. И наоборот, когда тебе хотелось идти на танцы, но нельзя было, потому что плохая погода и сопли, то, пообещав тебе игру в зверей, легко было уговорить тебя остаться дома.

Ты довольно плохо ела, и бабушка регулярно использовала разговоры про животных, чтобы запихивать в тебя суп. Как-то раз бабушка кормила тебя супом и разговаривала с тобой про зверей.

– Вот ты кошка, – сказала бабушка, понимая, что морочить тебе голову придется долго, потому что супа в тарелке много. – А раньше ты кем была?

– Раньше я была котенком, – отвечала ты. – А до котенка я была девочкой.

– А кем раньше была курица? – продолжала бабушка, явно задумав вырулить на вопрос о том, что было раньше, курица или яйцо. В этот момент на кухню заглянул брат Вася, которому тогда было пятнадцать лет и который в силу возраста любил неразрешимые задачи.

– Курица раньше была цыпленком, – отвечала ты, заглатывая суп и не ожидая подвоха.

– А цыпленок кем был раньше? – настаивала бабушка.

– Цыпленок раньше был яйцом, – констатировала ты с довольной рожицей. Тебе, похоже, нравилось думать о том, что яйцо и цыпленок ничуть не дальше друг от друга, чем девочка и кошка. Тебе, кажется, нравилось думать, что если яйцо могло превратиться в курицу, то ничего неправдоподобного нет в превращении девочки в кошку.

– Ну хорошо, – сжалилась бабушка. – А кем раньше была лошадка?

– Тоже яйцом! – засмеялась ты. – Ну нет. Ну ладно! Я знаю, что жеребеночком.

И тут старший брат Вася не выдержал. Он вмешался в разговор, а когда он вмешивался в разговор с тобой и задавал вопросы младшей сестре, то бывал похож на Знайку из мультика.

– А вот скажи, Варя, что было раньше – курица или яйцо?

– Конечно, яйцо! – отвечала ты не задумываясь.

– А откуда же взялось яйцо, Варя? – Пятнадцатилетний Вася, двухметровый молодой человек, покупающий ботики сорок пятого размера, ликовал, заманивая сестру в древнюю ловушку. – Откуда же взялось яйцо?

– Его снесла курица! – В твоем голосе слышалась неуверенность некоторая, что ли.

– Так откуда же, Варя, взялась та курица, которая снесла это первое яйцо?

Ты задумалась. Знаешь, у детей бывает такой особенный способ задумываться о вечном, о неразрешимом. Такой особенный способ, когда напряжение словно бы собирается на маленьком лице в одну светящуюся точку. Но ты не любила долго задумываться. Ты любила решать проблемы с наскоку. Ты сказала:

– Васечка, самое первое яйцо снесла курица, которой не было. Она пришла, снесла яйцо и ушла.

– И где же она теперь? – неуверенно спросил Вася, понимая, что проигрывает диспут.

– Ее нет! – торжествующе заявила ты.

21

Уже тогда ты любила рисовать. И главное, у тебя получалось. В четыре года, я помню, ты нарисовала картину, которая впечатлила меня. Картина называлась «Лето», и изображены на ней были два зайца фантастической красоты. Один заяц был желтый, другой красный, и они бежали по зеленому лугу мимо едва заметной, буквально парой штрихов обозначенной девочки. Зелень луга занимала всю площадь листа, и выкрашен луг был не то чтобы одной аккуратной краской, как красят забор, а состоял из перетекающих друг в друга полутонов. На просвет сквозь зеленую траву видны были еще какие-то насекомые, а по траве рассыпаны были солнечные блики и зайчики.

– Зайчиков четыре, – пояснила мне ты. – Желтый, красный и два солнечных.

Это действительно была очень хорошая картина. То есть буквально совершенно не верилось, что четырехлетний ребенок мог нарисовать такое, не будучи всяким вундеркиндом и художественным гением. И я спросил:

– Варя, ты сама нарисовала это лето с зайцами?

– Сама, – отвечала ты совершенно без той особенной улыбки, которая появляется у тебя на устах, когда ты врешь. – Мы в школе рисовали. Сначала лето рисовали, а теперь рисуем зиму.

– Так тебе учительница, наверное, помогала? – настаивал я.

– Вовсе не помогала. Только объясняла, как рисовать сначала мелком, потом красками.

Школой ты называла дошкольную развивающую группу в расположенном неподалеку от нашей московской квартиры ДК ЗИЛ. Там было немного английского, немного ритмики, немного танцев, немного рисования – одним словом, всего понемногу, так, чтобы не превращать четырехлетнего ребенка сразу в балерину, фигуристку или скрипачку, а занять ребенка, развить и дать пожить спокойно, пока не начались все эти необходимые для девочки из хорошей семьи интеллектуальные истязания, начинающиеся обыкновенно лет в пять-шесть.

– А можно я пойду с тобой на урок рисования? – спросил я однажды утром, пока ты, забравшись ко мне под одеяло, ползала по мне под одеялом, играя, будто одеяло – это нора, ты – детеныш динозавра, а я – не динозавр, как можно было бы подумать, но большой камень, рухнувший с потолка и заваливший собой выход из норы.

– Затоптать! Затоптать! – приговаривала ты вместо ответа на мой вопрос, прыгая по мне вместе с одеялом и растаптывая мне живот в блин. Идея была в том, что детеныш динозавра решил вколотить камень в землю и освободить выход из норы.

– Так можно пойти с тобой на урок рисования? – повторил я вопрос, как только вколачивание меня в диван доведено было до победного конца.

– Можно, – согласилась ты. – Только сиди за шкафом, а то все дети, когда видят родителей, капризничают.

– Но ты же не будешь капризничать.

– Буду, – со вздохом призналась ты. – Как увижу тебя, так сразу буду капризничать.

Я ходил в детстве во дворец пионеров и в дом культуры в разные кружки, тридцать лет прошло, а ничего не изменилось. Мы поднимались к твоему классу по двум мраморным лестницам, расходившимся от вестибюля первого этажа, чтобы этажом выше сойтись. Я шел по правой лестнице, ты – по левой. И ты плакала, объясняя мне, что смысл игры в том, чтоб я тебя не видел, а я никак не мог понять смысла.

– Варя, если ты перестанешь хныкать, тебе легче будет объяснить мне, как именно я должен подниматься по лестнице.

– Не могу, – ты продолжала хныкать. – Дети всегда капризничают в школе, если видят родителей.

На уроке рисования, однако же, ты не капризничала. Вы еще с пятью детишками твоего возраста расселись за столом. У вас были очень серьезные лица. Вы не баловались, а слушали учительницу. Учительница давала простые и выполнимые задания: «Возьмите мелок, нарисуйте мелком домик, это волшебный мелок, потому что, когда мы закрасим рисунок акварелью, мелок проступит сквозь акварель».

Учительница обращалась к тебе полным именем Варвара, давала Варваре задания и отходила, совершенно уверенная, что девочка задание выполнит. «Нарисуй, Варвара, домик, – говорила учительница, не сомневаясь, что девочка может нарисовать домик. – Теперь нарисуй снежинки повсюду, много-много снежинок».

Я сидел в углу на стуле и думал, что со мною ты не можешь нарисовать домика потому, что, попросив тебя нарисовать домик, я никогда не оставляю тебя в покое, а продолжаю следить, хорошо ли ты рисуешь домик, и вечно помогаю тебе рисовать. Оказывается, это было не нужно. Оказывается, лучше давать простые и выполнимые задания, точно представляя себе, как именно эти задания станут в результате картиной.

Ты нарисовала домик, снежинки и деревья мелками, потом покрасила домик в красный цвет, небо – в разные тона синего и фиолетового, деревья – в разные тона зеленого. «Зима» получилась не хуже «Лета».

– Видел? – сказала мне ты. – Все сама, никто не помогает.

22

В раннем детстве ты редко посещала свою комнату. И дело вовсе не в том, что твоя комната была плоха, или неуютна, или еще что-нибудь такое. По-моему, твоя комната была очень милая. Там были трогательные желтые обои со смешными медведями, но ты заходила в комнату, только чтобы нанести на обои очередную серию наскальных рисунков. Быстро нарисовать на обоях каляку-маляку и уйти. Там, в твоей комнате, стоял очень удобный диван. Во всяком случае, я очень любил спать там, и мне очень нравилось покрывало со слонами. А тебе не нравилось. Тебе вообще не нравилась твоя комната. Выбирая для тебя комнату, я думал, что девочке должно же быть приятно жить в таком небольшом и уютном помещении, похожем на гнездо, или нору, или домик хоббита. Но ты была другого мнения. Тебя не интересовали маленькие уютные пространства, похожие на гнездо. Тебя интересовали бескрайние просторы, по которым можно носиться с гиканьем, играя, будто ты лошадь. В твоей комнате хорошо было бы сидеть часами, склонившись над кукольным домиком. Хорошо было бы играть в тихую девчоночью игру. Но у тебя не было кукольного домика, ты вообще не играла в куклы. Ты не играла ни в одну тихую игру, которая хоть сколько-нибудь поддерживала бы тот образ девочки-ангелочка, который я выдумал. Ты была – не ангелочек. Ты была – бандит.

В свою комнату с милыми медведями и слонами ты заходила не то что даже спать, а засыпать. Ты укладывалась спать в своей комнате, но через несколько часов просыпалась и приходила к нам с мамой в спальню. Залезала к нам в постель, укладывалась по диагонали, наматывала на себя одеяло огромным коконом, клала на нас ноги и спала.

Однажды ты вот так пришла под утро, залезла к нам под одеяло и уснула. Через некоторое время прозвонил будильник. Будильник звонил не по мне. По этому будильнику вставала каждое утро мама, потому что ей надо было на работу на полчаса или час раньше, чем мне. Мама вставала и шла умываться, а я продолжал лежать еще минут сорок и досматривал бонус-треки снов. Будильник прозвонил, мама пошла умываться, я лежал, балансируя на грани яви и сна, ты лежала рядом, хныча и тыкая меня кулаком в плечо. Обида твоя заключалась, собственно, в том, что мама встала, вместо того чтоб обниматься с тобой. Поэтому ты хныкала. Моя вина заключалась, собственно, в том, что я не мама. Что вот лежит тут какой-то совершенно ненужный папа, тогда как мама, очень нужная для утренних нежностей, вскочила по звонку и помчалась умываться. Ты хныкала и небольно, но противно тыкала меня кулачком в плечо. Я почти проснулся. Я сказал:

– Варь, ну ладно тебе! Хватит уже хныкать и драться. Будний день, всем надо на работу. Давай лучше вставай и тогда, может быть, успеешь вместе с мамой умыться.

Я говорил с закрытыми глазами. А потом я открыл глаза, но поздно. В ответ на мои увещевания ты вылезла из-под одеяла, изловчилась, приняв весьма шаолиньскую позу, и изо всех сил двинула меня ногой в лицо. Я открыл глаза, когда твоя пятка подлетала уже к моей переносице. Бах! У меня посыпались из глаз искры, и вместе с искрами сам собою как-то исторгся из меня звериный рев:

– Ты не смеешь бить меня, слышишь! – Оказывается, если свистнуть мне пяткой по носу, я становлюсь патетичен. – Если не любишь меня, встань и уйди!

Через секунду боль прошла, и искры перед глазами погасли. И я видел, как ты встаешь и уходишь. Я крикнул «встань и уйди», и ты встала и ушла. Рыжая взъерошенная девочка в коротковатых пижамных штанах и в мохнатых тапках. Ты уходила и горько плакала, потому что я тебя выгнал, чуть ли не в первый раз за все твои четыре с половиной года повысив на тебя голос.

В прихожей, рыдающая, ты столкнулась с выходившей из ванной свежеумытой своей матерью:

– Что случилось, Варя! Что там у вас случилось?

– Я ударила папу! – Ты протянула руки для объятия, но мама не стала обниматься, а присела перед тобой на корточки:

– Как это так ты ударила папу?

– Ногой изо всех сил по носу.

– И что теперь?

– Теперь меня надо пожалеть! – говорила ты сквозь рыдания. – Пожалеть и приласкать скорее.

– За что это тебя жалеть? – парировала мама. – Ты ударила папу, поэтому должна пойти и извиниться.

– Должна! – завывала ты. – Но сначала надо меня пожалеть, потому что я ударила папу ногой очень больно. У-у-у!

– Я не могу тебя пожалеть, пока ты не извинишься перед папой.

– У-у-у! Меня надо пожалеть.

– Варя. – Мама взяла тебя за плечи и пыталась воззвать к Вариному разуму. – Я не могу жалеть тебя. Ты сделала папе больно.

И вдруг рыдания прекратились. На твоем лице появилось особенно любимое мною выражение, свидетельствующее о том, что ты думаешь. Ты подумала и сказала:

– А ты, мама, разве никогда не делала папе больно?

23

Иногда они возвращаются. Даже и до сих пор. А когда ты была маленькая, они возвращались постоянно. Я имею в виду мультяшных персонажей, которые, когда тебя отгоняли от телевизора с ужасным скандалом, возвращались в твоих играх. Потому что обязательно ведь какой-нибудь гад догадается изготовить мультяшку в качестве игрушки.

У нас в доме был один Шрек, два осла из мультика про Шрека (третьего благополучно подарили пришедшей в гости бессовестно юной девушке крестного), драконов из мультика про Шрека у нас было штук пять, если не ошибаюсь. Было множество змей, из которых некоторые были Наг, а некоторые – Нагайна. Были собаки, кошки и просто пушистые продолговатые предметы, игравшие роль мангуста Рикки-Тикки-Тави. И был еще Щелкунчик. Вернее, два Щелкунчика: тот, который из старого советского мультика, где за весь фильм герои не произносят ни слова, но звучит зато всю дорогу музыка Чайковского, и тот, который из нового мультфильма, который компания-производитель без ложной скромности рекламировала в качестве шедевра. Беда только в том, что в старом советском мультике Щелкунчик одет в красный мундир, а в новом мультике – в синий. Одетого в красный мундир Щелкунчика величиною с собаку брат Вася привез тебе из поездки в Германию, но тут вышел новый мультфильм, а там Щелкунчик был в синем мундире. После первого просмотра нового мультика про Щелкунчика ты побежала немедленно в детскую, разворотила сундук с игрушками и извлекла забытого было Щелкунчика с самого дна. Бедняга был изрядно потерт, не имел носа, сабли и ноги, а еще с него поминутно сваливалась шапка. Зато он исправно продолжал колоть орехи, и ты позвонила дедушке:

– Дед, купи мне, пожалуйста, на рынке орехов крохотун и бурундук, – сказала ты, имея в виду соответственно орехи кракатук и фундук. – Мы едем с дачи и везем Щелкунчика, только его надо перекрасить из красного цвета в синий.

В следующие несколько дней дедушка принужден был покрасить Щелкунчика и изготовить саблю из зубочистки и нос из папье-маше, а я был откармливаем орехами, как рождественский гусь, потому что надо же куда-то девать продукты жизнедеятельности Щелкунчика.

– Папочка, вот тебе Щелкунчик еще наколол орешков, – говорила ты, ни свет ни заря входя в нашу спальню и загружая в меня, спящего, горсть орехов бурундук.

– Варя, я видеть больше не могу орехи бурундук!

– Хорошо, тогда я пока попрошу Щелкунчика наколоть тебе орехов крохотун, и ты от них изменишься. У тебя появится сердце. – Ты прямо цитировала кукольного мастера Дроссельмейера из нового мультфильма.

Не знаю, появилось ли у меня сердце от орехов крохотун, но печень и желчный пузырь появились точно. Я стал их чувствовать. Но вот что я тебе скажу: Щелкунчик – это было полбеды по сравнению с Пряником. Ты ведь помнишь мультик «Шрек-2», помнишь, наверное, ту душераздирающую сцену, когда тролль Шрек берет штурмом крепость, изготовив заблаговременно из сладкого теста огромного пряничного человека. В процессе штурма пряничный человек падает в крепостной ров, размокает и растворяется, то бишь погибает в бою. Так вот, мою тебя совершенно не заинтересовало счастливое соединение тролля Шрека с принцессой Фионой, зато поразила трагическая гибель пряничного человека. Ты сказала:

– Надо испечь Пряника. – Ты виртуозно употребила винительный падеж, и Пряник оказался живым. И ты добавила: – Надо, чтобы нигде в доме больше никогда не было воды, чтоб Пряник в нее случайно не упал.

– Большого Пряника? – спросила бабушка с надеждой, что пряник может быть невелик и съеден за ближайшим ужином.

– Очень большого! – уточнила ты, показав руками нечто, заметно превышавшее твой незаурядный для четырехлетней девочки рост.

Кое-как удалось договориться с тобой, что Пряник будет величиной с самый большой противень, помещающийся в духовку. Бабушка достала сталинских еще времен «Книгу о вкусной и здоровой пище» и вычитала там рецепт приготовления пряников. А дедушка старательно срисовал, поставив магнитофон на паузу, мультичного Пряника с телеэкрана. Бабушка только как-то не рассчитала, что тесто слегка поднимется в духовке, а глазурь, из которой состоят у пряника рот, нос и прочие органы, нельзя наносить на горячее тесто. В итоге получилось разбухшее чудовище, голем из кошмарных снов со стекающей из уголка рта струйкой красной глазури.

– Пряничек, мой дружок! – умиленно склонилась ты над разложенным на листе фольги шедевром кулинарного искусства. – Я тебя никогда-никогда не буду есть, потому что друзей не едят.

Чудовищный этот пряник не мог участвовать в твоих играх, он был слишком хрупкий, но, лежа на листе фольги, присутствовал всегда рядом, чем бы ты ни занималась. Это напоминало мне жуткую историю про то, как красноармейцы, когда погиб командир Щорс, долго еще таскали за собой повсюду полуразложившееся его тело в ванне с карболкой.

24

Ты бережно носила за собой своего нового фаворита в любую точку дома, за исключением ванной. Ты рисовала, а Пряник лежал рядом на куске фольги, ты смотрела мультики, а Пряник лежал рядом. Но, если бы ты сейчас вернулась в раннее детство, ты бы понимала, что так не могло продолжаться вечно. Не могла же ты относиться к Прянику как к семейной реликвии, работа которой заключается в том, чтобы просто лежать на видном месте. Хоть и испеченный из теста, Пряник был игрушкой, а в игрушки надо играть.

И вот однажды ты не выдержала. Мы сидели на кухне и пили чай, когда ты вошла, сняла с полки мирно почивавшего там Пряника, но на этот раз ты держала его не бережно двумя руками на куске фольги, а одной рукой за туловище, как дети держат кукол, чтоб куклы проявляли активность.

– Варя, осторожно, Пряник сломается! – не выдержал я.

– Не-ет, он большой и крепкий, – беспечно парировала ты, тогда как Пряник, ведомый твоей рукой, топал уже по кафельному полу кухни и по паркету прихожей. При каждом движении с ног Пряника сыпались зловещие крошки, и когда командорские шаги Пряника удалились в комнаты, я сказал маме:

– Ужас, я с ума сойду с этим Пряником, особенно если Варя его сломает. Я же чувствительный все-таки.

Из дальней комнаты доносились исполняемые тобой жизнерадостные диалоги Вари и Пряника, временами Пряник топал, но потом все стихло. Это была трагическая тишина.

– О господи! – вздохнул я и пошел смотреть, что случилось.

Ты встретила меня в дверях кухни. В руках у тебя не было Пряника, и вообще на тебе не было лица. Ты сказала:

– Папа, не ходи туда. Не смотри на него.

– Что с ним, Варенька?

– Лучше тебе не смотреть. Ты не выдержишь.

– Я работаю журналистом и видел много всяких ужасов.

– Такого ты не видел.

Я вошел в комнату и должен признаться, что во всех своих журналистских путешествиях по землетрясениям, революциям и акциям гражданского неповиновения действительно не видал ничего подобного. Пряник лежал посреди комнаты навзничь, и казалось, будто звероподобный мамелюк разрубил беднягу чудовищным ятаганом. У Пряника была отсечена голова, раскроено пополам тело и ампутированы ноги.

– Это даже дед не склеит, – вздохнула Варя.

– Что с ним случилось? – спросил я.

– Упал.

Вечером пришла бабушка и, застав все наше семейство в глубоком по Прянику трауре, объяснила тебе про бессмертие души, про метемпсихоз и про великую силу любви, способную побеждать смерть.

– Ты же ведь любишь Пряника? – спросила бабушка с иезуитской улыбкой. – Тогда мы испечем его заново.

– Это будет тот же Пряник? – уточнила ты.

– Тот же, – кивнула бабушка, – если ты поверишь, что он тот же.

– Я верю, – сказала ты с той же твердостью, с какой говорил эти слова протопоп Аввакум.

Пряника испекли заново, предусмотрительно снабдив его перед запихиванием в духовку скелетом из зубочисток. Новый Пряник был крепче предыдущего и довольно долго ковылял по дому с твоей помощью. Потом он сломал ногу. Нога была приклеена клеем ПВА. И я боялся, что этот душераздирающий кошмар будет продолжаться до тех пор, пока не приедут за мной санитары.

Ты вбегала на кухню, брала меня за руку, вела в столовую и тараторила:

– Папа, папа, посмотри, здесь большой Пряник стоит у окна. Он такой большой, что до потолка. Не видишь? Сейчас я возьму его за руку, и ты увидишь. – И брала невидимого за руку.

25

Однако, не то чтобы в связи со всей этой пряничной эпопеей, ты разлюбила драконов. Драконы – это было святое, ты только с ними и играла до четырех с половиной лет. Просто все возможные игры с драконами были придуманы. Драконья жизнь текла безмятежно. Временами, конечно, пластмассовые рыцари из конструктора «Lego» предпринимали очередной крестовый поход на старого зеленого дракона, но дракон неизменно побеждал рыцарей, раскидав зубами по ковру.

Про дракона этого ты говорила, что «у него всего нет», в том смысле, что у него ничего не было – отвалился хвост и потерялось крыло в битвах с туповатыми рыцарями, которых хлебом не корми, дай помахать пластмассовым мечом. Еще про дракона этого ты говорила, что он «немножко молодой, но уже старенький». Драконы уходили постепенно.

Зато игрушечных лошадок у тебя набирался небольшой табун. Пластилиновые лошадки размножались татаро-монгольскими темпами. Плюшевая лошадка пела песню «У пони длинная челка», а ты подпевала ей, повергая меня в приступы конвульсивного умиления. А маленькой пластмассовой лошадке ты любила заплетать в колтуны, именуемые косичками, небесной красоты фиолетовую гриву. А если кто-то спрашивал тебя о будущей твоей профессии, ты отвечала: «Хочу стать такой девочкой, которая все время скачет на лошадке». А еще ты лихо оперировала специальными жокейскими терминами и понимала, что такое трензель и что такое путлище. А еще ты научилась громко подражать лошадиному ржанию, то и дело сама становилась жеребенком и гарцевала на четвереньках по квартире.

А однажды по дороге на дачу мы заехали за покупками в магазин, делавший честь поселку Малаховка изобилием и разнообразием товаров. Там на втором этаже вместе с моющими средствами и собачьей едой продавались игрушки. И там были две совершенно одинаковые пластмассовые лошадки по цене прожиточного минимума: одна – на колесиках, другая – качалка. Ты немедленно заявила, что хочешь обеих.

– Это очень дорогие лошадки, Варь, – сказала мама. – Выбери одну, тем более что они совершенно одинаковые.

Ты постояла минуту, подумала какие-то тебе одной ведомые мысли и решила все же, что лошадка на колесиках нужнее, ибо можно кататься на такой лошадке по всей квартире. Лошадку тебе купили, и с тех пор ты совершенно перестала перемещаться из спальни в кухню или из кухни в ванную пешком. Передвигалась только верхом, сопровождая езду оглушительным ржанием.

А неделю примерно спустя я укладывал тебя спать, и ты сказала:

– Папа, ты помнишь магазин в Малаховке? Там на втором этаже очень душно. Мы забрали оттуда лошадку на колесиках, но оставили там лошадку-качалку. Ей очень плохо там, и надо ее спасти, чтобы она обрела свободу. – Не знаю уж, в каком мультике ты услыхала выражение «обрести свободу».

Я редко укладывал тебя спать, редко помогал тебе умываться и редко с тобой гулял. Поэтому всякий раз, когда мы оказывались с тобой наедине, мы плели заговоры, целью которых было баловать тебя. Я сказал:

– Варенька, завтра утром я уезжаю в командировку, ты еще будешь спать. Но через три дня я вернусь, поеду в Малаховку и куплю тебе лошадку-качалку. Ты хочешь, чтоб я один съездил и привез тебе лошадку, или ты хочешь поехать за лошадкой со мной вместе?

– Хочу поехать с тобой, – сказала ты. – Я знаю, где лошадка стоит, и покажу тебе, чтобы ты ее узнал.

Командировка у меня была в город Беслан, и там, в Беслане, родители погибших в 1-й школе детей показывали мне любительскую видеозапись, на которой дети их играют школьный спектакль. Я смотрел эту видеозапись и не мог отвязаться от мысли, что, как только приеду в Москву, сразу куплю тебе лошадку. Мне казалось, что очень важно ее купить.

Мне казалось, что самолет летит очень медленно и отвратительно медленно едет такси. Я позвонил с дороги домой, и бабушка пожаловалась мне, что ты капризничаешь, не хочешь одеваться и идти гулять.

– Кто это звонит? – услышал я твой голос в трубке. – Это папа? Давай, бабушка, скорей одеваться, папа же сейчас уже приедет.

Когда я приехал, ты стояла в пальто и шапке. Мы сразу сели в машину и поехали в Малаховку. Там ты решительно вошла в магазин и решительно поднялась на второй этаж:

– Сейчас я тебе покажу, папа, где она стоит!

Ты повернула за угол, окинула взглядом толпу игрушек на полу. Лошадки среди них не было.

– Папа, ее нет! Что же мы будем делать? Ее нет!

Продавщица смотрела на нас, улыбаясь. И я улыбался. И ты, посмотрев на нас с продавщицей, тоже улыбнулась. Потому что я звонил в магазин из аэропорта. Потому что по моей просьбе продавщица припрятала в подсобку последнюю лошадку-качалку, чтоб никто случайно не купил ее, пока не приедем мы с тобой.

26

Иногда я не видал тебя целыми неделями. Даже больше. Бывало и по две недели. Мне иногда казалось, что ты начинаешь забывать меня или, во всяком случае, думать обо мне как о случайно появляющемся в доме человеке по кличке Папа. Неожиданное появление папы в доме вызывало скорее не радость, а удивление.

– О! Папа! Что ты здесь делаешь? – говорила ты, выезжая из детской на пластмассовой лошадке, тогда как я стоял в прихожей, только что вернувшись с очередного какого-нибудь журналистского задания, будь оно проклято.

Каждый раз, когда, воротившись из очередной командировки, я начинал напоминать тебе, кто я такой и почему тебе следует поцеловать меня в щеку, я ненавидел свою профессию.

– Варенька, здравствуй. – Я садился на корточки в прихожей и протягивал к тебе руки. – Поцелуй папу.

– Не хочу! – Ты теребила уздечку на игрушечной лошадке, которая привезла тебя из детской в прихожую, и со свойственной тебе снисходительностью думала, что бы могло связывать тебя, такую прекрасную, с этим небритым человеком, от которого десять дней не было ни слуху ни духу. – Ты ездил в командировку?

– Да.

– Куда?

– В город Беслан. Там очень красивые горы. Мы когда-нибудь с тобой поедем вместе, и я покажу тебе красивые горы.

– Лучше я тебе нарисую горы, – говорила ты. – Я тебе уже нарисовала море. Только давно. Ты же любишь море? Я тебе нарисовала черное море, а маме нарисовала красное. Только давно, и твой рисунок потерялся. Ты привез мне каких-нибудь подарков из Беслана?

– Нет.

– Почему? Там что, нет подарков?

– Там нет подарков, Варенька.

– Как это нет подарков? Там что, нет детей? Там же точно есть дети, и значит, есть для детей подарки. Почему ты мне их не привез?

После этих слов мама начинала объяснять тебе, что нехорошо все время клянчить у папы подарки. А взрослый брат Вася выходил из своей комнаты, оторвавшись от интересной компьютерной игры, и пожимал мне руку с таким видом, чтоб я понял, что он понимает, как важно, что я езжу в командировки во всякие города, где нет подарков для детей. А я стоял и думал: какого черта я езжу в командировки туда, где нет подарков для детей. И как я объясню моей маленькой девочке, что это за город такой, где я был в командировке. И может быть, не нужно ей ничего знать про такие города.

– Знаешь, Варенька, я был в городе, где детям очень плохо.

– Там что, нет игрушек?

– Еще хуже.

– Там что, нет даже шоколадных яиц с киндер-сюрпризами? – Ты фыркала и убегала по своим детским делам.

А я сидел на кухне, пил вино, и минут через пятнадцать ты прибегала ко мне с листком бумаги, покрытым невразумительными каракулями:

– Папа, мне дедушка заточил птичье перо. И я пером написала тебе письмо. Здесь написано, чтоб ты не грустил.

Письмо, в котором написано, чтоб я не грустил, долго потом лежало у меня в бумажнике, но я все равно грустил. Я звонил из чертовых своих командировок домой и спрашивал, не хочет ли Варя поговорить с папой. Ты не хотела. Ты забывала меня при расставаниях быстрее, чем вспоминала при встречах.

Мама мне рассказывала, что однажды вечером, укладываясь спать, ты обещала ей всегда ее защищать:

– Если кто-нибудь, мама, станет на тебя ругаться, ты не бойся, потому что я стану перед тобой, и пусть тот, кто ругается на тебя, ругается со мной.

Мама мне рассказывала, что вы ходили в театр, а через два дня ты заболела и целый день сидела у няни на руках, обняв няню. А я тем временем освещал темные выборы в Молдавии, и моя дочь заболела без меня и выздоровела без меня. А мой стремительно взрослеющий сын за время моей командировки успел съездить на какой-то химический семинар и вернуться с химического семинара. И сказал, что вот папа все время ездит в командировки, а теперь и он, мальчик, поехал в командировку на целую неделю.

Моя чертова командировочная жизнь успела приучить взрослого сына к мысли о том, что есть будто бы какой-то смысл в том, что тебя нет дома. Моя чертова командировочная жизнь успела приучить мою дочь, рисуя по просьбе учительницы рисования свою семью, забывать нарисовать меня.

Я ездил по городам, где не было для детей подарков. Я общался с людьми, которым если скажешь, что у меня есть четырехлетняя дочь и шестнадцатилетний сын, то доставишь боль. Я пропускал забавные твои слова и смешные твои попытки научиться грамоте. У меня в бумажнике лежало написанное тобой письмо, чтоб я не грустил. Письмо такое: «ВАРR ПАПА МАМА ВАСR». Я все равно грустил. Но это было действительно очень жизнеутверждающее письмо.

27

А когда я бывал дома, я спал. Или, во всяком случае, мне постоянно хотелось спать. Обед, например, или всякий другой прием пищи устроен был так, что мне после обеда, особенно в выходной день, нестерпимо хотелось спать, а тебе спать совершенно не хотелось, а хотелось играть в ролевые игры. Вот такая была физиологическая несправедливость. Хорошо было бы, если бы после обеда спать хотелось нам обоим – тогда мы пошли бы в детскую, легли бы на диван, прочли бы вслух пару детских стихотворений и уснули бы, как ангелы. Но нет. Хорошо было бы, если бы питание и на меня оказывало такое же бодрящее действие, как на тебя. Мы бы тогда катались на самокате по квартире, лепили бы из плавающего пластилина бегемотов и пегасов, сажали бы бегемотов на пегасов и катали бы бегемотов на пегасах в гости хоть к тираннозавру, хоть к плюшевому котенку, который выглядел в магазине столь несчастным, что пришлось не только купить его, но и пропитать дома маминой «гермесовской» туалетной водой «Ирис». Хорошо было бы совпадать с дочерью по части сна и бодрствования. Но мы не совпадали.

Поэтому, наверное, ты придумала щадящий для меня способ послеобеденного времяпрепровождения в выходной день. Мы уходили в детскую, да. Я ложился на диван, и даже накрывался пледом. А ты садилась возле дивана на ковер, доставала игрушки, или краски, или и то и другое вместе и играла и рисовала, а я должен был минимально реагировать на твое мифотворчество. Я должен был, хоть бы и сквозь сон, говорить «ага», «угу», «очень интересно». Если же я засыпал слишком глубоко и переставал реагировать на твои комментарии к рисункам и играм, ты разбегалась и прыгала на меня спящего. Это упражнение называлось почему-то «Дать кайка» (с ударением на последний слог), а чудовищный кряк, издаваемый мною оттого, что неожиданно мне на живот прыгает довольно большая девочка, вызывал у тебя искреннюю радость и веселый смех.

Так что лучше было не спать. Лучше было не спать еще и потому, что, предоставленная себе, ты выдумывала сказки.

Вот ты сидела, например, и рисовала акварелью на бумаге огромные летающие глаза. А я спрашивал, чтобы не получить кайка:

– Что это, Варенька?

– Это такие глаза, папа. Сейчас я нарисую лес… – Ты рисовала вокруг летающих глаз условные деревья. – Потому что эти глаза живут в лесу, и летают там везде, и приглядывают, чтобы зверям жилось хорошо и никто их не обижал.

Я пытался вспомнить, как в скандинавской, кажется, мифологии называются глаза, живущие в лесу. Я думал о том, что никаким образом не могла моя дочь прочесть или увидеть в мультике живущие в лесу глаза, и, стало быть, сама придумала, и, стало быть, ее мысль сама движется по тому же маршруту, что и мысль древнего мифотворца, которому почему-то понадобились глаза, живущие в лесу.

– Может быть, эти глаза – светлячки, Варь?

– Ты что, папа, светлячки – это насекомые такие. Я же собирала их летом на даче в банку. А глаза не насекомые. Глаза летают и смотрят, чтоб зверям было хорошо.

– Кряк! – говорил я, потому что твои объяснения убаюкали меня, а твой прыжок на живот застал врасплох.

– Папа, не спи. Давай я тебе лучше расскажу про кошку Мошку.

Дело в том, что наша кошка по прозвищу Мошка, кажется, опять была беременна. Тебя это обстоятельство несказанно радовало, потому что должны были родиться котята, а с котятами, пока их не раздали с невероятным трудом в хорошие руки, можно играть. Ты очень интересовалась которождением, собакорождением в том смысле, что постоянно рисовала неродившихся щенков нашей стерилизованной собаки. И деторождением ты тоже интересовалась. Во всяком случае, когда приходила к нам в гости беременная подруга, ты рассматривала недоверчиво ее живот и примеривалась к животу, пытаясь понять, как же может в таком маленьком животе прятаться такой большой ребенок.

– Папа, я что же, была величиной с кошку?

– Ну, примерно с кошку.

– Не может быть.

Беременную кошку ты рисовала вышедшей из дома и направившейся в гости.

– Что это она делает? – спрашивал я, чтобы не уснуть и не получить очередного кайка в живот.

– Это она выходит из дома и идет к соседским котам.

– А коты что?

– Коты дают ей семечки.

С этими словами ты старательно рисовала на листе рядом с кошкой семечки, похожие на тыквенные. Семечек было четыре штуки, потому, вероятно, что у кошки Мошки котят в прошлом помете было четверо.

– Что за семечки, Варенька?

– Ну, семечки такие съедобные. Кошка их съест, и из каждого семечка в животе у нее получится котенок.

28

В тот год была такая зима, после которой надо всю страну отправлять на месяц в отпуск на море. Последняя неделя марта казалась вообще невыносимой. Ты наотрез отказывалась гулять, пока не прекратится мороз. А мы не очень-то и настаивали на том, чтобы ты ходила на прогулки. В городе была объявлена эпидемия гриппа, так что береженого бог бережет.

В последний день марта мама возвратилась вечером домой с работы и пожаловалась, что как-то, дескать, особенно устала. Еще через час мама пожаловалась на сильную головную боль. Потом измерила температуру. Было 38,6. Через час температура выросла до тридцати девяти с лишним. К полуночи термометр зашкаливал за сорок. Я уложил маму в постель, надавал ей всяких лекарств, которыми положено пичкать человека, если у него грипп, и приготовился вставать на следующее утро в непривычную для меня рань, чтоб Васю отправлять в школу, а тебя кормить завтраком и развлекать до прихода няни.

– Варька же придет ко мне ночью, – пролепетала мама, ей было так плохо, что она практически не могла поднять головы и с трудом говорила. – Изолируй Варьку как-нибудь.

Ты действительно имела обыкновение, проснувшись под утро, перебежать из своей спальни в нашу, забраться к нам в постель и провести остаток ночи, обнимаясь с мамой. И это был бы, конечно, лучший способ заразить тяжелым гриппом еще и тебя. Так что с целью нераспространения эпидемии мама заперлась в своей спальне на ночь, а я пошел спать в другую комнату, куда и собирался переманить тебя ночью.

Около пяти утра ты проснулась, аккуратно обулась в тапки и пошла ломиться в дверь маминой спальни. Ты прошла по коридору, где мы нарочно на ночь оставляли гореть маленькую лампочку, и дернула дверь маминой спальни. Дверь не поддалась. Ты продолжала дергать дверь, видимо еще не проснувшись толком и не соображая, что дверь заперта. Я вышел в коридор:

– Варенька, мама заболела, к ней нельзя сейчас. Хочешь, я отведу тебя в твою спальню и уложу там. Или, хочешь, пойдем спать со мной.

– Нет, – отвечала ты, продолжая отчаянно терзать дверную ручку. – Я каждую ночь прихожу спать к маме. Мне очень нужно с мамой обниматься.

– Я понимаю, но мама заболела. С ней нельзя сейчас обниматься. А то заболеешь и ты тоже. Потому что, ты же знаешь, вирусы перелетают по воздуху.

– Злые вирусы, – спорила ты. – Но у меня ведь есть добрый вирус, которого я нашла в шоколадном яйце, и он побеждает злых вирусов.

Эти твои слова не были просоночным бредом. Ты действительно несколькими днями раньше обнаружила в шоколадном яйце сюрприз, непонятное пластмассовое существо, про которое мы думали сначала, что оно барсук, а потом решили, что оно – добрый вирус, помогающий бороться со злыми вирусами.

– О господи, да уведи ж ты ее спать! – пролепетала мама сквозь закрытую дверь. – У меня сердце кровью обливается слушать, как вы там препираетесь под дверью.

Минут через пятнадцать мне удалось-таки увести тебя спать. На следующее утро ты проснулась и спросила:

– Теперь-то мне можно к маме?

К маме было нельзя. Мама все еще лежала пластом с температурой сорок, и жаропонижающие средства не помогали.

– Тогда я передам маме посылку, можно? – сказала ты, побежала в свою комнату, извлекла из кучи игрушек замызганного маленького щенка и торжественно вручила мне: – Передай маме Дружка. Он очень помогает всегда.

С этого момента ты развернула целую кампанию поддержки больной матери. Ты заставляла няню печь какой-то специальный лечебный пирог, сама месила тесто, извозившись в муке с ног до головы, и, когда пирог был готов, просила передать его маме. Еще ты стояла под дверью и говорила:

– Мамочка, я тебе через дверь буду читать стихи, а ты слушай и выздоравливай.

Еще ты организовывала передачу воздушных поцелуев. Становилась в дальнем конце коридора, так, чтоб маме было видно тебя, если открыть дверь в спальню. Я открывал на минуту дверь, мама на мгновение отрывала голову от подушки, а ты передавала маме воздушный поцелуй и спрашивала:

– Ну что, поймала?

На четвертый день температура у мамы была все еще около сорока градусов, и ты объявила дедушке, что нужна его помощь. Несколько часов подряд вы с дедушкой вырезали из бумаги и клеили почтовый конверт величиной с ноготь. На конверте твоей рукой было написано «маме», а в конверт вложено крохотное письмо. Пока ты готовила это письмо, маме стало лучше, температура снизилась.

Вечером я передал маме это письмо от тебя. Мама раскрыла крохотный конверт и достала крохотное письмо, написанное твоей рукой. А на следующий день – поправилась. И долго еще носила с собой это маленькое письмо. Письмо состояло из двух слов: «Был дождь».

