Валерий Панюшкин

Двенадцать несогласных

Глава 1

Другая Россия

Верста свободы

Ночь накануне 24 ноября 2007 года я провел безмятежно. Без сомнений, без тревожных видений полудремы, без снотворных таблеток и успокоительных капель. По звонку, вернее даже по предваряющему звонок щелчку будильника, я легко поднялся, выскоблил щеки новеньким «жиллеттом» и вместо душа, благо дело было на даче, вывалялся в снегу. За окном еще не рассветало. Дети спали.

Пока я наливал себе в чашку бурый, как дизельное топливо, кофе и сгружал в тарелку фолкнеровскую яичницу с ветчиной, позвонила девушка, заменяющая у нас в газете начальника отдела политики:

– Валерий, вы сегодня пойдете на Марш несогласных?

– Коне-е-ечно! Какой же Марш несогласных да без меня!

– И завтра в Петербург на Марш несогласных тоже поедете?

– Обязательно, Аня!

– И в милицию опять попадете?

– Этого я обещать не могу. А надо? – Легкое и приятное предмаршевое волнение заставляло меня в разговоре с начальницей бравировать фрондерством, и начальница злилась.

– Зачем, зачем вы вечно все усложняете?

Выглядеть разумным и скромным было уже поздно, и я ответил:

– Вы мне за это платите.

Я оделся в два свитера, двое теплых носков, пуховую куртку, шерстяную афганскую шапку пакуль, привезенную из города Мазари-Шарифа в год, когда американцы входили в Афганистан, и ботинки на толстой подошве, которые когда-то были «Todd’s», а теперь превратились в бесформенные кожаные пузыри и избежали мусорного бака только ввиду удивительной их прочности. Еще я рассовал по карманам две пары перчаток. Когда часто ходишь на митинги, привыкаешь одеваться тепло.

На дороге все машины ехали мне навстречу, за город. Моя полоса была пуста. Я курил за рулем, слушал на полную громкость музыку, и это сочетание музыки, табачного дыма и скорости – веселило. Центр Москвы, как обычно в субботу утром, был пуст, если не считать армейских грузовиков и тюремных автозаков, расставленных на Садовом кольце и на Бульварном и в соединяющих их переулках. «Когда закончится нефть и наш президент умрет», – пела что есть духу в моей магнитоле группа «ДДТ». Не только машин, но и людей не было никого, если не считать людьми бойцов ОМОН, прятавшихся пока в своих автобусах с затемненными стеклами, и солдат, оцеплявших квартал за кварталом, мерзнувших в оцеплении, но не имевших приказа ни погреться, ни попрыгать на месте, ни даже вытереть из-под синих носов сопли.

– Эка вас опять понагнали, – присвистнул я, проезжая мимо в теплой машине и с чувством отчетливого по отношению к солдатам превосходства, каковое, впрочем, на Марше нивелируется одним ударом дубинки.

До Марша оставалось часа два. Но прежде чем Марш начнется, мне предстояло еще встретиться в кафе «Шоколадница» на Сретенке с членами политсовета Объединенного гражданского фронта Мариной Литвинович и Денисом Билуновым: обменяться секретными номерами телефонов, которые куплены накануне, никогда не использовались и, стало быть, не прослушиваются, договориться, как вечером поедем в Питер, но главное, мне кажется, – продлить хоть на час это трепетное предвкушение Марша, который, едва начавшись, скорее всего разочарует малочисленностью, вялостью и всеобщим «кто в лес, кто по дрова».

Кроме нас в кафе было еще четверо: двое молодых людей работали корреспондентами голландского, не то датского телевидения, крепкий улыбающийся мужчина за нашим столом работал Марининым охранником, крепкий мрачный мужчина в дальнем углу работал Марининым хвостом. Охранник рассказывал анекдоты, хвост смотрел в книгу и делал вид, будто умеет читать, корреспонденты говорили Денису Билунову на ломаном русском:

– Ми хотэйт снять один день из вашей жизнь. Ви наш герой. Whatever happens, ми будем просийт вас останавливайтс и комментировайт.

Денис улыбался. Забавно было представлять себе, как пятеро омоновцев потащат Дениса в автозак, заломав руки, а датские корреспонденты в этот момент попросят его остановиться и прокомментировать происходящее.

Когда кончились сэндвичи с ветчиной, мы вышли на улицу. Приставленный к нам шпион, вместо того чтобы расплатиться, показал официантке служебное удостоверение. Марине пришла эсэмэска, что все подземные переходы через Садовое кольцо закрыты под предлогом внезапно начавшегося ремонта. Мы шагали по солнечным и пустым переулкам. В Костянском переулке или в Даевом датские журналисты посреди «Мерседесов» и «Лексусов» разыскали проржавевший, с разбитым лобовым стеклом советских еще времен автомобиль «Победа» и просили Дениса записать первый комментарий на фоне этой машины. Им, видимо, казалось, что в фильме Москва должна выглядеть как Гавана, на которую в довершение всех тоталитарных бед сошел ледник.

Широкий проспект Сахарова был перегорожен с обеих сторон тройным милицейским кордоном. Несколько тысяч человек, пришедшие на Марш, долженствовали просочиться сквозь оцепление через пять или шесть рамок металлоискателей. Образовалась очередь, стоять в которой было довольно неприятно: по давно сложившейся традиции на все оппозиционные митинги власти пригоняют сотни по две бездомных, дабы показать, из какого пьяного сброда состоят противники Путина. Бездомные же за участие в политической жизни страны требуют водки и не требуют, чтобы им разрешили помыться.

Стоя в этой толпе, складывавшейся из интеллигенции, студентов и клошаров, я рассказывал друзьям байку про то, как давеча один оппозиционный политик, собираясь баллотироваться в президенты, ходил к одному известному банкиру просить денег на предвыборную кампанию. Встреча происходила в ресторане. Банкир ел устрицы. Едва политик вошел, банкир, выковыривая финдеклер из раковины, сказал ему: «Так, значит, ты хочешь в президенты? А ты хорошо подумал? А ты подумал, что жену твою Таню и сына твоего Вадика завтра украдут и ты их никогда не найдешь?» Политик стушевался. Покрылся красными пятнами, пробормотал что-то, раскланялся и ушел. И едва он ушел, банкир сказал оставшимся за столом посредникам в этих переговорах между политикой и бизнесом: «А что? Он просит двадцать миллионов моих, между прочим, денег. Могу я узнать, зассыт ли он при первом же наезде?»

Друзья смеялись байке. Очередь подвигалась медленно. В толпе, стараясь не пропустить ни одного лица, планомерно, как пахарь распахивает поле, ходили оперативные сотрудники ФСБ с видеокамерами. Не сговариваясь, мы с Мариной обратились к одному из них:

– Можно привет передать?

– Можно, – оперативник навел на нас камеру.

– Приве-ет! – закричали мы, размахивая руками и улыбаясь, как провинциальные школьники, приехавшие на экскурсию в Кремль и нечаянно попавшие под объективы Центрального телевидения.

Митинг был, разумеется, скучным. Лидеры различных лилипутских оппозиционных партий больше заботились не о том, чтобы увлечь толпу пламенными речами, а о том, чтобы времени на выступления лидерам каждой партии отводилось поровну, чтобы партийные флаги в толпе не перемешивались и чтобы никто, не дай бог, не подумал, будто где-то там на мостовой одетый в пиджак и галстук активист либеральной партии СПС обнимается с одетой в кожаную косуху активисткой национал-большевиков Лимонова, а сине-белый либеральный флаг над их головами ластится к черно-белому лимоновскому молоту и серпу.

– Не могу видеть серпы и молоты, – сетовал лидер либералов Борис Немцов, взбираясь в кузов грузовичка, служивший импровизированной трибуной. – Они моих родственников убивали в Гражданскую.

Толпа стояла безучастно. Выступления ораторов то и дело заглушались специальной машиной, про которую Немцов говорил, что она называется резонатором Гельмгольца. Резонатор был установлен в соседнем переулке и завывал так, будто город вот-вот подвергнется бомбардировке. Внутри резонатора сидели сотрудники ФСБ, и непонятно было, как у них-то самих не лопаются уши от воя, который производила вверенная им техника.

Интересно было только таджикским гастарбайтерам, которые строили на проспекте Сахарова новый многоэтажный дом. Они побросали инструменты и наблюдали митинг со строительных лесов. Интересным было только выступление молодой активистки СПС Маши Гайдар. Она возмущалась царящим в стране беззаконием и обещала президенту Путину, что его-то, дай срок, будут судить по закону и с полным соблюдением гражданских прав.

– Уже сейчас, – кричала Маша, – я могу зачитать вам, господин президент, ваши права. Вы имеете право хранить молчание. Вы имеете право на один телефонный звонок. Вы имеете право на адвоката…

В конце митинга с кузова грузовичка огласили резолюцию. Дело было накануне парламентских выборов и за три месяца до выборов президентских. В резолюции говорилось, что если выборы пройдут не свободно, если все партии не получат равного доступа к телеэфиру, если не все кандидаты в президенты будут зарегистрированы, если произойдут все эти нарушения Конституции, которые к тому времени и так уже очевидно произошли, то несогласные станут протестовать. Предполагалось, что лидеры митинга теперь отнесут эту резолюцию в Центральную избирательную комиссию, а толпа разойдется по домам. Митинг на проспекте Сахарова был разрешен властями. Шествие после митинга разрешено не было. Но надо ли врать, будто стоявшие в кузове грузовичка лидеры коалиции «Другая Россия» Гарри Каспаров и Эдуард Лимонов действительно собирались сейчас пойти в ЦИК вдвоем и не надеялись, что толпа увяжется за ними? Врать не надо. Надеялись.