29

Теперь, наверное, ты понимаешь, какие мультичные персонажи вообще-то невоспитанные? Не знаю, почему мультипликаторы считают, что симпатичный персонаж обязательно должен быть невежей. Не знаю, думают ли мультипликаторы про то, что дети относятся к поведению мультичных персонажей безо всякой критики. Я хочу сказать, что, если ты запускала руку в банку с вареньем, можно было не сомневаться, что этому научил тебя Карлсон, который живет на крыше. А если ты во время вечернего купания во что бы то ни стало старалась пукнуть в ванной, чтобы пошли пузыри, не возникало сомнений, что этой симпатичной манере научил тебя зеленый великан Шрек.

Но хуже всех был Стич. Помнишь, такой инопланетный зверек, который в мультике дружил с гавайской девочкой Лилу, а в жизни научил мою девочку Варю отвратительно показывать язык и громить дом. После просмотра мультика один из твоих плюшевых драконов (лишь отдаленно напоминающий мультичного персонажа Стича) был назначен Стичом, и с тех пор каждое утро ты будила меня и говорила:

– Просыпайся, папа! Давай играть в Стича! – Ударение на последний слог.

А однажды мы остались с тобой на даче вдвоем. Погода была прекрасная, и я вознамерился в очередной раз поучить тебя кататься на велосипеде.

– На велосипеде? – переспросила ты. – Хорошо, мы поедем на велосипеде в дальний магазин и возьмем с собой Стича.

– Может, возле дома покатаемся? – вяло возражал я твоим наполеоновским планам.

До дальнего магазина километра полтора. Ты не умела еще кататься на велосипеде, и, чтобы ты ехала, приходилось бежать рядом с велосипедом и придерживать тебя за шиворот, иначе ты падала. А я не в достаточной степени спортсмен, чтоб пробежать полтора километра туда и полтора километра обратно. А тут еще мне предстояло не только бежать, не только держать тебя правой рукой за шиворот, но еще и левой рукой держать проклятого Стича, а головой выдумывать за него смешные реплики, ибо игра в Стича состояла в бесконечном диалоге Стича и Вари.

– Нет, – отрезала ты. – Только на велосипеде! Только в дальний магазин! Только со Стичом! Бе-е! – И отвратительно высунула язык в подтверждение своей непреклонности.

Через минуту я бежал по дорожке рядом с велосипедом, держал тебя и выдумывал за Стича реплики.

– Не молчи, Стич! – говорила ты, сосредоточенно крутя педали. – Спроси лучше меня, кто это летает.

– Кто это летает, Варя? – спросил Стич. – Лягушки?

– Нет, Стич, – отвечала ты. – Это летают бабочки. Белые называются капустницами, желтые – лимонницами.

– А бабочки-виноградницы бывают? – поинтересовался Стич.

– У папы спроси, – ответила ты.

– Папа, бабочки-виноградницы бывают? – спросил я голосом Стича и тут же ответил Стичу своим голосом: – Какой ты глупый, Стич, бабочек-виноградниц не бывает.

– Стич не глупый, – возмутилась ты, не прекращая вертеть педали. – Стич просто любопытный. Бе-е! – И опять показала язык отцу, который, между прочим, холил тебя и лелеял.

Сколько там времени надо, чтоб пробежать полтора километра? Когда мы добрались до дальнего магазина, я просто рухнул на землю и не мог отдышаться. Ты стояла надо мной и оглядывала меня то ли снисходительно, то ли презрительно, я не понял.

– Ты отдохнул? – спросила ты вскоре с жестокостью надсмотрщика. – Тогда дай мне денег на конфеты и подержи Стича. Я пойду в магазин.

– Почему бы тебе не пойти в магазин со Стичом?

– Со Стичом нельзя. Он невежливый.

Я взял у тебя плюшевого Стича, ты пошла в магазин, а я подошел к раскрытому окну магазина посмотреть, как моя пятилетняя дочь впервые что-то самостоятельно покупает.

– Здравствуйте, – улыбнулась ты продавщице. – Будьте так любезны, я бы хотела купить у вас конфеты для кошек.

– Какие конфеты для кошек? – вытаращилась продавщица.

– Я боюсь ошибиться, – продолжала ты, – но мне кажется, у вас были конфеты с изображением кошки на коробке.

– Какая ты милая девочка! – Продавщица протянула тебе конфеты.

– Только я не умею еще считать деньги. – Ты застенчиво пожала плечами. – Поэтому будьте так любезны, посчитайте мне их, пожалуйста.

Когда мы возвращались домой, я отказался бежать рядом с велосипедом, мы шли пешком, и я был довольно мрачен:

– Почему ты, Варя, так вежливо разговариваешь с продавщицей и так невежливо со мной?

– Но мы же с тобой играем в Стича? А Стич невежливый.

– Но язык-то мне показываешь ты, а не Стич.

– Папочка, – ты говорила тем же умильным голосом, что и с продавщицей. – Не обижайся, пожалуйста. Мы же с тобой просто играем в то, что я тебе показываю язык.

30

А помнишь, как ты отказывалась быть принцессой? Ты отказывалась быть принцессой много раз. Потому что маленьким девочкам окружающие говорят время от времени, что, дескать, маленькие девочки – принцессы. Дедушка, к примеру, обнимал тебя, целовал в рыжие вихры и говорил: «Ты моя принцесса», – хотя ты была больше похожа на Гавроша, и с дедом предпочитала шумные и потные игры.

В этих случаях ты отстранялась от дедушки, серьезно глядела на него, как бы пытаясь понять, с чего бы это вдруг деду пришли в голову монархические бредни, а потом говорила:

– Дедушка, я не принцесса. Я девочка, которая занимается конным спортом.

Время от времени няня, видя, как ты рисуешь невразумительных клопов верхом на невразумительных пауках, спрашивала:

– Что это, Варенька?

– Это мальчик на лошадке, – отвечала ты, старательно пририсовывая пауку копыта, похожие на поварешки.

– Ты ждешь принца на белом коне? – понимающе кивала няня.

Но ты отрицала всю эту фрейдистскую белиберду про коней и принцев. Ты говорила:

– Это мальчик, который занимается конным спортом. Потому что я девочка, которая занимается конным спортом. Потому что все занимаются конным спортом.

Бабушка имела обыкновение шить тебе вечерние платья. Приходила портниха, производились примерки. Наконец, когда платье бывало готово, тебя наряжали в него, ты вертелась минуту перед зеркалом, а потом говорила:

– Но как же в этом платье сидеть в седле? Нет, снимайте! – и с этими словами принималась сдирать с себя платье через голову, так, что летели в разные стороны перламутровые пуговки и трещал шелк.

Требовалось много времени и стопка классических картинок, изображающих дам верхами, чтобы ты примирилась с длинным платьем и всякому, кто похвалит твое платье, говорила, как бы извиняясь:

– Это ничего, что платье длинное. В нем все равно можно ездить на лошадке. Есть специальные дамские седла. На них сидят боком и вместо правого шенкеля используют хлыст. (Понятия не имею, где ты уже тогда нахваталась конных терминов.)

Довольно долго твои занятия конным спортом носили чисто теоретический характер. Ты заставляла скупать тебе всех на свете игрушечных лошадок, как годом раньше заставляла скупать драконов и змей. Всякую свободную минуту ты гарцевала по дому на лошадке с колесиками либо же опаснейшим образом качалась на лошадке-качалке.

Но вот свершилось. Гуляя по дачному нашему поселку, ты однажды вдруг услышала конское ржание и увидала на земле лошадиные следы:

– Следы, – прошептала ты няне. – Мы сейчас пойдем по следам и найдем конюшню.

И тебе действительно удалось пройти по следам до небольшой частной конюшни, которая, как оказалось, в нашем дачном поселке была. Там, в этой конюшне, молодые люди, ухаживавшие за лошадьми, с удовольствием посадили тебя верхом на пони, а потом верхом на большую лошадь и покатали, ведя лошадь в поводу. Но ты не удовлетворилась.

– Понимаешь, папочка, – говорила ты мне самым умильным из своих голосков, – я хочу научиться ездить сама. Чтобы никто не держал лошадь за повод, а я бы управляла лошадью, и лошадь бы меня слушалась. Я даже уже познакомилась с Ирой (так зовут девушку-тренера), и Ира дала мне телефон.

Мы позвонили Ире и договорились о серьезном занятии конным спортом на серьезном пони. Я стоял у левады и смотрел, как внутри за ограждением девушка Ира терпеливо объясняет тебе, как правильно разбирать повод и как посылать лошадь шенкелями вперед. Ты, которую в обычной жизни невозможно было представить слушающей что-нибудь внимательно, на этот раз оказалась серьезной и тщательно выполняла все указания тренера. И у тебя даже получалось. Минут через двадцать ты научилась самостоятельно пускать пони шагом и останавливать. Еще минут через десять ты научилась заставлять пони поворачивать более или менее туда, куда надо. Через полчаса занятий тренер Ира подошла ко мне, нервно опиравшемуся на загородку, и спросила:

– Варя будет заниматься полчаса для первого раза или час?

– Час! – выкрикнула ты, торжественно подруливая на своем пони к тренеру Ире.

И во второй половине занятий Ира стала учить тебя ездить рысью. Ира бежала рядом с понькой, держала тебя за колено, а ты тряслась в седле, не умея еще компенсировать спиной тряску. Но таких счастливых глаз я не видел у тебя, даже когда тебе перепадал вдруг целый пакет шоколадных конфет «Ласточка». Даже когда тебе удавалось перевернуть пень в саду и найти под ним целую колонию земляных червяков, не бывало у тебя столь счастливого лица.

– У тебя будут ножки болеть немного на следующее утро, – предупредила тренер.

– Ничего, – парировала ты. – Зато рысью так здорово.

31

Очень невежливо, конечно, со стороны животных то, что всего полгода они являются очаровательными детенышами, а потом превращаются в отвратительно лживых и алчных созданий вроде нашего кота, проводившего жизнь возле миски в тупом ожидании, что рано или поздно туда таки положат целого быка, или нашей собаки, полагавшей, будто жизнь дана ей для того, чтобы носиться вдоль забора на даче и облаивать истерически громко всякий проезжающий мимо автомобиль. Только к старости звери опять обретают достоинство. Ты же помнишь, кот, когда состарился, заболел и был близок к смерти, однажды незаметно ушел, чтобы смерти его никто не видел.

Дети в этом смысле честнее животных. Дети растут медленно и, пока растут, не перестают умиляться котятам, щенкам, жеребятам, хомячкам, змеенышам – и все время их требуют купить. Или, если в доме есть взрослые животные, то дети требуют, чтобы взрослые животные детенышей родили.

Ты, как только научилась внятно рисовать, то есть лет с трех, так и рисовала до самой школы стерилизованную нашу собаку, причем собака на твоих рисунках обычно сидела на лужайке, над собакой обычно плыли облака, а на облаках ты изображала щенков и заявляла:

– Это щенки, которые у нашей собаки родятся.

– Боюсь, мне придется огорчить тебя, Варенька, – отвечал я не без угрызений совести по поводу искалеченной мною собачьей судьбы. – Наша собака не может иметь щенков.

– Почему? – спрашивала ты.

– Ей сделали такую операцию, после которой щенки не могут родиться.

– Тогда, – говорила ты, разглядывая нарисованных тобою щенков в облаках, – это щенки, которые не могут родиться. Они сидят в небе и грустят, что не могут родиться.

Когда наступила весна и маленькая наша кошка стала проявлять интерес к прогулкам, ты буквально потирала руки от радости. Ты смотрела, как кошка выходит через форточку в сад, и говорила:

– Сейчас она пойдет и нагуляет котят.

А когда кошка возвращалась с прогулки, ты придирчиво осматривала ее и ощупывала ей живот на предмет наличия или отсутствия в животе нагулянных котят. Котят все не было. Кошка потолстела, конечно, слегка, но совсем не так, как толстеют беременные кошки, вынашивающие в животе целый кошачий прайд.

И вот однажды ночью в кухне под лестницей кошка наша родила двух котят – серого и рыжего. На следующее утро твоей радости не было предела. Ты, разумеется, использовала это из ряда вон выходящее событие как повод не чистить зубы и не причесываться, но, надо отдать тебе должное, не пошла и смотреть утренние мультики, возведенные вообще-то в ранг непременного ритуала. Едва встав с постели и едва рассмотрев новорожденных котят с криками «Ой, какие хорошенькие!», ты вооружилась книжкой, села на нижней ступеньке кухонной лестницы и принялась читать котятам вслух.

На самом деле ты знала, конечно, все буквы и умела сложить некоторые слова, умела даже написать короткую записку типа «Мама я тебя блюлю», но читать книги ты еще не умела. Зато большинство своих детских книжек ты знала наизусть, каковое обстоятельство позволяло тебе достаточно правдоподобно имитировать чтение, даже и страницы переворачивая вовремя.

– Варь, зачем ты читаешь котятам? – спросила няня. – Пойдем лучше гулять.

– Нет, – ты отвечала очень серьезно. – Котята еще совсем маленькие и слепые. Они ничего не видят, и им очень скучно. Поэтому, пока у них не открылись глазки, я буду им читать, чтобы они не скучали.

– Видишь ли, – парировала няня, – они не только слепые, но еще и глухие. Так что они не слышат, как ты читаешь им про муху-цокотуху, пойдем гулять.

– Совсем ничего не слышат? – переспросила ты задумчиво, соображая, как же можно развлечь котят, если те не видят и не слышат.

И тут няня совершила роковую ошибку. Надо было, конечно, сказать, что котята глухи совершенно, глухи, как правительство к чаяниям народа, но няня почему-то решила не давать определенного ответа. Няня сказала:

– Я не знаю, совсем ли они ничего не слышат. Я просто вижу, что у них уши, прилипшие к голове. Наверное, они слышат очень плохо, но слышат все-таки.

Ты прижала пальцами уши свои к голове и стала прислушиваться сквозь прижатые уши. Ты рассказывала мне потом, что сквозь прижатые к голове уши плохо, конечно, но можно все-все расслышать, особенно если люди вокруг говорят громко. Тогда ты стала петь котятам песню собственного сочинения. Это была классическая кричалка в духе Винни-Пуха: «Я люблю динозавров и драконов, эй, Дракоша, выходи на улицу гулять». Исполнять эту песню следовало максимально громко, и песня практически не имела конца, ибо можно было бесконечно импровизировать новые куплеты или повторять спетые. Вернувшись домой вечером, я обнаружил няню с тяжелым приступом мигрени. Не знаю, как чувствовали себя котята.

32

Каждое лето ты уезжала с бабушкой и дедушкой на дачу. Дача на Карельском перешейке, оставшаяся нашей семье в наследство от деда, уже и тогда представляла собой ветхий дом посреди чудесного соснового леса и на берегу чудесного лесного озера. Только тогда лес был чудеснее, чем теперь, заборов и особняков было меньше, а вода была чище. Конечно, тебе очень хорошо было гулять в этом лесу и купаться в этом озере, на каковое обстоятельство и напирали бабушка с дедушкой, стараясь увезти тебя туда как можно раньше. Однако же места в старом доме, чтоб разместиться по-человечески, хватало только четверым людям: тебе, Васе, бабушке и дедушке. Нам с мамой там места не было, и вообще не могли же мы, работая в Москве, часто навещать детей на даче под Санкт-Петербургом, на каковое обстоятельство напирал я, пытаясь не отпустить тебя на дачу как можно дольше.

Это была дипломатическая игра. Оставшись наедине с тобой, бабушка расписывала тебе прелести жизни на карельской даче, а я – прелести жизни в нашем подмосковном доме. Но я неизменно проигрывал хотя бы потому, что бабушка проводила с тобой больше времени и в силу этого имела несомненное пропагандистское преимущество.

– Давай, Варенька, я договорюсь, что и на следующей неделе ты будешь каждый день кататься на Дэндике, – предлагал я, имея в виду пони по кличке Дэнди, на котором ты каталась.

– Нет, папа, на следующей неделе я буду уже на даче в Питере.

– А как же Дэндик? – предпринимал я отчаянную попытку вызвать у отъезжающей девочки жалость если не к оставляемому отцу, то хоть к лошади. – Он же будет скучать по тебе.

– Да, – констатировала ты, – он будет скучать все лето. А когда я вернусь, я принесу ему яблоко и морковку, а он так соскучится по мне, яблоку и морковке, что будет еще больше меня любить.

Не знаю, понимала ли ты, что все сказанное о лошади справедливо было и по отношению ко мне, но пони хотя бы не должен был своими руками покупать железнодорожный билет, чтобы уехала девочка, чей отъезд нестерпим.

В день отъезда я с утра отчаянно играл еще с тобой в уродливую игрушку по имени Стич, ибо это единственная игра, в которую ты ни с кем, кроме меня, не играла, и единственная игра (надо смотреть правде в глаза), за которую ты любила меня.

– Ты возьмешь Стича с собой на дачу? – спрашивал я, надеясь, что хоть плюшевое это чудовище будет при тебе моим послом и напоминанием обо мне.

– Нет, – отвечала ты. – Не возьму. Стич нужен, только если ты говоришь его голосом.

В раннем детстве твои бурные приготовления к отъезду на дачу и твоя бесконечная болтовня про то, как ты будешь там ловить рыбу и дружить с мальчиком Гошей, стихали, как только ты входила на перрон Ленинградского вокзала. Лет до пяти ты входила на перрон и понимала вдруг, что вот сейчас уедешь на целое лето от мамы и папы, принималась к маме и папе ластиться, а уже в купе неизменно и плакала с причитаниями типа «Мамочка, я тебя люблю» или «Папочка, я буду скучать по тебе». Эти твои слезы при расставании были извращенным, конечно, но все же утешением для оставляемых родителей.

Но когда тебе исполнилось пять, мне не досталось даже и такого сомнительного утешения, как слезы при расставании. Ты вприпрыжку шагала по платформе. Едва зайдя в купе, ты сказала:

– А подарки-то есть? – имея в виду включенный в цену билета завтрак. – О! Есть подарки!

Я присел на кушетку как раз за твоей спиной, так что мог через твое плечо заглядывать, как тонкими своими, невероятно нежными, но не слишком чистыми и радикально исцарапанными кошкой пальцами ты дербанила коробку с завтраком.

– О! – говорила ты. – Красная икра! Я очень люблю икру прямо пальцем из банки.

Ты откупорила крохотную баночку с икрой, а я уткнул нос тебе в затылок, вдыхал невероятный твой запах и смотрел на манипуляции с банкой сквозь рыжие твои волосы. Это как смотреть на мир сквозь оранжевые очки – предметы кажутся более веселыми, чем они есть на самом деле.

– О! – продолжала ты ревизию завтрака. – Шоколадка! Я очень же люблю икру именно с шоколадкой, а шоколадку именно с икрой.

Я раскопал носом твою шею под волосами и потерся носом о шею.

– Папа, не щекочись! – сказала ты.

– Сделай что-нибудь с лицом, – сказала мне мама. – Ты похож на Пьеро, играющего Лира.

– Может, пойдете уже? – сказала бабушка.

Мы вышли из поезда и подошли снаружи к окну, чтобы помахать оставшимся внутри вам с бабушкой. Ты лишь на секунду отвлеклась от своего шоколадно-икорного коктейля, помахала нам рукой и прокричала нам что-то. Я не расслышал сквозь стекла, но, судя по губам, ты, кажется, кричала: «Передай привет Стичу».

Вернувшись домой, я нашел Стича под диваном. Достал его и подумал, что при некоторых обстоятельствах дурацкая рожа плюшевого чудовища может выражать совершенное отчаяние.

– Вы сейчас заплачете оба, – усмехнулась мама, глядя на нас с игрушкой. – Заплачете слезами из глаз.

33

И там, на даче в пять лет ты научилась петь. Вернее, как бы это сказать, поняла, что можно разговаривать, можно выкрикивать кричалки, а можно петь. Не знаю, бывает ли у детей в пять лет уже музыкальный слух и голос, но то ли у тебя не было слуха, то ли не было голоса, то ли ты не могла слух с голосом скоординировать. Пение ты понимала первобытно, в том смысле, что важны слова, а мотив неважен, и хорошей песня становится оттого, что рассказывает про котят, про цветы или про драконов, если только можно представить себе, чтобы кто-нибудь на свете ухитрился сочинить такой шедевр.

До пяти лет ты, ничтоже сумняшеся, за неимением песни про драконов сочиняла свои кричалки и выкрикивала на весь двор: «Я люблю динозавров, и драконов, и лягушек, и змей, и червяков». Но к пяти годам что-то изменилось. Ты, кажется, поняла, что кроме актуальной темы (драконы, змеи, червяки) хорошая песня должна быть еще складно написана, и концы строчек должны рифмоваться друг с другом. Про мелодию ты не понимала, что это такое, но чувствовала, что что-то такое есть, поэтому, девочка моя, ты пела на манер фольклорной бабушки из глухой деревни, уверенной, что надо подпереть кулаком щеку, сделать грустные глаза, и тогда уж точно песня хорошо получится.

А жила ты все лето на петербургской даче, то есть вдали от меня. И на время твоего отъезда приходился мой день рождения, что само по себе было неприятно, поскольку лет мне сравнялось в аккурат для пушкинской дуэли и ничего еще не написано было мной сопоставимого с «Евгением Онегиным» или «Капитанской дочкой». Да, кроме того, еще под самый день рождения я заболел, валялся с температурой 39,5, практически не мог разговаривать, оттого что ужасно болело горло, и выпить даже не мог, поскольку лекарства, которыми меня лечили, несовместимы с алкоголем. Лежал как бревно, если только можно представить себе трясущееся от озноба бревно. И тут позвонила ты:

– Папочка, поздравляю тебя с днем рождения.

– Спасибо, Варенька, как ты там?

Мой вопрос, похоже, сбил тебя с толку, и ты забыла заготовленную формулу поздравления:

– Поздравляю тебя и желаю тебе приятного здоровья.

Я улыбнулся, хотя улыбка тоже отдалась болью в горле. Мне понравилось твое пожелание. Я подумал, что вот же никогда не приходило мне в голову, что здоровье бывает приятным и неприятным. Что вот, например, молодежное движение «Наши», без сомнения, представляет собою здоровые силы общества, но здоровье у них какое-то неприятное. У меня была температура, мысли прыгали. Ты тем временем сказала:

– А сейчас я тебе спою песню.

И начала петь тихим и грустным голосочком песенку: «На веселом на ромашковом лугу» – так, словно на веселый ромашковый луг вот-вот нагрянет молодежное движение «Наши».

– А еще я тебе почитаю книжку, – продолжала ты. – Я тут на даче совсем хорошо научилась читать сама и почитаю тебе сейчас книжку. Правда, книжки у меня с собой нет, но это неважно, я все равно помню ее наизусть.

И ты прочла мне стихотворение: «Что случилось у котят, почему они не спят».

– А еще, – продолжала ты, – я расскажу тебе, как спасла вороненка. По дороге на озеро я нашла в кустах молодого вороненка и хотела поймать его. А он от меня улетал, запутался в ветках и упал в воду. А я тогда быстро докричалась до деда, который гулял со мной вместе, и дед достал молодого вороненка из воды, он обсох и улетел. – Пауза. – Вороненок, не дед.

Я мямлил невразумительные слова умиления, насколько позволяло горло, восхищался твоими подвигами, просил тебя говорить в трубку и, рассказывая, не жестикулировать той рукой, в которой держишь телефон, а ты продолжала:

– Еще я расскажу тебе, как поймала уклейку сто грамм. Мы с Гошей и с дедом ходили на озеро ловить рыбу. Закинули удочки. Я легла на мостки и смотрела на поплавок, пока он не клюнул. Тогда я потянула за удочку и вытащила уклейку сто грамм. Посадила в банку, отнесла домой бабушке, и бабушка мне ее сварила.

– И ты что же, – спрашиваю, – съела эту рыбку?

– Нет, я ее только попробовала, а есть не стала.

Твой голосок отдалялся в телефонной трубке, но я все еще отчетливо разбирал твои слова. Ты говорила:

– Бабушка, там папа болеет, почти ничего не говорит, а у меня уже окончились все песни, книжки и истории, чтоб развлекать его. Поразвлекай его теперь ты, а я пойду на качелях покачаюсь.

Я слышал в телефоне твои шаги и скрип качелей. Бабушка присоединялась к поздравлениям внучки, в свою очередь желала мне «приятного здоровья». Потом твои шаги возвратились. Ты, похоже, вырвала трубку из бабушкиных рук и прокричала:

– А еще я тебе счастья желаю. И целую.

34

Ты, надо сказать, заметно повзрослела в то лето на даче с бабушкой, дедушкой и без родителей, когда тебе исполнилось пять. Хрестоматийное детство «от двух до пяти» действительно как-то мгновенно кончилось у тебя, как только тебе стало пять. Во-первых, долго не стригли, и на голове у тебя образовался огромный рыжий шар из непослушных локонов, которые ты запрещала чесать. Во-вторых, ты с гордостью сообщила мне, что научилась пить свежевыжатые соки, впрочем, пока только из мандаринов.

– Ты же хотел, папа, чтоб я разучилась пить сок из пакета и научилась пить свежий сок, – сказала мне ты по телефону. – Так вот, я научилась, и ты теперь привези мне соковыжималку, чтоб можно было делать сок из бананов, яблока и морковки.

В-третьих, ты стребовала с бабушки ночную рубашку, говорила, что похожа в этой ночной рубашке на девочку Венди из фильма про Питера Пэна, хотя, если честно, как тебя ни одевай, все равно в пять лет ты была похожа не столько на Венди из фильма про Питера Пэна, сколько на самого Питера Пэна. В-четвертых, ты научилась петь «индейскую песню», представлявшую собой заполошное улюлюканье. И исполняла ее каждый вечер перед сном.

В-пятых, ты стала гулять сама по себе. Километр от дома на озеро и обратно. Пока взрослые шли по дороге в обход соседских участков, ты норовила пройти напрямую, через участки дружков твоих Гоши и Яны, а потом – через лес одна. Твоя рыжая голова, просовываясь в приоткрытую калитку, у всякого нормального человека вызывала улыбку и возглас «Здравствуй, Варенька, заходи!». И ты бесконечно пользовалась своим обаянием, чтобы сократить путь на озеро и заодно насладиться самостоятельностью, когда идешь, вот такая маленькая девочка, по лесу одна.

И вот (помнишь ли?) был выходной день. Мы приехали из Москвы навестить вас, а вы на радостях демонстрировали лучшее, на что были способны. Старший Вася, учащийся специальной химической школы, мастерил взрывчатку из купленных в аптеке вполне себе простых ингредиентов и, взорвав взрывчатку, переходил к разговорам о деле ЮКОСа и правах человека, поскольку понимал, что родители всячески приветствуют его школьное прилежание и нарождающуюся гражданскую позицию. Младшая же ты садилась попой в лужу, залезала на дерево, качалась на качелях, горланила песни, поскольку не понимала, но чувствовала, что родители всячески приветствуют в твоем поведении проявления беззаботности и счастья.

Пришло время купаться. Нагруженные полотенцами, ластами, надувными игрушками и Васиными рассуждениями о демократии, мы направились к озеру. Едва выйдя за калитку, ты побежала со всех ног к Гошиному участку и исчезла из вида.

– Варя! – кричала вслед мама, непривычная еще к тому, что ты гуляешь сама по себе. – Варя, вернись!

Вася всячески успокаивал мать, объяснял, что это у сестренки такая новая игра – убегать одной на озеро, и ничего страшного, потому что потеряться на пути от дома до озера негде, и продолжал рассуждать об отсутствии различий между провозглашенной Кремлем суверенной демократией и самой что ни на есть азиатской диктатурой. Тебя нигде не было видно.

Мы немного волновались. Но минут через пятнадцать, когда мы пришли на озеро, ты встретила нас там с торжествующим видом:

– Здорово я научилась ходить одна? А видели вы, каких я нашла улиток, пока вас не было? А видели вы, какого я нашла дохлого лягушонка? Давайте возьмем его домой и будем в него играть.

– Нет, – решительно возразила мама, – мы не будем брать домой никого дохлого и ни в кого дохлого не будем играть.

К концу купания на озере появилась твоя подружка Яна, и вы вдвоем, приплясывая и подпрыгивая от того удовольствия, что доставляла вам самостоятельность, опять убежали по тропинке через лес и, видимо, через Янин участок. И мы опять немножко волновались, конечно, но успокаивали себя тем, что минут через десять найдем на Янином участке тебя, заберем домой и получим уважительную причину побеспокоить соседей и сократить обратную дорогу.

Когда мы пришли на Янин участок, Яна обедала, а тебя нигде не было. Ты, по словам Яны, ушла домой. При этом из дома нам навстречу пришла бабушка и спросила, где же Варя, которую пора кормить обедом. Мы были в ужасе. Нас бросало в холодный пот. Мы метались по лесу и кричали: «Варя! Варя!». Я думал: господи, лишь бы она нашлась, мы тогда всю жизнь будем водить ее за ручку. И тут…

– Мамочка! – раздался вдруг твой плач из большого куста в пяти метрах от Яниного дома. – Я здесь! Я перепутала тропинку. Перепутанная тропинка привела меня в куст, я в кусте заблудилась и не знаю теперь, как из куста выйти.

35

Идиотская все же у нас манера – жить в Москве, а дачу иметь под Санкт-Петербургом. Глуповато все же, что каждый год в конце июля мы с мамой едем в Петербург справлять твой день рождения, нагруженные подарками, а в конце августа ты возвращаешься, нагруженная все теми же подарками, обратно в Москву. Ну, да уж, видно, ничего не поделаешь. Когда тебе исполнялось пять, мы решили поехать поездом, а не автомобилем, чтобы выспаться в дороге и не тратить драгоценного времени выходных дней на сон вместо общения с дочерью. Выспаться, разумеется, не удалось: в самом дорогом поезде, курсирующем между столицами, за полтора часа до прибытия устраивают пассажирам бесчеловечную побудку методом включения радио «Ретро», каковое транслирует душеизлияния певицы, которая, по ее же словам, сидит в восьмом ряду на чужом концерте, но одновременно поет так громко, что приходится просыпаться.

Поезд приходит рано. Войдя на дачный участок и рассовывая по кустам привезенные из Москвы подарки, чтобы те еще два дня до твоего дня рождения оставались сюрпризами, мы были уверены, что девочка наша еще спит. Ничуть не бывало. Ты, оказывается, проснулась в день нашего приезда чуть свет, наелась геркулесовой каши для подкрепления сил, каковые силы намеревалась демонстрировать мне весь день, сжимая мне руку и ожидая с моей стороны криков и корчей. Проснулась, разбудила деда, заставила открыть машину, где валялись под задним стеклом игрушечный гусь и игрушечная мышь, и объявила, что гусь, дескать, – это подарок маме, а мышь – подарок папе. Так у меня появилась мышь.

Как только мы приехали и едва я только успел выпить с дороги чашку кофе, ты отвела меня в сторонку и сыграла со мной раз тридцать шесть в игру «Микки-Маус». Игра заключалась в том, что ты шептала мне на ухо слова «Микки-Маус», а я должен был шептать тебе на ухо вопрос «Какой Микки-Маус?», и этот диалог почему-то приводил нас обоих в неописуемый восторг, сходный с восторгом, испытываемым страной от просмотра программы «Аншлаг-аншлаг». Потом ты сказала:

– Папа, я люблю маму и люблю тебя. Пойдешь со мной кататься на самокате?

Разумеется, я немедленно взял самокат и пошел кататься с тобой по асфальтовой дорожке. Причем сначала ты демонстрировала мне, как умеешь кататься на самокате самостоятельно, напевая собственного сочинения песню «та-та-та-та», а потом мы взгромоздились на самокат вдвоем и покатились с горы, горланя хором собственного сочинения песню «тарара-тарара». Мы ехали уже так быстро, что ветер вышибал из наших глаз слезы, когда ты вдруг сказала:

– Лежачий!

– Кто лежачий, Варенька?

– Там за поворотом дороги, папа, лежачий полицейский. Мы наедем на него, упадем и разобьем нос. Тарара-тарара!

Знаешь ли ты, девочка моя, как на самокате, летящем под песню «тарара-тарара», стирается, если хочешь затормозить, об асфальт подошва мокасина «Тодс» по цене четыреста долларов пара? Я тебе скажу. Она очень быстро стирается. Нога в мокасине чувствует себя при этом так, будто ее сунули в камин, а дочка при этом весело хохочет и говорит:

– От тебя, папочка, пахнет паленой резиной.

Мы затормозили в сантиметре от лежачего полицейского. Я закурил, а ты нашла в канаве у дороги брошенную кем-то пластиковую бутылку. Я шел медленно, припадая на обожженную торможением ногу, ты шла вприпрыжку, размахивая бутылкой. Так мы и дошли до озера. На озере ты набрала воды, насыпала в бутылку песка, взболтала содержимое и объявила:

– Это русский квас! Он состоит из воды и грязи.

В этот момент к нам на озере присоединились мама и старший брат Вася. Было довольно холодно, дул неприятный ветер. Надувной круг и купальник для тебя мама и Вася взяли скорее на всякий случай. Но ты потребовала немедленно купаться.

– Давай хоть лифчик от купальника надевать не будем, – предложила мама.

– Нет, – ты была серьезна, – лифчик надевать обязательно. Если ты хочешь не надевать мне что-нибудь, мама, можно не надевать трусы.

Ты прыгала как заведенная раз сто в холодную воду на совсем уж прохладном ветру. Мы увещевали тебя, что пора, дескать, вылезать из воды, но ты говорила, что послушной станешь минут через десять, а пока ты непослушная, но это не может влиять на нашу к тебе любовь. Наконец мы выловили тебя из воды и пошли обедать. Раннее вставание, свежий воздух, спортивные упражнения и бабушкина домашняя лапша вконец истощили наши силы. Мы с мамой добрели до спальни и рухнули на кровати. Ты каждые тридцать секунд забиралась под пледы то к маме, то ко мне. Пометавшись так минут двадцать и не решив, с мамой или с папой тебе хочется провести тихий час, ты прошептала, проваливаясь в сон и обнимая все-таки маму:

– Я вот сейчас усну, а бабушка и дедушка без меня поедут в сладостный магазин. И я расстроюсь.

36

Я хотел, чтоб на пятый свой день рождения ты надела юбку и блузку, нарочно привезенные мною из командировки в европейский город с модными улицами, где ответственное журналистское задание едва не было сорвано мною, потому что я искал дочери достойные юбку и блузку. Разумеется, ты сказала, что юбка и блузка тебе не нравятся или, во всяком случае, простоваты для такого торжественного случая, как день рождения. Вместо папиных подарков ты надела длинное клетчатое, пейзанское в общем, платье, подаренное бабушкой. Платье было тебе велико, ворот сползал с плеча, но это обстоятельство скорее радовало тебя, чем смущало, поскольку ворот сползал с плеча кокетливо. Ты решила в тот вечер кокетничать.

Едва одевшись к празднику, ты потащила меня на качели, и тут я понял, чем подаренное бабушкой платье было таки лучше подаренной мною юбки.

– Качай, папа! Качай сильнее! – говорила ты, тогда как в калитку входили приглашенные на праздник твои приятели Гоша и Яна. Яна несла подарочную куклу в коробочке. Гоша тоже нес какой-то подарок, но главное – букет цветов такой величины, какой сам Гоша стал только на следующее лето.

– Ой, Варя, как у тебя красиво платье летает! – воскликнула Яна, прижимая ладошки к щекам жестом, явно подсмотренным в каком-нибудь чудовищном телесериале. Чтоб ладошки освободились и можно было прижимать их к щекам, подарочную куклу Яна зажала предварительно между колен.

– Красиво платье летает, – констатировал Гоша, но букет заметно лишал мальчика ориентации и совершенно закрывал мальчику обзор, так что не знаю, действительно ли он видел, как летает платье.

– Правда же, папа, красиво платье летает? – спросила ты, поскольку я оставался последним человеком на лужайке, не оценившим красоты полета платья.

– Ты вообще у меня очень красивая девочка, – ушел я от ответа.

Но ты, видимо, удовлетворилась, соскочила с качелей и пошла принимать гостей. Дружку твоему Гоше бабушка его, вероятно, советовала вручить имениннице букет и подарок, а потом поцеловать руку. Букет Гоша вручил, подарок уронил наземь, а потом, поняв, что ситуация выходит из-под контроля, спецназовским приемом заломил тебе руку и стал целовать.

– Ой! – ты пискнула. – Больно!

– Ничего. – Гоша сохранял спокойствие. – Сейчас поцелую, и все пройдет.

Подружка Яна сказала, что поздравляет тебя с днем рождения, желает счастья и здоровья и хочет подарить куклу. Потом Яна еще раз сказала, что хочет подарить куклу. Потом Яна сказала лично мне, что вот, дескать, хочет подарить Варе куклу. Потом то же самое сказала Гоше. Потом – опять тебе. Видно было, что Яне самой очень нравится подарочная кукла, и, вероятно, Яна действительно очень хочет подарить ее, но не может, решительно не может, потому что кукла слишком хороша. Минут через десять Яна зажмурилась и куклу все же подарила.

Потом вы в мгновение ока смели невероятное количество шашлыка, причем Яна настаивала на том, что ест шашлык с кетчупом, а ты настаивала, что ешь шашлык с мороженым. После ужина вы отправились в гостиную собирать подаренный нами на день рождения кукольный домик. У домика была квадратная дыра в крыше, и сквозь дыру можно было играть, что в домике живет семья из мамы, папы, мальчика и девочки, и вот они готовят ужин, а вот они ложатся спать, а вот они возятся с собакой. Заведовал сборкой домика старший брат Вася. Ты смотрела, как брат собирает домик, и приговаривала:

– Смотри, Васечка, как они там хорошо живут, у папы даже есть ящик пива, и никуда не надо уезжать.

Дело в том, что на следующее утро мы с мамой уезжали. Утром ты встала, и стоило только тебе посмотреть на нас, как на глаза тебе навернулись слезы. Ты побежала к куче игрушек в углу, каковая куча осталась от вчерашних деньрожденных игр, раскопала среди игрушек и деталей кукольного домика пластмассовую банку мыльных пузырей, открыла, осталась довольна содержимым, вернулась и сказала:

– Мамочка, у меня от дня рождения осталось полбанки мыльных пузырей. Я хочу подарить их тебе на память. Ты будешь запускать их и не грустить.

Мама, принимая подарок, отвела глаза. А ты снова принялась рыться в куче игрушек, извлекла оттуда открытку, на которой изображена была девочка, летающая на самолете, вырвала девочку из открытки, подошла ко мне и сказала:

– А тебе, папочка, я хочу подарить девочку. Она похожа на меня, правда? Всего три недельки осталось, и я к вам приеду.

И мы уехали в Москву. Если бы маме в поезде взбрело в голову запускать мыльные пузыри, я бы помер или уволился с работы.

37

Потом лето кончилось. Ты вернулась с питерской дачи в Москву, и от этого, конечно, разбито оказалось сердце соседского мальчика Гоши. Вы с Гошей знакомы были практически с рождения, однако же по-настоящему сносить башню Гоше ты принялась только в том году, когда тебе исполнилось пять.

В самом начале лета, когда ты только появилась на даче, Гоша, узнав, что приехала его давнишняя подружка, зашел в гости по-соседски и не готовясь совершенно ни к каким эмоциональным потрясениям. Ты, однако же, Гоше потрясение устроила. Едва завидев, что Гоша входит в калитку, ты принялась пристально вглядываться в куст сирени.

– Привет, Варя! – сказал Гоша и поцеловал тебя в щеку, будучи совершенно уверен, что всякому человеку на земле приятны его поцелуи.

– Тихо, – прошептала ты, не шелохнувшись и продолжая пристально вглядываться в сиреневый куст.

– Почему тихо? – Гоша тоже посмотрел в сирень, но не обнаружил там ничего, кроме обыкновенных цветов и листьев. – На что ты там смотришь?

– Тихо, – прошептала ты. – На сову.

– На кого?

– Я, – совсем уже только одними губами произнесла ты, – смотрю на сову, а сова сидит в сирени.

Гоша испугался совы, но подошел к кусту поближе, еще раз вгляделся в куст и тоже прошептал:

– Я ничего не вижу.

– А ты повнимательнее глаза выпучи и сразу увидишь.

Бедный Гоша минут десять выпучивал глаза как мог более внимательно и повторял:

– Ничего не вижу. Ничего не вижу.

Пока наконец ты не сжалилась над своим другом:

– Ну ладно, Гоша. Это я играю, как будто сова сидит в кусте и как будто я ее вижу.

Практического смысла в этой игре не было никакого, а если нет в каком-нибудь занятии практического смысла, то всегда ведь испытываешь эмоциональное потрясение от такого занятия, особенно если занимался им четверть часа, даже и не подозревая, чем именно занимаешься.

В последующие дни упражнения с сиренью продолжились. Ты вынесла из дома акварельные краски и предложила Гоше раскрасить на сирени листья. Гоша, конечно, согласился, особенно когда ты объяснила ему, что лист бумаги и лист сирени – это в любом случае лист, и, следовательно, может быть раскрашен.

Гоша, опять же, был потрясен этаким лингвистическим кунштюком, а ты сказала ему:

– Гоша, я старше тебя на несколько месяцев, выше тебя ростом и умнее тебя.

– Хорошо, – парировал Гоша. – Тогда я буду твоим начальником.

Вы раскрасили на сирени листья, но ночью пошел дождь, и всю краску с листьев смыло. Ты очень расстроилась. А Гоша тебя утешал. Или Гоша расстроился, а ты его утешала. По-моему, у вас была игра такая, что один расстроился, а другой утешает, и смысл игры был в том, чтобы дедушка разрешил расстроенным детям, дабы они утешились, возиться в огромном жбане с водой, где водятся лягушки.

Дедушка не очень-то любил, когда дети возились в жбане с водой, потому что жбан большой, а дети склонялись в жбан так, что из жбана торчали наружу только ноги, и приходилось дедушке время от времени вытягивать из жбана за ноги то тебя, то Гошу, чтобы узнать, не утонули ли.

Но в тот день вы так заморочили дедушке голову своими причитаниями по поводу омытых дождем листьев сирени, что дедушка разрешил вам возиться в жбане. Вы возились самозабвенно часа четыре. В конце концов Гоша поймал для тебя в жбане настоящего лягушонка, посадил лягушонка в банку с песком, цветами и дохлыми мухами. И торжественно вручил, как вручают перстень или колье. Ты была тронута.

А на следующее утро лягушонок сдох, и ты горько плакала. Ты, кажется, впервые поняла, что смерть – это не игра такая, а правда лягушонок сдох. Раньше, когда, например, сдохла у нас кошка, ты говорила, что кошка ушла на свое кошачье небо, и это была как будто история из мультиков или сказок. Но лягушонок сдох по-настоящему. Ты горько плакала. Гоша утешал тебя, без разбору хватая окружающие предметы и пытаясь их все тебе подарить: расческу, конфетный фантик, конфету. Он решил подарить тебе весь мир попредметно.

Видимо, пережитая вместе трагедия гибели лягушонка превратила ваши отношения в настоящую и трогательную любовь. Даже с элементами ясновидения. Утром в день твоего отъезда вы одновременно вышли каждый из своего дома и побежали друг к другу в гости прощаться. Встретились ровно на полдороге. Обнялись и стояли обнявшись. Ты сказала, что вы так и будете стоять обнявшись, пока дедушка не позовет ехать.

38

И я, конечно, очень по тебе соскучился, пока ты была на даче. Настолько соскучился по тебе, что, ничтоже сумняшеся, выразил готовность пробыть с тобой целый день, поскольку у меня был еще отпуск, а у мамы уже рабочий день. За двенадцать часов вместе я понял, что провести с тобой, любимая, двенадцать часов – это застрелиться можно.

Ни свет ни заря ты зашла ко мне в спальню и заявила:

– Мама уезжает. Давай, папа, ты будешь еще спать, а я буду с тобой обниматься и смотреть мультики.

Я потеснился в постели, чтобы ты могла пристроиться рядом. Ты включила видео, забралась ко мне под одеяло и сказала:

– Я в тапках. Это новые красивые тапки со щенками. На одном тапке щенок-мальчик, на другом – щенок-девочка, и зовут их Один, Два.

– Может, все-таки снимешь тапки? – предложил я.

Это было опрометчивое предложение. Опрометчиво было вообще раскрывать рот. Вместо того чтобы принять или отвергнуть мое предложение касательно тапочек, ты вылезла из-под одеяла и села на самый дальний от меня угол кровати:

– Не буду, папа, я с тобой обниматься. У тебя запах. Отовсюду.

– Чем пахнет?

– Пепельницей, и очень противно. А еще ты колючий.

Я испытал жгучее чувство неловкости. Немедленно встал. Часы показывали восемь утра – время, в которое я чаще ложился спать, чем просыпался. Я тщательнейшим образом почистил зубы и побрился, вылил на себя полсклянки гермесовского «Зеленого апельсина», принял душ, оделся во все чистое.

– Лучше, – констатировала ты, когда я зашел в комнату, где ты смотрела мультики. – От тебя теперь пахнет апельсиновой жвачкой, но я все равно не буду с тобой обниматься пока на всякий случай.

Мы пошли гулять. На прогулке ты собирала из-под пня земляных червяков, с яблони снимала гусениц, на крыльце обнаружила мокрицу и принесла показать мне с криком «Смотри, какая красивая!». Еще ты гонялась по всему саду за кошкой, стараясь отобрать у нее дохлую мышь. Кошка обороняла свою добычу и не давалась тебе в руки. Тебе удалось поймать кошку, только когда кошка мышь съела. Ты прижала кошку к груди, принялась нянчить и пыталась поцеловать. То есть, значит, с папой обниматься нельзя, потому что от папы пахнет табаком, а с кошкой обниматься можно, даже если она только что у всех на глазах съела мышь?

Потом был обед. За обедом ты сказала, что сама ешь только вкусные супы, то есть куриную лапшу и зеленые щи, а невкусными супами тебя следует кормить с ложечки, сопровождая кормление рассказами о приключениях твоих игрушек. Проклиная маму, именно на этот день сварившую не куриную лапшу и не зеленые щи, я кормил тебя с ложечки и сочинял на ходу невероятную ахинею про то, как игрушечный дракон Стич с живым котенком Фряшей пошли в зоопарк и учились там кататься на пони. Ты ела суп и приговаривала:

– За каждую ложку невкусного супа детям полагается по конфете. Все. Больше не хочу супа.

– Еще десять ложек, Варя, – настаивал я.

– Значит, еще десять конфет.

После обеда мы играли в «ловитки крокодилов» – самую мирную из игр, изобретенных тобой. С дедом, например, ты играла в «прыгалки», род лапты, когда водящий (всегда дед) подбрасывает вверх плюшевого щенка, а играющий (всегда Варя) подпрыгивает как можно выше и отбивает щенка куда придется, часто сшибая цветочные горшки с подоконника.

«Ловитки» же крокодилов заключались в том, что, забравшись с ногами на диван, водящий (всегда я) забрасывает с дивана вниз на пол удочку, изготовленную из пояса от халата и казачьей нагайки, а играющий (всегда ты) цепляет к удочке игрушечных зверей. Цель водящего – поймать игрушечного крокодила. Но прежде чем крокодил попадется, приходится выуживать с ковра на диван десятки щенков, котят, драконов, змей, медведей, свитеров, ботинок. Ты всякий раз искренне веселилась, когда вместо крокодила я вылавливал ботинок. Игра была мирная, но после игры в «ловитки» диван оставался погребенным под грудой игрушек и предметов твоего туалета. Впрочем, как и кухонный стол после завтрака, обеда, полдника и ужина оказывался погребен под грудой немытой посуды, а ванная после купания оказывалась залита водой, как Новый Орлеан.

Уже стемнело, когда приехала мама. Мы читали на ночь книжку. Ты услышала, как весело, встречая хозяйку, лает на дворе собака, и тоже побежала встречать мать. Дом был разгромлен. Я на всякий случай улизнул в кабинет и притворился, будто очень занят.

39

Еще здесь в Москве у тебя был друг Вова. Все лето вы не виделись. Ты была на даче, а Вова весь август и половину сентября провел у дедушки в Америке. Вы соскучились друг по другу, и потому, как только Вова вернулся, мы поехали к Вове в гости. С самого утра ты начала готовиться. Надо же было произвести на Вову впечатление. Ты встала рано, сообщила маме, будто чуть ли не во сне видела красивейшую маску змеи, и настояла на том, чтобы немедленно сделать такую маску из бумаги.

Мама делала из бумаги маску, а ты подавала ей фломастеры. Маска получилась очень красивая, но ты была еще красивее. Змея, заменившая тебе лицо, обладала острыми, отчетливо ядовитыми зубами, красным раздвоенным языком, татарским разрезом глаз и короной на голове. Ты же за время изготовления маски, пользуясь тем, что мама увлечена была прикладным искусством, покрыла себе руки и ноги плотным слоем фломастерных узоров. Тебя, конечно, отмывали потом каким-то лосьоном после бритья, но узоры смылись не окончательно, и ты вся приобрела достойный змеи синеватый оттенок.

Впрочем, долгожданная встреча с Вовой была так радостна, что даже и про змею как-то само собой забылось. Вы сразу исчезли. Мы только успели войти в дом, поздороваться с хозяевами, а вы с Вовой растворились уже где-то между спальней, детской и гимнастическим комплексом, украшавшим гостиную в Вовином доме.

Я сразу заподозрил недоброе. Дело в том, что Вова жил то ли как рецидивист, то ли как хоккеист. Из всех методов дисциплинарного воздействия к Вове применялся в основном один – заключение под стражу. За всякий серьезный проступок Вова бывал отправлен на пятнадцать минут к себе в спальню думать в одиночестве. Это наказание называлось у них в семье «отправить Вову в тайм-аут». И поскольку серьезных проступков Вова совершал много, жизнь у мальчика была такая: отсидел в тайм-ауте, вышел, совершил серьезный проступок, пошел в тайм-аут, отсидел, вышел, совершил серьезный проступок, пошел в тайм-аут – и так с утра до вечера.

Вы играли в спальне, вели себя тихо, но я был совершенно уверен, что вот сейчас Вова совершит серьезный проступок и пойдет в тайм-аут. Оказалось, впрочем, что серьезный проступок Вова совершил еще до того, как встретился с Варей. Выяснилось, что, когда мы входили в дом, Вова упражнялся на скрипке. Увидев тебя в окно, мальчик так обрадовался приезду подруги, что положил скрипку на пол и побежал тебя встречать. И ты же понимаешь, что Вове категорически запрещено было класть скрипку на пол. На пятнадцатой минуте нашего пребывания в доме Вовина мама обнаружила, что скрипка лежит на полу, и Вова пошел в тайм-аут.

Ты использовала время Вовиного заключения для того, чтобы съесть мороженое. Как только Вова вышел, вы принялись лазать по шведской стенке и качаться на кольцах. У Вовы это все получалось ловко, у тебя – не очень. Вова быстро залезал по шведской стенке, ты – медленно. Пытаясь сравняться с Вовой в ловкости, ты придерживала Вову за одежду, а Вова тебя за это укусил. Ты заплакала. Вова пошел в тайм-аут. Он пытался было подарить тебе набор красивейших бактерицидных пластырей, чтобы наклеить на укус и чтобы вообще долго еще можно было наклеивать на укусы и порезы. Ты набор пластырей приняла, но Вова все равно пошел в тайм-аут.

Отсидел, вышел. Ты использовала время Вовиного заключения под стражу, чтоб съесть кусок торта. Как только Вова вышел, вы отправились гулять. Ты была в резиновых сапогах. На улице были лужи. Ты зашла в самую глубокую лужу и стала играть, будто тонешь там, и стала кричать «Спасите!». Вова, разумеется, немедленно бросился спасать тебя, схватил за руку, но потерял равновесие и опрокинул тебя в лужу. На этот раз, принимая во внимание благородные Вовины порывы, суд мальчика под стражу не заключил, а обязал только выдать тебе сухие джинсы, носки, трусы и кроссовки вместо промокших.

Одевшись во все Вовино, ты предложила качаться на качелях. Качели у Вовы закреплены были в дверном проеме между гостиной и кухней. Вовина мама предупреждала детей, что не очень хорошо, дескать, качаться на качелях, когда в доме много народа, но не мог же Вова отказать тебе. Ты залезла на качели, Вова принялся тебя раскачивать, раскачал сильно, но тут на беду проходила из гостиной в кухню Вовина младшая сестренка, и качели, нагруженные тобой и раскачиваемые Вовой, ударили младшую сестренку.

Вова пошел в тайм-аут. Это его последнее заключение под стражу совпало с тем, что Вове надо было уже ложиться спать, а нам надо было ехать домой. Уезжая, ты попросила свидания с заключенным в тайм-аут Вовой.

– Не могу же я уехать, не попрощавшись с Вовой, – аргументировала ты.

Свидание было разрешено. Ты накрасила губы помадой, чтобы оставить Вове в залог нежной вашей дружбы след поцелуя на щеке. Вова был растроган и подарил тебе двух игрушечных лошадок. По итогам вечера ты стала обладательницей пластырей, лошадок, джинсов, носков, трусов и кроссовок. А Вова сделал три ходки.

40

Как-то раз в четверг мы спросили тебя, хочешь ли ты посетить зоопарк назавтра, то есть в пятницу, с дедушкой или в субботу с папой.

– Какой вариант ты выбираешь, Варенька? – спросили мы.

– Я выбираю оба! – разумеется, ответила ты.

В пятницу вы с дедушкой посетили слона, тигра и экзотариум. В субботу на мою долю остались жираф и дельфинарий. Главное – дельфинарий.

Билет в маленький дельфинарий, расположенный на территории Московского зоопарка, мы купили еще на входе в зоопарк. Но, подойдя к дельфинарию, мы выяснили, что зрителей туда запускают сеансами. Каждый сеанс длится около часа. Состоит из двадцатиминутного представления и сорокаминутного фотографирования всех желающих детей с дельфинами. Очередной сеанс только что начался, и у нас с тобой был почти час свободного времени.

– Пойдем пошляемся по зоопарку? – предложил я.

– Пойдем пошляемся за мороженым, – уточнила ты.

Мы пошлялись за мороженым. Твоя любовь к мороженому совершенно доказывала закон о переходе количества в качество. Лучшим мороженым ты, безусловно, считала самое большое. Мы купили раблезианских размеров вафельный рожок.

К концу рожка щеки у тебя были покрыты мороженым. Я купил бутылку воды, достал платок и предложил тебе умыться.

– Не надо, – ты проявила прагматизм. – Мы все равно сейчас еще пошляемся за сахарной ватой, а умоемся уже после ваты.

К концу ваты на тебе вообще не было лица, а была плотная сахарная маска. Мы умылись водой из бутылки и утерлись платком.

Смотрели ли мы зверей, пока ели мороженое и вату? Нет, мы их показывали. С нами в зоопарк отправился любимый твой игрушечный дракон Стич, и вот ему-то и следовало показать всех зверей, а Стич должен был всех зверей путать и выкрикивать по поводу зверей «глупые смешилки».

– О! – говорил я голосом Стича и указывал Стичем на рысь. – Это же наша кошка Мошка!

– Глупый ты, Стич, – смеялась ты, – это рысь.

– А это кто, длинноногая овца? – не унимался я в роли Стича, показывая на ламу.

Ты не знала ламу. Ты не могла ответить «Глупый ты, Стич, это же лама». На твоем лице отразилось заметное напряжение мысли, и я ждал, как ты выкрутишься. Через секунду ты улыбнулась:

– Глупый ты, Стич! Если не знаешь какого-нибудь зверя, надо читать таблички или спрашивать у папы. У папы спроси!

Я спросил у себя голосом Стича, что это за зверь перед нами, и нормальным своим голосом ответил Стичу, что это лама.

Потом ты захотела писать. Между прочим, серьезная проблема для всякого отца, посещающего зоопарк с дочерью. Женщины, приводящие в зоопарк сыновей, когда те хотят писать, водят мальчиков в женский туалет. А в какой туалет прикажете отцам водить дочерей? В мужской? Нет уж! По-хорошему следовало бы построить в зоопарке детский туалет. И в виду отсутствия такового я повел тебя писать на траву.

Тем временем начался очередной сеанс в дельфинарии. Мы прошли на трибуны, полукругом охватывавшие бассейн. В бассейне жили два черноморских дельфина, северный кит белуха и морской котик.

Представление было нехитрым. Дельфины танцевали на хвосте, футболили мячик, носили мячик в плавниках и кувыркались. Белуха еще издавала сдавленный рев, и рев белухи произвел на тебя наибольшее впечатление.

Сразу после представления детей пригласили по очереди проходить к воде, гладить морских животных и фотографироваться с ними. Я не успел даже оглянуться, а ты стояла уже в очереди к бассейну среди первых.

– Ты с кем хочешь сфотографироваться? – спросила тебя служительница дельфинария.

– Со всеми, – отвечала ты. – И главное, погладить.

Общение с морскими животными в любом случае стоило полторы тысячи рублей, так что мы решили заодно уж и сфотографироваться. Другие дети боялись дельфинов и особенно белуху. Это родители хотели иметь фотографии своих чад с дельфинами, подводили детей к бассейну за руку, а дети от страха зажмуривали глаза. Ты не боялась нисколько. Ты сказала, что пойдешь к дельфинам одна. Погладила черноморских дельфинов, подержала морского котика за ласту, поцеловала белуху в нос. Я отпустил тебя целоваться с белухой безо всякого даже волнения. Белуха огромная и сидит взаперти. Я бы на ее месте озлобился. Но почему-то совершенно понятно было, что кит не причинит моей маленькой девочке вреда. Я смотрел, как ты играла с белухой, и думал, что с ума бы сошел, наверное, если бы ты захотела погладить огромного заключенного в клетку человека.

Когда пришла пора прощаться, ты решила белуху на прощание обнять. Прижалась к огромному киту, обвила ручонками китовую шею, кит решил, что пора погружаться, в то время как ты не решила еще, что пора разомкнуть объятия. Черт! Девочка моя, эта огромная белуха тащила тебя в воду, а ты и не думала отлепиться от нее. Черт! Я еле успел добежать на мостик к бассейну и поймать тебя за ноги.

41

Однажды приятель позвонил и позвал нас с тобой на детский праздник в ЦУМ. Я ужасно не люблю детских праздников в магазинах, поскольку праздники эти устраиваются ради магазинов, а не ради детей. Но из вежливости я спросил:

– Какой детский праздник?

Приятель стал рассказывать, что в ЦУМе, дескать, будут веселые конкурсы, актеры, наряженные инопланетянами, веселые танцы и мультики. Ты не слышала его объяснений внутри телефонной трубки, а слышала только мой вопрос. Но этого оказалось достаточно.

– Какой детский праздник? – переспросила ты, пока я другим ухом выслушивал рассказ приятеля об актерах, наряженных инопланетянами. – Я хочу пойти!

Ты твердо решила пойти на праздник, даже не поинтересовавшись моими планами и моими суждениями о том, какими отвратительными бывают инопланетяне, какие прекрасные детские конкурсы мы сами можем устроить дома, как много у нас дома мультиков, в конце концов.

– Я хочу пойти! – сказала ты.

И пришлось идти. В назначенный день и в назначенное время мы вошли в ЦУМ. На пороге нас встречал человек, наряженный не инопланетянином вовсе, а богом Кетцалькоатлем, про которого я, честно говоря, не помню, ему ли индейцы приносили человеческие жертвы или кому-то из его божественных коллег.

Проходя мимо Кетцалькоатля, ты на всякий случай спряталась у меня под плащом.

Мы вошли в торговый зал. Там продавали парфюмерию. Нам в нос немедленно ударило семьсот разных запахов, и у меня закружилась голова, а ты заткнула ноздри пальцами.

– Как хорошо здесь пахнет, – сказала ты.

– Зачем же ты заткнула нос?

– Очень сильно пахнет, – отвечала ты, не разжимая носа.

В глубине зала стояли синие надувные конструкции и играла громкая музыка. Музыка была ужасно громкая. Ты зажала уши. Чтобы зажать уши, тебе пришлось разжать нос. Минут пять ты зажимала попеременно то нос, то уши, пока нос не привык к сильным запахам, а уши – к громким звукам.

Я все еще надеялся, что поездка на детский праздник не испорчена безнадежно, и сказал тебе, указывая на надувные конструкции с притворным энтузиазмом:

– Посмотри, Варенька, там батут.

Дело в том, что батут – это была давнишняя твоя мечта. Ты верила, что на Новый год или на другой какой-нибудь праздник тебе подарят батут обязательно, а пока Новый год не наступил, ты мечтала о батуте и прыгала на всяком сколько-нибудь пружинящем предмете, даже если это был бабушкин прибор для измерения давления.

Батут тебя заинтересовал. Ты подошла к батуту, аккуратно сняла туфли, влезла на батут, села в углу и, едва покачиваясь, стала смотреть, как прыгают другие дети. Через пять минут пришла служительница, сообщила детям, что батут закрывается, вежливо, но настойчиво выдворила детей и закрыла батут пологом. Ты безропотно спустилась на пол и надела туфли.

Тут появились обещанные актеры-инопланетяне. Они принялись занимать детей довольно бессмысленной игрой. Предполагалось, что дети должны стать в круг и передавать друг другу воздушные шары, как бы имитируя движение планет по орбитам. Дети, разумеется, передавать шаров не стали, а стали кидаться шарами и футболить их, пока все шары не лопнули. Впрочем, ты не принимала в общей игре никакого участия, и, похоже, играющие дети вовсе не радовали тебя, а только мешали смотреть мультики.

Мультики показывали на трех висевших в ряд экранах. На первом экране показывали про Тома и Джерри, на втором – про дятла Вуди, на третьем – не помню про кого показывали, ибо я не способен запомнить три мультика одновременно.

Но, кажется, ты пыталась смотреть именно что три мультика одновременно. Ты застыла в углу игровой площадки, смотрела на экраны, и на лице у тебя изображалось нешуточное интеллектуальное напряжение, потому что непросто одновременно смотреть про Тома и Джерри, про дятла Вуди и еще бог знает про что.

– Варь, ты про кого смотришь? – спросил я.

– Про всех, – прошептала ты одними губами, чтобы не отвлекаться.

– У тебя голова не лопнет?

– Нет, не сразу.

Я все-таки очень опасался, что просмотр трех мультиков одновременно может негативно сказаться на неокрепшей детской психике. Потому я взял тебя за руку и повел в другие отделы магазина, где разворачивались другие развлечения и конкурсы. Несколько метров ты шагала как сомнамбула. Потом постепенно пришла в себя, а придя в себя, увидела актрису-инопланетянку, предлагавшую порисовать на стенах.

На всякий случай ты спряталась у меня под плащом.

Чуть дальше другие уже актеры-инопланетяне предлагали детям фехтовать на воздушных шариках. Я спросил тебя, не хочешь ли ты пофехтовать, но ты спряталась у меня под плащом.

По-моему, праздник явно не удался. Инопланетян ты боялась, батут закрыли, музыка играла слишком громко, мультики показывали так, что их невозможно было смотреть. Я потащил тебя на улицу. Был погожий осенний день. Я купил тебе мороженого. Мы сели на скамейку.

– Ладно, – сказал я, чтоб ты не расстраивалась, – сейчас мы доедим мороженое и придумаем какое-нибудь развлечение вместо этого магазина.

– Сейчас, – ты лизала мороженое, – я доем этот рожок, и мы вернемся на праздник.

– Тебе понравилось, что ли? – опешил я.

– Очень. – Ты даже зажмурилась, чтобы показать, насколько тебе понравилось.

– Что там могло понравиться?

– Все! – Ты взмахнула руками, показывая, насколько безгранично твое счастье, и залепила мороженым мне в щеку. – Там так прекрасно пахнет, в этом магазине. Там инопланетяне очень страшные и противные. А я ведь люблю всех страшных и противных. Там громкая музыка, и я ничего не слышу, что ты говоришь. Там показывают даже целых три мультика одновременно, так что ничего нельзя понять. А еще там есть даже батут.

– Но ведь батут закрыли, Варенька! – взмолился я, сраженный парадоксальной логикой собственного ребенка.

– Но ведь он есть, – парировала ты. – А дома его нету.

42

Наступила осень, и ты ждала снега, потому что любила снег. Ты ждала снег не просто потому, что снега не было целое лето, а ты действительно любила его. Возможны разные толкования этой любви. Например, снег белый. По снегу можно кататься на санках (ты умела) или на лыжах (ты не умела). В снегу можно валяться (и, если валяние осуществляется за городом, никто не скажет, что грязно). В снегу можно ходить по колено (и никто не скажет, что нельзя). Наконец, снег похож на пломбир. Если смешать снег с соком или с сахаром, получится самое настоящее мороженое, в отличие от того ненастоящего, которое получается летом в результате смешивания сока с песком. Все эти объяснения твоей любви к снегу я слышал от тебя в разное время и при разных обстоятельствах.

Может быть, главного объяснения ты никогда и не приводила. Но ты точно любила снег, когда была маленькая. Случалось, что, отправляясь вечером со двора домой, ты гладила рукой снег и просила его не таять до завтрашнего утра.

Беда только в том, что каждый год накануне выпадения снега ты заболевала. Снег тут был ни при чем. Просто погода меняется, становится холодно, прежде чем выпадает снег, и ты, не успев привыкнуть к обязательному ношению шарфа, шапки и рукавиц после лета, когда даже и трусы носить не обязательно, простужаешься.

А я всегда видел, что ты простудилась, за день до того, как у тебя поднималась температура, и всякий раз не верил своим глазам, хотя мог бы, наверное, каждый год предсказывать первый снегопад и первую твою осеннюю простуду.

На этот раз я уезжал в командировку в Тамбов. Я уже стоял в дверях с сумкой на плече, когда ты подбежала обнять меня. Ты совершенно нормально себя чувствовала. В руках у тебя был очередной какой-то динозавр и только что выполненный акварелью портрет Тонколапого Льва.

– Посмотри, папа, какого я нарисовала Тонколапого Льва, – сказала ты.

– А почему ты грустная?

– А ты куда едешь? На работу?

– В командировку. На два дня. Дай я тебя поцелую.

Мне кажется, у психологов должен быть какой-то термин для описания того самообмана, к которому я прибег, чтоб объяснить себе, почему у дочери печальные глаза. На самом деле я сначала заметил, что глаза печальные, потом сообщил тебе про командировку, а потом убедил себя, будто ты грустишь оттого, что я уезжаю. На самом деле у детей бывает особая такая печаль в глазах, являющаяся первым симптомом начинающейся болезни.

Я добрался до Тамбова, позвонил домой и узнал, что через несколько часов после моего отъезда ты заболела. И одновременно выпал снег. Мама рассказывала, что ты, ужасно кашляя, смотрела в окно и говорила:

– Как жалко. Снег выпал, а я тут лежу болею. На санках нельзя, на лыжах нельзя. Даже Стичу нельзя показать снег, а он ведь, глупенький, никогда не видел снега.

Предполагалось, что любимый твой плюшевый дракон Стич – смешной и глупый. Он был глупый потому, что никогда не ел изюма и рыбы, от которых невероятно умнеет всякое живое существо. И даже когда Стич ел рыбу, то рыба, как назло, оказывалась с малым содержанием фосфора и не прибавляла Стичу ума. Помнишь, куда исчезал из рыбы фосфор? Фосфор из рыбы удаляла ты, нарочно, чтобы Стич не поумнел, потому что, если бы Стич поумнел, его не за что было бы любить.

– Почему нельзя показать Стичу снег? – спросила тебя мама. – Вот же Стич, валяется на тумбочке. Возьми его и покажи ему снег из окна.

– Нет, – ты печально вздохнула и закашлялась. – Стич без папы не живой.

Весь следующий день у тебя была температура. И всю следующую ночь была температура и кашель. А наутро приехал я. Ты кашляла поминутно. Едва умывшись с дороги, я схватил Стича и пошел к тебе в спальню. Ты уже проснулась, но температура была выше тридцати восьми. Ты часто дышала, постоянно кашляла, и тебе трудно было поднять голову от подушки.

– Привет, Варька, – сказал я голосом Стича. – Ты что, заболела?

– Стич, – ты закашлялась. – Давай… – ты закашлялась снова.

Несмотря на то что в рационе плюшевого дракона явно не хватало изюма и рыбы, Стич немедленно сообразил, что надо делать. Смешно загребая лапами, Стич побежал на кухню и приволок из кухни аптечный ящик. Ты улыбалась, глядя, как Стич волочит ящик, а когда дракон принялся ящик открывать, ты засмеялась. Но, правда, сразу же и закашлялась от смеха.

Стич достал из ящика жаропонижающую таблетку. Смешно загребая лапами, помчался на кухню и принес тебе стакан теплого сока. Скормил тебе таблетку и споил сок, половину стакана, разумеется, пролив на себя. Ты смеялась и кашляла.

В последующие двадцать минут, пока таблетка растворялась у тебя в животе, Стич произвел следующие действия:

1. Поцеловал тебя плюшевым носом в живот, довольно щекотно.

2. Связал узлом собственные усы и хвост, споткнулся об эту конструкцию и комически упал с дивана.

3. Завязал глаза бумажной салфеткой и комически врезался в подушку.

4. Нашел под кроватью кусочек нитки, смотал в клубочек и принялся жонглировать, подбрасывая клубочек усами, лапами и хвостом.

5. Посадил тебя на горшок и комически нюхал какашки.

6. Не узнал своего лучшего друга резинового крокодильчика и устроил с крокодильчиком комическую потасовку, в результате которой крокодильчик чуть было не откусил дракону ус.

7. Отправился в путешествие у тебя под одеялом и безнадежно там заблудился.

8. Поминутно спрашивал, не перестала ли ты уже болеть.

После всех этих кунштюков ты действительно перестала болеть. С медицинской точки зрения это было, конечно, временное облегчение, вызванное жаропонижающей таблеткой. Но Стич со свойственной ему заносчивостью улучшение твоего состояния целиком и полностью отнес на счет своих комических талантов. О талантах своих Стич не переставая трещал, переодевая тебя из пижамы в колготки и свитер.

– Сейчас, Стич, – произнесла ты торжественным шепотом, когда закончены были умывание и одевание. – Я покажу тебе снег. Ты ведь никогда не видел снега. Ты удивишься.

Ты схватила Стича в охапку. Я не успел предупредить разочарования. Торжественно ты поднесла дракона к окну и торжественно объявила ему:

– Смотри, Стич, это белое на всей земле – это снег.

Снег к тому времени успел растаять.

43

Практически все твои игрушки умели превращаться друг в друга. Это не от хорошей жизни. Просто мы иногда забывали, например, любимого дракона Стича в городской квартире, когда уезжали на дачу, или, наоборот, на даче забывали куклу Соню.

За каждым членом нашей семьи закреплена была игрушка, которую каждому из нас наилучшим образом удавалось анимировать. Я играл с тобой в Стича, старший брат Вася играл в Мишку Кота, каковой на самом деле являлся медведем или котоподобным детским рюкзачком. Мама играла с тобой в куклу Соню, и это была единственная в мире кукла, не просто не вызывавшая у тебя отвращения, а даже любимая тобой.

С Соней была такая история. Однажды шел дождь. Гулять было нельзя, и мама от нечего делать стала рассказывать тебе, как прекрасно можно было бы занять себя шитьем кукольных платьев, если бы ты играла в куклы, а не только в динозавров, драконов и змей.

– Как это – шить кукольные платья? – заинтересовалась ты.

– Я тебе сейчас покажу, – обрадовалась мама, надеясь все же хоть немного заинтересовать дочку играми в куклы.

Мама взяла куклу Соню и детский носок, давным-давно потерявший пару, ибо таково уж свойство носков, попадающих в стиральную машину. Взяла еще майку, из которой ты выросла, и колготки, которые порвались на коленке.

– Сейчас мы будем шить Соне шапочку из носка, платье из майки и колготки из колготок, – торжественно заявила мама, а ты немедленно потеряла к шитью кукольной одежды интерес.

Мы почти сразу пошли с тобой играть в дракона, но маму нельзя уже было остановить. Часа три подряд она кроила и шила, примеряла и подшивала. А мы с тобой время от времени приходили на кухню, превращенную в пошивочный цех, и с удивлением наблюдали, как мама старательно кроит и шьет, совершенно углубившись в это занятие.

– Маме что, правда интересно? – спрашивала ты.

– Наверное, – я пожимал плечами. – Видишь, Варенька, мама даже покурить не вышла ни разу.

Я думаю, сначала тебя просто забавляло следить за мамой, как та старательно шьет. Это было как в зоопарке или как в кино. Потом ты присела к столу наблюдать за маминым рукодельем и постепенно втянулась, полюбив не только кукольную одежду, но и саму куклу Соню, и мамину способность в куклу играть.

Старший брат Вася тоже вот так попался однажды, как бы между прочим взяв котоподобный твой рюкзачок и исполнив с рюкзачком зажигательный танец.

– Как, оказывается, этот Мишка Кот смешно танцует, – сказала ты.

И с тех пор всякий раз, когда вы оказывались вместе, ты заставляла Васю играть в Мишку Кота, точно так же, как меня заставляла играть в дракона Стича на том основании, что я однажды показал тебе, как Стич способен потешно чесать лапой нос.

За мной, стало быть, закреплен был Стич, за братом – Мишка Кот, за мамой – Соня. Но беда, повторяю, состояла в том, что не всегда под рукой оказывался Стич, когда был я, не всегда был Мишка Кот, когда у Васи освобождался часок от бесконечных занятий тригонометрией и химией, и не всегда кукла Соня наличествовала, когда мама вдруг приходила с работы не к полуночи, а к купанию.

Поэтому ты придумала метемпсихоз, переселение душ. Всякая игрушка могла превратиться в любую другую. Если мы, например, забывали Стича дома, то можно же на даче извлечь из сундука крокодила и заявить, что в крокодила превратился Стич. Точно так же можно условиться, что розовая Дракоша из мультика про Шрека – это теперь не Дракоша вовсе, а превратившаяся в Дракошу кукла. Можно так условиться и играть себе спокойно, тем более что характер любимой игрушки вовсе не зависит от внешности. Ты любила не за внешность. Ты любила суть.

Постепенно метемпсихоз любимых твоих игрушек сам по себе стал увлекательной игрой. То есть мы играли со Стичом так: ты выключала свет, подменяла в темноте Стича на крокодила, потом включала свет, и дракон принимался потешно причитать, что вот, дескать, стал весь зеленый, лишился рогов, усов и кисточки на хвосте. Ты выключала свет снова, подменяла крокодила щенком, и потом, когда свет включался, Стич начинал потешно переживать свое перевоплощение в щенка. Цепь превращений ограничена была только временем ужина или укладывания спать.

Но с Мишкой Котом было иначе. Если Стич и Соня легко переживали свои превращения бог знает в кого, то Мишка Кот, анимируемый братом Васей, был существом тонким и ранимым, вероятно, в связи с тем, что шестнадцатилетний Вася сам был тонок и раним, несмотря на то что носил уже обувь сорок пятого размера и одежду пятьдесят второго. Мишка Кот очень пугался и страдал всякий раз, когда случалось ему превратиться в кого-нибудь.

– О! Я несчастный! – голосил Вася недавно переломавшимся басом так, что звякала люстра. – Я превратился в крокодила! Какой позор для всего рода Мишек и Котов!

Ты в ответ заливалась жизнерадостным смехом, выключала свет, превращала Мишку Кота из крокодила в Динозавра.

– О! Горе мне! – горлопанил Вася. – Теперь я превратился еще и в динозавра. Теперь стану бесноваться!

Способность бесноваться, то есть прыгать до потолка, сшибая со шкафов мелкие предметы, свойственна была Мишке Коту вне зависимости от актуального обличия. Ты хохотала. Именно бесноватость Мишки Кота более всего нравилась тебе.

– Погоди, Мишка Кот, – говорила ты, выключая свет, – сейчас я превращу тебя во что-нибудь еще похуже динозавра.

– Не надо! – кричал Вася. – Я боюсь превращаться!

После этих слов Мишка Кот неминуемо превращался в лягушку.

А однажды я пришел домой не слишком поздно. Вы сидели на кухне. Вы невероятно трогательно смотрелись вместе: огромный Вася, словно бы нарочно предназначенный природой, чтобы играть Портоса в школьной постановке «Трех мушкетеров», и тоненькая длинная ты с рыжими локонами, отросшими уже ниже плеч. Вы сидели за столом, и в руках у вас были ножи и вилки. А на столе лежал плюшевый Мишка Кот, и вы посыпали его солью и перцем.

– Чего это вы делаете? – спросил я, как обычно поцеловав тебя и церемонно поздоровавшись с Васей за руку.

– Мишка Кот очень боится превращений, – пояснила ты. – Всякий раз, даже превращаясь в кого-нибудь нестрашного и непротивного, он ужасно орет. Мы решили его съесть за трусость.

44

Когда у тебя стал качаться первый молочный зуб, ты расстроилась. Я, конечно, знал, что у детей около пяти лет начинают выпадать молочные зубы, но как-то забыл предупредить тебя об этом, и ты расстроилась.

Дело было довольно поздним вечером. Я пришел домой, а ты лежала уже в постели, выкупанная, одетая в пижаму и благоухающая шампунем «Кря-кря», который я нарочно покупал, поскольку мы с тобой в одинаковой степени являлись поклонниками этого карамельного запаха.

Обычно перед сном в постели ты грызла огурец или морковку и слушала, как мама, дедушка или кто подвернется под руку читал тебе про мышонка Пика. Обычно укладывание проходило счастливо или, во всяком случае, трогательно. Но только не на этот раз.

Когда я вошел в спальню, чтобы поцеловать тебя на ночь, ты держала в левой руке морковку, в правой руке огурец, но ни огурец, ни морковка не приносили радости. Ты по очереди облизывала то один овощ, то другой, не решалась укусить, а из глаз у тебя текли крупные слезы.

– Что случилось, Варенька? – спросил я, подумав, что ты, вероятно, поссорилась с мамой или с дедушкой.

– У меня шатается зуб! – сказала ты с таким лично в мой адрес укором, будто это я придумал, что у пятилетних детей выпадают зубы.

– Это же хорошо, Варька. – Я попытался обернуть трагедию в шутку.

– Не смейся, папа. – Ты была серьезна.

– Почему? – Я попытался погладить тебя по голове, но ты решительно отодвинула мою руку:

– Я не хочу, чтобы у меня качались и выпадали зубы.

– Это ж, Варь, ничего страшного. У тебя выпадут старые молочные зубы, а на их месте вырастут новые, постоянные и красивые.

Ты ненадолго задумалась. Ты вообще-то любила всякую касающуюся тебя лично красоту и всякий раз утром и вечером, почистив зубы, нарочно обходила всех домашних, чтобы каждому улыбнуться и чтобы каждый человек в доме мог оценить белизну твоей улыбки. Теоретически ради красоты ты могла пойти на серьезные лишения, но только не на этот раз. На этот раз ты только еще горше заплакала, когда я посулил тебе красоту постоянных зубов.

– Я ничего этого не хочу!

– Чего ты не хочешь?

– Ничего этого! Я не хочу, чтобы выпадали молочные зубы! Я не хочу, чтобы вырастали постоянные. Потому что…

– Брось ты, Варь, – увещевал я, не понимая еще всей глубины переживаний. – Ты представляешь, у тебя будут меняться зубы, как у акулы, и мы с тобой будем играть, что ты маленький акуленок.

– Не хочу быть акуленком! – Ты сделала мхатовскую буквально паузу, в паузе лизнула огурец и уронила слезу. – Дело в том, папа, что у детей качаются и выпадают молочные зубы оттого, что дети взрослеют. И постоянные зубы у детей растут от взросления. А я не хочу взрослеть.