Каспаров и Лимонов спустились на мостовую. В окружении охранников и соратников пошли в сторону метро. Толпа подалась следом. Какое-то время мы двигались по оцепленному милицией коридору, но, шагая в начале колонны, чувствовали вес и силу толпы у себя за спинами.

– Идем! Идем! Мы идем! – говорил лидер московского Объединенного гражданского фронта Александр Рыклин.

– Идут! Идут! Они идут! – испуганно пищали милицейские рации.

Мы вышли на Садовое кольцо. Шагали пока еще по тротуару, но все быстрее. Чтобы получше нас контролировать, какой-то милицейский начальник велел перекрыть на Садовом кольце движение, и это была ошибка. Машины помешали бы нам прорваться, а теперь за выстроившимся вдоль тротуара милицейским оцеплением не было ничего, кроме пустой улицы. Быстрее! Почти бегом! Взявшись за руки! «Нам нужна другая Россия!» – крикнул кто-то в толпе. Толпа подхватила, и по гулу голосов мы, не оборачиваясь, поняли, сколько нас. Сколько нас! Над нашими головами взмыли свернутые было транспаранты и флаги. «Нам нужна другая Россия!» Быстрее! Почти бегом! Взявшись за руки! «Рвем кордон! – крикнул за моей спиной кто-то понимающий, что толпой можно управлять, если твои приказания не противоречат ее смутной рокочущей воле. – Рвем кордон!»

Мы обернулись лицом к теснившим нас милиционерам, и это их оцепление, эта их отработанная на тренировках техника сдерживания толпы, эта их сплошная стена из щитов, эти их руки в замок – все это лопнуло, как гнилая нитка. Толпа выплеснулась на проезжую часть Садового кольца. Шедшие за нами люди перенесли нас через дорогу, как река несет щепку. Мы вошли в улицу Мясницкая. Она была пуста. Только в дальнем ее конце маячил омоновский кордон, усиленный тяжелой техникой. Но до кордона у нас было метров восемьсот или даже целая верста свободы. И если не пройти эту версту под развернутыми флагами и с гордо поднятой головой, то грош нам цена.

Мы шли и улыбались. Люди, перепугавшиеся в 1999 году взрывов в московских домах, желавшие порядка в ущерб свободе, сами просившие над собой твердой власти и считавшие Путина необходимым для страны российским Пиночетом. Попустившие вторую чеченскую войну, потому что не хватало мозгов вообразить себе мир. Разрешившие власти отнять у нас свободное телевидение, потому что владелец его был несимпатичным человеком. Согласившиеся, после того как захвачен был террористами театральный центр на Дубровке, что нельзя давать врагам слово и нельзя показывать контртеррористические операции в прямом эфире, потому что надо же понимать. Согласившиеся всюду видеть врагов и сами причисленные к врагам. Мы шли и улыбались. Не хотелось даже курить на ходу, как не хочется курить в горах или на море. Хотелось дышать.

Время от времени из глубины Мясницкой направлялось нам навстречу подразделение ОМОНа. Офицер выстраивал бойцов поперек улицы, но бойцы не останавливали нас. Пропускали, расступались. И только если бабушки били бойцов по каскам легкими пластмассовыми древками от знамен, бойцы отнимали у бабушек древки. Я не сразу понял, что пропускавшие голову нашей колонны омоновские цепи не то чтобы ослушивались приказа, а смыкались за нашими спинами, отрубая от нашего шествия по кусочку хвост и постепенно лишая нас подпиравшей сзади силы.

К тому времени, как мы прошли Мясницкую, инерция нашего движения иссякла. Кордон, перегораживавший улицу в конце, выглядел настолько плотным и решительным, что ясно было: сейчас нас начнут бить. Шагавший рядом со мной лидер молодежного крыла партии «Яблоко» Илья Яшин пытался свернуть толпу в переулок и увести от омоновских дубинок, но куда там. Илья даже забрался на крышу припаркованного у тротуара автомобиля и стал кричать людям, чтобы заворачивали, заворачивали, но никто его не слушал. Эта попытка избежать столкновения обернулась только тем, что в вечерних новостях на государственном телевидении из всего Марша несогласных показали, кроме пьяных бездомных, одного Илью Яшина, топтавшего чужой автомобиль и наглядно демонстрировавшего, какие вандалы все эти противники действующей власти.

Деваться нам было некуда. Мы подошли вплотную к цепи ОМОНа. Дюжие бойцы в касках рассекли нашу толпу, как и положено по их военной науке, на сектора, принялись бить дубинками и заталкивать в тюремные автозаки. Я видел, как задерживали Каспарова. С него слетела шапка. Толпа дважды отбивала его, но не смогла отбить. Лимонов куда-то пропал. Илья Яшин, которому я позвонил спросить, где он, отвечал: «Где я могу быть? Сижу в омоновском автобусе».

Журналистов в общем не трогали, если только те не подворачивались под горячую руку. Но чтобы боец ОМОН считал тебя журналистом, надо было носить особый флуоресцентный жилет. А я на заседании Общественной палаты, когда обсуждался закон о введении в обиход этих жилетов, долженствовавших выделить журналистов из толпы во время массовых волнений, от жилета отказался. Я сказал, что евреям в Третьем рейхе желтые звезды на одежду нашивали тоже для их же безопасности, а кончилось газовыми камерами. Теперь носить журналистский защитительный жилет мне было западло, и я, честно говоря, жалел об этом.

Когда толпу теснили и рассекали, я оказался в одном секторе с Машей Гайдар. Она была в хорошенькой шубке, в модных сапожках, хрупкая и красивая. В ожидании ареста мне нечем было заняться, кроме проявлений рыцарственности. Я взял Машу под локоть, стараясь защитить от толчков и ударов. Омоновский полковник, голубоглазая бестия, из тех, что идут в милицию ради удовольствия доставлять другим людям боль, когда кровавая жатва его отряда дошла до нас, крикнул вдруг: «Этих не трогать!», видимо, посчитав нас случайно оказавшейся на улице влюбленной парочкой. Так я узнал, что влюбленных при разгоне маршей не трогают.

Мы остались на улице. Из отъезжавших от тротуара автозаков слышались глухие удары и крики. Маша стучала кулаками в железные борта грузовиков:

– Перестаньте бить! Перестаньте бить людей, сволочи!

Подозрительная личность

Остаток дня мы провели с Машей, разъезжая по городу. Как только Марш был разогнан, мы вместе с тридцатью активистами, избежавшими ареста, добрались на метро до Центральной избирательной комиссии с целью все же передать резолюцию митинга. Там Маша предъявила удостоверение кандидата в депутаты, ее пропустили через оцепление, но, пропустив, немедленно затащили в автозак, увезли от ЦИКа подальше и выпустили на улице Полянка. Маша звонила, говорила, что сидит в кафе, просила за ней приехать. Полчаса спустя в кафе посредством коньяка я пытался как-то унять Машино возмущение полицейским произволом.

– Они не имеют права задерживать кандидата в депутаты иначе как с санкции генерального прокурора! – говорила Маша.

– Не имеют, – кивал я, потягивая из чашки чай молочный улун, немного подстывший и действительно отдающий молоком. – Но задерживают.

В кафе было людно. Четыре молодые женщины за соседним столиком галдели о шмотках, о деньгах, о работе, о любовниках, о детях, о театре, даже иногда о книгах. Но им не было дела ни до нас, ни до демократии, ни до Марша. Официант непонятного пола склонялся над нами и говорил: «Попробуйте чизкейк».

Потом мы ездили по отделениям милиции, где тем временем следователи допрашивали Каспарова и других наших товарищей. Потом ездили в суды, где задержанных судили. Теоретически процессы считались открытыми, но попасть в суд было нельзя: на входе стоял милицейский кордон, никого внутрь не пускавший и огораживавший перед входом в суд небольшую площадку на тротуаре. Из здания Басманного суда четверо приставов вынесли и на эту площадку положили человека без сознания. Мы кричали, чтобы приставы вызвали «Скорую». Скорая долго не приезжала.

Ближе к полуночи мы расстались. Я высадил Машу на залитой огнями и спешившей по веселым субботним делам Тверской улице, бросил машину в тверских переулках у ресторанчика, где гудела азербайджанская свадьба, и пошел в метро. В подземном переходе, который ведет к Ленинградскому вокзалу, прямо на полу сидела нищенка и держала на руках кулек из одеяла, в котором предполагался младенец. Никто не подавал ей. Москвичи уверены, что нищие – это мафия, которую контролируют кавказцы и облагает данью милиция. Точно так же как про участников Маршей несогласных уверены, будто мы экстремисты, которых финансирует и направляет американское ЦРУ. А про Владимира Путина – будто он отец нации и навел в стране порядок. И переубедить никого нельзя. Женщина кормила кулек грудью, а я прошел мимо, ни рубля не подав кульку.

На перроне было тесно и грустно. Тут и там иностранные туристы, особенно японцы, сложив свои чемоданы в огромные кучи, дисциплинированно ждали какой-то команды. Громкоговоритель в промежутках между объявлениями об отправлении поездов увещевал: «Граждане пассажиры, при обнаружении подозрительных личностей немедленно сообщайте сотруднику милиции…» Как выглядят подозрительные личности, громкоговоритель не уточнял, полагая достаточным знать, как выглядит сотрудник милиции.

При входе на платформу дежурил вооруженный патруль. Сержант повертел в руках мой билет и нехотя пропустил меня к поезду. Громкоговоритель над головой, напомнив гражданам пассажирам, чтобы «во избежание террористических актов» были бдительны, тут же заиграл бравурный марш, почти гимн Москвы, в тексте которого рифмовались «купола» с «колоколами», «золото икон» с «летописью времен», каковая тавтологическая летопись, в свою очередь, рифмовалась с «прейскурантом цен», красовавшимся на двери маленького кафе в начале платформы.

Я подошел к своему вагону и протянул билет проводнице. Молодая женщина взяла его, как берут в руки телеграмму о смерти близкого родственника. Глаза ее забегали, руки задрожали, и губы прошептали милиционеру, стоявшему поодаль:

– Это он.

– Это я, – подтвердил я. – А что?

– Здравствуйте, мне нужно задать вам несколько вопросов, – подоспел милиционер, козырнул и представился.

– На каком основании вопросы?

– Вот факс, – милиционер протянул мне плохо пропечатавшийся листок. – Из ФСБ.

На скрученном в рулончик куске факсовой бумаги значилось: проверить гражданина Панюшкина В В купившего билет на поезд номер такой-то вагон такой-то место такое-то в связи с исполнением закона такого-то о противодействии экстремистской деятельности. Знаков препинания не было. Я ли купил билет в связи с исполнением закона или в связи с исполнением закона меня следовало проверить – понять было нельзя. Внизу листка, там, где должна была стоять подпись должностного лица, направившего это предписание в вокзальное отделение милиции, был только наискось оборванный край.

– И как же вы будете проверять? – поинтересовался я у милиционера.

– Давайте отойдем в сторонку. Несколько вопросов. Недолго.

Мы отошли. Милиционер спросил, где я живу, где работаю, куда и с какой целью еду, не состою ли в какой-нибудь экстремистской организации. Я ответил, что живу по адресу такому-то, работаю в газете «Ведомости», еду в Санкт-Петербург писать про Марш несогласных и ни в какой экстремистской организации не состою. Пока я исправлял в милицейском протоколе орфографические ошибки, подтверждал, что «с моих слов записано верно» и расписывался, милиционер сказал доверительно:

– Это вас, наверное, из-за газеты проверяют. Наверное, в какой-то не такой газете работаете.

Я кивнул. На самом деле я прекрасно знал, почему меня проверяют. Эти проверки начались с 14 апреля 2007 года, когда я имел неосторожность во время очередного Марша несогласных в Москве попасть в милицию. Марш тогда начинался на Пушкинской площади. У участников Марша не было в руках никаких плакатов или флагов, были только розы. По закону нас нельзя было считать демонстрантами, а можно было считать просто гражданами, прогуливавшимися по центральной улице города с цветами в руках. Мы ничего не выкрикивали. Но бойцы воронежского ОМОНа (нарочно привезенные из провинции, чтобы во время разгона кипела в них провинциальная ненависть к столичным хорошо одетым людям) преградили нам путь. Как только Каспаров попытался объяснить бойцам, что нельзя запрещать людям просто идти по улице, бойцы скрутили его и всех, кто шел с ним рядом, и меня в том числе. Нас долго держали в автобусе, но, правда, в тот раз не били. Даже когда один из наших товарищей выдавил стекло, выпрыгнул на улицу и бежал. Офицер ОМОНа тогда зашел в автобус, пожурил нас за выдавленное стекло, сказал: «Нам же на этом автобусе обратно в Воронеж ехать. Мы же замерзнем». А потом пожаловался нам, что омоновцам мало платят, и разрешил выйти покурить. В отделении милиции начальник, пожилой майор, встретил нас радушно, по камерам рассаживать не стал, а предоставил нам актовый зал. Каспарова же позвал к себе в кабинет и там, в кабинете, попросил разрешения с Каспаровым на память сфотографироваться. Мы просидели в отделении пять часов, о нашем задержании составили протоколы, и с тех пор мое имя попало в негласный список подозрительных. Теперь всякий раз, когда я покупаю билет на самолет или поезд, информация о том, что я собрался куда-то ехать, попадает в спецслужбы, и ко мне в вагон подсылают милиционера. Настоящих лидеров «Другой России» задерживают в случае таких проверок надолго, стараются, чтобы они не успели на Марш или вообще отстали от поезда. А мне – просто напоминают, что Большой Брат, дескать, за мною следит. Я прекрасно знал это. Но Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ» велит кричать, когда тебя арестовывают. И я стал кричать: я позвонил всем знакомым, рассказал, что меня задержали на вокзале. Через полчаса о моем пятиминутном задержании трубила радиостанция «Эхо Москвы», и я, совершенно этим обстоятельством удовлетворенный, собрался в вагон-ресторан ужинать. В купе, кроме меня, никого не было. На время своего отсутствия я попросил проводницу запереть дверь. Женщина смотрела на меня испуганно: в ее сознании я был опасным преступником, которого она сдала властям и которого власти отпустили, и вот я теперь еду у нее в вагоне и бог знает какую учиню над нею месть. О презумпции невиновности она, вероятно, и не слыхивала, зато о подозрительных личностях слышит постоянно.

Я шел по вагонам. Из титанов пахло угольным дымом. В коридорах стояли люди в домашней одежде и внимательно вглядывались в темные окна. За окнами вдоль железнодорожного полотна тянулась в основном помойка, которой, по меткому замечанию драматурга Гришковца, принято любоваться и про которую принято говорить с патриотическим чувством: «Какая красота!»

– Красота все-таки! – сказал мне, кивая в окно, мужчина в трусах и в майке, когда я проходил мимо.

Времени было полночь. За окнами была пустота. Поезд проезжал по темному участку леса. Опушка завалена была мусором, который пассажиры выбрасывают на ходу из окон. Видны были только черные тени сосен, белая заснеженная земля да отравлявшие белизну снега кляксы пластиковых пакетов. И пахло жареным луком.

Вагоны-рестораны в отечественных поездах – известного свойства, и ужины в них тоже свойства известного. На закуску подают увенчанный красивой и накрепко замороженной розочкой из сливочного масла бутерброд с красной икрой либо язык с хреном, напоминающий войлочную стельку. На первое подают солянку или борщ в горшочке, причем горшочки, подобающие этим яствам, друг от друга отличаются, тогда как сами яства – нисколько. На второе подают свиной эскалоп в кляре либо в кляре же осетровое филе со сложным гарниром. Смысл гарнира – в том, чтобы пассажир мог отличить мясо от рыбы, ибо на вкус их отличить никак нельзя. Но это и не важно: считается, что всякое блюдо радует, если закусывать им водку. Водка в поезде всегда подается «Синопская», но если заказать, например, водки «Русский стандарт», то заботливый бармен нальет «Синопской» из бутылки от «Русского стандарта». Чай в меню значится непременно индийский, даже после того как правительство Индии отказалось купить у России подводную лодку, не сумевшую на испытаниях попасть никуда ни одной ракетой, и санэпидслужба России заявила в ответ, будто индийский чай сплошь заражен капровым жуком. Ничего, пьем и с жуком.

До самого закрытия, то есть, почитай, до Бологова, из прикрепленного под потолком телевизора поступает видеозапись патриотического концерта «Россия, вперед!». Деятели культуры на экране поют мужественную песню «Как упоительны в России вечера», известную в творческих кругах под уменьшительным названием «Какупа», либо же девичью – «Вдоль ночных дорог». Выглядят деятели культуры подобающе – они на высоких каблуках, в нижнем белье и практически без верхней одежды. Вклинивающаяся в концерт духоподъемная речь новоиспеченного отца нации любовно из записи вырезана видеопиратами. Одним словом, в вагоне весело, свободных мест нет, и принято подсаживаться за столики к совершенно незнакомым людям, знакомиться, врать о себе с три короба, говорить, будто ты инженер лифтового хозяйства, будто едешь в Петербург проектировать сверхзвуковой лифт в строящейся Башне Газпрома и будто последний отпуск провел, путешествуя то ли по монастырям Шаолиня, то ли по самым грязным барам Каракаса.

Я уже справился с языком, с солянкой, с сотнею граммов водки и готовился приступить ко второй сотне под бог знает что в кляре, когда к моему столику подошел седой и грузный мужчина лет пятидесяти.

– Разрешите? – мужчина кивнул на место напротив меня.

– Пожалуйста, – промычал я с полным ртом, сопровождая мычание пригласительным жестом.

– Сережа, – протянул руку мой новый знакомец.

– Валера, – пожал я руку.

Мы заказали водки. Тяжело облокотившись на стол и подпирая тяжелую голову тяжелыми кулаками, Сережа смотрел на меня тяжелым взглядом и задавал вопросы. Сколько мне лет, где работаю, женат ли, есть ли дети и ходит ли в школу младшая девочка. Я отвечал, не задумываясь, и после первого раунда вопросов Сережа поднял рюмку:

– Ну давай выпьем за знакомство.

Я опрокинул рюмку, обратив только внимание, что попутчик мой из своей рюмки отхлебнул не больше половины. А он уже продолжал вопросы: зачем еду в Петербург, как связался с несогласными, не американцам ли принадлежит моя газета, не американский ли шпион Гарри Каспаров.

– Ну, – сказал попутчик наливая мне полную рюмку, а в свою рюмку подливая несколько капель, – давай, Валера, выпьем за Россию.