Честно говоря, я был поражен этой твоей мыслью, во-первых, и во-вторых, был поражен весьма уместным употреблением выражения «дело в том». Однако же продолжал придуриваться и неестественно бодриться, вместо того чтобы вместе с тобой переживать быстротечность времени, неминуемость старости и что-нибудь еще такое драматическое, от чего качаются и выпадают молочные зубы. Я сказал:

– Напрасно ты не хочешь взрослеть. Взрослеть довольно интересно.

– Ничего интересного, – вздохнула ты. – Когда человек взрослеет, его сначала заставляют учиться в школе, и у него по четвергам четыре спецхимии, как у Васи. Потом, – продолжала ты, – человека заставляют работать, как тебя и маму, до ночи и даже вместо зоопарка. А потом у человека начинает болеть сердце, как у дедушки. И никто не играет с детьми, когда они взрослеют, а я хочу всегда играть.

Я присел к тебе на кровать. Мы обнялись. Явился потешный плюшевый дракон Стич. Обыкновенно он отвлекал тебя от мрачных мыслей, но на этот раз Стич тоже взгрустнул и был принят в наше объятие третьим. Минуты через две из кухни пришла мама, намеревавшаяся читать тебе на ночь, и спросила, почему мы тут сидим обнявшись и с трагическим выражением лиц лижем огурец. Мы ответили, что не хотим взрослеть. Не хотим, чтобы у нас по четвергам было четыре спецхимии. Не хотим работать до ночи. Не хотим, чтобы болело сердце. Хотим же, наоборот, как в фильме про Питера Пэна, взрослыми никогда не становиться, искать сокровища, летать без помощи самолетов и дружить с феей Динь-Дилинь.

– Кстати, о феях. – Мама, тоже не оценив поначалу всей глубины наших переживаний, попыталась, в свою очередь, перевести дело в шутку. – Когда зуб выпадет, Варенька, можно будет на ночь положить зуб под подушку, а ночью зубная фея заберет его и вместо зуба положит подарок. Хочешь?

– Не хочу! – Ты была серьезна. – Это мой зуб, поэтому я не положу его под подушку ни для какой феи, а положу в коробочку и буду там хранить.

– Но вместо зуба фея ведь приносит подарок. – Мама попыталась подкупить тебя вторично. – Вот у друга твоего Вовы все зубы уже выпали и выросли новые. И знаешь, сколько он получил подарков?

– Тридцать два, – сказала ты, не задумываясь.

– Откуда ты знаешь? – Мы с мамой опешили от того, что пятилетняя наша дочь знает, сколько у человека зубов.

– Из рекламы, – ты пожала плечами. – Есть такая зубная паста, и еще есть машина «Ниссан-превосходя-ожидания». А подарки мне покупают мама и папа в магазине, и не надо мне никаких подарков ни от какой феи.

Следующий час, пока мама читала тебе на ночь книжку, а я переживал быстротечность времени один на кухне за бокалом вина, ты методично расшатывала зуб. Говорила, что шатать зуб немного больно. Но все равно расшатывала, смиряясь с неизбежностью.

45

Когда в гости к нам приезжал дружественный мальчик Федор, ты была против. Это теперь ваша разница в возрасте почти не заметна. А тогда была разительна. И ты справедливо подумала, что, во-первых, Федора нельзя привлечь к наиболее увлекательным играм, а во-вторых, мама и папа примутся теперь проявлять гостеприимство, то есть от наиболее увлекательных игр отвлекутся.

Игры же у нас были действительно увлекательные. Вооружившись карандашами и бумагой, мы делали газету. Вернее даже, газету и иллюстрированный журнал. Газета называлась «Вестник динозавров». Журнал назывался «Веселые – драконы, злые – драконы». Не знаю уж, почему ты настояла на необходимости тире в названии.

Газета содержала массу полезной и объективной информации. Центральный материал на первой полосе сопровождался сенсационным заголовком «Динозавры вымерли». Статья была богато иллюстрирована тобой. Ты изобразила наиболее драматические эпизоды вымирания динозавров. Динозавры, как выяснилось в ходе журналистского расследования, вымерли то ли оттого, что не мыли руки перед едой, то ли оттого, что ходили без шапки. На иллюстрациях отчетливо было видно, что динозавры без шапок и что лапы у динозавров грязные. Прочие материалы в газете подробно описывали процесс вылупливания динозавра из яйца.

Журнал, напротив, проблемных статей не содержал. Журнал брал качеством иллюстраций. Со страниц журнала смотрели на читателя вполне гламурные Дракон-носорог, Дракон-единорог, травоядный Дракон и вредный Дракон. Получалось очень похоже на страницы в глянцевых журналах, где публикуются фотографии со светских мероприятий. Одним словом, было интересно.

Но тут приехал Федя.

– Я не хочу гостей и не буду радоваться гостям, – угрожала нам ты. – Я лучше уйду в свою комнату и буду там играть, а вы не ходите за мной.

С этими словами ты и правда ушла в детскую, но гость Федя не воспринял сказанного на свой счет и отправился следом. Ты решила Федю игнорировать. Федя плясал под звучавшую из игрушечного синтезатора «Оду к радости». Ты была подчеркнуто холодна. Федя кувыркался на ковре. Ты не замечала. Федя говорил что-то – красноречиво, но неразборчиво. Ты даже и разбираться не собиралась в Фединой элоквенции. Тогда, чтобы обратить на себя твое внимание, Федя тебя укусил. Ты же в ответ сильно ударила Федю кулаком в лоб. Федя горько заплакал, и мальчишечьи слезы неожиданно оказались куда действеннее, чем танцы, кувыркание и укусы.

– Он первый начал! – крикнула ты на всякий случай в дверь, чтобы взрослые не вмешивались, а сама погладила Федю по голове и сказала ему: – Не плачь. Давай лучше будем играть в школу. Ты хоть знаешь, сколько будет два плюс два?

– Один! – Федя перестал плакать, поскольку самое глубокое отчаяние немедленно отступает, если с человеком соглашается играть такая прекрасная девочка.

– Нет, не один, – ты проявляла терпение. – Попробуй догадаться еще раз, сколько будет два плюс два.

– Три! – догадался Федя.

– Нет, не три. Подумай как следует.

Федя был в явном замешательстве. Известные мальчику числа катастрофически заканчивались.

– Четыре! – Заметно было, что Федя выложил последнюю версию.

– Правильно! – Ты одарила Федю лучезарной улыбкой и опять погладила по голове. – Видишь, у тебя получается, если ты постараешься.

Еще часа приблизительно полтора вы играли в школу. Ты учила Федю писать фразу «Папа тибе купет слоника» и чрезвычайно доброжелательно следила за первыми неуклюжими Федиными опытами в литературе.

Вы совершенно подружились, и когда пришло время прогулки, ты благородно уступила гостю большие санки, а сама поехала на горку в маленьких и неудобных санках без спинки. Вы катались с горки, валялись в снегу, смеялись и зарывались в снег. Вы замучили совершенно меня, маму и Федину маму, поминутно заставляя взрослых втаскивать санки на горку. И часа через полтора после того, как устали взрослые, соизволили наконец устать и вы.

– Пора ехать домой и есть суп, – констатировала ты. – Только теперь я поеду на больших санках, а Федя поедет на маленьких.

– Нет! – Федя бегом подбежал к большим санкам, взгромоздился на них и вцепился в санки мертвой хваткой. – Нет! Федя на больших!

В сущности, Федя был прав, поскольку на маленьких санках у него совершенно не получалось кататься. Он все время падал с маленьких санок без спинки. Это было весело на горе, но совершенно невесело по дороге домой. Но тебя заело чувство справедливости:

– Федя поедет на маленьких санках, а на больших санках поеду я!

– Варенька, Федя не умеет ездить на маленьких санках.

– Так нечестно, что я все время на маленьких.

– Действительно нечестно, но Федя падает с маленьких санок.

– Пусть падает.

Ситуация была безвыходная. Вы оба упрямились.

– Нет! – кричал Федя, вцепляясь в большие санки.

– Нечестно! – кричала ты, отдирая Федю от больших санок.

– Нет! – кричал Федя.

– Нечестно! – кричала ты.

Минут через десять закричал я. Я кричал громко и страшно:

– Так! Дети! Никто не поедет ни на каких санках! Все пойдут пешком! Слезайте и марш.

Вы притихли. Вы так покорно притихли, что мне стало стыдно. Я представил себе, что почувствовал бы, если бы на меня орал человек пятиметрового роста. Я вдруг представил себе, каким огромным кажусь тебе, которая ниже меня вдвое, и каким великаном кажусь Феде, который ниже тебя на голову.

Вы покорно оставили санки, стояли молча. Я сел с вами рядом на корточки:

– Простите меня, дети. Давайте полдороги на больших санках поедет Варя, а полдороги Федя. Пожалуйста. Иначе я не знаю, как разрешить эту проблему с санками.

– Хорошо, – согласилась ты и охотно забралась на маленькие неудобные санки.

Мы поехали домой. Я думал, ты забудешь о нашем уговоре. Но нет. Приблизительно на полдороге ты сказала:

– Полдороги! Пора меняться санками.

Федя пытался было возражать, но ты настолько была уверена в своей правоте, что убедила мальчика слезть с санок кивком головы. Федя расстроился. Он отказался сесть на маленькие санки. Он всю оставшуюся дорогу до дома шел пешком. А ты, едучи на больших и удобных санках, не оглядывалась. Тебе совершенно не было Федю жалко.

46

Как-то раз новыми домашними тапками ты слегка натерла ногу. Я укладывал тебя спать. Перед сном ты щекотала себе пятки, притрагиваясь пятками к моим обросшим за день щетиной щекам. Когда голая твоя нога в очередной раз приблизилась к моему лицу и ты принялась уже хихикать, предвкушая щекотку, я заметил мозоль:

– Откуда это у тебя, Варенька, мозоль?

Ты прекратила игру и принялась рассматривать ногу с совершенно серьезным видом. Внимательно оглядела мозоль на ноге, потрогала пальцем, лизнула и сказала со вздохом:

– Взрослею.

Ты действительно взрослела. Это выражалось даже и не в том, что ты научилась читать. И не в том, что через год в школу. И не в том, что менялись зубы. И не в том, что появлялись время от времени связанные с взрослением нервные тики. Дело было в другом: раньше одного взрослого хватало, чтобы занимать тебя целый день. Теперь я, мама, бабушка, дедушка, няня и старший брат – все вместе не способны были занять тебя даже на часть дня. Ни у одного из нас по отдельности, ни у всех вместе не хватало сил, чтобы соответствовать твоей потребности в играх и впечатлениях.

Игры были бесконечны и наслаивались одна на другую. За каждым из взрослых закреплен был игрушечный персонаж. Все персонажи связаны были друг с другом сложными взаимоотношениями и выстраивались у тебя в голове в целую «Сагу о Форсайтах». Ни одна игра у тебя не была равна себе. Например, игрушечный дракон Стич (которого анимировал я) мог играть ежедневный спектакль под названием «обжорство Стича», но одновременно и погружаться на дно Мирового океана, каковое погружение заключалось в перелистывании иллюстрированной книжки про морскую фауну. То есть я перелистывал страницы книжки, дивился потешным драконьим голосом разнообразию морских чудищ, а заодно съедал половину чудищ, закусывая их бытовыми предметами, подворачивавшимися под руку.

– Давай, Стич, съешь еще пояс от халата, – подсказывала ты.

И приходилось выдумывать, как, питаясь угрями на дне морском, Стич случайно поглотил похожий на угря пояс.

Мультики по телевизору ты тоже смотрела, не то чтобы увлекаясь сюжетом. Тебе хотелось, чтобы в телевизоре шел мультик, а на диване перед телевизором ящерица Фырфыра и кукла Раэлла (обеих анимирует мама) беседовали о путешествии в волшебную страну.

Короче говоря, мы решили первый раз в жизни повести тебя в кино и показать тебе фильм на большом экране. Мы надеялись, что хотя бы на пару часов ты утолишь жажду впечатлений. В один из первых дней нового года мы отправились в кинотеатр «Пять звезд» смотреть фильм «Хроники Нарнии». Кинотеатр этот был выбран потому, что там, насколько нам помнилось, по фойе летали ручные попугаи.

– Мы едем к попугаям? – поминутно спрашивала ты в машине, ибо не верила, что кино на большом экране чем-нибудь всерьез отличается от кино по телевизору.

В кинотеатре была совершенно вавилонская толпа. Старший брат Вася сразу же покорно встал в бесконечную очередь за билетами. Я вышел на улицу покурить, твердо решив, что сначала покурю, а повешусь уже потом. А ты, волоча следом за собой маму, подошла к первой попавшейся служительнице и прямо спросила:

– Здравствуйте, скажите, пожалуйста, где у вас тут ручные попугаи? – Ты недавно освоила вежливые формы, и потому любила их.

– Попугаи наверху, – соврала служительница.

Ты без колебаний потащила маму на третий этаж кинотеатра.

Мама рассказывает, что, добравшись до верху, ты еще раз спросила первую попавшуюся служительницу о ручных попугаях. А когда выяснилось, что попугаи украдены, ты сказала:

– Тогда, может быть, покатаемся на паровозе над пропастью, пока папы нет?

В кинотеатре «Пять звезд» устроен внутренний дворик. Над внутренним двориком на высоте третьего этажа проложена игрушечная железная дорога. Если бы я увидел, что ты едешь над пропастью на игрушечном паровозике, я, конечно, сначала убил бы маму, а потом бы сам умер от разрыва сердца. Чтобы не остаться круглой сиротой, ты решила покататься на паровозике, пока я курю.

– Папе не говори, – сказала ты маме, забираясь в паровозик.

Когда я докурил, катание уже закончилось. Мне незачем было умирать от разрыва сердца, зато пришел удрученный Вася и сказал, что кончились билеты.

– Хнык! – прокомментировала ты отсутствие билетов и пошла в игровую комнату. – Хнык, – сказала ты, выйдя из игровой комнаты через пять минут, – там очень скучно.

День обещал быть безнадежно испорченным. Мне ничего не оставалось, как повезти семью в другой кинотеатр. Подходящих сеансов и билетов на подходящие сеансы не нашлось нигде, кроме маленького кинотеатра в Люберцах. Перед началом просмотра ты потребовала купить тебе коробку шоколадных шариков, про которые я не знаю, как они называются, но знаю, что их принято есть в качестве завтрака с молоком. Кроме шариков в коробке содержался маленький пластмассовый фавн.

– Козел, – констатировала ты, разглядывая фавна снизу, – а так похож на человека, – удивлялась ты, разглядывая фавна сверху, – только с рожками.

Я думал, что в связи со своей непоседливостью ты не выдержишь и половины сеанса. Я всерьез готовился выйти с тобой в фойе, пока мама и Вася досматривают фильм, грызть противные шоколадные шарики и играть в фавна, каковой наверняка оказался бы очередным метемпсихозом дракона Стича.

Но ничуть не бывало. Ты смотрела весь фильм не отрываясь. Ты была абсолютно захвачена действием. Ты только время от времени снабжала фильм комментариями, причем очень тихими, губы едва шевелились:

– Фавна слишком сложно зовут «мистер Тумнус», я буду звать его Тунус.

Или:

– Я поняла. Там, где зло, там всегда темнота или полумрак. А там, где добро, там всегда светло.

Или, когда в кадре появились кентавры, ты сказала:

– Вот это да! Кентавры едут сами на себе!

Фильм закончился. Ты сказала, что кино тебе очень, очень, очень понравилось. Ты очень попросила, чтобы тебе купили фильм, как только DVD-диски с «Хрониками Нарнии» поступят в продажу. Приехав домой, ты немедленно запихала фавна в морозилку, ибо там было царство злой колдуньи, из которого фавна нужно было поминутно спасать.

С тех пор мы очень часто стали покупать противные шоколадные шарики. Мы покупали их ради вложенных в коробки персонажей из «Хроник Нарнии». Шариков никто не ел. У нас накопилось килограммов пять этих противных шоколадных шариков.

47

С «Хроник Нарнии», собственно, началась «сепарация», если пользоваться терминологией детских психологов – расставание, взросление, постепенное ослабление зависимости ребенка от родителей. Я хочу сказать, что игры твои по мотивам «Хроник Нарнии» – это были первые игры, в которые ты играла одна. Прежде я бы обязательно подошел к тебе, спросил бы, что ты тут делаешь, и постарался бы научить тебя чему-нибудь полезному. Теперь я только заглядывал в твою комнату, но не входил внутрь. Помогать тебе сепарироваться советовала нам доктор, утверждая, будто постоянное шмыганье носом – это в твоем случае не насморк, а нервный тик. Доктор говорила, будто ты шмыгаешь носом именно потому, что не по возрасту сильно зависишь от нас, слишком сильно любима, контролируема и опекаема.

Ты сидела одна за столом и писала книгу. Эта книга по мотивам фильма «Хроники Нарнии» состояла из десятка листков in octavo, скрепленных вместе, и писалась почему-то справа налево, как Тора или Коран. На обложке ты старательно нарисовала льва и солнце, причем так, что лев и солнце совершенно не отличались друг от друга.

Доктор говорила, будто нервные тики – наиболее распространенное расстройство у современных детей. Особенно часто у детей бывают нервные тики, если родители успешны, много работают, редко бывают дома, а вернувшись домой, принимаются баловать ребенка или усиленно ребенка воспитывать, так или иначе не замечая, что ребенок повзрослел. Послушавшись доктора, мы стали замечать твое взросление, тики почти сразу пошли на убыль, но замечать взросление дочери оказалось довольно грустно.

Я заглядывал в твою комнату. Ты сидела за столом и рисовала одна уже минут сорок. На первой странице книги ты рисовала фонарь, девочку и фавна. И писала: «Люси подошла к фонару и фстретилась с Тумнусом». Я смотрел из-за двери на твою работу и думал, что «Хроники Нарнии» – очень подходящая для процесса сепарации сказка. В этой сказке маленькие дети ведут себя совсем как взрослые, или просто я напрасно считаю маленьких детей столь уж беспомощными. Ты переворачивала страницу, рисовала шкаф и писала: «Волшэбный шкаф зокрылся». Потом ты рисовала красивую женщину в красивых санках и писала: «Снежная колдуня». Потом рисовала льва и писала «Аслан возвращаеца». Потом рисовала фавна в клетке. Фавн был похож на Ходорковского. Под картинкой значилось: «Тумнуса поймали». Дальше картинка была совсем трагическая: поверженный, жалкий, некрасивый, мертвый лев, над львом – торжествующие чудища и надпись: «Аслан умир».

Когда мы беседовали с доктором про навязчивое твое носовое шмыганье, доктор нашла в наших методах воспитания девочки целую кучу ошибок. Во-первых, доктор говорила, что нельзя кормить ребенка и одновременно рассказывать ребенку сказки или читать книжку. От этого, говорила доктор, ребенок заменяет вкус еды вкусом рассказываемых сказок. Грубо говоря, не отличает колбасу от апельсина, воспринимает то, что ему говорят, а не то, что чувствует сам. Ребенок растерян и реагирует на собственную растерянность нервными тиками. Послушав доктора, мы перестали рассказывать тебе сказки за обедом.

Во-вторых, говорила доктор, играя с ребенком, не следует разыгрывать для ребенка спектакль. Не стоит то есть мне демонстрировать тебе вереницу похождений плюшевого дракона Стича, если ты не принимаешь участия в игре, а только смотришь на мою игру со стороны и смеешься. Я прекратил развлекать тебя своими «one dragon show». Стич стал скучнее и рассудительнее, но зато в его похождениях теперь принимала участие ты или какая-нибудь анимируемая тобой игрушка.

В-третьих, говорила доктор, нельзя укладывать тебя спать. То есть можно почитать тебе на ночь, можно поцеловать тебя и пожелать спокойной ночи, но нельзя сидеть над твоей постелью каждый вечер до тех пор, пока ты не уснешь. Доктор говорила, что ты уже не младенец, должна учиться быть в одиночестве, самостоятельно входить в бессознательные бездны сна, самостоятельно возвращаться обратно, а мы как-то забыли, когда минуло твое младенчество, отменить укладывания.

Труднее всего было, конечно, отучить тебя от укладываний. Ты внимательно выслушала, что вот ты уже взрослая, а взрослые люди не укладывают друг друга спать. Выслушала и сказала:

– Я согласна с вами. Но только наполовину.

– Что значит наполовину, Варенька? На какую такую половину?

Ты нарисовала пальцем на стене воображаемый круг. Круг был настолько велик, насколько тебе хватило руки. Потом ты разделила воображаемый круг напополам воображаемым диаметром, ткнула пальцем в воображаемую левую половинку круга и сказала:

– Вот на эту половину я с вами не согласна.

Тем не менее с того памятного разговора ты стала засыпать сама. Удивительным образом, как только мы отменили сказки за обедом, как только мы стали вовлекать тебя в игры, а не развлекать тебя играми, как только мы перестали укладывать тебя спать, нервные тики прекратились или почти прекратились. Кроме того, ты в несколько дней заметно повзрослела. Даже внешне. У тебя изменились привычки, ты почти перестала капризничать. Еще ты заявила дедушке, который занимался у нас домашним твоим образованием, что к буквам и цифрам ты относишься одинаково, но любишь складывать буквы в слова, а цифры складывать не любишь, потому что непонятно, во что они складываются.

– То есть мы будем писать, – сказала ты. – А про арифметику пока даже не говори мне.

Еще ты подолгу стала играть одна. Я заглядывал в твою комнату и смотрел, как ты дорисовываешь свою книгу по мотивам «Хроник Нарнии». На предпоследнем листочке опять изображался фавн в клетке, а возле клетки была девочка. Надпись гласила: «Люси ношла Тумнуса». На последней странице девочка и фавн плясали, взявшись за руки, и написано было: «Люси и Тумнус пляшут».

Закончив книгу, ты обернулась и увидела в дверях меня:

– О, папа, я написала книгу, хочешь почитать?

– Хочу. – Я взял книгу и стал читать.

– Ты читаешь мою книгу взаправду, – сказала ты и счастливо засмеялась.

– Конечно взаправду, Варенька. Как же еще можно читать книгу?

– Я думала, ты будешь читать ее понарошку.

48

И я пообещал тебе, что как-нибудь у меня будет целый выходной день, и целый день мы будем играть в плюшевого дракона Стича.

– У тебя уже выходной день? – спрашивала ты каждое утро.

– Нет, Варенька, день сегодня будний, будь он неладен, и мне надо идти на работу, будь она неладна.

– Ладна, ладна, – возражала ты со свойственной детям наивной жестокостью и не давала мне доспать десять минут после будильника. – Вставай, пей кофе и иди на работу, а то, когда ты спишь, мне кажется, что у тебя выходной.

Наконец выходной день действительно наступил. Ты разбудила меня утром:

– У тебя сегодня выходной?

– Да, выходной, а который час?

– Ноль, девять, две точечки – одна сверху, другая снизу, ноль, ноль, – констатировала ты.

Я подумал, что хорошо бы научить тебя различать часы и хорошо бы еще научить тебя не будить отца в девять утра по выходным. Настроение было дурное, но ты сказала:

– Если ты прямо сейчас встанешь со мной играть, я, так уж и быть, поцелую тебя куда-нибудь, где не колючий.

И с этими словами поцеловала в лысину. Пришлось вставать.

Пока я умывался и пил кофе, ты притащила на кухню плюшевого дракона Стича и плюшевую дракониху Василиску. Еще ты принесла пластилину, бумаги, карандашей, плюшевого змея и плюшевого крокодила. Я совершенно уверен, что в твоей голове не было никакого отчетливого замысла, и сценарий игры, которой нам предстояло посвятить целый день, ты выдумывала на ходу.

– Сейчас, – сказала ты, – мы будем играть, что у Стича сначала случилось счастье, потом несчастье, потом опять счастье, и так много раз.

– Какое же счастье случилось у Стича? – Я взял плюшевого дракона и стал манипулировать куклой так, будто дракон разминает лапы.

– Он женится, – ты пожала плечами. – Он женится на драконихе Василиске, ее теперь будут звать Василиска Драконовна Стич, и у них родится маленький стичонок.

Ты ловко слепила из пластилина дракончика, прилепила дракончика к брюху драконихи и сказала, что свадьбу надо справлять быстрей, а то Василиске скоро рожать.

Для скорейшего справления свадьбы ты разорвала кусок красной газовой ткани, большую половину повязав драконихе на голову в качестве фаты, а меньшую половину повязав дракону на нос.

– Чего это у Стича на носу? – спросил я.

– Это галстук.

– А почему на носу?

– На шее, – пояснила ты спокойно, – я завязывать галстуки не умею, умею только на носу.

Дальше все случилось молниеносно. Дракон с драконихой обменялись поцелуями, отчего у драконихи немедленно начались роды, и через пару минут удивленный Стич стал отцом.

– Теперь вот что. – Ты придвинула к себе листок бумаги. – Теперь начинается самое страшное и самое ужасное.

Ты очень уверенно и очень быстро принялась рисовать во весь лист не известное науке живое существо. Это существо походило на тритона, снабженного щупальцами, причем щупальца походили на водоросли и были усыпаны острыми зубами.

– Кто это? – сказал я голосом Стича и ткнул мордой Стича в рисунок.

– Это страшный тарапалароп от создателей «Властелина колец», – сообщила ты шепотом. – Он питается стичами. Особенно он любит есть маленьких стичей. Он ловит стичей, сажает их в клетку, выдерживает немножко, чтобы стичи напитались страхом, а потом, напитанных страхом, ест.

– Ужас какой! – сказал я голосом Стича, закрывая драконьими лапами драконьи глаза. – Я не хочу играть в тарапаларопа.

– Тебе придется, Стич, – сообщила ты трагически. – Тарапалароп уже похитил твою жену Василиску, уже посадил ее в клетку и скоро съест.

– Вот же она, Василиска, – кричал я голосом Стича. – Вот же я обнимаю ее.

– Бедный Стич, тебе это только снится. – Ты с выражением глубокого сострадания погладила дракона по голове. – Ты скоро проснешься и поймешь, что счастье было только сном и что на самом деле у тебя большое горе.

С этими словами ты взяла дракониху, посадила ее в первую подвернувшуюся под руку коробочку, а коробочку запихала под батарею отопления.

– Просыпайся, Стич! – воскликнула ты патетически. – Беда!

Я с вдохновением, достойным опытного кукловода, изобразил, как дракон просыпается, как обнаруживает, что драконихи рядом нет, как догадывается, что любимую похитил тарапалароп, и как, оседлав плюшевого крокодила и вооружившись деревянным мечом, отправляется с тарапаларопом сражаться.

Мы и раньше играли с тобой в чудищ, которых побеждал плюшевый дракон Стич. Но этот проклятый тарапалароп оказался особым фруктом. Роль тарапаларопа играл плюшевый змей. Ты ловко размахивала плюшевым змеем, как плеткой, несколько раз выбивала тарапалароповым хвостом меч из лап Стича, несколько раз повергала самого Стича наземь и пару раз сбивала с меня очки.

Силы мои иссякали. Плюшевый дракон Стич в моих руках казался совсем изможденным, и к тому же Стич был ранен, у него оторвался ус.

– Василиска задыхается, – добавила ты драматизма, размахивая тарапаларопом и не подпуская нас со Стичом спасти Василиску. – Еще минута, и она умрет.

– Размозжу крокодилом! – страшно заорал я голосом Стича.

– Панюшкины, не ссорьтесь, – отозвалась из соседней комнаты мама.

Руководимый мною дракон Стич схватил лапами за хвост плюшевого крокодила, размахнулся как следует и попал наконец тарапаларопу по голове.

Ты на миг задумалась:

– Как по-твоему, папа, это единственный на свете тарапалароп, или тарапаларопов на свете много?

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что, если это единственный на свете тарапалароп и он сейчас погибнет от удара крокодилом, то игра на этом кончится, а ты пойдешь валяться на диване и читать книжку.

– Это не единственный тарапалароп, – сказал я, хоть мне и хотелось валяться на диване и читать книжку. – Тарапаларопов, Варенька, много. Ты даже представить себе не можешь, сколько на свете тарапаларопов на одного несчастного Стича.

– Хорошо. – Ты отпустила тарапаларопа, и тот упал бездыханный. – Пусть Стич обнимет Василиску, пока ее снова не украли.

В течение дня мы со Стичом победили двух медведей, два пояса от халата, шапку, свитер, половник и дедушкину дрель. Все эти предметы при ближайшем рассмотрении оказались тарапаларопами.

49

Слава богу, кроме драконов и лошадей, ты научилась играть еще и в куклы. Нас теперь очень хвалили за это все на свете психологи и педагоги, потому что, говорили они, играя в куклы, девочка готовит себя к материнству и замужеству, а играя в драконов, непонятно к чему девочка себя готовит. Мне, разумеется, диковато как-то было думать про твое замужество, но даже мне приятно было, когда меня хвалили педагоги и психологи.

Ну и, разумеется, ты научилась играть в куклы благодаря телевизионной рекламе. Там по телевизору, как бы я ни протестовал против твоей привычки листать телеканалы в поисках забавляющей тебя рекламы, показали куклу Барби, скачущую верхом на Пегасе.

– Папа, – сообщила ты однажды, укладываясь спать, – ты же знаешь, как я люблю лошадей, особенно с крыльями?

– Пегасов, Варенька?

– Да, ты же знаешь, как я люблю Пегасов?

– Знаю, а что? – Я, честно говоря, подумал, что сейчас ты попросишь меня купить изможденного коня Буяна, который жил на конюшне в двух шагах от нашего деревенского дома и был настолько смирен, что ты каталась на нем самостоятельно.

– Просто есть такая кукла Барби, которая скачет на Пегасе.

– И ты ее хочешь? Ты же не любишь кукол.

– Эту я буду любить. Она скачет на Пегасе.

Я был растроган. Мы всей семьей пошли в детский магазин. В магазине выяснилось, что кукла серии Барби продается-таки в наборе с маленьким Пегасенком, а большой Пегас продается отдельно от куклы.

– Давай купим Барби с Пегасенком и Пегаса, – предложила ты. – Потому что Пегас – это ведь мама Пегасенка, и нельзя же, чтобы Пегасенок рос без мамы.

Мы так и сделали. На коробке с куклой было написано, что куклу зовут Раэлла. Про имя притороченного к кукле Пегасенка ничего написано не было, и ты сама придумала, что Пегасенка зовут Ферт, а маму его Пегасиху соответственно Фертяга.

С участием куклы Раэллы на следующий же день устроились ролевые игры. Про куклу в процессе игр выяснилось, что она принцесса, но рано покинула родительский дом ради учебы в школе волшебников. Еще выяснилось (это была мамина идея, а мама имела более или менее рок-н-ролльную юность), что на каникулах Раэлла предпринимает поездки автостопом по волшебной стране и в одной из таких поездок познакомилась с Пегасихой Фертягой.

– Ты прямо в своем бальном платье принцессы путешествуешь по волшебной стране? – спросила ты куклу.

– Нет, конечно, – простодушно отвечала мама голосом куклы. – Я переодеваюсь в джинсы и майку, кладу вещи в рюкзак…

– Мама, – ты вдруг прервала игру с той серьезностью, с которой биржевые игроки фиксируют прибыль, – надо купить Раэлле джинсы, майку и рюкзак.

На следующий день вы с мамой опять пошли в детский магазин покупать кукле майку, джинсы и рюкзак. Вернулись обе очень довольные: кроме джинсов, майки и целого вороха кукольной одежды на все случаи жизни, вы купили еще вторую куклу Барби, которая была ветеринар, одета была ветеринаром и обладала множеством приличных ветеринару аксессуаров. На коробке было написано, что куклу-ветеринара зовут Флорена.

– Если Пегасиха Фертяга заболеет, – пояснила ты, – Флорена будет ее лечить.

С этого самого дня в жизни Пегасихи Фертяги началась черная полоса. С утра и до вечера Пегасиха то и дело убегала со двора, а несчастная ее хозяйка Раэлла Пегасиху искала, сбиваясь с ног. Надо ли говорить, что Пегасиха находилась, как правило, где-нибудь в диких скалах, сооруженных из диванных подушек. И, разумеется, Пегасиха лежала на самом дне самой глубокой пропасти со сломанными ногами, так что приходилось кукле Раэлле бежать за куклой Флореной, чтобы та тащилась в горы со всем своим ветеринарным скарбом лечить раненую Пегасиху. В общем, это был ужас. Причем сложность переломов с каждым разом возрастала, и ветеринар Флорена твоим голосом неоднократно уже заявляла, что перелом сложный, не может быть вылечен простым наложением лангеты и требует волшебства. Кукла Раэлла, выучившаяся в школе волшебников, регулярно применяла волшебство.

Однажды ты сказала мне:

– Папа, Раэлле не хватает волшебных сил, чтобы вылечить Фертягу.

– Ну, может быть, Раэлла еще поучится в своей школе волшебников, Варенька?

– Нет, дело не в этом, папа. – На твоем лице появилось специальное выражение, называвшееся в нашей семье «раскрутить отца». – Раэлле не хватает волшебства, потому что у нее нету волшебной палочки.

На следующий день мы с тобой пошли в магазин покупать кукле волшебную палочку, каковые палочки ты, опять же, видела в телевизионной рекламе. В тот день я решил, что если встречу кого-нибудь из маркетологов, продвигающих на рынке кукол Барби, то непременно побью этого человека, если он мужчина, а если она женщина, то я на нее хотя бы страшно наору, потому что нельзя так эксплуатировать мои отцовские чувства. Вожделенная волшебная палочка отдельно не продавалась. Она продавалась только вместе с новой куклой Барби, которую мы вроде бы не собирались покупать.

Это было жестоко, в конце концов. Я считаю, что, если нам с дочкой нужна волшебная палочка, мы должны иметь возможность пойти в магазин и купить волшебную палочку, не покупая ради палочки еще и куклу. Ведь если, например, я хочу, чтобы у меня жена ходила в короткой юбке, не может же быть такого, чтобы юбки в магазине продавались только в наборе с новой женой.

Новая кукла с волшебной палочкой принесла в дом раздор. У куклы на коробке было написано, что зовут ее Аника, и нарисовано было, что это именно она скачет верхом на Пегасе, а вовсе не Раэлла. Ты решила восстановить справедливость. В первый же вечер увела у куклы Раэллы Пегасиху Фертягу и отдала кукле Анике.

– А как же Раэлла? – воскликнула мама, которую, кажется, черт за язык тянул. – Как же Раэлла без Пегасихи? Раэлла же любит ее? Раэлла же столько раз спасала Пегасиху? А теперь что же, пришла Аника и увела у Раэллы лошадь?

Ты расплакалась. Поплакала немного в ответ на мамину реплику. Потом поплакала еще за ужином, не в силах найти справедливого решения по делу о спорной Пегасихе. И еще поплакала в постели, укладываясь спать.

– Мама, – говорила ты, укутываясь одеялом. – Ты не обижайся за Раэллу, что я отняла у нее Фертягу и отдала Анике. Я что-нибудь за ночь обязательно придумаю.

Наутро ты придумала. Видимо, думала всю ночь, потому что, едва встав, еще до завтрака и умывания, ты побежала устраивать Раэлле и Анике общий дом на пианино.

– Я все знаю, мамочка, – ты ликовала. – Я теперь знаю, что Раэлла и Аника сестры и у них одна на двоих общая лошадь. Мы же с Васей, например, брат и сестра, и у нас же есть одна на двоих общая собака.

50

Ты отчетливо взрослела. Признаюсь, мне было трудно это принять. Однажды ты даже почти отказалась идти на день рождения к дружественному мальчику Феде. Во-первых, Феде исполнялось всего три года, а тебе было пять с половиной, и ты не слишком понимала, в какие с Федей можно играть игры. Во-вторых, день рождения устраивался в ресторанчике «Улица ОГИ», где нарочно, по-моему, ради привлечения интеллигентной публики, заведена была невкусная еда, нерасторопные официанты и неуютный интерьер, а ты еще не знала, что являешься девочкой из интеллигентной семьи, и поэтому тебе не нравился этот ресторанчик. В-третьих…

Одним словом, ты выдвигала много аргументов против похода на день рождения к другу Феде, и нам с мамой пришлось напрячь фантазию, выдумывая контраргументы. Не могли же мы, честное слово, не пойти на день рождения к Феде, он же сын наших друзей.

В качестве первого контраргумента мы предложили тебе посетить универмаг «Детский мир». Мы весьма прозрачно намекнули тебе, что без повода неизвестно еще когда пойдем в этот, черт бы его побрал, склад детских мечтаний, но раз уж надо купить подарок Феде, то мы волей-неволей окажемся в «Детском мире» и, оказавшись там, купим заодно соску для куклы, погладим по голове говорящего плюшевого щенка, посмотрим аквариумных рыбок…

– …И пойдем на третий этаж… – таинственно прошептала ты.

– Ну и на третий этаж пойдем, если хочешь, – согласился я, понятия не имея, что там такого прекрасного на третьем этаже.

В назначенную субботу утром мы пришли в «Детский мир», купили подарок Феде, посмотрели аквариумных рыбок, погладили по голове говорящего щенка, и, когда мама отправилась купить еще что-то сугубо хозяйственное, ты прошептала заговорщически:

– Ну, теперь пойдем на третий этаж.

Взяла меня за руку и решительно повела к лестнице.

– Можно на эскалаторе подняться, Варь, – сказал я.

Я, честно говоря, не любил эту лестницу в «Детском мире». Не знаю, сохранилась ли она теперь. А тогда лестница была с выщербленными ступенями и походила на лестницы из кошмарных снов. Ее пролеты жались к стенам так, что посередине между пролетами оставался широкий колодец, в который мне с моим генетическим страхом высоты невозможно было смотреть.

– Нет, мы пойдем по лестнице, – настаивала ты и, крепко сжимая мою руку, тащила меня.

Пришлось идти. Мы поднялись до третьего этажа, развернулись на лестничной площадке и сразу же, не заходя даже в торговый зал, устремились по лестнице обратно.

– Варя, – сказал я, стараясь не смотреть вниз, – зачем же мы тащились по этой лестнице на третий этаж, если даже не посмотрели на третьем этаже никакого товара?

– Папа, – ты решительно шагала вниз по лестнице, сжимая мне руку до белизны пальцев, – мы ходим по этой лестнице, чтобы бояться. Это очень страшная лестница.

– Ты боишься высоты?

– Боюсь. Особенно на этой лестнице.

– Почему же мы тогда поднялись только на третий этаж, а не на пятый?

– Потому что до третьего этажа мне так страшно, что я еще могу терпеть, а после третьего этажа мне так страшно, что я уже терпеть не могу.

На этих твоих словах мы благополучно спустились на самое дно колодца, где беззаботно продавались цветы. Возле цветочной лавки нас ждала потерявшаяся мама. Мы обнялись все трое, и, обнимая маму, ты подмигивала мне в том смысле, что не следует рассказывать маме о только что пережитом нами ужасном приключении.

Еще перед Фединым днем рождения мы обещали тебе сходить на каток. Дело в том, что рядом с ресторанчиком «Улица ОГИ» был лучший по тем временам в Москве каток с приличным прокатом коньков и с хорошим льдом оранжевого цвета. Никогда прежде ты на катке не была и на коньках никогда прежде не стояла.

Поскольку мама каталась на коньках, а я, за неимением ни одной неломаной ноги, не катался, переобувать тебя в коньки досталось мне. Ты сидела в раздевалке на лавочке, я сидел перед тобой на полу, шнуровал твои коньки и умилялся тому, как трогательно выглядят в огромных коньках тонкие твои ноги. Я собрался уже взять тебя на руки, отнести на каток на руках и там на катке все время держать за руку. Но, как только я завязал шнурки, ты вскочила и уверенно поковыляла к катку.

– Варя, ты упадешь!

– Папа, догоняй!

Ты выбежала на лед, упала, поднялась и, не скользя вовсе, а просто часто-часто перебирая коньками, пересекла каток из конца в конец туда и обратно.

– Папа, – прокричала ты, возвращаясь ко мне и плюхаясь мне в объятия, – почему лед оранжевый?

– Потому что, когда заливали каток, в воду добавили оранжевой краски.