– Давай, – я протянул через стол рюмку, чтобы чокнуться.

– И ты выпьешь? – попутчик посмотрел на меня, что называется, свинцовым взглядом, как смотрит иногда президент Путин на западных журналистов, ибо именно так учили его в КГБ смотреть на врагов.

Я выпил. Попутчик мой поставил непочатую рюмку на стол, тяжело вздохнул и проговорил:

– А ведь мы тебя сейчас брать будем, Валера. Я полковник ФСБ Щеглов.

Я улыбнулся. Как в случайных знакомствах с девушками всякая пьяная сволочь представляется кинорежиссерами или нефтяными магнатами, так в случайных знакомствах с мужчинами всякая пьяная сволочь представляется офицерами ФСБ. Это придает значительности. И я улыбнулся. Но Щеглов продолжал.

– И ты думаешь, мы будем брать тебя за Марши несогласных? Нет, Валера! Ошибаешься! Ты битцевский маньяк. Ты убил четверых девочек. Детей, Валера! Они дети были, а ты убил их!

У меня по спине побежал холодок. Историями про битцевского маньяка действительно на протяжении последних нескольких месяцев пестрели страницы желтых газет. Легко было предположить, что в пьяном сознании Щеглова (или как его там) перемешались все последнего времени мифологемы, властвующие умами россиян: патриотизм, ФСБ на страже Родины, американские шпионы, битцевский маньяк… Двинуть просто пьяной сволочи промеж ушей, допить водку, сунуть сто рублей официантке, чтобы не вызывала охрану, и пойти спать. Но предательский холодок бежал по спине, и кровь бросилась в голову, и в висках стучало – от осознания беспроигрышной подлости, породившей в пьяном мозгу моего попутчика эту псевдофээсбэшную псевдоспецоперацию по моему задержанию. Я-то и все, кто участвует в Маршах несогласных, – мы готовились к репрессиям, мы часто о них разговаривали, но представляли себе, что арестованы будем за несанкционированные митинги, за антиправительственные статьи, за публичную оппозиционность. И как же я не подумал? Битцевский маньяк! Молодые лимоновцы сидят же не за то, что расклеивали антиправительственные листовки или готовили Марши несогласных. Сидят же как миленькие за распространение наркотиков, несмотря на то, что наркотики подкинуты им оперативниками во время задержания. И даже их родители верят в причастность собственных детей к наркоторговле. Михаил Ходорковский сидит же не за то, что пошел в политику, а за отмывание денег. Манана Асламазян попала же под следствие не за то, что руководила свободной школой журналистики, а за контрабанду. Идиот! Ты надеялся подвергнуться репрессиям за свободолюбивые статейки? Хрен тебе! Что ты будешь делать, если подвергнешься репрессиям за хорошо срежиссированное в видеомонтажных ФСБ изнасилование малолетних? Каково тебе будет, когда ни друзья, ни родные дети, ни даже родная мать не поверит, что доказательства твоей виновности, приведенные в желтых газетах и телевизионной программе «Чистосердечное признание», – фуфло с первого до последнего слова?

Идея записать меня в битцевские маньяки была такой подлой, что я даже на секунду поверил, будто вокруг меня действительно происходит спецоперация, а человек, сидящий напротив меня – действительно полковник ФСБ. Я сграбастал его за шиворот и притянул через стол к себе. Меня обдало смрадное дыхание. Изо рта Щеглова воняло гнилью, окурками и чесноком.

– В глаза мне смотри! – крикнул я. – В глаза! Кто ты?

– А-а-а! Испугался? – расплылся Щеглов в пьяной улыбке.

– В глаза! Кто ты? – Я вспомнил фразу, которую кричала не желавшему представляться сотруднику ФСБ одна из матерей Беслана. – Кто твои отец и мать?

Я, наверное, кричал довольно громко. Все посетители ресторана обернулись на меня, а официантка, полная блондинка, едва протискивавшаяся между рядами столиков, подошла и примирительно сказала:

– Мальчики, ну не ссорьтесь.

Я разжал руки, и Щеглов, не удерживаемый больше мною, упал лицом на стол, перевернув так и не выпитую рюмку и заехавши ухом в недавно принесенный ему заправленный майонезом салат. Сопровождавшие поезд охранники как по команде вошли в вагон-ресторан, подняли Щеглова и унесли прочь. Я спокойно расплатился. Допил чай с капровым жуком. И собирался уж было брести по вагонам к своему купе, но тут поезд остановился на большой станции, и это была Тверь.

Двери вагонов растворились. Посетители ресторана и немногие полуночники из других вагонов вышли на платформу покурить. Я тоже вышел. Поезд должен был стоять как минимум минут десять. Я закурил и направился к своему вагону по платформе. У вагона рядом с проводницей стоял прилично одетый и совершенно трезвый молодой человек. Он сказал, поджигая сигарету:

– Ужасная сцена была сейчас в ресторане. Но вы хорошо держались.

– В смысле? – переспросил я, не припоминая, чтобы этот молодой человек был среди посетителей ресторана.

– Ужасно, когда вот так напьются и представляются офицерами ФСБ. Понимаете? Я тоже имею некоторое отношение к конторе, и мне неловко.

– Вы что, сговорились? – Я посмотрел на молодого человека и тут же подумал, что, может быть, они и впрямь сговорились, выбросил окурок под поезд и ушел в вагон, попросив проводницу открыть мне купе.

В темном купе, не раздеваясь, спал на нижней полке мужчина, по комплекции своей достойный того, чтобы служить в спецназе. Я понимал, что мною овладевает усиленная, возможно, водкой мания преследования. Но все же я снял с вешалки куртку, подхватил рюкзак и вышел из поезда вон. Поезд тронулся. Я остался на платформе. Проводница поспешила закрыть дверь, чтобы я не передумал и не вспрыгнул на ходу. Самые худшие ее подозрения оправдались. Я в ее глазах был преступником, раз уж соскочил в Твери, имея билет до Санкт-Петербурга.

Между Москвой и столицей

«Где ты? – послал я эсэмэску Марине Литвинович с секретного номера на секретный номер. – Меня обложили в поезде. Пришлось соскочить в Твери. Не подберешь ли?»

Последний раз в тот вечер мы виделись с Мариной возле Басманного суда, где судили Каспарова. Я знал, что Марина, опасаясь задержания, на завтрашний питерский Марш поездом не поедет, а поедет на автомобиле, взятом в прокат на имя охранника. В это самое время Марина должна была проезжать по шоссе приблизительно Тверь.

На платформе было пусто. Через час по расписанию останавливались в Твери один за одним несколько московских поездов типа «Красная стрела». Можно было сесть на любой из них, но поездом ехать не хотелось: недавние события развили во мне по отношению к поездам какую-то клаустрофобию. Я гулял по платформе пять минут и даже начал мерзнуть, пока в кармане брякнула ответная эсэмэска от Марины: «Встречаемся у Грегора. Только не приводи их с собой».

Про кафе «У Грегора», лучшее, по-моему, кафе на трассе Москва – Петербург, Марине рассказал я. Это кафе в лесу под Тверью держали молодой армянин по имени Грегор и русская его жена по имени Олеся. Кафе представляло собою недостроенную деревянную будку. Отапливалось кафе дровяной печкой. Там не было канализации и даже водопровода. Но Грегор готовил фантастический шашлык. Будучи христианином, он ездил, однако, за мясом на халяльную бойню, которую держали чеченцы, и утверждал, что, дабы правильно резать скот, надо жить по шариату. Дети Олеси и Грегора каждый день ходили, взявшись за руки, в школу вдоль шоссе километров за пять в соседнюю деревню. На дороге туда проезжавшие по шоссе фуры забрызгивали грязью старшего мальчика, на дороге обратно – младшего. Но машин мальчики не боялись, боялись только одичавших собак.

Я вышел из вокзала и разбудил таксиста, спавшего в своей машине, припаркованной на вокзальной площади. Узнав, что ехать надо за город, таксист почему-то снял с крыши желтый маячок с шашечками, означающий, что машина эта – такси. Не знаю, почему провинциальные таксисты всегда так делают. Марина Литвинович могла бы не волноваться, что я приведу за собой хвост. Даже несмотря на совершенную пустоту привокзальной площади в этот час, я велел шоферу заложить пару проверочных петель по городу. Город был завешан плакатами «План Путина – победа России». Областной драматический театр тоже был украшен портретом президента и опять каким-то лозунгом про его несуществующий план. Я рассказал шоферу байку о недавнем проходившем в этом театре съезде сторонников Путина. На съезде, рассказывал я, выступал депутат Тверского законодательного собрания и настолько зарапортовался в верноподданнических своих излияниях, что сказал под конец: «Предлагаю, раз уж учредительный съезд нашего движения в поддержку Владимира Владимировича Путина проходит в Твери, то и штаб-квартиру движения тоже устроить в Твери – на полпути между Москвой и столицей!» Шофер смеялся. Про депутата этого шофер рассказывал, что тот известный в городе вор, что при коммунистах работал в горкоме комсомола, в горбачевское время был яростным демократом, в девяностые входил в черномырдинскую партию «Наш дом Россия», а теперь что же и удивляться…

– И ведь носит такую гниду земля, – резюмировал шофер философски.

Хвоста за нами не было. Мы выехали на шоссе, даже по ночному времени заполненное фурами, везшими из Европы в Москву через Финляндию и обратно разные товары в обмен на нашу нефть. И пошли мелькать по сторонам версты. И реагент из-под колес стал пылить нам в очи. И я ненадолго заснул, убаюканный однообразием Отчизны.

– Эй, просыпайся, – толкнул меня шофер. – Этот твой Грегор, что ли?

Мы и впрямь стояли на бетонной площадке возле кафе «У Грегора», а сам Грегор колдовал у мангала под навесом и приветливо махал нам рукой. За те полгода, что я здесь не был, Грегор, строивший кафе и дом по принципу «ни дня без прибитой доски», успел соорудить над домом невзрачную, но добротную мансарду, а в кафе успел застеклить окна, которые прежде затянуты были просто полиэтиленовой пленкой. Еще у входа в кафе появилась собачья будка, а в будке поселился огромный, но неприлично добродушный для сторожевого пса щенок кавказской овчарки.

Мы поздоровались с Грегором за руку. Вернее, я пожал ему запястье, потому что руки у него были измазаны в специях и мясной сукровице.

– Проходи внутрь, там уже все твои собрались, – сказал Грегор, разворачивая тонкое, как пуховый платок, полотно нутряного бараньего жира и укутывая жиром баранье сердце и почки. – Тебе ханский шашлык?

– Ханский, Грегор, ханский.

– Проходи, только света нет. И Чубайс сломался.

Чубайсом Грегор называл бензиновый генератор тока, без которого за пределами Москвы электроснабжение бывает только спорадическое. Я вошел в кафе. Там было тепло натоплено. У самой двери я столкнулся с Олесей. Она, кажется, опять была беременна. У нее в руках было два блюда с зеленью. И она приветливо со мной поздоровалась.

Внутри все столики были заняты активистами Маршей несогласных. Их было человек десять, да плюс еще водители и охранники. Они ели сыр и говорили вполголоса. На центральном столике разложена была карта Санкт-Петербурга, и несколько человек, включая мою Марину, склонялись над нею. Небольшая деревянная зала кафе освещалась только свечами. Тени людей при этом живом освещении вырастали до потолка и трепетали на неровных стенах. Вся картина в целом выглядела так, как будто ее писал Жорж де Латур. А склонившиеся над столом люди выглядели как заговорщики. Они и были заговорщики. Я знал здесь почти всех. С некоторыми дружил.

Не хватало только Гарри Каспарова: накануне вечером Басманный суд присудил ему пять суток ареста за утренний Марш по Мясницкой – первый в жизни чемпиона мира по шахматам тюремный срок.

Глава 2

Марина Литвинович: молодая женщина, склонившаяся над картой

Информационные угрозы

Высокая деревянная дверь медленно закрылась, замок щелкнул, и Марина осталась снаружи. Стриженая блондинка с растерянным лицом: губы склонны обидеться, глаза – рассердиться. Внутрь, в кабинет главы президентской администрации Александра Волошина, вошли только министр печати Михаил Лесин, человек, умеющий важничать даже в бане, глава Первого телеканала Константин Эрнст, располневший медийный красавец, и глава Второго телеканала Олег Добродеев, администратор, из черт лица которого запоминаются в первую очередь очки. Была пятница, 25 октября 2002 года. Двое суток, как террористами под предводительством Мовсара Бараева захвачены заложники в театральном центре на Дубровке. Промозглая Москва. Улицы вокруг театра перегорожены, журналисты и родственники заложников осаждают милицейский кордон, президент Путин молчит и не показывается на публике… А традиционное пятничное посвященное медийной политике совещание у главы президентской администрации происходит без Марины Литвинович.

Марина стояла у закрытой двери и не понимала пока, что она больше не эксперт, к мнению которого прислушиваются. Что никогда, ни напрямую, ни опосредованно через Волошина не сможет больше влиять на принятие президентских решений. У нее в руках была папка с еженедельным докладом «Информационные угрозы и рекомендации по их устранению». У нее в сумке спал вечно подключенный к Интернету ноутбук. Ее документы о приеме на работу в администрацию президента лежали на рассмотрении у главного кремлевского кадровика Виктора Петровича Иванова, и она не думала «всё, приехали, суши весла». Она вообще не думала, что совещание у Волошина – это большое аппаратное счастье. Думала про перепуганных заложников в театральном зале: без сна, без воды, с тем собачьим выражением на лицах, которое называется «стокгольмский синдром». Думала про перепуганных родственников за милицейским кордоном, отчаянных, но не позволяющих себе крик, как будто от крика могут сдетонировать разложенные по театральному залу бомбы. Думала про президента Путина, который как-то, хотя бы по телевизору, должен же быть вместе с этими людьми, иначе проиграет.

Давным-давно в школе Марина написала работу «Ошибки Парижской коммуны» – ей всегда было интересно думать, почему люди проигрывают и почему выигрывают. Давным-давно в школе, когда учительница, пользуясь созвучием слов, обозвала говнюком мальчика по фамилии Богнюк, Марина вскочила и принялась кричать про человеческое достоинство. У нее дрожали руки и подкашивались коленки от страха делать замечания учительнице, но у нее было обостренное чувство справедливости, выражавшееся тем, что болело в груди и нестерпимо горели щеки, а от страха она только кричала громче, чем нужно.

Ее мать умерла, когда Марине было семь лет. Кроме уютных детских воспоминаний, о которых нельзя понять, сама ли помнишь человека или нафантазировала его себе по фотографиям и рассказам, про мать оставалось известно, что она была депутатом районного совета. Марина не знала, всерьез ли ее покойная мама имела отношение к власти. Было только смутное ощущение, будто отношение к власти иметь можно, можно влиять на принятие решений. Можно, в отличие от теперешней ситуации, когда дверь Александра Волошина захлопнулась перед Марининым носом.

В ее семье не любили политику. Ее отец и дед, авиационные инженеры, когда Марина собралась поступать на политологическое отделение философского факультета МГУ, отговаривали девочку, не считая политологию профессией. Но отец был экологическим активистом (хотя сам и удивился бы, если бы его так назвали), бесконечно собирал соседей на субботники: сажать деревья, разбивать цветники и мести улицы в нескольких кварталах вокруг своего дома, ибо к концу 80-х годов с улиц Москвы совершенно исчезли дворники. Эти субботники, эта интеллигенция с чахлыми саженцами и ржавыми лопатами в неумелых руках рождали в Марине чувство, будто можно повлиять на жизнь вокруг себя, можно что-то исправить.

В старших классах школы, поскольку пионерская организация и комсомол приказали долго жить, Марина ходила в коммунарский кружок или Школу лидеров – что-то вроде скаутского отряда. Студенты педагогического института занимались с детьми историей, морским делом, риторикой, логикой, ходили в походы, устраивали праздники в деревнях… Странные праздники. Деревенские жители, кормившие скотину хлебом, потому что хлеб стоил дешево, а молоко дорого, пившие воду из луж, потому что далеко ходить до колодца, и праздник представлявшие себе не иначе как субботнюю дискотеку с обязательной дракой в конце, удивленно смотрели, как городская молодежь раскладывает у них за околицей ярмарочные шатры и приглашает их поучаствовать в веселых конкурсах. Некоторые участвовали: строгие парни (в четырнадцать лет купившие мопеды, чтобы к восемнадцати годам начать серьезно пить и на мопедах разбиться) лазали лениво по гладкому шесту за ленточкой, прыгали лениво через костер, ждали, когда же праздник войдет в нормальную колею, то есть закончится дракой. Но у «молодых лидеров» создавалось все же впечатление, будто праздник устроить возможно.

В городе «молодые лидеры» посещали детские дома и дома престарелых. Старики были беспросветно печальны. Им легко было помочь, просто поговорив с ними, но едва отвернувшись от собеседника, они немедленно забывали, что с ними кто-то говорил. Сироты были задиристы и подобострастны одновременно. Ходили в рванье, чай пили из майонезных баночек за неимением чашек. И еще они играли в такую игру, когда ловким движением пальцев следовало слегка придушить товарища, чтобы тот испытал минутное, схожее с наркотическим опьянением забытье. Но у «молодых лидеров» было все же чувство, будто можно помочь как-то и сиротам, и старикам.

Марина собиралась поступать на факультет журналистики. Чтобы иметь требуемые приемной комиссией публикации, Марина пошла к палаточному лагерю, разбитому между гостиницей «Россия» и Красной площадью. Там жили турки-месхетинцы. Они требовали какой-то исторической справедливости, но на их требования внимания принято было не обращать. Марина ходила из палатки в палатку и спрашивала, как живут в этом палаточном лагере дети: что едят, ходят ли в школу, не болеют ли. Выяснилось, разумеется, что дети в школу не ходят, болеют цингой, бронхитом и педикулезом, а едят взрослые консервы. Статью об этих детях Марина принесла в редакцию газеты «Московский комсомолец». Редакция от статьи отказалась, и Марина решила, что журналиста из нее не получится. Поступила на философский факультет.

К моменту Марининого поступления отделение политологии было разгромлено. После победы демократии в 1991 году решено было закрыть кафедру научного коммунизма. Все преподаватели, читавшие политологические книжки, в одночасье потеряли работу, вне зависимости от того, были ли они убежденными сторонниками советского режима или только считались коммунистами, ибо в Советском Союзе нельзя было работать политологом, не цитируя Ленина и Маркса. Преподавать было некому. Преподавали бог знает какие люди, нахватавшиеся политологических знаний из самиздатовской литературы и кухонных разговоров с диссидентами. Проучившись полгода, Марина перевелась с политологического отделения на философское и занялась герменевтикой, наукой об интерпретации. Она понятия не имела, как в реальной жизни герменевтика может быть применена.