– А если бы добавили синей краски, лед был бы синим, – ты отчего-то ликовала. – А если бы добавили желтой краски, лед был бы желтым. А если бы красной краски… Давай, папа, заниматься фигурным катанием.

Я взял тебя за руки и потащил. Коньки из-под тебя выскользнули, твои ноги полетели вокруг меня по дуге, в то время как руками ты крепко держала меня за руки. Получилась вполне себе фигура «тодес», причем, описав вокруг меня дугу, ты чувствительно ударила меня коньком по ноге. Я хотел было вскрикнуть от боли, но ты опередила меня:

– Папа! Какая у нас с тобой получается фигурная красота!

– Ура! – поддержал я.

– Ура! – голосила ты, пока я тащил тебя по льду то назад, то вперед, то кругами, то дугами.

Пока мы эдак балбесничали, несколько раз к нам подъезжала мама и предлагала тебе покататься тихонько по кругу, взявшись за руки, чтобы поучиться скольжению.

– Не надо учиться! – кричала ты. – У нас с папой тут и так фигурное скольжение!

Через час ты устала. Мы пошли к другу Феде на день рождения и вручили подарок. После вручения подарков нарочно нанятые клоуны повели детей в отдельную комнату развлекаться, но ты не пошла. Ты сказала, что не любишь детских развлечений и не любишь клоунов, а любишь играть с мамой и папой. Я был тронут, хотя психологи, наверное, поругали бы меня за то, что препятствую сепарации.

Я смотрел, как ты сидишь на коленях у мамы и смеешься на манер колокольчика, просто оттого, что сидишь у мамы на коленях. Я смотрел, как ты танцевала между столами, за которыми сидели и обедали взрослые люди. Люди улыбались. Потом ты подошла ко мне:

– Папа, пойдем, я покажу тебе дыру.

В ресторане «Улица ОГИ» из обеденного зала в гардероб вела через стену дыра, лаз, такой низкий и узкий, что даже ребенок мог пролезть туда только на четвереньках.

– Полезем, папа, через дыру, – сказала ты и шмыгнула в лаз. – Давай, папа, я жду тебя здесь! Давай!

Люди в обеденном зале с интересом смотрели, полезу ли я. Я стал на четвереньки и полез. Лаз был узкий. По ту сторону лаза меня встретили ты и гардеробщик. Гардеробщик был одет в строгий костюм и полнился человеческим достоинством. Ты прыгала от счастья.

51

И я, конечно, помнил, что еще в тот счастливый день в «Детском мире» мы «просто посмотрели и погладили» плюшевого щенка. Я уже знал, конечно, что в ближайшее время мы щенка купим. Нельзя же никого «просто посмотреть и погладить» без последствий. Это известная тактика. Я сам так поступал, например, в 1988 году, когда сначала просто познакомил родителей с симпатичной девушкой, а потом женился на девушке, так что родителям нельзя уже было возражать, будто я женюсь на ком попало, ибо я женился на давно знакомой и симпатичной девушке.

Ты, хоть и говорила, что «женятся на незнакомках и замуж выходят за незнакомцев», однако же, этот принцип в твоем сознании распространялся, похоже, только на брак, и с плюшевым щенком ты решила познакомить нас прежде, чем привести щенка в дом. Тогда в магазине мы посмотрели и погладили щенка, и ты даже сказала, что щенку этому подошло бы имя Томик, но ни малейшего желания приобрести щенка Томика ты тогда не выразила.

Прошла неделя. Ты не заговорила про щенка ни разу. Я уехал в командировку в Минск, где мне было очень плохо, поскольку хорошо в Минске бывает только людям, напрочь лишенным фантазии. Вечерами я звонил из Минска домой и подолгу беседовал со всеми домашними, чтобы хоть как-то скрасить обложившую меня тоталитарную тоску.

Я разговаривал с дедушкой. Он рассказывал мне, что ты весь день носилась с идеей соорудить картонную будку для какого-то щенка Томика, которого дедушка в глаза не видел и который, судя по твоим описаниям, был величиной с твою ладошку, скулил и двигал головой.

– Ну и что? – спрашивал я дедушку. – Вы сделали будку?

– Сделали, конечно, – посмеивался дед в трубку. – Варя говорит, что вот папа приедет из командировки и купит ей щенка Томика.

Я разговаривал с мамой, мама рассказывала мне бессмысленные в Минске, но бесконечно милые московские новости из жизни друзей. Я разговаривал с Васей, и он рассказывал мне про то, как выиграл какую-то очень важную олимпиаду по химии. Я разговаривал с бабушкой про птичий грипп, от которого следовало бы привить на даче кошек, если бы в местной ветеринарке нашлась вакцина. Я несколько раз пытался поговорить с тобой, но всякий раз ты бывала занята.

– Варя! Тут папа звонит! – кричала мама по ту сторону трубки. – Пойди поговори с папой!

Я слышал из Минска звонкий твой голосок:

– Как раз сейчас не могу! Я уже два месяца собиралась нарисовать травоядных динозавров кисточкой, и вот как раз нашлась кисточка, так что я очень занята!

Или:

– Как раз сейчас начинается мультик про мальчика-воина Кенси. Я очень хочу быть похожа на Кенси, так что никак сейчас не могу поговорить с папой!

Наконец, день на четвертый или пятый, когда все почти мои друзья-оппозиционеры были в Минске арестованы, Лукашенко получил на выборах 83 %, а я совсем загрустил, ты соизволила со мной поговорить. Ты сказала нежным голоском в трубку:

– Папочка, мне сегодня снилось, как будто ты приехал, и мы с тобой пошли покупать плюшевого щенка Томика.

Разумеется, как только я вернулся из Минска, мы немедленно отправились покупать щенка. Ты торжествовала. Ты тащила нас с мамой за руки, привела нас к прилавку, на котором должен был ждать нас щенок Томик, и остановилась в растерянности.

– Папа, – прошептала ты мне на ухо, – Томика здесь нет. Спроси, где у них такой новорожденный щеночек величиной с мою ладошку, который тявкает и двигает головой, если его погладить.

Продавщица ответила, что вот же он, новорожденный щенок, который тявкает и двигает головой, если его погладить. Только щенок был не с ладошку, а с две Варины ладошки величиной. Видимо, две недели ты мечтала о щенке так нежно, что он в твоих воспоминаниях уменьшился.

– Это, кажется, не он, – недоверчиво сказала ты, протягивая руку и гладя щенка по спине.

В ответ на поглаживание щенок повернул голову, смешно зажмурил глаза и жалостливо затявкал.

– Это он! Это он! Я его не узнала! – закричала ты радостно.

И щенок был куплен.

Весь вечер и вся семья были заняты Томиком. Построенная дедом картонная будка оказалась Томику мала, так что пришлось спешно сооружать новую. Томик получал лучшие куски за ужином и был уложен спать в твою постель.

На следующий день мы с тобой (и с Томиком, разумеется) поехали в дошкольную подготовительную группу, которую ты посещала дважды в неделю, хотя бы для того, чтобы дать дедушке передохнуть от нескончаемых шумных игр. Машину вел, как всегда, плюшевый дракон Стич, то есть я посадил дракона себе на колени, дракон держал лапами руль и балагурил всю дорогу в том смысле, что не нужно ехать ни в какую дошколку, а надо просто ехать кататься.

– Стич, – спросила ты с заднего сиденья, – а ты заметил Томика?

– Конечно, заметил, – сказал я голосом Стича. – У тебя, Варька, новый плюшевый щенок.

– Ты думаешь, он игрушечный? – уточнила ты.

– Конечно, он игрушечный, – сказал я голосом Стича.

– Нет, ошибаешься! – В твоем голосе прозвучали даже оскорбленные нотки. – Он настоящий, он живой.

– Ну и что! – не унимался я голосом Стича, пока Стич рулил. – Я тоже живой, хоть и игрушечный.

– Нет, Стич, – ты говорила таким тоном, каким сообщают другу печальную весть или смертельный диагноз. – Ты игрушечный. Ты все время веселишься, и поешь, и шутишь, и играешь. Я тебя, Стич, за это люблю, но ты можешь быть таким несерьезным только потому, что ты игрушечный. А еще ты, Стич, все время ешь сладкое. И я очень люблю смотреть, как ты съедаешь целые килограммы конфет, но ты съедаешь их, Стич, понарошку, потому что ты игрушечный. А если бы ты был живой, у тебя от килограмма конфет выпали бы все зубы и заболел бы весь-весь живот.

– У меня и так болит живот от конфет, – пытался я оправдаться голосом Стича.

– У тебя живот болит понарошку, – парировала ты. – Мне весело смотреть, как у тебя болит живот, потому что ты игрушечный. Если живот болит у кого-нибудь живого, тут нет ничего веселого. Так что ты игрушечный, Стич. Я тебя люблю, но ты игрушечный. А Томик живой.

Мы со Стичом, честно говоря, были шокированы этакой твоей тирадой. На первом же светофоре я обернулся к тебе, а Стич вполз на спинку пассажирского кресла, чтобы посмотреть тебе прямо в глаза.

– Ладно, – сказал я голосом Стича. – Пусть я игрушечный, но Томик-то почему живой?

– Он очень жалобно тявкает. – Ты отвечала, не задумываясь. – Никто игрушечный не станет так жалобно тявкать.

52

Вскоре наступила весна. За всю нашу бесконечную зиму ты ни разу не сказала мне, что тебе надоел снег, или пуховый комбинезон, или валенки, или катание на санках. Но когда наступила весна и из-под снега показалась первая зеленая травка, ты так радовалась и танцевала над этим зеленым росточком, что потеряла сапог и промочила в луже ногу.

Мы поехали на дачу, полагая, что там приятнее будет встречать первые солнечные дни и дольше можно будет гулять на улице, наслаждаясь запахом весны, терзая собаку бесконечными играми в мяч, запуская кораблики по ручейкам талой воды и все такое…

Мы жестоко ошибались. В ту зиму выпало слишком много снега. Теперь снег осел, стал совершенно черным, из-под него выкарабкались на поверхность мусор и собачьи экскременты. Когда мы с тобой выходили из дому гулять, ощущение было такое, будто гуляешь по бесконечной помойке. К тому же совершенно непонятно было, как тебя одеть. В валенках, например, гулять нельзя, ибо воды было по щиколотку и валенки промокали. А в резиновых сапогах гулять холодно, к тому же ты за зиму подросла, и уже нельзя было обуть тебя в резиновые сапоги с двумя шерстяными носками.

– А еще ты, папа, должен меня подстричь, – заявила ты, надевая легкую шапку (тогда как всю зиму гуляла, натягивая на голову пуховый капюшон комбинезона).

– Почему это я должен подстричь тебя именно сейчас? – забеспокоился я, ибо вот уже целый год всеми правдами и неправдами ухитрялся уберечь от парикмахерских ножниц прекрасные и длинные, до плеч, рыжие твои волосы.

– Потому что волосы, собранные в пучок, мешаются под шапкой, – жестоко констатировала ты, проявляя совершеннейшее равнодушие к моему чувству прекрасного.

– Давай развяжем пучок и наденем шапку на распущенные волосы.

– Тогда волосы будут лезть в глаза.

Чтобы замять эту скользкую тему, я скорее потащил тебя на улицу, показал торчавшую из-под снега зеленую траву, и мы танцевали, пока с тебя не свалился сапог и ты не ступила в лужу. Кажется, ты сбросила сапог и ступила в лужу нарочно.

Потом мы переоделись, вышли снова, проковыряли в снегу ручеек и принялись спускать потихоньку талую воду, превращавшую наш дом в остров.

– А на дне ручья тоже виднеется травка, – умилялась ты. – Эта травка будет у нас водоросли, и дракон будет вылавливать водоросли, жарить и есть.

Немедленно появился пластмассовый дракон с пластмассовыми зубами. Ты елозила драконом по дну ручейка, так что каждый раз, когда дракон выныривал на поверхность, у него была полная пасть травы. Траву, собранную таким образом, ты складывала на металлическую лопатку и приговаривала потихоньку: сейчас, дескать, мы станем водоросли на совке жарить.

– Чего ты стоишь, папа. – Ты вдруг оглянулась на меня и нашла меня слишком праздным. – Иди разводи огонь.

Я послушался. Наш уличный очаг в беседке совершенно отсырел и промерз за зиму. Дрова тоже были сырые, и на всем участке не нашлось ни одной сухой щепки на растопку. Подумав немного и понимая, что сбор урожая водорослей подходит у Вари к концу, я решился на крайние меры. Нацедил в гараже бензину, сложил в очаге дрова, облил бензином, поджег, опалив себе ресницы и брови… Но безрезультатно. Бензин прогорел, а дрова даже и не думали заниматься. Тут пришла ты с полным совком травы.

– Что? Не зажигается? – Ты посмотрела на меня снисходительно. – Сейчас дракон тебе поможет.

Ты убежала в гараж, сжимая в красной от продолжительных игр с холодной водой руке красного дракона. Через минуту вы с драконом торжественно вернулись. Вы несли большой шприц.

– Набирай бензин в шприц, – скомандовала ты безапелляционно. – Дракон сейчас будет огнедышать на дрова.

Я подумал, что вечером, когда старший сын Вася вернется с очередной своей химической олимпиады, я всерьез и очень строго поговорю с мальчиком, чтобы тот не подучивал младшую сестренку опасным играм с огнем и химическими реактивами.

– Это Вася тебя научил брызгать бензином из шприца? – спросил я.

Но ты не сдала брата. Ты сказала:

– Вася… Мой братик Васечка тут совершенно ни при чем. Это я сама выдумала брызгать из шприца бензином в огонь. И у меня прекрасно получается. Мы прошлый раз с Васей брызгали, и я даже совсем не обожглась.

– Варя, – я все еще пытался возражать против опасной игры. – А вдруг на этот раз ты будешь брызгать менее удачно? Вдруг капли бензина отлетят от дров и попадут на тебя, и ты обожжешься?

– Папа! – Ты говорила так строго, как говорят только начальники с подчиненными в момент увольнения. – Это не я буду брызгать, а дракон будет огнедышать. Так что если кто и обожжется, то только дракон. А меня тут вообще нет. Есть только дракон. И дракон не боится огня, потому что он родной брат саламандры, а саламандра вообще в огне живет, как рыба в воде.

– Кто рассказал тебе про саламандру?

– Мама.

– Мама тоже брызгала с тобой бензином в огонь?

– Нет, мама только разрешала мне кататься на большой лошади без тренера.

Надобно уточнить, что, поддерживая в целом твое увлечение лошадьми, я считал катание на большой лошади без тренера слишком опасным для пятилетней девочки. Каждый раз, отправляясь на конюшню, вы с мамой клятвенно обещали мне кататься только на пони и только с инструктором. Я понял, что дальнейшие расспросы бессмысленны и даже опасны для моего психического здоровья. Я безропотно набрал бензину в шприц. Ты отошла с бензиновым шприцем от очага подальше и стала весьма метко брызгать из шприца в огонь, всякий раз отчаянно радуясь вспышке. На всякий случай я стоял между очагом и тобой, готовясь, если, паче чаяния, бензиновые капли полетят в твою сторону, принять огонь на себя.

Так, собственно, и случилось. Разыгравшись, ты брызнула слишком сильно. Горящий бензин расплескался, и одну горящую каплю, летевшую более или менее в твою сторону, я поймал рукой. Обжегся, решительно прекратил игру в огнедышащего дракона, и мы пошли обедать.

После обеда мы с тобой валялись на диване и смотрели мультик. Ты нюхала мою обожженную ладонь и шептала:

– У тебя рука как будто площадь в городе. Она пахнет горелым и пахнет дымом, как будто это площадь, где сжигали ведьм.

Я даже подпрыгнул с дивана:

– Варя! Какого черта! Кто еще рассказал тебе про ведьм?

Ты была невозмутима. Погладила меня по обожженной ладони, каковой ласки я мог бы ждать месяцами, если бы не ожег ладонь, и с улыбкой сказала:

– Папочка, ты что? Про ведьм рассказал мне ты.

53

В те времена ты была совершенно равнодушна к одежде. Это, вероятно, генетическое свойство, потому что твой старший брат Вася тоже с младенчества полагал, будто главное достоинство хорошей обуви – отсутствие шнурков, а главное достоинство хорошей одежды – отсутствие пуговиц. Ну просто потому, что лень застегивать. Ты вполне разделяла этот прагматичный братнин подход к одежде, каковое обстоятельство, надо сказать, принесло мне немало разочарований.

Сто раз я приезжал из всевозможных командировок и привозил тебе самые прекрасные в мире платья. Я торжественно распаковывал чемодан. Я извлекал из чемодана красоту, способную привести в восторг всякую девочку (равно как и мальчика, девушку, юношу, мужчину, женщину, бабушку, дедушку), но ты, едва взглянув на платьица и юбочки, отбрасывала их в сторону, хватала простейший кулек конфет, купленный в «дьюти фри» перед самым отлетом, и, счастливая, целых полчаса показывала кулек каждому встречному со словами: «Посмотрите, какой мне папа привез чудесный подарок». Через полчаса кулек бывал уничтожен.

Если ты и интересовалась одеждой, то только дедушкиной. Дедушка же по старой, еще советской привычке полагал, что всякая вещь покупается человеком один раз и на всю жизнь. От этого дедушка на одном и том же автомобиле ездил десять лет, ботинки носил лет по пять, утверждая, будто они все еще как новые, а про джинсы дедушка думал, что для того их и придумали американские ковбои в качестве спецодежды, чтобы джинсы никогда не рвались даже несмотря на скотоводство. Дедушка действительно так аккуратно носил джинсы, что они никогда на нем не рвались. Они как-то истлевали, постепенно переставая быть штанами из толстой дерюги и превращаясь в штаны из бесцветной марли.

Ты внимательно следила за состоянием дедушкиных джинсов. То и дело как бы невзначай ты трогала деда за коленку и однажды говорила:

– Дед, тебе пора купить джинсы.

– Эти еще совсем как новые, – возражал дедушка.

Тогда ты дожидалась, чтобы я пришел с работы, и апеллировала ко мне:

– Папа, деду пора купить новые джинсы.

– Почему же он не купит?

– У него нет денег, – вздыхала ты с тем притворным отчаянием, с каким, вероятно, вздыхали в твоем присутствии не бедствовавшие вовсе, но воспитанные в безденежье бабушка и дедушка.

– Как это нет денег? – возмущался я. – Я же давал ему деньги, и на хозяйство, и просто так давал, и еще у него есть пенсия.

– Все деньги, – отвечала ты драматически, – у дедушки отняла бабушка, потому что бабушке надо было купить много очень нужных лекарств, очень умных книг и очень полезных вещей.

Дальше начиналась весьма комическая сцена: я уговариваю отца взять сто долларов и купить себе джинсы, а отец уговаривает меня, что прекрасные джинсы можно легко купить рублей за пятьсот. И вот после длительных переговоров наступал наконец день торжественной покупки штанов.

В тот год торжественная покупка осуществлялась так. Вы с дедом пошли в одежный магазин. Ты шла вприпрыжку, поскольку тебя очень забавляла перспектива покупать джинсы для дедушки. В магазине дедушка, подивившись публично невероятной дороговизне, направился со штанами в примерочную кабинку. Ты осталась снаружи. Дед говорит, что оставил тебя всего на минуту. Вышел из кабинки, а тебя нет.

– Варя! – позвал дед.

Ты не отзывалась. Тебя не было ни в джинсовом отделе, ни в соседнем, ни вообще где бы то ни было поблизости.

– Варя! – Дедушка побежал из отдела в отдел искать пропавшую внучку, позабыв даже, что на нем новые и не оплаченные еще джинсы. – Варя! Варя! Ты где! Вы не видели тут рыжую девочку с хвостиками? – спрашивал дед каждого встречного.

Впрочем, ты довольно быстро нашлась. Кто-то из покупателей магазина сказал, что девочка с рыжими хвостиками – в отделе свадебных платьев, и там вокруг нее толпятся все продавщицы.

Ты стояла в отделе свадебных платьев на табуретке. Вокруг тебя действительно толпились человек десять продавщиц и примеряли на тебя бледно-голубое платье из тех, в которые наряжают детей на свадьбах, чтобы дети подарили невесте букет флердоранжа, или понесли за невестой шлейф, или просто придавали трогательности свадебной церемонии.

– Посмотри, дедушка, какая красота, – прошептала ты.

Вот для подобного-то случая дед и припрятывал деньги, которые я давал ему на хозяйство или на ремонт насквозь проржавевшего автомобиля. Вот для подобных-то случаев дед припрятывал и пенсию. Это платье, которое нельзя считать одеждой, а следует считать карнавальным костюмом, кажется, было первым платьем в твоей жизни, покупка которого доставила тебе настоящее и достаточно безмерное счастье.

Вечером, когда мы с мамой вернулись домой, ты не вышла встречать нас, а только кричала из-за запертой двери своей комнаты:

– Не входить! Не входить! Мама и папа, не входить!

Минут через пятнадцать (довольно много времени ушло на шнуровку корсажа) ты вышла из комнаты той неестественной походкой, какой ходят обыкновенно танцовщицы ансамбля «Березка». Ты была ослепительна в нежно-голубом платье с кринолином. Наша буйная девочка, обыкновенно являвшаяся еще и лошадью или драконом, а потому прыгавшая, топавшая или вовсе передвигавшаяся на четвереньках, шла на этот раз совершенно бесшумно, прямо держа спину и развернув плечи. Наша вечно встрепанная ты, каждый день уговаривавшая нас остричь тебя ежиком на том основании, что прекрасные рыжие локоны очень мешают бегать и купаться, на этот раз распустила волосы по плечам и шла, потупив взор, как в полувековой давности диснеевских мультиках потупляли взор принцессы. Наша отчаянная рыжая шпана, руки которой, как правило, заняты были какой-нибудь брызгалкой или колотушкой, на этот раз вытягивала пальчики и изгибала запястья так, словно невидимый принц танцевал с нею менуэт.

Ты почти час танцевала перед нами медленные танцы с невидимым принцем, и неизвестно откуда вдруг взялась в твоих движениях совершенно не свойственная тебе прежде жеманная грация. Наконец ты сказала:

– Ладно, помоги мне, мама, снять платье, я пойду тузить деда.

Оделась в домашнюю одежду, пронеслась через всю квартиру на четвереньках и ужасно топая, ибо изображала лошадь. И принялась тузить деда, каковой лежал в гостиной на диване и ждал, когда же его уже наконец начнут тузить.

Вечером, укладываясь спать, ты сказала:

– Папа, если у меня теперь есть такое принцессочное платье, значит, я должна, как настоящая принцесса, бояться червяков, пауков, гусениц и змей.

– Не могу себе представить, Варенька, чтобы ты боялась червяков.

– Да, червяки очень интересные. С ними интересно играть. Так что я лучше буду бояться пауков. Все равно они всегда убегают и никогда не даются в руки.

54

Однажды ты посетила с мамой Парк культуры имени Горького. Рассказывала, что там чудесный детский городок, где можно всласть ползать по пластмассовым трубам и кататься с пластмассовых горок. А руки и штаны, рассказывала ты, после ползания по пластмассовому детскому городку становятся такими черными, что мама даже не ругает за испачканные штаны, а только смеется.

Мы сидели с тобой на заднем сиденье автомобиля, которым управляет мама. Мы ехали на дачу. Я был только что с самолета, и ты спешила рассказать мне все новое, что успела придумать за неделю, пока я был в командировке.

Например, ты говорила, что слово «направо» надо писать слева направо, а слово «налево» надо писать справа налево.

– Почему же это, Варенька? Мы все пишем слева направо. Справа налево пишут только арабы.

– Это глупо, – говорит Варя. – «Направо» надо писать направо. А «налево» надо писать налево. То есть давай я тебе сейчас напишу.

Ты доставала карандаш и специально припасаемый для разной писанины в автомобиле блокнотик. И писала в блокнотике: «Овелан». (Между прочим, если бы блокнотика не было, ты написала бы «овелан» на стекле куском мыла, нарочно припасенным в машине на тот случай, если блокнотика не окажется под рукой.)

– Но главное, папа, – ты перешла на заговорщический шепот, – главное, что там, в детском городке, мы купили карту этого детского городка.

– Там всем даром выдают карту, – поправила мама.

– Неважно, – продолжала ты. – Важно, что у меня теперь есть самая настоящая карта волшебной страны, и теперь, папа, я расскажу тебе сказку, как дракон Стич ходил по волшебной стране и искал волшебный шоколадный замок.

– Рассказывай, – согласился я, поскольку перелеты измотали меня абсолютно, и я рад был, что сказку будешь рассказывать ты мне, а не я тебе.

– Только дай мне конфету, чтобы от сладости рассказывать было легче, – сказала ты.

– Тебе нельзя конфету, – отозвалась немедленно мама, бросая гневные взгляды в зеркальце заднего вида. – Тебе нельзя конфету, ты утром отказалась чистить зубы, и я не разрешаю тебе сладкое, пока ты не почистишь зубы.

– А папа разрешает. – Ты обняла меня. – Ты ведь разрешаешь, папа.

Мы с тобой потихоньку развернули конфету, так, чтобы она не попадала в поле зрения зеркальца заднего вида, и ты жевала конфету, спрятавшись за водительским креслом.

– Перестань баловать девочку! – сказала мне мама.

– Не переставай, не переставай! – сказала мне ты.

– Ты будешь рассказывать сказку про Стича? – спросил я.

– Буду, – отвечала ты, раскладывая на коленях карту детского городка в Парке культуры имени Горького. – Смотри, папа, это волшебная страна.

Надо уточнить еще, что в этот самый момент наш автомобильный проигрыватель довольно громко воспроизводил детскую пластинку «Алиса в стране чудес», и ты время от времени прерывала рассказ, чтобы спеть вместе с проигрывателем любимые и давно выученные наизусть песенки.

– Так слушай, – торжественно начала ты. – Однажды Стич попал в волшебную страну, чтобы найти там большой шоколадный замок. Сначала он шел по шоколадной дорожке, но потом вдруг дорожка стала каменной, а потом песчаной, а потом земляной, а потом Стич заблудился, потому что земляная дорожка никак не отличалась от всей остальной земли. Подожди, спою.

В проигрывателе тем временем началась песенка про план, и ты громко запела вместе с проигрывателем «Тири-тири-дам-там-тирам, жирненьким пунктиром» и, допев, продолжала:

– Так вот, Стич заблудился. Но тут Бог дал Стичу карту. Это была волшебная карта волшебной страны. На карте был шоколадный замок и шоколадная дорожка, и даже сам маленький Стич тоже был нарисован на этой карте, и маленький Стич двигался по карте так же, как настоящий Стич двигался по волшебной стране. Подожди, спою. «Приподнимем занавес за краешек, какая старая тяжелая кулиса, вот какое время было раньше, такое ровное, смотри, Алиса». Так вот, Бог дал Стичу волшебную карту, и что надо, Стич, сказать Богу за то, что Бог дал тебе волшебную карту?

– Спасибо! – сказал я голосом плюшевого дракона Стича, поскольку дракон был у меня в руках.

– Неправильно, Стич, ты глупенький, – засмеялась ты. – Спасибо говорят только людям, если они дадут тебе что-нибудь сладкое. А Богу, если он дал тебе волшебную карту, надо сказать «Слава Богу».

– Слава Богу! – сказал я голосом дракона Стича.

– Молодец, правильно, – ты продолжала. – Но карта была очень старая. С тех пор как сделана была эта старая волшебная карта, в волшебной стране успели вырасти новые большие деревья. Стич шел и смотрел в карту. Он смотрел в карту так внимательно, что не замечал деревьев на пути и все время ударялся в деревья головой. Бум! Подожди, спою. «Падайте лицами вниз, вам это право дано, пред королем падайте ниц, слякоть и грязь все равно». Ну вот! Что же делать, папа, чтобы Стич не ударялся головой в деревья?

– Не знаю. – Я, честно говоря, был поставлен в тупик твоим вопросом. – Может быть, надо сказать Стичу, чтобы он смотрел не только в карту, но и по сторонам?

– Он не может смотреть по сторонам. Он же смотрит в карту.

– Тогда я не знаю, что делать.

– Просто, папочка, надо пририсовать в старой волшебной карте новые деревья, которые выросли в волшебной стране с тех пор, когда карта была нарисована.

– Кто их пририсует? – спросил я.

– Я пририсую, – отвечала ты, нисколько не сомневаясь в своей способности пририсовывать деревья в волшебной карте, выданной Богом дракону Стичу, чтобы тот искал в волшебной стране шоколадный замок.

– Разве ты можешь, Варенька, пририсовывать что-нибудь в волшебной карте? И чем ты будешь пририсовывать? Волшебным карандашом?

– Нет, папа. – Ты разговаривала со мной, как разговаривают с несмышленым ребенком. – У нас в машине нету никакого волшебного карандаша, есть только простой карандаш. Им я и пририсую деревья.

– Простым карандашом в волшебной карте не получится, – парировал я.

Ты даже и не спорила. Ты даже не удостоила меня контраргументами, а просто достала простой карандаш и нарисовала деревья на карте детского городка, про которую мы оба знали, что это карта волшебной страны.

55

Мы часто бывали на даче. Первые твои пять лет мы вообще там жили, и ты почти не общалась со сверстниками. Ты росла дикаркой, и когда к шести твоим годам мы переехали в Москву, тебе было трудно просто выйти во двор, просто познакомиться с детьми во дворе и просто играть с ними. Нам пришлось приложить довольно осознанные усилия, дабы, что называется, социализировать ребенка. Ты ходила в танцевальный кружок, в школьную подготовишку и как можно чаще с любимой подругой Никой в театр, так что постепенно научилась и знакомиться с другими детьми, и играть, и вести разговоры. И я даже не подозревал, насколько разговоры детей могут быть драматичны.

Вот, например, однажды мы поехали к твоим друзьям Вове и Елке в гости на дачу. И там был полон дом народа, и все приехали с детьми. Твой друг Вова был абсолютно увлечен приехавшим старшим мальчиком Яшей. Яша изобрел такую игру, что он, Яша, будет залезать на забор, а Вова, стоя внизу, будет сбивать Яшу с забора камнями, и если собьет, то, значит, выиграл Вова, а если не собьет, то, стало быть, выиграл Яша.

Не знаю уж, кто выиграл, но ты была искренне огорчена. Ты подошла ко мне, чуть не плача, и сказала:

– Папа, Вова совершенно не заметил меня, как будто на мне шапка-невидимка. Сними с меня шапку-невидимку, пожалуйста.

Другой маленький мальчик, Йозеф, разгуливал по саду с огромной палкой, несколько раз заехал этой палкой по лицу Яше, Вове и Максу, так что пришлось папе Йозефа палку у сына отнять и велеть малышу никогда больше не брать палку в руки.

Йозеф обиделся и ушел за дом. Я случайно увидел из окна, как за домом Йозеф нашел палку поувесистей прежней и к тому же острую. Мальчик шел с этой палкой наперевес и бормотал себе под нос:

– Вы отобрали у меня палку, да? А я найду палку еще больше и еще острее.

Вид у Йозефа был очень решительный. Я даже испугался, когда к Йозефу подошла ты. Я кричал вам из окна, чтобы вы были осторожнее, но вы меня не слушали. Ты сказала:

– Йозеф, если ты проткнешь кого-нибудь палкой, это будет непоправимо, – с этими словами ты, моя разумная девочка, мягко отняла палку у мальчика, взвесила палку в руках, как будто раздумывая, не вмазать ли Йозефу как следует за агрессивность, но решила, что не надо, и просто выбросила палку в кусты.

Потом, поскольку Вова и Яша все еще занимались сбиванием друг друга с забора, ты стала играть с младшей Вовиной сестренкой Елкой. Елка значительно младше тебя и была значительно меньше ростом. Поэтому ты сказала:

– Давай, Елочка, ты будешь совсем маленькая. Вот ты только что родилась, ничего не умеешь, ни ходить, ни говорить, и у тебя даже еще не открылись глазки.

Ты несколько раз видела в деревне, как рождаются котята, поэтому думала, что и человеческие дети рождаются слепыми. Или тебе хотелось, чтобы человеческие дети рождались слепыми, потому что чем младенец был беспомощнее, тем больше он тебе нравился.

Вы довольно долго играли в то, что Елка младенец, а потом ты сказала:

– Знаешь, Елка, я раньше не хотела взрослеть, потому что взрослые никогда не играют, а все время только работают. Но теперь я хочу взрослеть, потому что вот я повзрослею, и у меня будут маленькие дети.

А несколько дней спустя во дворе ты познакомилась с девочками Надей и Соней. Надя жила в доме напротив и на прогулке любила удивлять окружающих всяческими акробатическими фокусами. Ты тоже полюбила это занятие. Вы раз по двадцать спрыгнули без поддержки с высокого бревна, причем бревно действительно было довольно высокое, и каждый раз, когда вы прыгали, у меня сжималось сердце или что там сжимается у меня внутри. Потом вы устали, сели отдохнуть, и Надя сказала тебе доверительно:

– Знаешь, у меня погибли родители.

И женщина, гулявшая с Надей, кивнула мне молча в знак того, что девочка говорит правду.

А девочка Соня жила в нашем доме этажом ниже. Она была очень красивая и смысл прогулки видела в том, чтобы красиво качаться на качелях, красиво бегать или вообще что угодно делать, лишь бы получалось красиво.

Вы с Соней красиво качались на качелях, красиво бегали, потом сели красиво отдохнуть на скамеечке рядом со мной, и Соня сказала шепотом:

– А вы кто по национальности?

Ты посмотрела на меня вопросительно. Ты, кажется, понятия не имела, кто мы по национальности.

– Мы русские, – ответил я Соне.

– А по вере? – продолжала девочка шепотом.

– Православные.

– А мы, – Соня перешла на совсем уже тихий шепот, – мы карачаевцы и мусульмане. Ты теперь будешь со мной дружить?

Я лихорадочно придумывал фразу, которая показала бы шестилетней девочке Соне, что она и члены ее семьи имеют полное право быть карачаевцами и мусульманами. Я выдумывал какую-нибудь довольно простую для шестилетнего ребенка фразу, чтобы понятно было, что мне и тебе совершенно не мешает дружить с Соней и ее родителями тот факт, что они карачаевцы и мусульмане, а мы русские и православные.

Я не придумал фразу. Меня слишком отвлекала от придумывания мысль, что вот ведь шестилетняя девочка знает: о национальности и вероисповедании во дворе можно говорить только шепотом, и то не с кем попало.

Ты тоже не придумала никакой такой фразы. Ты, похоже, и не думала. Ты, похоже, и не поняла, о чем мы говорили с новой твоей подружкой Соней.

Женщина, гулявшая с Соней, позвала девочку домой. Прощаясь, Соня сказала:

– Можно, Варя, я, когда пойду гулять, буду звонить тебе в домофон, чтобы ты тоже выходила?

– Можно, – сказала ты, – я тоже буду тебе звонить.

Мы не говорили с тобой про Соню. Мне кажется, ты даже и не поняла, почему Соня настойчиво и шепотом выясняла, будешь ли ты дружить с ней.

И хоть я вообще-то привык считать тебя умницей, но на этот раз я был горд, что ты не поняла.

56

Я редко мог угадать, что обрадует тебя и что огорчит. Например, я довольно долго не мог понять, что тебе не следует покупать игрушки, которые нравились мне в детстве. Тебе ведь могут и не понравиться. И вообще я довольно долго не мог понять, что не следует покупать тебе подарки по первому требованию. Прежде всего потому, что весь дом тогда оказывается завален подарками, и негде становится жить. Во-вторых, потому, что никаких денег не хватит скупать все содержимое игрушечных магазинов оптом. В-третьих, легко приобретаемые подарки, мне кажется, не так радуют, как подарки, которых ждешь долго. Когда я это понял, мы стали выдумывать искусственные препоны на пути твоего обогащения. Например, так.

Ты увидала однажды в телевизионной рекламе куклу бэби-бёрн. Я бы, конечно, запретил рекламу про детей или обращенную к детям, потому что нечестно посредством детей раскручивать взрослых. Но пока реклама кукол не запрещена, ты видела куклу бэби-бёрн в рекламе много раз и с каждым разом все настойчивее просила ее.

– Денег нет, – соврали мы тебе. – Вот получит мама зарплату, тогда купим тебе куклу бэби-бёрн.

– А когда зарплата? – уточнила ты.

– Двадцать первого.

– А сегодня какое?

Разговор был в начале месяца, и, узнав, какое было число, ты, дабы расчесть, сколько дней тебе ждать, принялась отнимать это число из двадцати одного, ловко используя для счета пальцы рук и ног.

Наконец наступил день зарплаты. Мама пришла домой, и ты сказала ей:

– Мамочка, сегодня самый счастливый день в моей жизни.

– Почему? – Мама совсем позабыла про куклу.

– Потому что сегодня двадцать первое, и мы поедем покупать куклу бэби-бёрн.

Пришлось ехать. В магазине ты долго рассматривала кукол бэби-бёрн, и это были – помнишь? – такие младенческого вида куклы, которые плачут, сосут молоко, засыпают, просыпаются и, кажется, даже писают. А были еще куклы бэби-анабель, которые делают все то же самое, только не писают и, по-моему, симпатичней на вид.

Тебе тоже кукла бэби-анабель понравилась больше. Ты перебрала всех «бёрнов», сравнила их со всеми «анабелями» и сказала решительно:

– Я хочу эту куклу. Ее будут звать Глаша.

– Это не бэби-бёрн, это бэби-анабель, – предупредила тебя мама, догадываясь, какие драмы могут разыграться, как только ты, будучи обладательницей «анабели», увидишь в очередной раз по телевизору рекламу «бёрна».

– Я знаю, – ты отвечала уверенно. – Мне бэби-анабель нравится больше. Она то же самое, что бэби-бёрн, только красивее. И ее зовут Глаша.

По дороге домой ты кормила куклу из соски, укачивала ее, так что она закрывала глаза и засыпала, будила ее, так что она принималась, что называется, гулить. И ты была счастлива.

Во дворе вечером ты тоже не принимала участия в общих играх. Соседские дети катались на роликовых коньках, качались на качелях, а ты только нянчила свою Глашу, так что няня одного из соседских детей сказала:

– Ну видишь, Варенька, что такое ранний ребенок. Все развлекаются, а ты ляльку качаешь.

– Ее зовут Глаша, – отвечала ты, глядя на куклу с любовью.

К ночи у куклы перестали закрываться глаза. Кукла так устроена, что если ее покачать, то глаза у нее закрываются и кукла принимается сопеть. Но, видимо, что-то разладилось в кукольном механизме. Ты качала свою Глашу несколько часов подряд, однако глаза у куклы не закрывались, и кукла не засыпала.

– Чек же сохранился, – сказала бабушка, надеявшаяся хоть к полуночи загнать тебя спать. – Завтра мы пойдем и обменяем твою куклу на исправную. Иди скорей спать.

Ты промолчала. Надо было видеть твои глаза в этот момент. Ты, конечно, очень хотела иметь исправную куклу, у которой закрываются глаза, если ее покачать. Но именно эту куклу, у которой отказали веки, уже звали Глашей, и именно эта кукла была уже любима целый день. Ты промолчала и ушла спать. Глаша лежала рядом с тобой в постели и молча таращилась в потолок.

На следующее утро ты ворвалась к нам в спальню:

– Она закрыла глазки! – кричала ты, показывая нам спящую куклу. – Я ее покачала, и она закрыла глазки. Несколько раз. Она выздоровела! Не надо никого обменивать!

После завтрака к тебе в гости пришла подружка Соня с куклой бэби-бёрн. Вы накануне еще договорились встретиться и вместе поиграть в своих чудо-кукол.

– Только у тебя, Варя, не бэби-бёрн, а бэби-анабель, – заметила Соня беззаботно, как в музыкальных школах, например, педагоги беззаботно говорят родителям: «У вас чудесный ребенок, только совершенно без музыкального слуха».

Ты опять промолчала, как молчат родители в ответ педагогам в музыкальных школах. Ты героически поиграла с Соней в кукол два часа подряд. И мы поехали на дачу.