К окончанию университета Марина ничем уже не интересовалась, включая герменевтику, а читала только газету «Иностранец». Эта газета, принципиальная позиция которой сводилась к тому, что в России делать нечего и надо из России уезжать, пользовалась тогда популярностью. Из этой газеты в сто раз легче было узнать, как устроена жизнь в Лондоне или Нью-Йорке, нежели как устроена она в Москве. К жизни в России редакция «Иностранца» относилась как к вынужденной ссылке, временной и безусловно неприятной. В России полагалось только выжить и перетерпеть, но не жить ни в коем случае: планов на будущее не строить, ни на что не надеяться, ко всему, что с тобой и со страной происходит, относиться по возможности легкомысленно. Объявления в «Иностранце» тоже были легкомысленные. Марине нужна была работа, и она (по объявлению в «Иностранце») пошла устраиваться на одну из только открывавшихся тогда FM-радиостанций, транслировавших легкую музыку.

Радиостанция арендовала помещение в обшарпанном, сталинских времен здании. При входе сидел охранник, отставной военный по виду, и внимательно рассматривал только начавший выходить тогда на русском языке журнал «Плейбой». Журнал этот редактировал известный музыкальный критик Артемий Троицкий. Ему совестно было просто редактировать журнал про голых девок. Он напридумывал себе, что журнал предназначается зрелому мужчине, а потому содержание должен иметь серьезное. С журналом сотрудничали лучшие писатели. Но буквы в журнале охранника только раздражали. Он рассматривал картинки и ничего не охранял. Марина прошла мимо, а охранник даже не поднял на нее глаз.

Директор радиостанции чуть ли не сам вставлял компакт-диски в проигрыватель, но почитал себя большою величиной в шоу-бизнесе и говорил поэтому важно.

– Ты умеешь читать новости? – процедил директор тем же самым тоном, каким обращался продюсер к Говарду Стерну в только что вышедшем фильме про радиозвезду.

Марина пожала плечами.

– Почитай что-нибудь, – директор выудил наугад листок из неряшливой папки на столе. – Ну, хоть вот это.

Марина пошла в студию, пододвинула себе микрофон и стала читать. Новость была про упавший в горах самолет, про то, как спасатели третий день ищут тела погибших и не могут найти.

– Ты нам не подходишь, – сказал директор, едва Марина из студии вышла. – У тебя слишком грустный голос.

– Каким же голосом я должна читать новость про разбившийся самолет?

– Ну, не знаю. Повеселее. У нас развлекательная радиостанция.

Настоящую работу Марина получила по наводке приятеля. Приятель сказал, что есть, дескать, странная контора под названием Фонд эффективной политики, и конторе этой нужен человек, который каждый день читал бы газеты и делал бы газетный обзор. Марине это подходило, если, конечно, не принимать во внимание легкую тошноту, подступавшую ей к горлу, когда звучало слово «политика».

Работа действительно состояла в том, чтобы каждое утро читать все федеральные газеты. Марина вдруг обнаружила, во-первых, что в стране идет чеченская война, а во-вторых, что в стране выборы и действующий президент Ельцин катастрофически проигрывает предвыборную кампанию коммунистическому лидеру Геннадию Зюганову.

Если читать газеты не так, как читают их нормальные люди, проглядывающие заголовки и выбирающие для прочтения только те статьи, которые им интересны, если читать газеты подряд от корки до корки, то картина мира меняется. Статьи разных авторов на разные темы выстраиваются в информационные легионы и отправляются на штурм. В разных газетах и под разными рубриками Марина находила совершенно не связанные, казалось бы, друг с другом статьи. Статью, например, про то, в каком ужасном состоянии находится в городе N градообразующий завод. Статью про то, как бизнесмен К. встречается с молодежью. Статью про то, как государственный чиновник М. получил сомнительные деньги за консультирование неизвестно кого. Сложив эти тексты вместе и приняв во внимание, что газеты, размещавшие все эти статьи, принадлежат бизнесмену К., Марина понимала, что бизнесмен К. хочет приватизировать градообразующий завод в городе N, чиновник М. мешает ему, и вот бизнесмен К. начал PR-кампанию, конечная цель которой – заполучить завод. В своих обзорах прессы Марина принялась не просто коротко излагать, о чем пишут газеты, а группировать статьи по кампаниям. Марине стало казаться, что кроме PR-кампаний ничего в мире не происходит: такое впечатление всегда складывается у молодого политтехнолога, равно как у студента медицинского института на третьем курсе складывается впечатление, будто он болен всеми болезнями сразу.

Весной 1996 года Марина обнаружила вдруг, что все газеты, вне зависимости от того, кто ими владел, принялись писать о том, как много и продуктивно работает президент Борис Ельцин и о том, какие несуразные глупости творит кандидат в президенты от коммунистов Геннадий Зюганов, куда бы он ни поехал и чем бы он ни занимался. Марина догадалась, что все, буквально все владельцы газет и телеканалов сговорились на президентских выборах поддерживать Ельцина. Догадалась, что Фонд эффективной политики, в котором она работает, тоже участвует в сговоре. И ей было противно участвовать в сговоре, она отказалась получать зарплату, на выборах проголосовала за Зюганова и в первом, и во втором туре.

Но с работы Марина не увольнялась. Ей было интересно, каждый день прочитывая газеты и отслеживая информационные кампании, понимать, как устроен мир, даже если мир оказывался устроен омерзительно цинично. Ей было лестно чувствовать себя причастной к тайне, даже если тайна воняла гнилью. К тому же она видела, что, будучи причастной к тайне, можно на тайный ход событий влиять, и сотрудники ФЭПа захвачены азартом этой своей влиятельности, днюют и ночуют на работе, прикладывают к действительности политические рычаги, тогда как весь остальной народ только и может, что с действительностью смиряться.

Однажды Марина должна была отнести очередной свой отчет главе ФЭПа Глебу Павловскому. Собрав материалы в папку, Марина подошла к двери начальника и тихо постучала. Ответа не последовало. Марина постучала громче, а потом осторожно открыла дверь и заглянула внутрь. Павловский мирно спал на диванчике, укрывшись синим пледом, как большевики в советских фильмах про революцию имели обыкновение спать в кабинетах, укрывшись шинелькой.

Этот Павловский, которого теперь близкие к политике люди в Москве называют великим и ужасным, диссидентам советских времен известен был тем, что предал товарища, буквально рассказал в КГБ, где и какие запрещенные книги хранит его друг Вячеслав Игрунов, за что Игрунова на два года посадили в психушку. Правозащитник Гефтер не подавал с тех пор Павловскому руки. Более мягкая правозащитница Алексеева говорила, что предательство наверняка произошло на допросе с применением спецсредств, что можно восхищаться стойкостью человека, но нельзя винить человека в слабости. Одним словом, настоящие герои антисоветского сопротивления относились к Павловскому в спектре от презрения до снисходительности, но Марина не знала советских диссидентов. В ее глазах Павловский был настоящим героем. И вот герой спал, прикрывшись пледом, отчего Марине показалось, будто здесь, в этом кабинете, судьбы страны решаются настолько насущно, что нельзя даже отправиться домой поспать. Она завела электронную почту с логином silavoli и тоже стала ночевать на работе.

Выборы окончились, Ельцин победил, девяносто процентов сотрудников ФЭПа были уволены, как и всегда поступал Павловский между выборами. Но Марину Павловский оставил. Придуманный ею аналитический обзор прессы превратился постепенно в еженедельный доклад «Информационные угрозы и способы их разрешения» и успешно продавался в администрацию президента. По пятницам Павловский стал брать с собой Марину на совещания у главы администрации Волошина.

Исходя из календаря текущих событий, Марина предполагала, например, что на следующей неделе все подряд журналисты примутся интересоваться здоровьем президента, ибо тот несколько месяцев не появлялся на публике, а теперь и вовсе слег в больницу. И в качестве разрешения проблемы предлагала записывать радиообращения президента к народу, раз уж президент так плохо выглядит, что не может записать телеобращение. Предложение принималось с восторгом.

В другой раз Марина говорила, что на следующей неделе, когда будет подписан очередной договор о ввозе в Россию и переработке ядерных отходов, журналисты, как собаки, сбегутся терзать тему ядерных отходов. Она предлагала президенту тоже выступить против организации в стране опасного производства, чем улучшить себе рейтинг. Но глава администрации возражал. А у Павловского глаза испуганно суживались по ту сторону узких безоправных очочков, и, стоило только Марине начать доказывать свою правоту, Павловский брал ее за руку, одним только взглядом приказывал молчать, а после совещания объяснял, что заводы, перерабатывающие отработанный уран, принадлежат крупному кремлевскому чиновнику и закрывать их никто не станет, даже если они вредят рейтингу президента. Президент даже и не знал, что в России перерабатывают отходы чужих атомных станций.

Постепенно Марина стала в Кремле своим человеком. Павловский, убедившись, что девушка научилась лавировать между политическими интересами страны и личными интересами чиновников, перестал ходить с нею на пятничные заседания к Волошину. Кроме этих пятничных совещаний Марина занималась еще созданием двух первых журналов в Интернете, делала сайт Борису Немцову, когда тот был вице-премьером, препятствовала переизбранию московского мэра Лужкова, за что впервые была избита неизвестными в подъезде, способствовала переизбранию украинского президента Леонида Кучмы. Неплохо зарабатывала. Купила квартиру в центре Москвы. Дневала и ночевала на работе, но родила ребенка: воды отошли прямо в кабинете, пока роженица читала почту с логином silavoli.