В машине ты сначала покормила куклу Глашу из соски. Потом укачала куклу Глашу так, чтобы та уснула. Потом аккуратно, чтобы не разбудить куклу, ты расстегнула ей ворот и извлекла батарейки. Приведя таким образом куклу Глашу в состояние наикрепчайшего кукольного сна, ты бережно положила ее рядом с собой на заднее сиденье автомобиля, накрыла куклу пеленкой, погладила куклу по голове.

И зарыдала. Громко и горько. Безнадежно. И я знаю это чувство. Мне самому иногда хочется так рыдать, например, когда я думаю, что вот мне сорок три года, я стал известным и успешным, высокооплачиваемым журналистом, и даже писателем, а хотел всю жизнь стать врачом, и теперь уже поздно, и ничего нельзя изменить.

Я был за рулем. Мы стояли в пробке. Я повернул зеркальце заднего вида так, чтобы видеть тебя, и сказал тебе тихо:

– Не плачь.

– Она не бэби-бёрн, папа. – Ты захлебывалась слезами. – Она бэби-анабель. И никого уже нельзя обменять.

– Конечно, нельзя. Мы же не можем обменять тебя на другого ребенка. И главное, не хотим.

– Потому что вы мне нужны. – Ты говорила сквозь рыдания.

– Потому что мы тебя любим. И ты тоже нужна своей Глаше. И ты тоже ее любишь. Не надо только хотеть от нее, чтобы она была бэби-бёрном, если она бэби-анабель.

– Почему?

– Потому что тогда вы обе не будете счастливы.

Это, кажется, была слишком сложная мысль для тебя. Ты плакала еще минут двадцать. Потом вытерла слезы и запихала батарейки обратно в кукольный спинной мозг. Кукла немедленно проснулась и сказала потешные младенческие слова «агу» и «зы».

Ты улыбнулась кукле, поцеловала ее и принялась кормить из соски.

57

Твое взросление особенно замечалось тогда, когда происходили события, происходившие раз в год. Например, ежегодный переезд на лето на питерскую дачу. Переезд этот был изматывающим мероприятием. Я каждый год должен был помогать деду перегнать автомобиль из Москвы в Петербург, в то время как вы с бабушкой ехали поездом. Боюсь, эксцентрическая бабушкина ностальгия по питерской даче как-то генетически, что ли, передалась и тебе тоже. Ты и сейчас рвешься туда каждое лето, хотя там нет горячей воды и туалет на улице. А тогда за несколько дней до отъезда ты принималась ходить по квартире и причитать:

– Я скоро поеду на дачу. Неужели я скоро поеду на дачу? Я просто не могу поверить, что уже совсем скоро поеду на дачу.

Там, на питерской даче, присутствовали, надо признать, сосновый бор и озеро, достойное туристического буклета про красоты Финляндии, но я все равно не понимал твоих восторгов, и тем более не понимал, зачем надо причитать о скорой поездке на дачу так громогласно и именно в то время, как мы с дедом грузим автомобиль невероятными объемами потребного для дачной жизни хлама.

Мы с дедом отправились рано утром и ехали весь день. Поздно вечером мы приехали в нетопленый и промерзший за зиму дачный дом почти на финской границе. И легли спать на отсыревшие диваны. А в шесть утра я должен был встать и ехать на Московский вокзал в Петербурге встречать бабушку и тебя. Господи, за что мне это!

Я не спрашивал бабушку, зачем должен преодолевать каждый июнь трудности переезда в Петербург и зачем каждый август должен устраивать срочную эвакуацию семьи из Петербурга, ибо в августе там неожиданно, но регулярно наступает поздняя осень. Не спрашивал и в этот раз, а теперь уж и не спросишь. Просто я встал в шесть утра, выпил гипертоническое количество кофе и в восемь дежурил уже на платформе, встречая поезд «Красная стрела».

Ты махала мне в окно. Я вошел в вагон, чтобы помочь вынести вещи, и ты сказала:

– Представляешь, папа, баночка была такая большая, что я даже не ожидала найти такую большую баночку.

– Какая баночка, Варь?

– Баночка с икрой, папа. Я люблю поезда, потому что тут дают сухой паек, а в сухом пайке всегда есть баночка икры.

Ты взяла меня за руку, и мы зашагали в вокзал. Там в вокзале есть лавка, где торгуют компакт-дисками, и ты сказала:

– Давай зайдем и купим детских песенок, чтобы слушать в машине.

Мы зашли. Ты вежливо поздоровалась с продавщицей и спросила:

– У вас есть детские песенки, похожие на музыкальную сказку «Алиса в стране чудес»?

Продавщица выдала тебе сборник детских песенок, но ты осмотрела пластинку скептически:

– Простите, эти песенки не очень похожи на сказку «Алиса в стране чудес». Понимаете, я ищу песенки, которые точь-в-точь похожие на «Алису», но ни на одном диске нет таких песенок, кроме диска «Алиса в стране чудес», а у меня уже есть этот диск.

Мы так ничего и не купили. Восемьдесят километров от Петербурга до дачи мы слушали «Алису в стране чудес», и ты пела все песенки вместе с пластинкой.

Немного не доезжая до нашего поселка, мы остановились у магазина, чтобы купить продуктов. Погода испортилась. Накрапывал дождь. И вообще, лето в Петербурге наступает только к концу июня.

– Давай, – сказала ты, – бабушка пойдет за продуктами, а мы, папа, купим мороженого и будем его радостно есть.

Мы купили мороженого, устроились на крыльце магазина под крышей и стали радостно есть. Я мерз как собака. Ты, кажется, тоже. Я разворотил твой багаж, нашел на самом дне теплую куртку (совершенно необходимая вещь для летнего отдыха) и одел тебя.

– Спасибо, папа. – Ты погладила меня по голове. – Теперь мне не будет ни холодно, ни жарко. Холодно мне не будет, потому что меня греет куртка, жарко мне не будет, потому что меня холодит мороженое.

Я хотел было поддержать беседу про холод, но ты вдруг вскинула руку в небо и закричала:

– Белая ворона! Смотри!

В небе была чайка. Мы были совсем недалеко от озера.

Мне отчаянно хотелось спать. Чтобы не заснуть за рулем, я попросил тебя, сидевшую на заднем сиденье, будить меня. И всю дорогу до дачи ты звонко барабанила ладошками мне по лысине.

На дороге метрах в ста от нашего дома нас встречал твой дачный приятель Гоша.

– Варя! Какое счастье! – кричал мальчик так громко, что слышно было даже сквозь «Алису в стране чудес».

– Гоша! – крикнула ты в ответ и особенно звонко хлопнула меня по голове. – Останови, папа!

Если бы тебе не надо было отстегивать ремень безопасности, я бы не успел остановить машину, ты выскочила бы на ходу. Вы с Гошей бросились друг к другу и обнялись.

В первые пять минут общения вы покрасили соседский дом акварельной краской, выкрикивая, что в прошлом году это было ваше любимое развлечение. Потом вы налепили на дом салфетку с надписью «окрашено». Потом Гоша принес показать тебе огромную водопроводную трубу, нечаянно ударил тебя водопроводной трубой по щеке, отчаянно извинился и был прощен. Еще вы исследовали оба дома на тот случай, если где-нибудь прячется страшный осьминог. Осьминога нигде не было. Еще ты была приглашена к Гоше на обед и приняла приглашение с тем условием, что не будет супа из капусты.

Полюбовавшись вами минуты четыре (время горения сигареты), я ретировался спать в самую дальнюю комнату. Я плотно затворил дверь и еще на всякий случай накрыл голову подушкой. Я совсем уж было заснул. Но тут вошла ты.

Ты решительно сняла подушку с моей головы, восторженно поцеловала меня и сказала:

– Папочка! Наконец-то я на даче! Мы покормили дикого ежика! Я очень соскучилась по Гоше! Мы будем играть сейчас в кукольный дом! Гоша будет играть за всех людей, а я за всех лошадей! Люди будут любить лошадей и водить их в зоопарк! Папочка! Осталось только снять штаны, и наступит лето!

– Штаны, – пробурчал я, – можно было снять и в Москве, Варенька. Лето наступило бы все равно.

Ты на секунду задумалась, а потом тихо, но твердо сказала:

– Нет.

58

Через день я уехал с дачи. В Москву на работу. Ты жила с бабушкой и дедушкой под Санкт-Петербургом, а я жил в Москве, и мне от этого было довольно грустно. Время от времени я звонил бабушке и дедушке в Питер и, разговаривая с ними, слышал фоном звуки твоей жизнедеятельности. Например, плакала твоя кукла. Или дедушка вставлял в телефонный разговор со мной неуместные междометия. «Если ты потерял ключ от почтового… o!.. ящика, возьми, пожалуйста… о!.. в шкафу отвертку… о!.. и взломай ящик, потому что там… о!.. телефонные счета, и их надо… о!.. оплатить… О! О! О!»

Я воображал себе, что там происходит. Дедушка, скорее всего, разговаривал со мной, лежа на диване, а ты, скорее всего, прыгала у деда на животе. Ну или, в крайнем случае, молотила деда плюшевым зайцем.

– Варя… – говорил дед. – О!.. Тут папа звонит… О!.. Хочешь поговорить с папой?

– Не-а! – отвечала ты, и это была единственная для меня возможность услышать голос дочери.

Ты не любила разговаривать со мной по телефону. Но однажды, когда я позвонил в очередной раз бабушке и дедушке узнать, как дела, ты сама вырвала у деда трубку:

– Папа! Привет! Ты как! Знаешь! Вот чего! – Ты совершенно не собиралась выслушивать моих сообщений о том, как я, и уж тем более не собиралась выслушивать нежных слов «Варенька», «солнышко» и что там еще способен исторгнуть из себя любящий папаша, с которым любимая дочь ни с того ни с сего соизволила вдруг поговорить. – Вот чего, папа, пришли ко мне маму на выходные, а то я по ней соскучилась.

– Мы тоже по тебе соскучились, Варенька, но у твоего брата Васи в эти выходные выпускной вечер.

– Я же не прошу, чтобы приехал ты или Вася. Пусть Вася идет на выпускной, а ты побудь с Васей. А маму пришлите мне.

Моя жестокая девочка даже и вида не попыталась сделать, будто соскучилась по обоим родителям. Только по маме. Девочкина жестокая мама рассудила так, что, раз уж дочь соскучилась, надо действительно смотаться в Петербург на выходные и навестить девочку.

– Я поеду сразу после Васиного выпускного. Ты ведь отвезешь меня на вокзал? – сказала мне мама, и я не уверен, что в конце ее реплики следует ставить знак вопроса.

Мой жестокий сын рассудил так, что я должен после торжественной части выпускного вечера отвезти мать на вокзал, а потом сидеть дома и ждать, не будет ли Васе скучно на дискотеке.

– Если мне будет скучно, приезжай, пожалуйста, и забери меня, – распорядился Вася.

– Разве ты не взрослый человек? – пытался возражать я. – Если тебе станет скучно, поймай такси и приезжай домой.

Огромный Вася покрутил огромным своим пальцем у огромного своего виска:

– Ты что, папа, выпускников с дискотеки выдают только родителям под расписку.

Торжественная часть выпускного окончилась около одиннадцати. К двенадцати ночи я отвез маму на вокзал. В час ночи я послал сыну Васе эсэмэску с вопросом, не хочет ли он уже быть выданным родителю под расписку. Вася ответил, что покамест ему довольно весело на выпускной дискотеке. В два часа ночи я решил, что сын, вероятнее всего, пропляшет до утра, до открытия метро. В 2.15 я выпил вина и решил лечь спать. В 2.30 пришла эсэмэска от Васи: «Приезжай, меня тут все достало». А я даже не мог сесть за руль, потому что выпил вина. Пришлось вызвать такси, поехать за Васей в дискотеку, получить Васю под расписку, вернуться домой, допить вино и лечь спать с ощущением, что я самый несчастный человек на свете и все на свете используют меня в своих интересах.

Утром позвонила доехавшая уже до Петербурга мама.

– Бежит! – сказала мама, имея в виду, что ты бежишь ей навстречу.

В следующий момент я услышал в телефоне такие звуки, будто абонент мой угодил в тропический ураган. «Мама! Бац! Хрясь!» – я не знаю, что там случилось. Вероятнее всего, ты напрыгнула на маму, как веселый персонаж Тигра напрыгивал на всех обитателей книжки про Винни-Пуха. Вероятно, от напрыгивания упал телефон, а может быть, и мама упала вместе с телефоном. Возможно, упало еще несколько людей вокруг встретившихся матери и дочери. Я не знаю. Я тщетно кричал в телефон «Алло! Алло!», но никто не разговаривал со мной, и я только мог слушать звуки недоступного для меня ликования.

Мама провела с тобой субботу и воскресенье. Время от времени звонила мне:

– Алло, – говорила мама. – Мы в ботаническом саду. Ты не представляешь, как Варя тут потешно скучает.

Фоном этому разговору служила занудная ботаническая экскурсия: «Вы знаете, дети, что банан – это трава» и сопровождавшие экскурсию громкие твои зевки.

– Алло, – звонила мама снова пару часов спустя. – Мы в зоологическом музее. Ты не представляешь, как Варе здесь нравится.

Фоном для разговора служила занудная зоологическая экскурсия про теорию Дарвина и громкие твои вопли: «Мама, смотри, какой енот!»

Еще пару часов спустя:

– Ты не представляешь! Варя научилась плавать! Она прыгает в озеро на глубину и плывет. Сама! Варя, хочешь поговорить с папой?

– Не-ет! – слышался вдалеке счастливый твой крик.

И еще слышался топот твоих ног по деревянным мосткам на озере, и громкий всплеск оттого, что ты прыгнула в воду, и громкое твое фырканье, и радостное: «Мама, я плыву!»

В воскресенье вечером, когда мама должна уже была садиться в Санкт-Петербурге в поезд, раздался вдруг звонок с дедова телефона. Звонила ты. Голос у тебя был очень грустный. Ты сказала:

– Папочка, это я, Варенька. Я заболела. У меня температура и болит горло. Знаешь, почему я заболела? Потому что я научилась плавать и мы с мамой плавали четыре часа, и даже сорок минут плавали на самую глубину. А потом я заболела. Мама меня перекупала. Я тебе написала с мамой письмо, но ты еще кроме письма скажи маме, чтобы она никогда больше меня не перекупывала.

Я торжественно обещал сказать маме, чтобы мама тебя не перекупывала. Назавтра у меня был день рождения. Мама привезла мне от тебя письмо, запечатанное пластилиновой печатью. В письме было написано: «ПАПА Я ТЬБЯ ПАЗДРАВЛЬЯЮ», и почему-то был еще нарисован осел, про которого мама успокаивала меня, что он не осел, а лошадь.

Четыре дня, пока у тебя была температура, ты каждый день разговаривала со мной по телефону, докладывала о самочувствии и принимала соболезнования. На пятый день я позвонил деду, и дед сказал:

– Варя… О!.. Тут папа звонит… О!.. Хочешь… О!.. Поговорить?

– Не-а, – ответил веселый твой голос.

И я понял, что ты выздоравливаешь.

59

Вечерами на даче делать было нечего, и ты смотрела мультики по телевизору. И однажды посмотрела Самый Ужасный в Мире Мультик. Этот мультик довольно старый, но его время от времени показывают по телевизору, так что ни один ребенок не застрахован от того, чтобы увидеть его и испытать нелепое и трагическое потрясение, каковое и я сам, помню, испытал от этого мультика в детстве.

Мультик рассказывает про пингвина по имени Пингвин. Голос за кадром сообщает, что у пингвинов яйца высиживают самцы, – ну так вот Пингвин и высиживал яйцо со всею возможной бережностью. Он только на секунду доверил приглядеть за яйцом своему приятелю по имени Пынгвын, а тот упустил яйцо в море. Вместо упущенного яйца Пынгвын передал Пингвину похожий на яйцо камень. Дальше начинается кошмар. У всех пингвинов вылупились уже птенцы, а наш Пингвин продолжал высиживать свой яйцеподобный камень. Все пингвины отправились по морю в сезонную миграцию к более теплым островам, и наш Пингвин поплыл вместе со всеми. И он нес с собой камень, продолжая верить, будто этот камень – яйцо. И тяжелый камень утянул нашего Пингвина на дно. И Пингвин погиб.

Я помню, что, когда был ребенком, на этом эпизоде выбежал из комнаты, пометался по квартире, не будучи в силах смириться с этой историей про трагическую и глупую преданность, забежал в спальню, рухнул на кровать и прорыдал до вечера. И ты поступила так же. Ты выбежала из дачной летней кухни, пометалась по саду, убежала в дом и принялась рыдать.

– Варенька, не плачь, – пыталась утешать тебя бабушка.

– Он погиб! Он погиб, пингвинчик! – причитала ты. – Мультик кончился, и ничего уже не исправишь.

Эта последняя твоя реплика подсказала бабушке выход.

– Мультик не кончился, – соврала бабушка. – Это была только первая серия. А во второй серии Пингвина спасают.

– Как это? – недоверчиво переспросила ты, но надежда на чудесное спасение пингвина была сильнее.

Ты очень хотела поверить в чудесное спасение и поверила. Бабушке оставалось только придумать складную историю. Чтобы выиграть время, бабушка, прежде чем рассказывать тебе историю о чудесном пингвиньем спасении, позвала дедушку. Дедушка (известный тем, что прекрасно рисует не только пингвинов, но и вообще что угодно) должен был иллюстрировать выдумываемую бабушкой сказку. И дедушка нарочно подольше искал карандаши и бумагу, чтобы дать бабушке побольше времени на сюжетосложение.

– Скорей, дед, скорей! – подгоняла ты, прыгая от нетерпения.

А дед нарочно долго раскладывал по столу бумагу.

– Ну, слушай, – сказала бабушка. – Пингвин совсем уже было утонул, но тут мимо шло научно-исследовательское судно. Впередсмотрящий увидал тонущего пингвина и прокричал: «Человек за бортом!..»

– Пингвин за бортом! – поправила ты.

– Ну да, «Пингвин за бортом». Пингвина достали специальной сетью и вытащили на палубу.

– А камень? – переспросила ты. – Он же не мог упустить свой камень?

– Конечно, не мог. Он же думал, что камень – это яйцо, и поэтому сжимал камень очень крепко, даже когда захлебнулся морской водой. Так его и вытащили на палубу вместе с камнем. А на палубе его привели в чувство. Покормили, обогрели и рассказали, что камень – это на самом деле камень, а не яйцо.

– И он поверил? – удивилась ты.

– Конечно, поверил. На борту научно-исследовательского судна есть много научной аппаратуры.

– Они просветили камень научной аппаратурой? – догадалась ты.

Дедушка тем временем нарисовал очень похожего пингвина, камень, очень похожий на яйцо, и научную аппаратуру, просвечивавшую камень так, чтобы не оставалось сомнений в его вулканическом происхождении.

– Пингвинчик, конечно, расстроился, – продолжала бабушка. – Но тут на горизонте показалась Антарктида, и на берегу Пингвин увидел своих сородичей и среди них очень красивую пингвина-девочку.

– Чем отличается пингвин-мальчик от пингвина-девочки? – спросил дедушка.

– У пингвина-девочки красивые длинные ресницы, – уверенно заявила ты.

Дедушка нарисовал пингвина с красивыми длинными ресницами, и бабушка продолжала:

– Пингвин был очень застенчивый. Он не знал, как познакомиться с пингвином-девочкой. И тогда капитан корабля посоветовал пингвину подойти к своей избраннице и положить к ее ногам тот самый камень, который он так долго и безнадежно высиживал и ради которого чуть не утонул. Пингвин так и сделал.

– А девочка-пингвин, она ведь наверняка смотрела мультик, – подхватила ты, глаза у тебя горели, трагическая история отчетливо превращалась в историю со счастливым концом.

– Конечно, она смотрела мультик. – Бабушка продолжала рассказывать, а дедушка тем временем рисовал пингвина-мальчика, преподносившего пингвину-девочке легендарный, похожий на яйцо, камень. – Пингвин-девочка, конечно, узнала Пингвина, который чуть не утонул. И так же, как и ты, очень обрадовалась, что он жив.

– Я бы очень-очень обрадовалась! – подтвердила ты.

– И она еще подумала. – Бабушка решила привнести в сказку морали. – Она подумала, что этот Пингвин – самый лучший пингвин в мире. Она подумала, что если этот Пингвин так самоотверженно спасал камень, то это значит, что еще самоотверженнее он будет защищать настоящее яйцо и птенчика, когда тот вылупится.

– И они поженились, – резюмировала ты.

– Ну конечно, – бабушка кивнула, а дедушка нарисовал мальчика-пингвина, одетого в галстук-бабочку, и девочку-пингвина в фате и с букетиком флердоранжа, неважно, где они в Антарктиде добыли флердоранж.

Потом дедушка нарисовал семейное гнездо, в основании которого лежал легендарный, похожий на яйцо, камень. А в гнезде лежало настоящее яйцо. Мальчик-пингвин торжественно это яйцо высиживал, а девочка-пингвин наблюдала процесс высиживания с нескрываемым восторгом. Потом дедушка, к восторгу твоему, нарисовал еще, как вылуплялся птенец и как мама и папа пингвины кормили птенца рыбой.

Ты прыгала на стуле и хлопала в ладоши.

– И с тех пор, – бабушка решила привести рассказ к логическому завершению, – каждый пингвин, когда ухаживает за девочкой, обязательно дарит ей камень или хотя бы маленький камушек в знак того, что будет верным и самоотверженным, как наш Пингвин, чуть было не погибший ради своей самоотверженности.

– Дед, – сказала ты, – нарисуй, как много пингвинов дарят девочкам камушки.

Дед нарисовал много пингвинов. Они все дарили девочкам камушки, и девочки принимали камушки с благодарностью, благосклонно улыбались пингвиньим клювом и потупляли глаза, обрамленные красивыми длинными ресницами.

Теперь я знаю, почему девочки любят камушки.

60

Сразу после твоего дня рождения в конце июля мы всей семьей собирались поехать на море, и, честно говоря, нам удобнее было бы справить твой день рождения в Москве, а не на санкт-петербургской даче, куда, во-первых, приходилось ехать с полными руками подарков, где, во-вторых, совершенно нету места, чтобы переночевать и откуда, в-третьих, надо же все равно потом возвращаться в Москву и болтаться еще по городу два дня в ожидании самолета. Мы пытались уговорить тебя по телефону.

– Может быть, ты хочешь отпраздновать день рождения в Москве? Здесь твои друзья Вова и Елка. Мама бы за тобой приехала.

Ты молчала. Ты выслушала все аргументы о дне рождения в Москве и выдвинула убийственный контраргумент. Ты сказала:

– А платье?

Имелось в виду то самое бальное платье, которое вы купили с дедушкой еще зимой. В сущности, было всего два повода в году надеть бальное платье. Это Новый год и день рождения. Ты это понимала. Еще ты понимала, что растешь и через год платье будет тебе безнадежно мало, поэтому контраргумент у тебя был неоспоримый:

– А платье?

Теоретически можно было бы возражать, что на московского друга Вову платье должно произвести не меньшее впечатление, чем на петербургского друга Гошу. И можно было предполагать, что московская подруга Елка ничуть не меньше завидовала бы твоему платью, чем петербургская подруга Яна. Однако же Вова и Елка про платье ничего не знали, тогда как петербургские друзья Гоша и Яна давно были о сногсшибательной силе платья предупреждены. Вы с Гошей ссорились и мирились каждый день. Иногда не могли поделить лягушку, иногда выяснялось, что один из вас во время купания прыгнул в воду семь раз, а другой – всего пять, что несправедливо. И всякий раз, когда вы ссорились, Гоша кричал:

– Я тебя не люблю.

– Полюбишь, – отвечаешь ты спокойно.

– Я никогда тебя не полюблю!

– Полюбишь, – ты снисходительно улыбалась. – Вот бальное платье надену на день рождения, полюбишь как миленький.

Как же можно после таких слов взять вдруг и уехать с дачи до дня рождения, так и не показавшись Гоше в платье, так и не опробовав нечеловеческую силу красоты. Пришлось нам с мамой, нагрузившись подарками, самим ехать в Петербург, ютиться в проходной комнате и две ночи спать на пыточном диване ради детского праздника.

Наступил твой день рождения. Ты получила в подарок кинжал королевы Люси, фиал королевы Люси, наполненный чудодейственным снадобьем, заживляющим любую рану, и плащ королевы Люси, красивый хотя бы потому, что красный и на завязочках.

Еще (ты предпочитаешь раскрывать подарки по очереди, растягивая процесс их получения практически на весь день) тебе достался пластмассовый лев Аслан. Лев умел раскрывать и закрывать рот, и это было очень полезное его свойство, поскольку, с одной стороны, можно играть, будто лев рычит, а с другой стороны, можно подвешивать льва на ветки, так, чтобы он висел, сжимая ветку зубами. Еще ты получила надувной диван, на котором весело прыгать и кувыркаться, особенно когда диван переворачивается и вся прыгающая на диване компания валится на траву. Еще ты получила – да много чего ты получила в тот день.

Ровно в семь часов вечера, когда с соседних участков потянулись к нашему дому гости, вы с мамой удалились в комнаты одеваться и причесываться. Друзья Гоша и Яна, а также их родители терпеливо топтались перед домом на лужайке и ждали выхода именинницы.

Наконец ты вышла. Мне кажется, ты невероятно трогательно потупляла голову. Волосы у тебя на голове, обыкновенно представлявшие собою гнездо или две косички, на этот раз стали самой настоящей прической. Ты чуть приподнимала юбку, когда спускалась по ступеням, и совершенно очевидно было, что спуск по ступеням ты неоднократно репетировала с бабушкой.

Твоя подруга Яна немедленно вспомнила, будто забыла что-то дома, выбежала за ворота, отдышалась там от твоей красоты, всплакнула от зависти и только потом вернулась, поцеловала тебя и подарила подарки.

А друг Гоша, наоборот, держался молодцом и сломался позже. Он сказал:

– Я поздравляю тебя с днем рождения, Варя, вот тебе подарок, – с этими словами Гоша обнял тебя и поцеловал, слишком, на мой отцовский вкус, бесцеремонно.

Сели ужинать. Вы ели шашлык и торт, поскольку именно эти два блюда считали праздничными. Время от времени Гоша вставал из-за стола, подходил к тебе сзади, обнимал так, что ладони его как раз оказывались на твоей груди, и говорил:

– Неужели ты завтра уедешь?

– Я завтра уеду, – отвечала ты беспечно. – Я поеду на море, буду собирать там красивые камушки. И даже найду для тебя, Гоша, камушек с дыркой, который называется «куриный бог».

– Не хочу куриного бока, – отчаивался Гоша.

– Не «бока», а «бога». Ну и зря не хочешь. «Куриный бог» тому, у кого он есть, приносит счастье.

Тут Гоша не выдержал светской беседы:

– Я не хочу счастья. Я хочу, чтобы ты не уезжала. Я тебя люблю! И никуда тебя не отпускаю.

– Не имеешь права, – парировала ты. – Мне уже шесть лет, и я куда хочу, туда и еду, особенно с мамой и папой.

– А я тебя не отпускаю. – Гоша покрылся красными пятнами и стал размахивать руками. – Если ты уезжаешь, тогда я отниму у тебя все подарки, которые подарил.

– Папа, – ты обратилась ко мне. – Вытяни ноги от стола к шкафу, чтобы Гоша не сумел забрать мои подарки. Я тебя серьезно прошу.

Я замешкался и не успел загородить Гоше дорогу. И увещевать мальчика не успел, и никто не успел бы. Гоша бросился к груде подарков, лежавших в углу, схватил подарки, принесенные им, и, обливаясь слезами, бросился вон, приговаривая:

– Я тебе их выбирал! Я тебе их берег! Я даже не играл в них ни одного раза! А ты уезжаешь!

У тебя тоже глаза были на мокром месте. Я спросил:

– Тебе жалко подарки, себя или Гошу?

– Подарки, конечно, – ответила ты честно. – Гошу тоже немножко жалко, но подарки жальче.

– Может быть, ты догонишь его, и вы помиритесь?

– Как же я его догоню? Я же в платье, а он в штанах.

Успокоить тебя нам удалось только тогда, когда мы обратили твое внимание на витражные краски, которыми можно рисовать на стеклах. Ты принялась рисовать, как всегда самозабвенно. Измазала витражными красками платье, побежала вместе с мамой платье отстирывать и совсем уже забыла о сердечных своих невзгодах.

Гошу успокоить не удалось до следующего утра. Наутро Гоша прислал к нам свою бабушку. Бабушка вернула тебе отобранные накануне Гошей подарки и передала от Гоши, что он тебя прощает.

61

– Я вижу землю, море и игрушечные домики!

Ты впервые в жизни летела на самолете и, в отличие от меня, сочетающего кочевую профессию репортера с отчаянной аэрофобией, совершенно не боялась. Тебе даже нравилось: конфеты на взлете, еда в пластмассовых лоточках… И особенно тебе нравилась посадка. Пока мы снижались к облакам, ты играла, будто облака – это сахарная вата. А мы, пассажиры самолета – будто бы зубы. И вот мы медленно приближаемся к сахарной вате, чтобы ее откусывать. Самолет подрагивал, касаясь облаков, я до побеления пальцев вцеплялся в подлокотники, а ты на соседнем кресле комментировала:

– Откусили, еще откусили, прогрызли. Я вижу землю, море и игрушечные домики.

Море под нами было Адриатикой. Среди игрушечных домиков ты, возможно, видела и тот, в который друзья пригласили нас погостить пару недель. Мы поехали отдыхать вчетвером. Я – с целью отключить на две недели мобильный телефон. Мама – с целью загореть до цвета избирателей Виктора Януковича. Вася, новоиспеченный студент химического факультета МГУ, поехал, «чтобы никто наконец не доставал». И только ты поехала на море без заранее определенной цели, с открытым, что называется, сознанием.

По дороге из аэропорта ты глядела в окошко такси и приговаривала:

– Мы едем в ботаническом саду. Смотрите, мама, папа, инжир, смотрите, киви, смотрите, смотрите, кактус! Вася, смотри, агава! Васечка, ты смотришь на агаву?

С этими словами ты трясла старшего брата, как трясут грушу (или, сообразуясь с Васиными размерами, скорее, как трясут баобаб). Вася меланхолично извлекал из ушей наушники плеера и дружелюбно говорил тебе:

– Варик, не доставай!

Дом, в котором нам предстояло прожить полмесяца, был просторным. Каждому из нас досталась отдельная спальня. Пергола над огромной террасой сплошь увита была виноградом. Ты немедленно вскарабкалась по лозе толщиной в руку, сорвала гроздь неспелого винограда, разгрызла пару ягод и строго предупредила всех:

– Только не заставляйте меня это есть!

Мама немедленно пошла купаться. Вася немедленно ударился головой о притолоку, потом ударился головой о люстру на кухне, потом ударился головой о люстру в гостиной, каждое свое ранение сопровождая возгласом: «Черт! Проклятые карлики!» Возглас относился к хозяевам дома, людям среднего роста.

Я пошел исследовать сад, где весь отпуск намеревался сажать гибискус, бугенвиллею и лаванду, прикидываясь то ли опальным римским сенатором, то ли опальным советским поэтом. Ты крикнула мне вслед:

– Если встретишь в саду змею, позови меня смотреть!

Сама же тем временем отправилась по соседям, составляющим большую русскую колонию, знакомиться и производить впечатление. Познакомилась и произвела.

Через полчаса следом за тобой уже неотступно ходил семилетний мальчик Никита, похожий на молодого Романа Поланского. Вы бегали наперегонки по лестницам, заменяющим в горной местности тропинки, и кричали:

– Я первая!

– Нет, я первый!

– А мы считаем с конца!

– Так нечестно!

– Честно, чтобы я была первая.

Еще через час пришла взволнованная Никитина мама, сказала «берегите дочь» и доложила, что дети в саду под оливой прижимаются друг к другу носами.

Еще через два часа молодых людей в твоей свите стало двое. Кроме семилетнего Никиты появился еще восьмилетний Петя – с некинематографической белобрысой внешностью, зато с кинематографической фамилией. Петя настойчиво предлагал тебе взять фонарик и пойти гулять ночью на дальний пляж. И Петин папа предупреждал, что мальчик имеет обыкновение водить подруг гулять на дальний пляж, но всякий раз, отправившись в этакое романтическое путешествие, не может найти дорогу домой, так что детей ищут в ночи всем поселком. От этого традиционного развлечения в первый вечер нас спас Никита. Он пришел, чуть не плача, и сказал:

– Петя уводит Варю.

– Куда? – всполошились взрослые.

– Он уводит ее от меня.

– Куда?

– На дальний пляж.

– Петя, стоять!

Опустилась ночь. Стол на террасе украсился сахарными помидорами, печеными баклажанами, обожженным на огне перцем и жареной бараниной. Оглядев стол, ты сказала, что есть ничего этого не будешь, а будешь только мороженое. Еще ты сказала, что к ужину надо непременно переодеться и непременно надо распустить волосы, чтобы быть красивой. А еще, сказала ты, надо, чтобы Гена (хозяин дома) включил веселую музыку, потому что будут танцы. Очевидно, новым друзьям своим Никите и Пете ты намеревалась нанести решительнейший удар в самое сердце.

Через четверть часа ты спустилась в гостиную. На тебе была красивая длинная юбка и красивая майка, оставлявшая открытыми тонкие твои плечи. Волосы у тебя были распущены и лежали по плечам локонами, ради которых целый день ты ходила с косичками. Обуви на тебе не было, потому что ты знала, что у тебя красивые щиколотки, и потому что твои танцы в духе Айседоры Дункан не предполагали каблука.

– Я ходила в танцевальную школу, – сказала ты. – Но там меня не научили ничему красивому. Самые красивые танцы я придумываю сама.

Гена (хозяин дома) завел то ли Горана Бреговича, то ли других каких-то балканских цыган, и ты принялась танцевать. Ты действительно довольно красиво прыгала и довольно красиво помахивала над головой длинными своими руками. Взрослые, хватившие уже к тому времени приблизительно по стакану вина каждый, присоединялись к твоему танцу. Мальчики Петя и Никита стояли, разинув рты, словно их парализовало.

Первым опомнился Петя. Он бросился в сад, из сада послышался решительный хруст, и через пару минут Петя вернулся с охапкой цветов бугенвиллеи. Мальчик, похоже, заломал там в темноте целый куст. Ты приняла букет, кокетливо потупившись, и сделала небрежный книксен, сверкнув голой пяткой.

– Это отравленные цветы, – только и нашелся сказать Никита, понимая, насколько безнадежно проигрывает в соперничестве за твое сердце.

– Я не боюсь ничего отравленного, – парировала ты. – Я даже не боюсь ядовитых змей.

Никита тихо заплакал и убежал в сад. В тот день у него выработался условный рефлекс. Дети продолжали играть вместе, купаться вместе, рисовать вместе, есть вместе мороженое и трогать друг друга носами. Но всякий раз впредь, когда ты принималась танцевать, Никита сдержанно плакал.

62

Детей вообще очень трудно накормить. Особенно в ресторане. Особенно в незнакомом ресторане. Особенно за границей. Особенно незнакомой едой. И особенно, Варенька, тебя. Давным-давно, когда твоему брату Васе было еще девять лет, мы впервые повезли его отдыхать на море. Это были греческие острова, было тепло, и отовсюду довольно навязчиво звучал сиртаки.

В первый же вечер на острове Корфу мы отправились ужинать в таверну. Я спросил Васю, что он будет есть, но на то ведь они и дети, чтобы не отвечать прямо. Вася попросил меня огласить весь список. Он и до сих пор, приходя в ресторан, внимательно читает меню, даже если дело происходит на Балканах, где заранее известно, что никакого блюда, указанного в меню, повар приготовить не может, а может приготовить только рыбу на гриле, мясо на гриле или салат с брынзой. Вот и тогда на острове Корфу мне пришлось подробно перевести сыну все пустые обещания, начиная со специальных предложений от шефа (мечты грека стать французом) и заканчивая десертами (мечты грека стать немцем).

Вася слушал внимательно, по каждому поводу требуя комментариев. Он довольно дотошно выяснял, можно ли все же считать греческое блюдо «сувлаки» шашлыком и если нельзя, то почему. Не менее подробно Вася выяснял, почему салат, приготовляемый с использованием болгарских перцев, называется греческим, а перцы в греческом салате называются болгарскими. Кажется, именно тогда появилась в нашей семье дежурная шутка «Надо было предохраняться». Эту шутку мы шутим всякий раз, когда в других семьях принято кричать на детей и раздавать детям подзатыльники, и поэтому я считаю, что мы хорошие родители.

– Ладно, – резюмировал девятилетний Вася наши гастрономические штудии. – Я буду лимонное мороженое.

Мама тем временем заказала уже и съела недурную рыбу на гриле, тогда как я продолжал переводить на голодный желудок:

– Почему лимонное мороженое? Я тебе, сын-собака, перевел все меню от корки до корки, а ты выбрал только лимонное мороженое?

– Да. – В Васином голосе звучало, разумеется, некоторое чувство вины, но и твердая решимость тоже. – Я буду лимонное мороженое. Это единственное, что я здесь знаю.

Все последующие дни, все две недели отпуска, Вася неизменно на завтрак, обед и ужин ел лимонное мороженое и только иногда с опаской пробовал что-нибудь то у меня из тарелки, то из тарелки у матери. К концу отпуска Вася прибавил таким образом к своему рациону шпинатный пай и куриный суп. Попробованные несколько раз из родительских тарелок, эти блюда постепенно стали едой, которую Вася знает и, стало быть, может есть.

Тебя накормить было еще труднее, да и сейчас с ума сойдешь от твоих правил не есть после семи и не есть на ночь ничего, кроме фруктов (и, честно говоря, шоколада). Кроме самого раннего младенчества, ты всегда была в смысле еды не то что привередлива, а просто это кошмар был какой-то. Дома из супов ты ела только куриную лапшу и зеленые щи. Из вторых блюд – только шашлык и макароны (без соуса, но зато с сыром пармезан и дезодорированным маслом). Из овощей ты ела огурцы и морковку (перед сном, за чтением «Хроник Нарнии»). Из фруктов – только персики. Из сладкого – все, кроме, кажется, халвы.

Как-то раз, когда мы остались с тобой дома одни, я попытался накормить тебя гороховым супом и получил строгую отповедь:

– У меня, папа, строгая конфетно-шоколадная диета.

В другой раз, поддавшись увещеваниям друзей, мы повели тебя по поводу небольшой аллергии к знаменитому доктору Волкову. Доктор запретил тебе есть куриную лапшу и зеленые щи. Он велел вообще не кормить тебя, пока ты не проголодаешься как следует и не станешь есть, что положено. Ты не ела пять дней. Смотрела на нас укоризненно-голодными глазами, но проявляла стойкость. На шестой день мы (папа, бабушка и мама), таясь друг от друга, сварили Варе, соответственно, макароны, куриный суп и зеленые щи.

Так что, уезжая тем летом в отпуск, мы даже и не надеялись, что ты станешь есть в ресторанах. В первый же свой черногорский день мы отправились на рынок и купили тебе курицу, чтобы варить куриную лапшу, и шпинат, чтобы варить зеленые щи. Еще мы купили персики, которые, слава богу, на Балканах прекрасны. А для твоих завтраков мы купили в супермаркете отвратительные, на мой взгляд, сливочные и шоколадные пудинги и не менее отвратительные круассаны со сливочной и шоколадной начинкой.

Однако же хоть один-то раз за весь отпуск в ресторан сходить следовало, и мы начали заблаговременно готовить тебя к этому походу. Мы начинали разговор как бы издалека. Мама, словно бы невзначай, принималась расписывать тебе прелести приготовленной на гриле рыбы дорадо, в которой так мало косточек, что «в сущности, Варенька, можно считать эту рыбу котлетой».

– Рыбной котлетой, – уточняла ты.

– Зато она очень полезная.