Украинские выборы были для Марины совсем уж чистым заработком. Это была гастроль к папуасам, не понимавшим, какими изощренными методами может вестись политическая борьба. Украинским телевидением руководили совершенно непрофессиональные в политическом смысле люди либо люди, прикидывавшиеся дураками, чтобы охранить от московских политтехнологов свою самостийность. Доклад про «Информационные угрозы…» на Украине не работал: телевизионные руководители не могли – или притворялись, что не могли – делать из доклада самостоятельных выводов. И тогда Марина придумала для них «темники» – буквальное руководство к действию: какая тема и как должна быть освещена в новостях, у кого брать комментарии, у кого не брать ни в коем случае.

Подобные же темники были применены и в России. На рубеже веков, когда мало кому известный Владимир Путин стал сначала исполняющим обязанности президента, а потом президентом, требовалось разъяснять народу, кто этот человек, что, зачем и как он делает. Целая команда людей в ФЭПе сидела и придумывала например, что после успешного изгнания банд Шамиля Басаева из Дагестана зимой 1999 года Путин должен в штабной палатке на границе Дагестана и Чечни поднять с военными пластиковый стакан с водкой за победу, но, не выпив водки, стакан поставить и предложить вообще не выпивать до полного освобождения Чечни от террористов. Это надо было для того, чтобы сообщить народу, что новый президент, в отличие от старого, не пьяница, и в отличие от старого остановить войну в Чечне собирается всерьез, даже если для этого надо начать в Чечне новую войну.

Хвост вовсю вилял собакой. По-настоящему Марина ощутила свою силу, когда 12 августа 2000-го в Баренцевом море утонула атомная подводная лодка «Курск». Говорили, будто моряки в затонувшей подлодке живы, будто стучат изнутри в борт тяжелым предметом и подают сигналы SOS. Их жены и матери на берегу в поселке Видяево ждали, что лодку спасут, и требовали, чтобы спасли. Но никто не спасал. Военное руководство отказалось от услуг норвежцев, которые предлагали своих водолазов. А президент Путин сидел в Сочи. У него был отпуск. И политически правильно было президенту вообще никак не прикасаться к истории с видяевской лодкой, вообще никак не ассоциироваться в бараньих мозгах избирателей с несчастьями и катастрофами. Пусть бы винили во всем начальство Северного морского флота.

Но Марина решила иначе. На пятничном совещании у главы администрации президента Марина заявила, что не может глава страны валяться на пляже, в то время как погибают под толщею северной воды его офицеры и матросы, что надо хотя бы полететь в Видяево к матерям и женам, поддержать их хотя бы морально, если не умеешь доставать подлодки со дна, утешить как-то, дать понять как-то, что страна с ними… Глава телеканала «Россия» Олег Добродеев поддержал тогда Марину. Глава администрации президента вышел из кабинета, позвонил Путину в Сочи и, вернувшись, сказал, что президент вылетает в Видяево.

Марина до сих пор думает, что поехать в Видяево было правильно: президент сохранил человеческое лицо, проявил сострадание, повел себя прилично, наконец… Но боюсь, что Путин думает иначе. В видяевском Доме культуры его ждала толпа разъяренных и отчаявшихся женщин: они кричали на него, уже успевшего ощутить себя непогрешимым властителем. А он путался, обещал выплатить вдовам погибших компенсацию в размере десятилетнего офицерского жалованья, но не знал, сколько получает офицер. Приносил соболезнования, а женщины требовали отменить траур, ибо траур означал прекращение спасательных работ. Потом он сорвался на крик и стал глупейшим образом винить в произошедшем несчастье журналистов. На улице к нему подошел пьяный мужчина и протянул руку со словами: «Давно хотел познакомиться с честным человеком» – не понятно, всерьез или иронически. С тех пор он никогда больше не встречался с жертвами катастроф, кроме одного-единственного раза, когда жертвы были тщательно отобраны и заблаговременно проинструктированы.

Политика изменилась. Бог знает кто в Кремле решил, что, когда случаются несчастья, президент должен хранить молчание. И вот несчастье случилось. Заложники в театральном центре на Дубровке захвачены были вторые сутки. Президент молчал. Телевидение молчало, кроме не подконтрольного тогда еще Путину телеканала НТВ. А Марина Литвинович со своим докладом «Информационные угрозы…» не допущена была на совещание к главе президентской администрации. Сказать, что президент должен быть человеком, должен торговаться, спасать заложников – было некому.

Марина постояла перед закрытой дверью и вышла из администрации президента вон. На следующую ночь подразделения спецназа штурмовали театр с использованием неизвестного отравляющего газа. 130 заложников погибли в основном оттого, что, потеряв сознание, захлебнулись собственной рвотой.

А «информационные угрозы» были устранены тем, что телеканал НТВ, последний метровый телеканал, позволявший себе говорить свободно, сменил руководителей. Президент Путин тогда упрекнул главу канала Бориса Йордана в том, что тот «делает рейтинг на крови». Понимать президента надо было так, что жертв получилось столь много, потому что НТВ транслировало картинку штурма в прямом эфире. Информационная политика Кремля окончательно уступила место голой пропаганде, и Марина Литвинович никому больше не была нужна.

Перечень поражений

К декабрю она ушла из ФЭПа. Павловский не удерживал, то ли понимая, что девочка переросла его организацию, то ли почуяв, как изменилось отношение к Марине в Кремле. Но Марина ни секунды не боялась остаться без работы: наступал выборный год, и девушка, про которую ходили слухи, будто главный кадровик Кремля Виктор Иванов отказался брать ее на работу в администрацию, чтобы не слишком усиливать пригласившего ее замглавы Владислава Суркова, была обречена возглавить какой-нибудь предвыборный штаб. И действительно, не успела она отоспаться пару дней, как раздался телефонный звонок, и Борис Немцов, один из лидеров либеральной партии Союз правых сил, предложил Марине работу. Номинально предвыборный штаб СПС возглавлял Альберт Кох, но функции его были делить бюджет и представительствовать. Фактически всю работу организовывала Марина. За эту работу Марина попросила не много денег, две тысячи долларов в месяц, но плюс – проходное место в партийном списке: если бы СПС преодолевала пятипроцентный барьер на выборах, Марина становилась бы депутатом парламента.

Через несколько дней над столом в новом Маринином кабинете в штабе СПС у метро «Площадь Ильича» висел огромный кусок ватмана, на котором расчерчен был календарь вплоть до дня выборов, и на каждый день распланированы были митинги, акции, встречи, съемки предвыборных роликов. Анатолий Чубайс, главный вдохновитель и один из существенных тогда спонсоров партии, увидев этот календарь, был крайне доволен новым сотрудником, поскольку и сам любил планировать время так, что «в 14.43 звонок такому-то, в 14.47 встреча с таким-то».

Несмотря на склонность предвыборного штаба к пьянству и романам с молодыми журналистками, работа шла полным ходом, когда Марине позвонил Вадим Малкин, лучший ее фэповский друг, который тоже ушел от Павловского, но не в либеральную партию СПС, а в социал-демократическую партию «Яблоко». Электораты СПС и «Яблока» во многом пересекались, за обе партии голосовала интеллигенция.

– Пообедаем? – предложил Вадим.

– Пообедаем, – согласилась Марина.

Они обедали в «Елках-палках», фастфуде, делающем вид, будто он ресторан русской кухни. Вадим веселился по поводу висевшего через весь фронтон зазывного лозунга: «неограниченный подход к телеге». Телегой в «Елках-палках» назывался салат-бар, холодные закуски действительно расставлены были на настоящей телеге, ради аляповатого патриотизма, красовавшейся посреди обеденного зала. Но Вадим интерпретировал эту фразу в политологическом смысле. И молодые люди смеялись, что «неограниченный подход к телеге» может быть вписан в контракт любого государственного чиновника, помимо зарплаты, а слово «телега» можно понимать хоть как государственный бюджет, хоть как доходы нефтяных компаний. Еще слово «телега» можно было понимать как «рассказ», «история». Замглавы администрации Владислав Сурков, соответственно, имел «неограниченный подход к телеге» в том смысле, что мог повелеть руководству центральных телеканалов любую историю переврать как угодно. Марина улыбалась. Ей нравилась эта склонность Вадима к интеллектуальным играм. Например, сравнивать великих русских поэтов с действующими политиками, делая, не поймешь, шутливые или серьезные выводы об устройстве русских мозгов. Пушкин и Путин – наше всё. Есенин и Зюганов – наше всё для народа попроще. Лермонтов и Явлинский – апостолы байронизма. Некрасов и Немцов – баре-народники…

– Марин, а чего вы нас так мочите? – спросил вдруг Вадим.

Смех прекратился. Марина смотрела на друга и думала, как это может быть так, что СПС ведет черную PR-кампанию против своего конкурента «Яблока», а она, фактически возглавляющая штаб, ничего об этой кампании не знает.

– Когда? – спросила Марина.

– Вчера, – отвечал Вадим. – Ваши ребята пришли на коммунистический митинг с флагами «Яблока».

Сомневаться в словах Вадима не приходилось: раз уж он говорил, что СПС отправила своих людей изображать, будто коммунисты и «Яблоко» вместе, и тем оттолкнуть от «Яблока» по старой памяти антисоветски настроенную интеллигенцию, то, значит, он выяснил: провокаторы были именно из СПС.