Я, поскольку мы занимались ловлей крабов и раков-отшельников на дне морском, рассказывал тебе, как вкусны бывают в ресторанах свежие морепродукты. Но ты возражала в том смысле, что ракушки прекрасны, конечно, если их собирать и складывать в специально приготовленную коробочку, однако же есть ракушки совершенно невозможно, и поедание их ничем не отличается от поедания червяков, которому обречен был изгнанный львенок Симбо в мультике «Король-лев».

Но однажды ты сказала:

– Я только хочу попробовать крабов.

– Крабов? – воскликнули мы. – В ресторане могут быть крабы! Ну или креветки, которые очень похожи на крабов.

– Я хочу именно крабов, – сказала ты. – Мне бабушка рассказывала, что крабы очень вкусные.

В тот же вечер мы одели тебя в красивое платье и торжественно пошли в ресторан.

– Я буду пробовать крабов, я буду пробовать крабов, – приговаривала ты, держа меня за руку и приплясывая.

Мы обошли несколько ресторанов в городе. Крабов нигде не было. Кое-как нам удалось уговорить тебя, что креветки – это почти что крабы. Ты согласилась попробовать креветок, хотя мы понимали, конечно, что нас ждет совершеннейший провал. Пока ты ждала креветок, мне принесли осьминога, приготовленного на гриле, ты попробовала кусочек и сказала, что осьминог очень вкусный, но есть осьминога ты не будешь. Потом маме принесли рыбу дорадо. Ты попробовала, сказала, что рыба довольно вкусная, но есть рыбу ты не будешь тоже. А Васе принесли говяжий стейк. Ты попробовала, заявила, что стейк почти такой же вкусный, как шашлык, но есть ты не будешь и стейка. Наконец тебе принесли креветки. Едва положив в рот кусочек креветочьего мяса, ты изобразила на лице гримасу совершеннейшего отвращения и сказала сквозь креветку:

– Мама, я не могу это проглотить, я это выплюну.

– Не смей плеваться, – засуетилась мать.

– Выплюни, конечно, только аккуратно, – разрешил я, вопреки всем педагогическим правилам.

После неудачи с креветками мама вытащила из сумки заранее припасенные шоколадный круассан и персик.

63

После отпуска сразу навалилось много работы. И даже так получилось, что все выходные целый месяц я проводил в командировках и оттого четыре недели не видел тебя. Ты жила с бабушкой и дедушкой на даче, пользуясь тем, что все-таки еще было более или менее лето и можно было гулять каждый день по восемь часов в саду, мучить собаку, терзать кошку и собирать осыпающиеся в траву яблоки.

Из очередной своей командировки я вернулся в понедельник. Едва только самолет приземлился, я стал звонить тебе и говорить, что немедленно хочу тебя увидеть, и провести с тобой целый день, и целый день играть в дракона Стича.

– И привези мне пластилин, пожалуйста, – снизила ты пафос. – Две пачки плавучего пластилина и одну пачку застывающего, а то я налепила тут ящериц, пегасов, микробика и целую кошачью семью, и пластилин закончился.

Я понятия не имел, чем отличается плавучий пластилин от застывающего, однако же приказчица в детском магазине, как выяснилось, прекрасно знала, что ты имела в виду. Эта женщина выдала мне две пачки плавучего пластилина и пачку пластилина, застывающего в духовке, сказала, что этого девочке должно хватить на неделю, и взяла с меня денег столько, сколько положено у нас государством на среднюю пенсию для стариков.

Еще, приехав в московскую квартиру, я выяснил, что вы с дедушкой и бабушкой не просто уехали на дачу, а уехали на моей машине. Я позвонил тебе сказать, что задержусь немного и что вообще мой приезд будет зависеть от расписания электричек.

– Поезжай лучше на такси, – посоветовала ты. – Бабушка говорит, что ты все равно не умеешь ездить на электричке.

Но я решил, что нужно подать тебе пример скромности. Я приехал на станцию, тридцать минут искал билетную кассу, потом еще двадцать минут искал выход на платформу, наконец еще двадцать минут ждал поезда, чтобы в назначенное время увидеть, как моя электричка подъезжает не к той вовсе платформе, на которой я ее жду, а к параллельной, по ту сторону железнодорожных путей. Это была последняя электричка в нашем направлении перед четырехчасовым перерывом. И мне пришлось ехать на такси.

Я звонил тебе. Ты говорила:

– Бабушка у нас профессор, она все знает и никогда не ошибается. Она же говорила, что ты не умеешь ездить на электричках, а ты не поверил и потерял столько времени, что я уже успела два раза посмотреть мультик про Спанчбоба.

Таксист подвез меня к самой калитке. Бабушка и дедушка деликатно удалились в дом, и калитку открыла мне ты собственноручно. Одета ты была в резиновые сапоги, замызганные спортивные штаны и куртку, которая и в прошлом-то году была тебе маловата, а в том году рукава едва доходили до локтей.

– Папа! – восторженно прокричала ты, раскрыла мне объятия, вспрыгнула мне на шею, поцеловала в щеку и тихонько прошептала на ухо: – Пластилин привез?

Я привез пластилин. И плюшевого дракона Стича, в которого мы с тобой все время играли, я привез тоже. Так что у меня не было возможности узнать, радовалась ли ты мне, пластилину или плюшевому дракону Стичу. Пластилин ты немедленно спрятала. Причем от себя самой. Ты сказала, что пластилин должен быть спрятан подальше, иначе ты слишком быстро его израсходуешь. А с драконом Стичом (в моем исполнении) и драконом Тарапаларопом (в твоем исполнении) мы пошли в сад и стали играть в прятки.

Про все считалки ты знала, с кого надо считалку начать, чтобы мой Стич водил, а твой Тарапалароп прятался. Иногда ты использовала в качестве считалки алфавит и тоже прекрасно знала, что из двоих играющих водить выпадает тому, с кого начинаешь считать.

– «А», – ты тыкала пальчиком мне в грудь, – «бэ», – указывала пальцем себе в нос.

Буква «я» приходилась на меня, и водить выпадало мне.

– Ты начинаешь считалку всегда с меня, – возмутился я. – И поэтому я всегда вожу. Так не честно.

– Пожалуйста, – ты пожала плечами. – Давай начнем считалку с меня.

Неожиданным образом, хоть на этот раз ты и начала с себя, водить все равно выпало мне. Ты просто выпустила из алфавита букву «ё», заявив, будто эта буква необязательная.

Мы играли часа два. Ты смотрела, как я со Стичом в руках лазаю по кустам и ищу притаившегося где-то в ветвях Тарапаларопа. Ты смотрела и счастливо смеялась. И бабушка говорила мне, что будто бы однажды спросила тебя, отчего ты так счастливо смеешься. А ты будто бы ответила: «Я смеюсь, потому что люблю тебя». И, честно говоря, мне приятно было думать, что вот я лазаю по кустам, а девочка моя смеется счастливо оттого, что меня любит.

Наконец я взмолился, что не могу больше лазать среди кустов, и ты милостиво повела меня показывать, как научилась карандашом на листьях каприфоли записывать «всем давно известную японскую песню про Кенси». Ты отрывала листья, быстро-быстро чертила на них карандашом каракули, похожие на иероглифы, и напевала песенку, весьма похоже подражая японскому языку. Когда очередной листок заполнился иероглифами, ты сказала:

– Повтори.

– Я не могу повторить, – отвечал я голосом Стича. – Я не понимаю иероглифов.

– А вот я сейчас воткну тебе в нос карандаш, и ты станешь понимать все иностранные языки и даже язык птиц.

С этими словами ты воткнула в нос дракону карандаш, и я порадовался, что это все-таки Стич, а не я, должен был читать японскую песенку с листа каприфоля.

Потом мы обедали, и Стич хлебал борщ из твоей тарелки. Потом мы играли в футбол, и условие игры было такое, как будто Стич превратился в футбольный мяч и кричит каждый раз, когда бьешь по нему ногой или закидываешь его в крапиву. Потом мы полдничали, и Стич откусывал от твоей шоколадки. Потом ты слепила из плавающего пластилина маленького Стичонка, очень похожего на Стича. Воспоследовала трогательная сцена встречи отца и сына. Потом мы ужинали. Стич разжигал огонь на улице, потешно лазал в огонь и потешно жарил на углях мясо. После ужина Стич долго уговаривал тебя не ходить купаться, потому что в ванне можно промокнуть так катастрофически, что потом придется двое суток сохнуть на батарее.

– Глупый ты, Стич, – говорила ты нежно. – Это тебе нельзя купаться, потому что ты плюшевый. А мне можно купаться, потому что я кожаная. Меня можно намочить, а потом вытереть, и ничего мне не будет.

Надо сказать, что весь день, чем бы мы ни занимались, ты счастливо смеялась. Часов в десять вечера, после того как Стич почитал тебе на ночь сказку, тебе пора было спать, а мне пора было ехать в город, чтобы с утра отправиться на работу. Я наклонился над тобой, чтобы поцеловать. В руках у меня был дракон Стич. Отпустив мне некоторое время на поцелуй, ты обняла Стича у меня в руке, и поцеловала Стича и, нежно глядя ему в дурацкие выпученные глаза, сказала:

– Я люблю тебя, Стич. Возвращайся скорее.

64

Осенью ты пошла в школьную подготовишку, целый месяц ходила, а я совершенно не участвовал в этом. Пару раз, придя домой поздно вечером и застав тебя уже укладывавшейся спать, я пытался спрашивать, интересно ли тебе в школе.

– Да я не помню! – отвечала ты, демонстрируя эту фантастическую детскую способность забывать все непримечательные события и половину примечательных.

– То есть совсем ничего не помнишь? Какие хоть уроки были?

– Рисования не было. – Ты ходила в школу только ради грядущих занятий в художественной студии.

Почти целый месяц я никак в твоей школьной жизни не участвовал, думал, будто школа тебя совершенно не интересует, и эта мысль была для меня индульгенцией.

Но однажды вечером, то есть часов через шесть после того, как ты вернулась из школы, я пришел домой и застал тебя в печали. Ты объяснила мне, что в тот день на уроке вы рисовали в квадратиках елочки и треугольнички, и ты дважды ошиблась в треугольничках и дважды в елочках. Вероятно, это было какое-нибудь глупое тестирование, результаты которого школьный психолог на родительских собраниях докладывает с умным видом, но ты расстроилась, и я полчаса утешал тебя, что не в елочках, дескать, и не в треугольничках счастье.

В другой раз ты рассказала мне, что на уроке вы должны были нарисовать себя. Это, вероятно, тоже было какое-нибудь тестирование для грядущего родительского собрания.

– Я довольно хорошо себя нарисовала, – сказала ты. – Особенно если учесть, что художественная студия у нас еще не началась и никто не учил меня рисовать мой портрет. Только я нарисовала себя не с косичками (ты обычно ходила в школу с косичками), а с локонами.

На родительском собрании психолог собирался, вероятно, сказать нам, что у нашей девочки завышена самооценка, занижена самооценка или как это там у них называется. А я спросил:

– Ты хотела бы ходить в школу с распущенными волосами?

– С распущенными волосами в школу ходить неприлично.

– Кто это тебе сказал? Бабушка?

– Бабушка, конечно. Она профессор и никогда не ошибается.

– Думаю, я мог бы помочь тебе переубедить бабушку, если ты хочешь ходить в школу с локонами.

– Не надо, папа. Бабушку не переубедишь. Лучше помоги мне переубедить меня.

В третий раз ты вернулась из школы как раз тогда, когда я приехал из очередной командировки и принимал душ. Замок в ванной был устроен у нас так, что снаружи его можно было открыть отверткой. Я слышал, как, войдя в дом, ты (вероятно, увидев в прихожей мой чемодан) воскликнула:

– Папа приехал? Папа! Папа! Ты где? Ах, ты в ванной!

Сквозь шум воды я слышал, как ты вламывалась к деду в комнату, выворачивала дедовский ящик с инструментами, громыхала в поисках отвертки. Потом замок на двери в ванную открылся, и ты вошла:

– Папа! Папа! Как хорошо, что ты приехал! Представляешь, мне поставили первую в жизни пятерку!

– Варенька. – Я выглянул из-за полиэтиленовой шторки. – Я очень рад, что ты у меня такая умница. Только я тут голый и весь в мыле. Давай я домоюсь, выйду, и ты мне подробно расскажешь все про свою пятерку.

– Нет, папа, я не уйду, пока ты не узнаешь, что первую в жизни пятерку мне поставили за буквы. За то, что я их все знаю, хотя сегодня в школе надо было знать всего четыре буквы: «а», «о», «л» и «м».

– Чудесно, мой хороший, можно я теперь помоюсь?

– Теперь можно. Только не забудь побриться.

– Думаешь, это обязательно?

– Это обязательно, – сказала ты строго. – Я не люблю ежиков. А ты похож на ежика, и я не буду с тобой целоваться.

Через четверть часа за обедом я обсудил с тобой твою первую в жизни пятерку и клятвенно обещал, что назавтра сам отвезу тебя в школу.

Но следующее утро у нас было отравлено плесенью. Едва только я встал, дед принялся мне рассказывать, что, пока я был в командировке, в квартире над нами прорвало трубу отопления, что вся стена в твоей спальне теперь мокрая, что за пару дней на мокрой стене выросла плесень и что совершенно невозможно девочке жить в своей спальне, пока стена не будет высушена и обработана противогрибковым спреем. Целый завтрак мы с дедом посвятили разговорам про антигрибковый спрей, и, только уже выйдя из дома, я заметил, что ты не разговариваешь со мной.

– Я тебя чем-то обидел? – спросил я девочку.

– Ты все утро разговаривал с дедом, как будто меня нет.

– Прости, пожалуйста. Мы разговаривали про плесень в твоей в комнате.

– Вот именно. А можно было все это время играть в Стича.

Я открыл дверь машины. Я посадил тебя на заднее сиденье и пристегнул ремнем безопасности. Я поцеловал тебя в лоб. Я дал тебе нарочно для подкупа валяющуюся в машине жвачку. Ты молчала.

Я завел мотор и поехал. Ты сказала только:

– Поставь мне, пожалуйста, «Алису».

Я вставил в проигрыватель диск со сказкой «Алиса в стране чудес». Ты на заднем сиденье подпевала диску: «Догонит ли в воздухе или шалишь летучая кошка летучая мышь…» Я попытался подпевать вместе с тобой. Но ты сказала:

– Папа, не пой. Ты все утро разговаривал с дедом, хотя можно было все утро играть в Стича.

Дальше я молчал. Ты на заднем сиденье пела вместе с пластинкой: «Я рыбая мышь или мышная рыба…» А мне, честное слово, было очень грустно, что вот я впервые в жизни везу дочь в школу, и надо же было мне именно в этот день все утро разговаривать с дедом про плесень и противогрибковый спрей, вместо того чтобы играть в Стича.

Я припарковал машину около твоей школы. Ты вышла и сразу стала на поребрик (это такое петербургское слово, чтобы называть бордюр). Ты всегда ходила по поребрикам. Игра заключалась в том, чтобы ходить по поребрикам и никогда не ступать на мостовую. Ты говорила, что примерно за год хождения по поребрикам натренируешься и станешь акробаткой.

Я вытащил из багажника твой школьный рюкзачок в виде красного медвежонка. Ты шла по поребрику, а я поднес к тебе сзади мишкообразный рюкзачок и, прикоснувшись носом рюкзачка к твоему уху, прошептал хриплым голосом, подобающим дракону Стичу:

– Варька, ты уже стала акробаткой или еще не стала?

– Стич, это ты, что ли? – не выдержала ты. – Ты превратился в рюкзачок?

– Конечно, это я! А куда ты идешь?

– В школу, – серьезно ответила ты.

– Зачем тебе в школу? Там разве дают что-нибудь вкусное?

– У папы спроси, – серьезно ответила ты.

И я понял, что прощен.

65

С тех пор я часто водил тебя в школьную подготовишку, и каждый раз мы говорили про что-нибудь умное, и тебе это нравилось. Ты устраивалась на заднем сиденье автомобиля, пристегивалась (ох, каких же усилий мне стоило приучить тебя пристегиваться) и говорила:

– Ну давай, папа, загадывай загадки.

Я тогда спрашивал, например:

– Ты знаешь, Варенька, что Земля круглая?

– Конечно, знаю. Это знает даже мой глупый дракон Стич.

– А почему же тогда, если Земля круглая, нам кажется, будто она плоская?

Ты на секунду задумывалась. Впрочем, правдоподобный ответ приходил тебе в голову довольно быстро:

– Нам кажется, что Земля плоская, потому что мы едем по плоскому месту. Земля ведь по горкам закругляется. И мы когда летом были с тобой в горах, тебе же там не казалось, что земля плоская.

– Хорошо, – говорил я, – но почему же тогда Земля круглая, а вода с нее не скатывается и не утекает?

Ты думала долго. В зеркальце заднего вида я любовался напряжением мысли на твоем лице. Наконец ты говорила:

– Загадай лучше загадку из математики.

– Ну зачем же ты сразу сдаешься? Я могу тебе объяснить, почему вода не…

– Папа, – ты решительно перебивала меня, – загадай лучше загадку из математики.

Я загадывал:

– Варя собрала три яблока (у нас на даче в тот год был огромный урожай яблок), папа собрал еще два, мама собрала три и Вася собрал два. Сколько всего получилось яблок?

– Десять, – ты отвечала не задумываясь. – И вообще, зря ты, папа, думаешь, что загадки по математике мне можно загадывать только до десяти. Я уже давно умею считать до ста и умела бы до тысячи, только мне пальцев не хватает.

– У тебя что, сто пальцев?

– Нет, папочка, пальцев у меня дома двадцать, а в машине десять, потому что я в ботинках.

– Как же ты считаешь до ста на десяти пальцах?

– Дома я на пальцах ног считаю десятки, а на пальцах рук – единицы. А в машине десятки я считаю на левой руке, а единицы считаю на правой. И каждый палец складываю сначала напополам, а потом совсем, и получается по десять цифр на каждой руке.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Варя собрала двадцать семь яблок, Вася собрал еще четырнадцать, потом мама съела два яблока, Варя съела одно, но папа тем временем собрал восемь. Сколько получилось яблок?

Ты задумывалась. Я тоже, между прочим, задумывался, потому что одно дело – наговорить наобум цифр, и совсем другое дело для гуманитария – посчитать это все в уме, да еще и управляя автомобилем. В зеркальце заднего вида я смотрел, как ловко ты загибала половинки пальцев на руках. Еще секунда, и ты сосчитаешь, а я все еще не сосчитал.

– Сорок шесть! – торжественно объявляла ты. – Давай загадку посложнее.

А мне требовалась еще пара секунд, чтобы убедиться, что яблок действительно получилось сорок шесть. Я совершенно не верил психологам, утверждающим, будто шестилетние дети понимают только сложение и вычитание, а умножение и деление не понимают. И я говорил:

– У Васи есть две пары брюк и три рубашки. Сколько разных костюмов Вася может составить из своих рубашек и брюк?

– Костюм – это рубашка и брюки? – уточняла ты. – Тогда пять.

– Подумай хорошенько. Ведь каждые брюки Вася может надеть с каждой рубашкой.

– Вот я и говорю, пять. – Ты даже обиделась. – Потому что три и два будет пять, значит, у него пять костюмов, и не задавай мне больше такие глупые задачки.

– Ну хорошо. А вот те восемь яблок, которые собрал папа, как честно разделить между мамой, папой, Варей и Васей?

В зеркальце заднего вида ты задумывалась надолго. Пыталась сгибать и разгибать пальцы, но это не помогало. Сдвигала бровки и была совершенно очаровательна, когда думала. Потом морщила губы, зажмуривалась, сжимала руками виски и, чуть не плача, говорила:

– Папа, ты загадал мне такую загадку, которую я совсем никак не могу решить.

– Ну, может быть, ты попробуешь по очереди раздавать восемь яблок мне, маме, Васе и себе? По одному.

– Нет, это слишком сложная загадка, чтобы решать ее без настоящих яблок, да еще и в ботинках. Это, наверное, загадка на умножение или деление. А мне такие загадки еще нельзя. Бабушка так говорит. Она у нас профессор. Она все знает. И нельзя делать ничего такого, про что бабушка говорит «нельзя». Загадай мне лучше загадку по русскому языку.

Я не знал никаких загадок по русскому языку. Слава богу, в это самое время мы уже подъезжали к школе. Шагали вприпрыжку на урок (оба вприпрыжку), и, делая вид, будто это загадка по русскому языку, я спрашивал тебя:

– А зачем ты ходишь в школу?

– Ну как зачем! – Ты прыгала и размахивала своим медведеподобным рюкзачком. – Чтобы научиться читать. Чтобы читать про «Хроники Нарнии» или про мышонка Пика. И вообще, у нас целая куча книжек стоит дома, но только эти книжки для взрослых. Каждый вечер перед сном, и еще когда идет дождь, или когда я болею, я привыкла же читать какую-нибудь книжку.

– Ты же не сама ее читаешь.

– Я иногда подчитываю, когда мама, чтобы читать мне книжку, ложится со мной на диван. Но дело не в этом.

Ты останавливалась. Ты передавала мне рюкзачок:

– Подожди, папа, дай я на тебя напрыгну.

Напрыгивать – это была такая игра. Я должен был стоять спокойно, а ты с парапета какого-нибудь, с тумбы или иногда с табуретки прыгала на меня, повисала у меня на шее, обвивала меня ногами и шептала мне на ухо что-нибудь очень важное.

И вот я стоял спокойно на мостовой в школьном дворе. Ты забиралась на поребрик. Изо всех сил прыгала, повисала у меня на шее с криком «не подсаживай меня, не подсаживай», сама подтягивалась так, чтобы удобно было обхватить меня ногами за пояс, обхватывала, прижималась ко мне, тыкала мне нос в ухо и тихонечко шептала:

– Сначала умрут бабушка и дедушка. Потом умрешь ты. Потом умрет даже мама. Мне надо учиться читать, потому что, когда вы все умрете, никто мне читать не будет, и мне будет очень грустно.

Сказав так, ты спрыгивала наземь, хватала свой рюкзачок и вприпрыжку бежала в школу. Я спрашивал:

– А как же Вася? Разве он не будет тебе читать?

– Васечка? – Ты смеялась. – Мой любимый брат Васечка? Нет. Он только ворчит на меня и только иногда играет со мной в Мишку Кота. Он никогда мне не читает.

66

Однажды Вася, студент МГУ, решил остаться в городе и посвятить выходные изучению тонкостей математического анализа. Мотивируя свое нежелание ехать с нами на дачу, Вася говорил, будто особенно интересуется Теорией Пределов. И я подумал, что хоть Теория Пределов – довольно странное имя для девушки, не мое собачье дело вмешиваться в жизнь молодых и выяснять, почему у них такие странные имена.

Мама заявила, будто у нее очень много работы и она задержится в конторе допоздна, а потом еще пойдет на деловой ужин и, таким образом, приедет на дачу, дай бог, к полуночи. А я и тут не спорил.

Мы поехали на дачу вдвоем с тобой. Мне предстояло покормить тебя ужином, выкупать и уложить спать, почитав на ночь сказку.

Был вечер пятницы. Мы долго тащились из Москвы по пробкам и играли по дороге в загадки, которые я сочинял экспромтом и декламировал с заговорщическим видом:

– Он на черный цветок похож. Ты его в море на скалах найдешь. Но осторожно, он острый, как нож. Ты догадалась?

– Морской еж! – счастливо подхватывала ты.

Нам потребовалось часа два, чтобы выехать из Москвы и преодолеть двадцать километров до дачи. Мы приехали замученные и отравленные выхлопными газами. У меня от долгого сидения за рулем ныла спина, а ты ныла, что хочешь есть. Я намеревался быстро сварить тебе макарон, благо ты не признавала никаких соусов, а ела макароны просто с сыром и оливковым маслом.

Когда мы отпирали калитку, нас вышли встречать звери. Собака кружилась, прыгала и заходилась радостным лаем. Две кошки сидели поодаль, то есть, как это у них водится, приветствовали, конечно, хозяев, но с чувством собственного достоинства.

Вообще-то у нас было три кошки. Встречать нас вышли Мошка и Мурзик, а Фряша, твоя любимица и гроза окрестных мышей, запропастилась куда-то.

– Наверное, Фряша гуляет или охотится, – предположила ты, когда я отпирал дверь в дом.

Мы вошли на кухню. Кошка Фряша действительно охотилась, только против обыкновения не в саду и не в полях, а непосредственно у нас на кухне, прямо под лестницей, шурша полиэтиленовыми пакетами и грохоча посудой. Фряшиной жертвой была рыжая полевая мышь величиною со спичечный коробок. Судя по всему, не кошка принесла эту мышь в дом, ибо Фряша имела обыкновение приносить в дом мышей придушенных, располовиненных либо подвергшихся иной какой-нибудь изощренной казни. А эта мышь была совершенно жива и здорова. Надо полагать, она сама пробралась в дом полакомиться яблоками из корзинки или хлебом из хлебницы. И этот мышиный поступок оказался более чем опрометчивым.

Кошка играла мышью в футбол. Не выпуская когтей, подбрасывала, ловила, прижимала к полу до легкого писка.

– Фряша! – крикнула ты совершенно серьезно. – Я на тебя обиделась! Зачем ты его мучаешь? Это же мышонок Пик!

Дело в том, что как раз в то время мы с тобой читали сказку Виталия Бианки про мышонка Пика, и я с ужасом представил себе, как знаменитый мышонок Пик вот прямо сейчас будет задушен и, возможно, обезглавлен кошкой на глазах у моей дочери.

Я поймал кошку и выставил за дверь. Мышонок тем временем забился в щель между лестницей и трубами отопления, сидел, напуганный до полусмерти, крутил головой и смотрел своими похожими на бусины глазками. А ты стояла перед мышонком на коленях, приговаривая:

– Пик, милый, как хорошо, что ты зашел меня навестить. Я так рада тебя видеть, у тебя такая красивая рыжая шерстка, и особенно мне нравится черная полоска у тебя на спине.

В этот момент с грохотом отворилась форточка, кошка Фряша ввалилась с улицы через окно и ринулась выковыривать мышонка из-под трубы отопления.

– Нет, Фряша, нет! – кричала ты. – Это мой любимый мышонок Пик, не обижай его никогда.

Понимая, что Фряша вовсе не собирается обижать мышонка, а собирается его сожрать, я поймал кошку, снова выставил в сад и тщательно запер все двери и все форточки, чтобы чудовище не могло вернуться.

– Давай подумаем, Варенька, как бы поймать этого мышонка и вынести вон, пока его не съели кошки.

Ты прервала общение с Пиком:

– Чего тут думать. Надо взять мой сачок для бабочек. Я погоню Пика из-под лестницы веником, он выбежит на середину комнаты, ты его поймаешь сачком, а потом отнесешь в лес, отпустишь, а я тебя пока подожду дома.

Идея была блестящая. Ты продолжила доверительное общение с мышью, а я отправился на поиски сачка. Сачок, как назло, куда-то запропастился. Его не было ни в твоей комнате среди игрушек, ни на вешалке среди зонтиков, где все лето сачку было место, ни даже в гараже среди инструментов и хлама. Пока я ходил в гараж, ты стояла в дверях с веником и охраняла дом от возможного вторжения Фряши.

– Нету сачка, Варь, – сокрушался я, вернувшись из гаража. – Может быть, я попробую поймать мышонка банкой?

В этот самый момент позвонила бабушка пожурить нас, что, дескать, уже девять вечера, а мы все еще не ужинали.

– Мамочка! – орал я в телефон. – Какой, к черту, ужин! Тут у нас знаменитый герой великой русской литературы мышонок Пик сидит под лестницей, и мы должны поймать его банкой, иначе ему крышка.

Бабушка, кажется, обиделась. А ты сказала примирительно:

– Папа, не кричи. Твой крик пугает Пика. Попробуй поймать его. Только не прихлопывай его банкой сверху, когда он побежит, а просто подставь ему банку, и он зайдет в банку сам, когда я погоню его веником из-под лестницы.

– Он не пойдет в банку сам, – пытался возражать я.

– Пойдет, вот увидишь. Он же понимает, что мы хотим его спасти. Пик, милый, ты же пойдешь в банку, правда?

С этими словами ты полезла под лестницу и оттуда стала шуршать веником в щели между лестницей и трубами отопления. Я обреченно поднес банку к самому выходу из щели. Не было никакой вероятности, что мышь полезет в мою банку, а не пробежит мимо.

– Пик, беги! Папа, держи! – командовала ты, все ближе подбираясь веником к перепуганному мышонку.

Вопреки моим ожиданиям, эта глупая мышь действительно вылезла из щели и действительно зашла в мою банку, хотя могла побежать куда угодно.

Я закрыл банку крышкой. Мышонок был внутри. Теперь его можно было как следует рассмотреть. Ты принялась даже целовать мышонка, приговаривая:

– Пик, милый, вообще-то мышей целовать нельзя, потому что они разносят желтуху, но через стекло ты же не разносишь желтуху, правда?

Спустя пять минут я вынес мышь на улицу и отпустил в лесу.

67

Наступала зима. Ты не умела кататься ни на коньках, ни на лыжах. Но очень хотела. Особенно на коньках. Может быть, когда меня не бывало дома, ты смотрела с бабушкой телевизионное шоу «Звезды на льду», или, может быть, занимавшаяся фигурным катанием твоя подруга Елка рассказывала тебе, как это прекрасно – скользить и кружиться. Я не знаю. Я знаю только, что ты хотела кататься на коньках, а я никак что-то не мог устроить тебе хотя бы эпизодического катания.

И вот однажды по дороге на дачу мы заехали в торговый центр «Город» на Рязанском шоссе. Нам надо было купить продуктов в супермаркете. Время было довольно позднее, движение на выезде из Москвы было как всегда вечером в пятницу. Продуктов надо было купить быстро, потому что предстояло тащиться еще пару часов сквозь пробки, а тебе и так уже пора было спать. Мы быстро побросали в тележку руколы, моцареллы, макарон, помидор, оливок, вина, панчетты и пармезана, быстро расплатились, быстро пошли к выходу, как вдруг заметили на стене указатель, недвусмысленно зазывавший всякого желающего на каток.

– Ка-то-к! – прочла ты по складам.

– Каток! Каток! – подхватила мама. – Здесь есть каток, в этом торговом центре «Город». Давай быстренько сбегаем посмотрим, что это за каток, и если каток хороший, то на обратном пути в воскресенье заедем сюда и покатаемся. Варя, ты хочешь покататься?

– Очень хочу. – Ты мечтательно зажмурилась.

Пока мы с Васей раскладывали продуктовые пакеты в багажнике автомобиля, вы с мамой сбегали на второй этаж торгового центра и вернулись обратно совершенно счастливые. Вы наперебой рассказывали, что каток прекрасный. Мы тащились сквозь пробки на дачу и даже не замечали пробок, потому что вполне увлечены были обсуждением предстоящего похода на каток. Ты даже не заставляла меня говорить голосом дракона Стича, Васю не заставляла говорить голосом Мишки Кота, а маму не заставляла говорить ни голосом ящерицы Фырфыры, ни голосом феи Динь-Дилинь. Ты принимала участие в обсуждении. Решено было, что мы проведем выходные дни на даче, а в воскресенье выедем в город не вечером, как обычно, а сразу после обеда. Заедем на каток, покатаемся часок-полтора и вернемся в московскую квартиру к ужину.

– Только у вас ведь нет коньков, – разумно предупредил Вася.

– Глупости, Васечка, – возразила мама. – На катке же есть прокат.

– Ни в одном прокате, – сказал Вася, с облегчением понимая, что вот и на этот раз ему удалось отвертеться от спорта, – не найдется коньков на мои лыжи сорок шестого размера.

С этими словами Вася водрузил на торпедо автомобиля действительно невероятно огромную свою ногу, и решено было, что вместо катка Вася в воскресенье вечером сразу поедет домой заниматься линейной алгеброй.

Весь вечер пятницы, всю субботу и все утро воскресенья мы нет-нет да и разговаривали с тобой про каток. Ты спрашивала, почему коньки скользят по льду лучше, чем валенки. Еще ты спрашивала, только ли коньки выдают в прокате или и наколенники тоже. Ты спрашивала, умею ли я кататься на коньках и кто катается лучше, я или мама.

Наконец в воскресенье после обеда мы приехали с дачи в Москву, высадили Васю у метро и подрулили к торговому центру «Город». Я отправился искать парковку, а вы с мамой, ибо вам не терпелось поскорее кататься, ушли на каток без меня. Я догнал вас у катка минут через десять. У мамы было отчетливо расстроенное лицо, у тебя лицо было отчетливо счастливое.

– Представляешь, здесь нет проката, – сказала мне мама. – Придется купить Варе коньки, мы же ей обещали.

– Представляешь! – подхватила ты радостно. – Здесь нет проката, зато есть спортивный магазин. Придется купить мне коньки, и у меня будут коньки!

Не в силах сдержать радости, ты даже напрыгнула на меня, как Тигра напрыгивал на всех в книжке про Винни-Пуха.

Мы пошли в спортивный магазин там же, в торговом центре «Город». Мама отыскала для тебя коньки подешевле, но я же видел, что тебе нравятся дорогие коньки. Я нагнулся к тебе и прошептал на ухо:

– Тебе нравятся другие коньки?

– Да, – прошептала ты в ответ. – Мне нравятся вот те белые и пластиковые.

– За двести долларов! – хмыкнула мама.

Но мы все равно купили тебе белые и пластиковые коньки.

Пока я расплачивался в кассе, вы с мамой пошли на каток, но тут же вернулись, страшно расстроенные обе.

– Представляешь, – говорили вы наперебой, – там на каток без коньков не пускают, а Варя же не может пойти на каток одна, она не умеет кататься. Ее надо держать за руку.

Ничтоже сумняшеся, я постановил купить новые коньки и маме тоже, потому что нельзя же теперь было отменить катание, раз уж мы обещали его тебе и даже купили новые коньки.

Пока я расплачивался в кассе за мамины коньки, вы, каждая с новыми коньками под мышкой, совершенно счастливые убежали на каток и через пять минут совершенно несчастные вернулись обратно.

– Представляешь, – сказала мне мама, – чтобы сегодня в пять часов вечера попасть на каток, надо было утром с десяти до одиннадцати прийти сюда и получить бесплатный билет.

Ты ничего не сказала. Ты просто отошла в сторону со своими новыми коньками в руках, села на скамеечку, положила эти, черт бы их побрал, новые коньки на колени и сидела молча. Ты даже не плакала. Глядела прямо перед собой и молчала.

Я пошел к администратору катка. Я пытался объяснить, что вот, дескать, такая история. Мы все выходные обещали девочке, мы только что купили ей новые коньки… Рядом со мной стояли, обращаясь к администратору, еще несколько отцов, приведших своих детей покататься, а дети их сидели поодаль на скамеечках и плакали. А администратор катка показывала нам бумагу, на которой черным по белому было написано, что если хочешь покататься вечером, то надо прийти утром, записаться и получить бесплатный билет. Такой вот кто-то у них умный придумал маркетинговый ход для привлечения покупателей в торговый центр.

– Хорошо, – сдался я. – Но можно хотя бы не приезжать утром за билетом, а записаться по телефону. Глупо же приезжать дважды, особенно если мы едем из загорода.

– Нет, – отвечала администратор. – Людям, которые живут здесь, в микрорайоне, прийти за билетом не трудно. А вы, если живете за городом, так за городом и катайтесь.

Я понуро сел рядом с тобой. Ты подлезла мне под руку, так, чтобы я тебя обнял, и сказала:

– Не грусти, папа. Я буду тренироваться дома с дедушкой. Я, конечно, не научусь кататься на коньках по ковру, но я хотя бы научусь на коньках стоять.

68

Лучше бы мы оставались на даче, честное слово, и играли в путешествия дракона Стича. Целые наши выходные на даче могли быть посвящены игре в то, например, как плюшевый дракон Стич с воображаемыми драконятами Марком и Тали поехали, например, в Трансильванию. Про Трансильванию известно было, что она Мекка для всякого дракона и что Стич в Трансильвании родился. Ты, как завороженная, смотрела мой кукольный спектакль и слушала мои импровизированные сказки про приключения в горах. Иногда ты брала на себя какую-нибудь эпизодическую роль или выступала в маленькой нашей постановке от имени самой себя. Например, ступив на землю Трансильвании, дракон звонил домой:

– Алло! Кто это?

– Алло! – отвечала ты. – Стич, это я, Варя. Вы хорошо долетели? Какая в Трансильвании погода? Как Тали перенесла перелет?

В наиболее драматические моменты ты не участвовала в игре, а наблюдала игру со стороны и только слегка ее корректировала. Например, такой эпизод. Драконенок Марк идет гулять в горы, спотыкается, падает и катится к обрыву. Заметив это, самоотверженный дракон Стич бросается спасать малыша. Стич ловит драконенка над самой пропастью, отбрасывает в безопасное место, но сам, не сумев сохранить равновесия, срывается вниз с обрыва.

– Падаю! – кричал Стич, вернее я кричал голосом Стича.

– У тебя же есть уши! – подсказывала ты. – Ты же умеешь махать ушами и лететь.

– Я не могу махать ушами, я в шапке!

– Сними шапку! Маши ушами! Лети!

– Я не могу снять шапку! Шапка на завязках! Узелок затянулся слишком туго! Падаю! Помогите!

Роль горы в нашем спектакле играл платяной шкаф. Силу гравитации контролировал я, поскольку держал падающего дракона в руке. Рука считалась невидимой. Дракон падал со шкафа на пол очень медленно. Воображаемая пропасть была очень глубокая, и должно было пройти минуты три, пока несчастный долетит до дна и разобьется о камни. И трех минут должно было хватить, чтобы мы выдумали для падающего дракона чудесное спасение.

– Тихо! – говорила ты, чтобы я перестал орать заполошным драконьим голосом. – Тихо, что это за звук?

Мы оба замолкали и прислушивались. Несчастный дракон зависал ненадолго посреди падения в бездну. С улицы в комнату, где мы играли, доносится шум поезда.

– Что это? – спрашивала ты. – Ты слышишь этот шум?

– Слышу! – отвечал я голосом дракона и возобновлял замедленное падение. – Какой-то непонятный шум.

– Это, – ты говорила тихо и таинственно, – шум крыльев огромного древнего дракона. Твой предок летит спасти тебя, Стич. Ты не разобьешься о скалы. Не бойся, глупенький.

Игра могла продолжаться до бесконечности. Целый эпизод можно было построить, например, на том, что чешуя воображаемого древнего предка не бутылочно-зеленая, я пепельно-серая.

– Дедушка, что с твоей чешуей? – вопрошал я голосом чудесно спасенного Стича.

– Глупенький ты, Стич, – говорила ты голосом дракона-предка. – Мы не виделись триста лет. Я поседел.

Игра прерывалась, только если мне нужно было работать или если тебе пора было спать. Или если приезжали гости.

Поэтому ты очень не любила гостей. Если во время игры у меня звонил телефон, ты отчаянно протестовала:

– Нет! Тьфу! Опять гости! Нет! Играть и никаких гостей!

Как правило, твои крики не помогали. Гости приезжали к нам все равно, а ты минут тридцать дулась, иногда даже всхлипывала, оплакивая внезапно прерванную игру, и пряталась от гостей в спальне.

Так бывало обычно, но не в тот раз, когда в гости к нам приехала подруга-художница по прозвищу Белочка. Ты только еще собиралась расстроиться в связи со скорым Белочкиным приездом, но я сказал:

– Варя, не расстраивайся. Белочка художник, как и ты.

– Я скульптор и художник, – уточнила ты.

– Вот именно. Тебе будет интересно. Ты покажешь Белочке свои рисунки и поделки, а Белочка нарисует что-нибудь специально для тебя.

Ты заинтересовалась, раздумала обижаться и спросила:

– Ну и где она, эта Белочка?

– Только что звонила и сказала, что переезжает МКАД.

– Какой МКАД? – уточнила ты.

Я перезвонил Белочке и сказал, что ты просила уточнить, какой именно МКАД Белочка переезжает. Белочка сказала, что переезжает МКАД имени Чехова.

– Белочка говорит, что переезжает МКАД имени Чехова, – сказал я.

– Ага, понятно, – ты совершенно удовлетворилась ответом.

К тому времени, как Белочка добралась от МКАД до нашей дачи, ты успела расставить на столе все свои поделки и разложить на полу все свои рисунки. Вы с Белочкой долго рассматривали единорога из застывающего пластилина, черного геккона, сердечную кошку, счастливую собаку, круглых рыб. Потом практически вместо ужина вы уселись вместе рисовать драконов и обменялись рисунками, запечатав их в конверты из фольги. Потом ты спросила Белочку:

– Ты привезла мне посмотреть какие-нибудь свои работы?

Белочка показала в мобильном телефоне собственноручно нарисованный ею мультик про вырастающий из земли цветок.

– А еще где можно увидеть твои работы?

– Ну, – Белочка задумалась, – еще я нарисовала Рыжего Апа из рекламы.

– Хорошо, – похвалила ты.

Дальнейший разговор двух художниц стал совсем уж профессиональным. Общаясь друг с другом, вы чаще рисовали что-то на листочке, чем применяли слова. На меня, маму и брата Васю ты не обращала внимания, и я ушел на улицу курить.

Когда я вернулся в дом, вы с Белочкой с заговорщическим видом показали мне открытку и спросили, что это. Это была просто открытка. Яркая открытка, покрытая толстым слоем шершавой пластмассовой глазури.

– Что это, как ты думаешь? – спросили вы торжественно.

– Открытка, – ответил я, подозревая, конечно, какой-то подвох.

– Нет! – Голос у тебя был счастливый и звенел, как колокольчик. – Это скрипка!

– Это скрипка! – согласилась Белочка голосом не менее счастливым, чем у Вари.

И надо тебе понимать, что Белочка тогда работала генеральным директором вполне серьезной постпродакшн-компании, занимающейся компьютерной графикой для кино. И вот вы с генеральным директором взяли тонкий карандаш и принялись елозить им по шершавой пластиковой поверхности открытки. Открытка под карандашом издавала звук, похожий на пение птиц или сороковую симфонию Моцарта. Это была скрипка.

69

Я, возможно, слишком много внимания уделял твоим художественным талантам, но дело не в том, что у тебя к живописи был просто талант. Дело в том, что у тебя к живописи была страсть, куда более сильная, чем теперь, хоть ты и научилась с тех пор рисовать. В сущности, кроме живописи, ты ничем всерьез не занималась и ничего, кроме живописи, не любила.

Вообще-то ты была очень несамостоятельная и требовала, чтобы тебя всегда развлекали. Но когда ты рисовала или лепила, тебе никто не бывал нужен часа четыре подряд. Вообще-то ты очень не любила учиться, и даже если просто рассказать тебе, что Земля круглая или что пятью пять двадцать пять, ты выпучивала глаза и кричала:

– Нет! Не говори этого! Это учение, а я не хочу учиться!

Но учиться рисованию ты могла сколько угодно. Во всяком случае, с занятий в художественной школе ты всегда выходила последней. Все дети уже расходились, я сидел один в школьном гардеробе, а ты выскакивала из двери класса и кричала мне:

– Подожди, папа, я еще не закончила. Это я не к тебе вышла, а пописать, – бегом мчалась в туалет и обратно бегом в класс, как будто рисунок без тебя заболеет или затоскует.

Учительница в художественной школе очень тебя любила и ради одной тебя задерживалась иногда по часу. Ты тоже любила учительницу и в порыве благодарности за то, например, что она научила тебя рисовать человеческий нос, ты бывала с учительницей так откровенна, как не бывала откровенна со мной. Именно от учительницы рисования я узнал, между прочим, что давешним летом в Черногории ты охотилась у реки на лягушек и встретила на мелководье змею.

– Кажется, это была гадюка, – с ужасом сказала учительница, протягивая мне твой рисунок, изображавший змею, встреченную на мелководье.

Это точно была гадюка. Очень похожая и явно очень ядовитая. Ты добавляла еще – очень красивая.

Довольно часто в десять часов вечера, уложив тебя спать, я через час, в одиннадцать, заглядывал к тебе в комнату и обнаруживал, что ты не спишь вовсе, а разглядываешь альбом репродукций Леонардо да Винчи и старательно перерисовываешь в свой альбом остролист со знаменитого портрета Джиневры Бенчи.

– Чего это ты не спишь? – спрашивал я тебя.

– Ежевику перерисовываю. Ты видел, папа, как хорошо Леонардо нарисовал ежевику? Он очень хороший художник.

– Он действительно очень хороший художник. Только это не ежевика, а остролист. Эту девушку звали Джиневра, а остролист по-итальянски называется «ginepro». То есть девушка нарисована на фоне куста, который зовут так же, как ее.

– Это ты меня учишь? – Ты задумывалась. – Или просто так рассказываешь?

– Просто так рассказываю.

– Тогда интересно. – Ты кивала, возвращалась к перерисовыванию остролиста, и уложить тебя спать невозможно было до тех пор, пока остролист не бывал перерисован полностью.

Для лепки ты предпочитала застывающий пластилин, фигурки из которого можно запечь в духовке, так чтобы они стали пластмассовыми игрушками. Еще ты любила плавающий пластилин. Из него можно было налепить крокодилов, черепах и ящериц и взять весь этот террариум купаться с собою в ванну.

Рисовала ты, как правило, гуашью. Но однажды, кажется после очередного сеанса откровенности с учительницей в художественной школе, ты решила попробовать акварель. Вернувшись из художественной школы и наскоро поужинав, ты торжественно разложила на столе большие листы бумаги, торжественно открыла большую коробку акварельных красок и наотрез отказалась мыться и ложиться спать, пока не нарисуешь картину, изображающую королеву Осень с перелетными птицами над головой и букетом желтых листьев в руках.

– Варя, давай рисовать завтра, – предложила мама. – Там уже ванна наливается, и уже поздно.

– А учительница в художке, – ты посмотрела на маму так, словно та сморозила только что несусветную глупость, – учительница сказала, что акварель – это очень волшебная краска. Я же должна попробовать.

С этими словами ты принялась рисовать королеву Осень. И поначалу дело шло неплохо. Ты нарисовала королеве глаза и нос (благо учительница научила рисовать носы). Потом нарисовала в небе красивых перелетных птиц. Но дальше начались проблемы. Когда ты стала рисовать королеве волосы, а вокруг перелетных птиц стала рисовать синевато-серое небо, краски стали сливаться и расползаться кляксами. Чем старательнее ты пыталась поправить рисунок, тем безнадежнее смешивались краски. Ты мужественно трудилась, но победить акварель было выше твоих сил.

Наконец ты заплакала. Бросила кисть, залезла под стол и ревела оттуда:

– Я рисую красоту, а получаются кляксы. Наверное, я плохой художник, если у меня выходят кляксы вместо красоты. Это ужасная краска акварель. Это из-за нее я плохой художник.

– Давай выкинем акварель и пойдем мыться, – примирительно предложила мама.

– Ты что? – Ты даже перестала плакать и высунулась из-под стола. – Разве можно выкинуть краски? Давай, мама, пусть лучше акварель будет для тебя, а для меня будет гуашь.

Мама согласилась, надеясь затащить тебя в ванну, но ты сказала, что раз акварель – мамины краски, то, значит, мама немедленно должна нарисовать королеву Осень, а без этого идти мыться и спать никак нельзя. Мама (выпускница художественной школы, к слову сказать) решила не вступать в дискуссию и быстро нарисовала королеву Осень уверенными прерывистыми линиями. Получился довольно неплохой набросок, но ты опять зарыдала и опять полезла под стол.

– У-у-у! – завывала ты из-под стола. – Ты, мама, тоже плохой художник. У тебя получилась не девушка, а какая-то ломкоручка. Это ужасная краска. Это страшная краска. Я не знаю, почему учительница говорит, что она волшебная.

– Ладно, – сказала мама решительно, – вылезай из-под стола. Я покажу тебе, почему эта краска волшебная.

Когда ты недоверчиво, но не будучи в силах сдержать любопытства, высунула из-под стола нос, мама мочила большой и плотный лист бумаги под краном.

– Что ты делаешь? – Ты вылезла наружу. – Зачем ты мочишь бумагу?

– Смотри!

Мама положила мокрый лист бумаги на стол, зачерпнула кисточкой фиолетовой акварельной краски и капнула одну фиолетовую каплю на лист. Капля расползлась и стала похожей то ли на паука, то ли на осьминога. Ты смотрела как завороженная.

– Не может быть! – повторяла ты. – А можно я тоже капну?

Не дожидаясь ответа, ты взяла красной краски, и та расплылась на листе цветком, похожим на чертополох.

Мы рисовали так долго. Если бы бабушка знала, в котором часу ты в тот день легла спать, она бы нас убила.

70

А однажды вдруг выяснилось, что ты и вправду тренировалась стоять в новых коньках. Когда меня не было дома, ты надевала коньки и ходила в коньках по ковру – это рассказал дедушка. И когда мы наконец привели тебя на каток, ноги у тебя вовсе не подламывались в щиколотках, как это обычно бывает у людей, вставших на коньки впервые. Ты ловко застегнула коньки в раздевалке спортивного комплекса «Олимпийский», ловко доковыляла от раздевалки до катка, ловко сняла с коньков чехлы (ты же тренировалась делать все это) и уверенно шагнула на лед. Коньки немедленно выскользнули из-под тебя, и ты со всего размаха шлепнулась на попу.

– Я не думала, – ты встала, потирая ушибленное место, – что лед такой скользкий и такой твердый.

– Подожди. – Я благоразумно коньков не имел и стоял у бортика. – Сейчас мама переобуется, выйдет, возьмет тебя за руку и поучит кататься.

– Не буду ничего ждать! – Ты фыркнула. – Я сюда кататься пришла, а не учиться. Ты же знаешь, я учиться не люблю.

С этими словами ты поехала по кругу. Ты ехала на коньках, как на самокате. Отталкивалась левой ногой и скользила на правой. У тебя получалось довольно резво. Ты, правда, не умела поворачивать и не умела тормозить.

Там, на катке, были влюбленные парочки, романтически катавшиеся, взявшись за руки. Были пенсионеры, катавшиеся, как написал бы русский классик, «в гигиенических целях». Были совсем маленькие дети в красивых костюмчиках и платьицах. Они катались прекрасно. На них кричали стоявшие у бортика тренеры, и дети с необъяснимым прилежанием отрабатывали сложные дорожки, змейки и прыжки, каждый раз падая, вставая, падая снова и демонстрируя недетскую волю к победе.

Время от времени самокатный твой способ катания приводил тебя к неминуемому, казалось бы, столкновению с влюбленной парой, пенсионером или ледовым вундеркиндом, но всякий раз ты ухитрялась увернуться и затормозить, врезавшись в борт. Ты врезалась в борт с таким грохотом, с каким врезаются в борт профессиональные хоккеисты. Однажды, врезавшись в борт там, где стоял я, ты сказала весело:

– Знаешь, папа, я подумала, может быть, необязательно мне каждый раз тормозить в бортик? Я теперь буду тормозить в бортик, только чтобы не раздавить маленького ребенка. А если мне будут попадаться взрослые, я буду тормозить в них. Они большие и мягкие.

Целый час ты каталась без отдыха. Щеки у тебя стали красные, как помидор. Мама, выйдя на лед, пыталась взять тебя за руку и поучить кататься не по-самокатному, а как следует. Но ты решительно отказывалась учиться. В конце сеанса взяла с нас честное слово, что теперь мы будем кататься на коньках каждые выходные.

И вот мы стали кататься каждые выходные. И вот спустя пару недель мама уехала в отпуск, а бабушка попала в больницу. Я остался с тобой один, если не считать, конечно, того, что мне сильно помогал дедушка и иногда помогал Вася. Наступили выходные. Ты сказала:

– Ну, папа, собирайся на каток.

– Варенька, – взмолился я. – Давай эти выходные пропустим. Видишь, у нас трудные времена. Мама уехала. Бабушка заболела. Дедушка все время у бабушки в больнице. Вася готовится к экзаменам.

– При чем здесь? – сказала ты после паузы. – При чем здесь бабушка, дедушка и Вася? Кататься на коньках каждые выходные обещали мне вы с мамой. И если мама уехала, папочка, значит, ты надевай мамины коньки, и, значит, ты со мной катайся.

– В мамины коньки я не влезу.

– А ты пальцы подожми. Или, – ты засмеялась, – или, как Волк в «Ну, погоди», надевай коньки насквозь.

Конечно, ты вила из меня какие хотела веревки. Я таки поджал пальцы, напялил мамины коньки и пошел с тобой кататься. В тот день ты каталась на коньках четвертый раз в жизни, а я – второй. И еще, желая сэкономить время, я не повез тебя, как обычно, в «Олимпийский», а повез в новый ледовый дворец на улице Талалихина, потому что это значительно ближе к дому.

И это была моя ошибка. Массовые катания на Талалихина отличаются от массовых катаний в «Олимпийском» тем, что на Талалихина включают музыку. Веселую и танцевальную музыку. А ты у меня была такая девочка, что если включить музыку, то ты немедленно надевала на голову колготки (для красоты) и начинала плясать, пока музыка не кончится. И вот, едва только ты вышла на лед и едва только заиграла музыка, ноги у тебя сами собою пустились в пляс. Проверенный самокатный способ катания для танцев на льду оказался совершенно непригоден, и ты (это тоже как-то само собой получилось) стала кататься по-человечески, причем очень быстро, причем ловко лавируя между людьми на катке. А я в первую же минуту зацепился за лед зубцами фигурного конька и рухнул как бревно.

– Папа, вставай! – Ты танцевала вокруг меня.

Я встал и поехал. Медленно. Ты описывала полный круг, догоняла меня, хватала за руку, кружилась со мной, закруживала до полной потери равновесия, бросала меня и мчалась по льду на новый круг, в то время как я, не будучи в силах остановить вращение, падал на лед. Джинсы на мне были совершенно мокрые. Под джинсами, как выяснилось вечером в душе, я весь состоял из иссиня-черной гематомы. Но ты была счастлива. Ты сказала мне, что каток на улице Талалихина прекрасный, поскольку благодаря музыке и веселью кататься здесь получается значительно лучше.

– Давай, – сказала ты, – мы и завтра тоже пойдем сюда кататься. Завтра же тоже выходной?

– Давай лучше, – простой инстинкт самосохранения подсказывал мне, что кататься надо где угодно, только не на Талалихина, – давай пойдем кататься на Красную площадь.

– Это где Кремль? Я не люблю Кремль, – парировала ты. – Там скучная Царь-пушка и скучный Царь-колокол.

– Мы же не Царь-колокол будем смотреть, а кататься.

– А музыка там есть? – поинтересовалась ты.

– Наверное, – соврал я.

На следующий день, погрузив коньки в машину, мы с тобой поехали на Красную площадь. Был вечер воскресенья. Минут сорок я искал парковку на Варварке и Васильевском спуске. Потом мы тащились с сумкой через пол-Красной площади к катку. У катка была такая очередь, что даже ты сразу поняла – нам ни за что не успеть ни на четырехчасовой сеанс, ни на шестичасовой.

Мы кое-как протиснулись в ГУМ, я собирался угостить тебя пирожными в кафе, чтобы подсластить горечь разочарования. Мы сели за столик. Я спросил:

– Ты очень расстроилась?

– А ты? – Ты погладила мою руку. – Бедный папочка! Ты так старался отвести меня на каток. Ты очень старался, я видела. Ты хотел показать мне, что любишь меня, я знаю. Но ты не расстраивайся. Я и без катка знаю, что ты меня любишь.

Там, в кафе, за столиком я обещал тебе, что мы поедем в горы и будем кататься на лыжах. На лыжах я умел.

71

А настоящая зима все не наступала. Декабрь подходил к концу, и наша поэтически настроенная бабушка бесперечь цитировала пушкинскую строку «Снег выпал только в январе». Тогда как ни малейшего подобия снега и не думало выпадать. Я расхаживал по саду, разглядывал свежие листочки на жасмине и констатировал катастрофу словами «хана жасмину». Вася, с которым мы ежедневно катались по лесу на велосипедах вместо лыж, разглядывал залепленный грязью велосипед и констатировал катастрофу словами «хана велосипеду». Но главная катастрофа происходила с тобой. Ты, девочка, томилась от скуки. Мы несколько раз водили тебя на каток, несколько раз – в бассейн, несколько раз – в кино. Однако же общество потребления не придумало достаточно развлечений, чтобы проводить выходные на даче по колено в холодной грязи.

Единственное занятие, которое ты могла себе вообразить на не занятые катком, бассейном и кинематографом вечера, было изготовление подарков. Ты делала подарки для всех на свете и в поистине промышленных количествах.

Надо понимать только, что к подаркам ты относилась приблизительно как дикарь из Папуа – Новой Гвинеи, то бишь была совершенно уверена, будто всякий человек, получающий от тебя подарок, должен обязательно подарить тебе что-нибудь взамен. Это непреложное правило не распространялось только на животных, которым ты тоже дарила подарки.

Новый год мы встречали у друзей. Друзей зовут Сережа и Наташа. Ты мастерила для каждого из них фигурку из застывающего пластилина и комментировала рукоделие так:

– Вот эта лошадка, – говорила ты, – для Наташки, потому что она любит лошадок. А эта ящерица для Сережки, потому что он любит лазать по скалам, как ящерица.

– Почему, Варя, ты называешь Сережу и Наташу Сережкой и Наташкой? – возмущалась бабушка. – Они взрослые люди, и неприлично их так называть.

– Я, – парировала ты, – называю их так не от неприличности, а от нежности. Наташку я очень люблю и не хочу расстраивать ее и называть прилично, но не нежно.

Для Наташиных собак, огромных и добродушных бернских овчарок Феди и Моти, ты настояла на том, чтобы купить в ветеринарной аптеке полезные для зубов и устрашающие на вид кости. Каждую кость ты обвязала красивым бантом, причем завязывались банты так, чтобы собаки сами могли развязывать их зубами. Банты были красивые, и я искренне не понимаю, почему собаки предпочитали терзать мой пиджак.

В ответ на лошадку и ящерку ты получила от Наташи и Сережи на Новый год прекрасные шарф и шапочку. Я полагаю, друзья наши не представляли, насколько важно было, что подаренных тебе предметов оказалось два. Два подарка – два отдарка. Если бы в ответ на лошадку и ящерку ты получила бы от Наташи и Сережи хоть бриллиант Кохинор, но один, ты почла бы себя обманутой.

От овчарок Феди и Моти никаких отдарков не требовалось. Собаки должны были двое суток, пока мы были в гостях, беспрерывно играть с тобой, и, надо отдать им должное, играли. Катали тебя на себе верхом, носились с тобой по дому, безответно терпели твои укусы. Старший пес, правда, к исходу первых суток спрятался под стол, как, бывает, люди прячутся от стресса в санаторий, но младший пес выдержал твои бурю и натиск до конца.

На третьи сутки мы вернулись домой. Наши животные бурных твоих игр избегали, понимая, что раньше подохнешь, чем игра закончится. Только кошка Мошка, мирно дремавшая в мансарде, попалась было тебе в лапы и принуждена была играть в бой дракона с тигром, где дракон был плюшевый, а тигром работала кошка. Но и кошке удалось улизнуть через форточку, спрыгнуть со второго этажа и пойти жить в гараж.

Ты опять заскучала и опять занялась изготовлением подарков. Дедушке ты изготовила из застывающего пластилина набор слесарных инструментов. Бабушке из бумаги – огромный шприц. Брату Васе – словарь выдуманного тобой феланченского языка. Маме – женскую ракушку, что бы это ни значило. Мне – что бы это ни значило, ракушку мужскую.

В ответ ты получила самодвижущуюся игрушечную кошку, о которой давно мечтала, несмотря на то что в доме и так уже были три самодвижущиеся биологические кошки. А еще ты получила плюшевую лягушку. А еще – брюки, майку, юбку, толстовку и туфли. А еще – звездочки для ванны. А еще – волшебный боб. А еще два одинаковых шара с конфетами, один из которых ты благородно передарила брату Васе. Господи, да я ни за что не упомню всего, что ты получила в подарок на Новый год. Я знаю только, что подарки валялись по всему дому и ступить из-за них было решительно некуда.

На третий день праздников мама решительно наложила на подарки запрет. Мы всерьез договорились, что ты до следующих каких-нибудь праздников больше никому ничего не даришь, и никто ничего до следующих праздников не дарит тебе, иначе мы бы утонули в подарках, как султан из мультика про золотую антилопу утонул в золотых монетах. Ты, правда, выторговала себе, что если вдруг попадется нам где-нибудь игрушечный самурай Кенси, то мы все же купим этого самурая, в которого ты была давно и отчаянно влюблена.

И вот как-то раз мы поехали в очередной театр и очередные гости. Мы проезжали по Лубянке. Ты смотрела в окно.

– Я узнаю эти места! – воскликнула вдруг ты. – Это же «Детский мир». Давайте зайдем и посмотрим, нету ли там в отделе игрушек самурая Кенси.

– Ты обещаешь, что кроме самурая Кенси не будешь клянчить никаких игрушек? – строго сказала мама.

– Я клянусь, – торжественно поклялась ты.

В «Детском мире» мы разделились. Мама отправилась покупать тебе новые подтяжки, чтобы с тебя не падали новые штаны. А мы с тобой пошли бродить по отделу игрушек. Разумеется, никакого самурая там не было. Зато там было много чего другого. И особенно нам понравился крошечный домик фавна Тумнуса из сказки «Хроники Нарнии». Домик раскрывался. Крошечная Люси Певенси могла прийти в гости к крошечному фавну, снять крошечное пальто, сесть за крошечный стол и попить чаю из крошечной чашки. А сверху домик можно было накрыть стеклянным колпаком, в стенках которого была вода и, если потрясти, порхали снежинки.

– Красивый домик Тумнуса, – печально сказала ты.

– Красивый, – подтвердил я. – Я думаю, поскольку нет самурая, мы могли бы…

– Жалко, что нельзя его купить, – перебила ты.

– Ну если ты очень хочешь… Я думаю, мы могли бы все же…

– Нет! – Ты противостояла искушению решительно. – Мы договорились с мамой. Никаких больше подарков.

– Я просто хотел бы тебя порадовать…

– Нет! Мы же договорились!

Минуты через две пришла мама. Мама сказала, что домик Тумнуса очень милый, и немедленно купила его тебе. Ты была счастлива. Ты целовала маму всю дорогу домой, приговаривая: «Мамочка, спасибо, мамочка, любимая, никто не любит меня так, как ты, и никого я не люблю так, как тебя».

А я молча вел машину.

72

Однажды я сообразил, что с тобой время от времени случается что-то ужасно взрослое. Например, еще до каникул ты получила первую двойку в школьной подготовишке, которую посещала трижды в неделю, собственно, не для того, чтобы научиться читать и писать, а для того, чтобы социализироваться как-то и постепенно привыкнуть к необходимости ходить в школу. Накануне вечером дедушка, обычно занимающийся с тобой приготовлением нехитрых дошкольных уроков, никак не мог уговорить тебя написать пару строчек прописей и решить пару примеров на сложение. Ты умела делать вид, будто не слышишь того, чего не хотела слышать. У вас с дедушкой была шумная и веселая игра в щенков, и, прерывая игру, дедушка говорил:

– Варя, давай уроки сделаем, а потом дальше будем играть.

– Щенок! Летит! – кричала ты в ответ, запускала плюшевого щенка лететь и делала вид, будто тебе вовсе не поступало предложения приготовить уроки.

Дедушка много раз настаивал на приготовлении уроков, уговаривал тебя, уходил из комнаты, чтобы сбить игривое твое настроение, злился, даже повышал на тебя голос, но ничего не помогало – с дедушкой или без дедушки, ты продолжала играть в щенков до самого купания и сна, а уроки так и остались неприготовленными.

– В конце концов, – говорил мне дедушка вечером, когда я пришел с работы, – пусть она один раз получит двойку и поймет, что бывает, когда не делаешь уроков.

На следующий день ты получила двойку. Дедушке, с которым у тебя были отношения абсолютно доверительные и, я бы сказал, товарищеские, ты про двойку рассказала немедленно. Дедушка немного тебя за двойку пожурил и опять стал играть с тобой в щенков. Маме ты рассказала про двойку не сразу. Ждала до вечера. Вы ужинали, читали книжку, смотрели мультик, а потом в ванной, то есть будучи максимально беззащитной, ты вдруг прошептала: «Я двойку получила», и мама не смогла придумать, как всерьез сказать что-нибудь нравоучительное ребенку в то время, как ребенок сидит голый с шапкою из пахучей пены на голове.

Мне ты не говорила про двойку несколько дней. Сказала только, когда мы остались в доме одни, долго играли в плюшевого дракона Стича, а потом стали полдничать, причем ты ела банан, сидя у меня на коленях.

– Ты знаешь, что я двойку получила? – спросила вдруг ты.

Вопрос прозвучал очень серьезно. Я не был готов к такой серьезности. Я подумал, ты вовсе не боишься, что я стану отчитывать тебя за двойку, а спрашиваешь, есть ли у тебя право на ошибку.

– Знаю, – сказал я и задумался.

– Чего ты молчишь? – Ты не выдержала паузы.

– Думаю. Думаю, что тебе сказать. Я ведь тоже получал двойки.

– Ты получал двойки? – Ты посмотрела на меня с восхищением.

– Ну да. Когда учился в школе. Это бывает. Ты же не только двойки получаешь.

– Я еще получила две пятерки, – ты говорила мечтательно, устроилась у меня на коленях, как кошка, подобрав ноги и положив голову мне на грудь.

– Пятерок больше, – констатировал я.

– Я тебя люблю, – констатировала ты.

Другая взрослая история тоже произошла с тобой в школе. Не знаю, зачем уж твоей школьной подруге Вике понадобилось отрезать страз с твоей кофточки, но ты рассказывала про это как про непоправимую беду. Мы ехали в машине. Ты плакала и причитала:

– Я же просила ее не отрезать камень. Я же говорила, что эту кофту мне привезла мама из другой страны. Но Вика все равно взяла ножницы и отрезала.

Мама пыталась успокаивать тебя в том смысле, что страз, конечно, был красивый, но кофточка почти не пострадала от того, что страза нет, и почти совсем не заметно, что страз был, и вообще не стоит так расстраиваться из-за кофточки.

Но ты расстраивалась не из-за кофточки. Как-то на своем детском языке ты объяснила, что не можешь простить школьной подруге Вике надругательства над маминым подарком, и вот теперь у тебя нет больше школьной подруги.

– Она берет меня за руку, – плакала ты, – и просит: «Поговори со мной, поговори со мной», – а я не могу с ней поговорить и отвечаю только: «Я не знаю, о чем говорить. Я не знаю, о чем говорить».

– Может быть, – предложила мама, – ты просто скажешь Вике, что обижаешься на нее из-за отрезанного камешка? Может быть, она поймет, что причинила тебе боль? Может быть, она извинится, и ты простишь ее, и вы станете дружить дальше?

Ты перестала плакать и задумалась. У тебя есть особенное выражение лица, свидетельствующее о том, что ты думаешь напряженно. Предложенный мамой выход, кажется, был слишком сложен для тебя, и, насколько я знаю, ты так и не сказала Вике, что обижаешься из-за страза, так с Викой и не помирилась.

Третья взрослая история случилась дома в каникулы. Ни с того ни с сего. Ты укладывалась спать и перед сном вспомнила про персидского рыжего кота Бертика, который жил у нас много лет, а за два года до описываемых событий умер от почечной недостаточности. Ты сидела в кровати и вдруг заплакала:

– Ты чего? – испугались мы с мамой.

– Бертика больше нет. – Ты плакала тихо. – Мне очень жалко, что Бертика больше нет.

– Бертика, конечно, очень жалко, – сказала мама, – но он умер два года назад. Чего это ты вдруг вспомнила?

– Его нет давно, – тихо сказала ты. – А я все время помню, что его нет, и все время о нем плачу. Нечасто, но всегда.

Что-то же говорят в таких случаях? Что-то же можно было придумать про кошачий рай, где текут реки из молока в берегах из корма «Роял-Канин» для привередливых кошек. Что-то можно было придумать про переселение душ, про Бхактиведанту Свами Прапхупаду, который всерьез утверждает, будто хороший кот перерождается в человека и имеет возможность покинуть наконец юдоль скорби и достигнуть наконец Нирваны. Что-то же говорят детям, когда они спрашивают о смерти, и я приблизительно знал что. Несколько раз мы с тобой о смерти говорили. Тебя вполне устраивала христианская модель бессмертия, особенно если объяснять тебе про бессмертие души не на примере Евангелия, а на примере книжки и фильма «Хроники Нарнии». В этом случае экзистенциальные вопросы как-то сами собой рассасывались в твоей голове и серьезный разговор как-то сам собой перерастал в игру «как Люси Певенси пришла в гости к фавну Тумнусу и как Тумнус заваривал чай».

Но на этот раз ты беспокоилась не о смерти. Ты сидела в кровати, плакала и очень толково объясняла мучившую тебя проблему. Из твоих слов выходило, что проблемы не было бы, если бы, когда Бертик умер, ты перестала его любить. Но вот он умер, его не было, а ты все равно любила его. Я ничем не мог помочь тебе. Это действительно невыносимо: любишь кого-то, а его нет. Ты плакала не от страха смерти, а от любви, и тут уж – чем поможешь?

73

Четвертой взрослой истории тоже предстояло произойти в каникулы.

Мы поехали в горы, потому что я ведь обещал тебе, что мы будем кататься на лыжах. И ты довольно быстро научилась кататься – дня за два. Горы тебе нравились. Особенно нравилось подниматься на кресельных подъемниках – висеть над макушками елок, качать ногами, обутыми в лыжи, и петь. С каждым разом мы поднимались выше и на третий день поднялись до самого верха. Соскочив с подъемника, я остановился, махнул лыжной палкой и сказал:

– Смотри, Варя, Монблан.

Перед нами был Монблан, но ты, разумеется, ответила:

– Ну и что, что Монблан?

Оттолкнулась и довольно уверенно для начинающей лыжницы поехала вниз. Трасса была синяя, то есть не очень сложная, совсем не сложная. Я ехал перед тобою, а за тобой ехал нанятый специально для тебя инструктор Андре. Мы совсем благополучно прошли половину трассы. И там было такое место, помнишь, где трасса вдруг становится довольно крутой. Я притормозил немного, полагая, что притормозил в опасном месте и смогу помочь тебе, если ты вдруг упадешь. Ты и вправду упала. На спину. И тебя понесло на оранжевую защитную сетку, которая отгораживала трассу от обрыва. Только ты упала метров на пять выше, чем стоял я. Я видел, как ты летишь, но ничем не мог тебе помочь, а только смотрел на тебя, моя девочка.

А инструктор Андре догнал тебя и пытался ухватить за ворот. Но ему не хватило буквально десяти сантиметров, пары дюймов, чтобы ухватить тебя за ворот. Ты летела на оранжевую защитную сетку, отгораживавшую трассу от обрыва, и я не знал, сколько там под обрывом – два метра, или три, или двести метров пропасти.

А тот, кто закреплял эту сетку, закрепил ее не очень хорошо. Нижний край сетки следовало вкопать в снег. Но тот человек, который закреплял сетку, не вкопал в снег ее нижний край. И ты, лежа на спине, на довольно большой скорости проскользнула под эту чертову сетку и упала с обрыва. И я не знал, сколько там под обрывом – два метра, или три, или двести метров пропасти.

Я скинул лыжи и, ковыляя в тяжелых горнолыжных ботинках, побежал вверх по склону. Заглянул через сетку и увидел, что под обрывом всего метра три. И я увидел тебя. Ты лежала в сугробе, и тебе повезло, что ты попала в сугроб, а не на валун, который совсем рядом с тобой торчал из снега. Но ты не шевелилась. Я перемахнул сетку и кубарем скатился вниз, к тебе. А еще раньше меня до тебя по глубокому снегу добрался Андре. Он взял тебя на руки, и я увидел, что ты жива. Жива, задохнулась от плача, а изо рта у тебя течет кровь.

Когда ты пролетала под этой защитной сеткой, ты зацепилась зубами за нижний ее край. И вырвала три передних зуба. Они торчали перпендикулярно челюсти. И это были не молочные зубы. Зубы были уже постоянные.

Мы выволокли тебя на трассу, ощупали руки, ноги, шею и спину. Переломов у тебя не было. Только изо рта текла кровь и на щеке был шрам от металлического троса, который шел по нижнему краю сетки. Держа тебя на руках, Андре скатился к базе спасателей, а я ехал следом и вез его палки.

Спасатели положили тебя на специальные санки, привязали ремнями и запеленали оранжевым пледом. Я склонялся над тобой и пытался утешать. Ты, кажется, не понимала, что у тебя выбиты зубы. Ты, кажется, даже не очень чувствовала боль, а только дискомфорт во рту.

Мы поехали вниз. Двое парней на лыжах везли санитарные санки, в которых ты лежала, а я старался ехать рядом так, чтобы ты меня видела. Не знаю, смотрела ли ты на меня, но я старался ехать рядом.

Внизу под горой нас ждала «Скорая» и нас ждала мама, которой я успел позвонить и сказать, что ты вылетела с обрыва.

«Скорая» повезла нас в Гренобль, солнце светило в окно и беспокоило тебя. А я сидел рядом с тобой и ладонью заслонял твои глаза от солнца – что я мог еще сделать?

Больница в Гренобле была ужасной. Долго оформляли документы. Долго ждали доктора. Наконец нас приняла молоденькая ординаторша. Она не знала, что делать, если у ребенка выворочены передние зубы. Она звонила своему профессору, просила прийти, но профессор так и не пришел, и молоденькая докторша не придумала ничего лучше, чем вправить тебе выбитые зубы и пришить их тебе к деснам нитками. Когда она пришивала тебе зубы к деснам, ты кричала страшным звериным криком, несмотря на маску с наркотическим газом, которую время от времени подносили тебе ко рту и носу.

В тот вечер ты, разумеется, ничего не ела и ничего не пила. А я, как только ты уснула, выпил бутылку виски один и не опьянел нисколько.

На следующий день мы повезли тебя в Женеву в стоматологическую клинику. Я могу свидетельствовать, что больницы в Швейцарии принципиально отличаются от больниц во Франции. В Женеве тебя сразу повели к врачу безо всяких документов – документы оставили оформлять секретарше, в то время как доктор уже осматривал тебя и уже накладывал тебе на зубы проволочную шину. Он сказал:

– Что они там, в Гренобле, с ума посходили? Зубы – это же не пуговицы, чтобы пришивать их нитками.

Ни в тот день, ни в следующий, ни в день после ты ничего не ела и пила только потому, что мы тебя заставляли пить. Каждый глоток доставлял тебе боль. Я снял в Женеве номер в гостинице, чтобы возить тебя к врачу. На одном из моих банковских счетов немедленно кончились деньги. А кредитную карту мой банк заблокировал – банку показалось подозрительным, что я расплачиваюсь картой то в Швейцарии, то во Франции, то опять в Швейцарии. Осталось немного наличных. Войдя в номер, ты увидела на столике кекс и мед, приготовленные в качестве комплимента. И ты сказала:

– Так хочется этот кекс и этот мед. Так жалко, что я не смогу их съесть.

Мы повели тебя в ресторан. Позвали повара и спросили, не может ли повар придумать какое-то блюдо, которое ты могла бы есть. И повар придумал, что он сделает тебе суп из мороженого. Расплавленное мороженое в виллероевской тарелке, украшенной шоколадной пудрой. Он лично принес тебе этот суп. И с ним шли несколько официантов. Но ты не смогла есть даже расплавленное мороженое. Даже несмотря на шоколадную пудру. Одна из официанток заплакала.

Ты не ела пять дней. Мы ходили по врачам. Ты заметно похудела. Деньги подходили к концу. Ты была тоненькая и прозрачная. На шестой день ты сказала, что, кажется, сможешь съесть рыбу на пару. Мы пошли в ресторан и заказали рыбу.

Минут через тридцать официант принес барамунди, распаренную почти до состояния пюре. Мама разрезала рыбью кожу, развалила рыбину на две половины и вытащила из рыбы хребет. А ты недоверчиво отщипнула маленький кусочек и положила в рот.

И смогла раздавливать языком о небо. А потом еще кусочек, и еще один. И официант, который принес тебе рыбу, стал аплодировать. И другие официанты, работавшие в зале, тоже собрались вокруг тебя и тоже аплодировали тебе. Аплодировали и мы с мамой. Наконец явился повар, улыбнулся и проговорил значительно, так, словно констатировал бытие Божие или возможность счастья на Земле.

– Мадемуазель ест! – сказал повар. – Мадемуазель ест!

На следующее утро ты проснулась какой-то окрепшей и посвежевшей, если, конечно, можно назвать окрепшим полупрозрачного тонколапого скелетика. За завтраком ты очень осторожно, но все же ела мягкий творожок и мед. И спросила меня:

– А что мы будем делать?

Ты имела в виду какую-нибудь игру или развлечение. Что-нибудь веселое и занимательное. И я спросил тебя, хочешь ли ты поехать в Шильонский замок.

– Настоящий замок, как в сказке: с башнями, подземельями, огромными залами и каминами в человеческий рост. Хочешь?

В ответ у тебя загорелись глаза, и я пошел к консьержу, потому что следовало ведь арендовать машину, чтобы отвезти тебя в Шильонский замок.

У них в отеле был специальный человек, ведавший арендой машин. Я сказал ему, что хочу показать дочке Шильонский замок. Он улыбнулся вежливо, сообщил, что Шильонский замок – это прекрасный с моей стороны выбор культурной программы и что дети обычно бывают от замка в восторге. А еще он сказал:

– Мне понадобится ваша кредитная карта, мсье, чтобы гарантировать непредвиденные расходы.

Я протянул ему кредитную карту, и я знал уже, что будет – карта была заблокирована, и банк не принял ее. В надежде неизвестно на что я протянул ему дебетовую карту, совершенно пустую. Повисла неловкая пауза. И тут в лобби отеля вошла ты. Ты была похожа на грустного рыжего паучка. Села на подлокотник кресла и улыбнулась своими опухшими губами и своим бордовым шрамом через всю щеку.

– Это ваша дочка, мсье? – спросил арендодатель.

– Да. – Я не стал рассказывать ему, что с тобой случилось.

– У вас есть немного наличных?

– Да, оплатить аренду хватит, а оставить залог нет. – Я не стал ему рассказывать, что банк, заботясь о моей безопасности, заблокировал мою карту.

Он сказал:

– Возьмите! – протягивая мне ключи. – Не надо залога. Повезите дочку в замок, а за аренду заплатите, если наличные останутся после поездки.

Мы сели в машину. На первой же заправке я купил тебе мороженое, смотрел в зеркальце, как ты лижешь его, и рассказывал всякие подробности про жизнь в замках – про то, как лили со стен на нападавших кипящее оливковое масло, про то, как клали на лавки специальные доски, чтобы поместилось много гостей…

– А спали сидя. Ты знаешь, что эти средневековые рыцари спали сидя и одетыми, особенно зимой? А под одеяло, прежде чем лечь, клали жаровню с углями, чтобы постель согрелась…

Мы проехали Монтрё, я показал тебе Монтрё Палас и рассказал про писателя Набокова. Мы заехали на гору в Ко, специально чтобы показать тебе, как можно проехать сквозь облако.

– Ух ты! – сказала ты. – Мы едем сквозь облако.

Наконец вдали на берегу озера показался замок. Я подъехал поближе, запарковал машину и сказал тебе:

– Вот он, Шильонский замок. Пошли?

Ты вылезла из машины, дала мне прозрачную руку, и мы пошли по берегу озера. Здесь, внизу, наступила уже весна, расцвела глициния, и в воде плескались влюбленные лебеди. Я держал твою руку, едва касаясь, как будто ладошка была хрустальной. Мы шли вдоль озера, и куда бы мы ни пришли в конце концов, что бы с нами ни случилось по дороге, там, в Зачарованном Времени, всегда будут идти, взявшись за руки, немолодой уже прихрамывающий мужчина и тоненькая рыжая девочка – всегда.

Content

Валерий Панюшкин
Отцы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73