В течение нескольких последующих дней Марина выяснила: кроме официального штаба СПС, руководимого ею и Альбертом Кохом, существовал еще неофициальный штаб, руководимый Леонидом Гозманом. Официальный штаб снимал позитивного свойства видеоролики про армейскую реформу, про повышение рождаемости, про борьбу с коррупцией… и всячески ратовал за объединение всех демократических сил, чего желали и большинство избирателей СПС и «Яблока». Неофициальный штаб распускал про лидеров «Яблока» грязные слухи, устраивал провокации вроде той, с яблочными флагами на коммунистическом митинге, и даже преследовал яблочных активистов с использованием личных связей в прокуратуре.

Собрав все эти факты, Марина пошла к Чубайсу. У нее был еще и социологический опрос, из которого следовало, что если «Яблоко» и СПС топят друг друга, то избиратель разочаровывается в обеих партиях и обе партии на выборах не набирают больше пяти процентов и не проходят в парламент.

– Нельзя мочить «Яблоко», – говорила Марина Чубайсу. – Мы не пройдем.

– Плевать, – отвечал Чубайс. – Лишь бы Гриша не прошел.

Гришей он называл лидера «Яблока» Григория Явлинского.

Последнюю попытку прекратить самоубийственную войну с «Яблоком» Марина предприняла в середине лета. Вместе с Борисом Немцовым, единственным миролюбиво настроенным членом политсовета СПС, Марина поехала в Жуковку к Михаилу Ходорковскому. Нефтяной магнат давал деньги и «Яблоку», и СПС, и, по расчетам Марины, ему не должно было нравиться, что на его деньги две демократические партии уничтожают друг друга.

Ходорковский встретил их в своем доме приемов. И долго слушал, рисуя на листке бумаги какие-то квадратики, алгоритмы и диаграммы. У Ходорковского была такая манера думать: он, когда думал, рисовал на бумаге схемы своих мыслей. Марина видела, что квадратики и диаграммы на листке не складывались ни во что стройное. По итогам беседы Ходорковский предложил двум спонсируемым им партиям подписать что-то вроде пакта о ненападении. Но Марина видела, что квадратики у него на листке не сложились, как у мальчика Кая в сказке про Снежную королеву не складывалось слово «вечность». На самом деле Ходорковский не знал, как заставить СПС и «Яблоко» не уничтожать друг друга. И Марина, всегда интересовавшаяся тем, почему люди проигрывают, подумала тогда, что людей заставляет проигрывать ненависть. Ты готов проиграть, ты готов даже погибнуть, если знаешь, что от этого погибнет и твой заклятый враг. И ненависть сильнее доводов разума. Она даже сильнее денег.

Примерно через неделю (видимо, Ходорковский звонил Чубайсу и пытался увещевать его) политсовет Союза правых сил собрался вдруг обсуждать ход предвыборной кампании. И что же они говорили! Один за одним члены политсовета говорили, что по вине Марины Литвинович не напечатаны листовки, хотя листовки были напечатаны и Марина готова была показать их. Но ее никто не слушал. Они говорили, что по вине Марины Литвинович не сняты видеоролики, хотя ролики были сняты и Марина готова была показать их. Они говорили… Одним словом, они говорили, что Марину Литвинович надо выгнать к чертовой матери, и только Борис Немцов поддержал ее, но остался в меньшинстве.

Марину выгнали, заплатив ей денег, но вычеркнув ее из предвыборного списка. Выгнали, договорившись с ней, что она не будет плохо говорить о партии, а партия не будет плохо говорить о ней, но немедленно «по секрету» рассказав журналистам, что это именно Литвинович развалила предвыборную кампанию. Поскольку надо было поддерживать легенду о Марининой несостоятельности, запланированные Мариной акции были отменены и снятые Мариной ролики не использовались. Новый предвыборный штаб успел только снять ролик, в котором лидеры партии Чубайс, Немцов и Хакамада летали на частном самолете и, развалившись в кожаных самолетных креслах, разглагольствовали о либерализме. И хотя у Чубайса сроду не было такого частного самолета и он, будучи главой РАО ЕЭС, летал на старом горбачевском «Иле», этот ролик даже у обеспеченных людей вызвал возмущение чванством либералов. И СПС потеряла всякий шанс пройти в парламент.

А Марина потеряла работу и репутацию человека, которому всегда все удается.

Впрочем, ждать предложения и на этот раз пришлось недолго. Не успела она пару дней отоспаться, как ей позвонили из ЮКОСа: Ходорковский приглашал ее разъяснять стране, как и зачем объединяются нефтяные компании ЮКОС и Сибнефть.

На самом деле эта PR-кампания, эти поездки Ходорковского по регионам с лекциями об общественной пользе объединения ЮКОСа и Сибнефти только казались имиджевой поддержкой крупной нефтяной сделки. На самом деле это была политика. Это была предвыборная поездка кандидата в президенты, даже если Ходорковский и не собирался становиться президентом, а собирался приучить народ желать себе в президенты человека, похожего на него, Ходорковского. Во всяком случае, если человек почти с двадцатью миллиардами состояния идет в политику, трудно думать, что он ставит себе какую-нибудь более скромную цель, чем власть. Марина и не думала. Она видела, что Ходорковскому куда интереснее найти общий язык со студентами, например, в провинциальном университете или понять, что на уме у какого-нибудь губернатора, нежели действительно разъяснить губернатору и студентам, насколько повысится капитализация объединенной компании и сколько от этого создастся новых рабочих мест.

Он плохо говорил. На первых своих выступлениях он пытался рисовать квадратики и апеллировать к диаграммам. Они летали на чартерном самолете из города в город, и каждый вечер Марина устраивала Ходорковскому уроки риторики.

– Михаил Борисович, надо расставлять ударные точки.

– Как это? – Ходорковский слушался, как школьник.

– Эмоциональные всплески… Люди запоминают только их.

– Например?

– Например, не говорите им про государственный произвол и коррупцию, они не понимают, что это. Скажите им, что если хочешь отобрать нефтяную компанию, нужен генеральный прокурор, а если хочешь отобрать небольшой магазинчик, достаточно местного следователя из прокуратуры.

Как в воду глядела.

В Нижнем Новгороде слежка, о которой служба безопасности давно Ходорковскому докладывала, стала открытой. Машина сотрудников ФСБ присоединялась к кортежу миллиардера, и это на спецслужбистском языке означало «Беги!». А Ходорковский бежать не собирался: кто-то очень важный в Кремле пообещал миллиардеру, что тот не будет арестован. Он знал, что на него и на его компанию начнется атака, но атаки ждал честной, политической, юридической и вполне верил, что отобьется, ибо в его команде лучшие политтехнологи и лучшие юристы. Кортеж ехал в аэропорт, шел крупный снег, Марина косилась на преследовавшую их фээсбэшную «Волгу» и думала, велики ли у миллиардера шансы выиграть. Шансы казались Марине значительными.

В аэропорту им объявили, что погода нелетная. Они ждали улучшения погоды несколько часов, валяясь на диванах в депутатском зале, а потом вернулись в гостиницу. Пошли ужинать и неожиданно напились. Один из помощников Ходорковского втолковывал Марине:

– Всегда была хорошая погода! Куда МБХ, – так они называли Михаила Борисовича Ходорковского, – летал, там всегда была хорошая погода.

За этими пьяными разговорами Марина проглядела телефонный разговор, который случился у Ходорковского в тот вечер. Она не видела, как разговаривал МБХ с неизвестным доброжелателем, предупреждавшим миллиардера, что назавтра тот будет арестован. Но выражение лица Ходорковского сохранилось и на следующее утро, когда он отменил полет своей команды в Иркутск и велел всем возвращаться в Москву – полуулыбка: он не позволит этой полуулыбке сойти с губ во все время следствия и суда. Марина тогда подумала, что часто бывает неважно, проиграет человек или выиграет. Часто бывает важно, как именно ты проиграешь.

И она стала проигрывать. Раз за разом. Заведомо зная, что проиграет, но главное – как. Она руководила избирательной кампанией писателя Виктора Шендеровича, баллотировавшегося в Думу. Шендерович не прошел. Она возглавляла предвыборный штаб Ирины Хакамады на президентских выборах. И Хакамада не только не стала президентом и не вышла во второй тур и не набрала даже сколько бы то ни было значимых процентов, а даже на банкет, устроенный в честь окончания кампании, не пришел почти никто из бывших друзей и соратников.

Она только и делала, что проигрывала. Политическое пространство, в котором она была как рыба в воде, съеживалось: демократические партии не прошли в парламент, телеканалы безоговорочно подчинились Кремлю, большинство газет – тоже, судьи научились быть послушными, Ходорковского приговорили к восьми годам тюрьмы, наконец, после того как захвачена была террористами бесланская школа и погибли дети, Путин отменил губернаторские выборы. Очередной Маринин обреченный на поражение проект заключался в том, что она помогала чемпиону мира по шахматам Гарри Каспарову, пытавшемуся в который уже раз объединить демократов. И был Гражданский конгресс, съезд правозащитников, на котором Каспаров выступал. И в перерыве конгресса к Марине подошел высокий атлетического сложения мужчина с кавказскими чертами лица. И с абсолютно детскими ласковыми глазами. Это был депутат Бесланского районного законодательного собрания Виссарион Асеев.

– Марина, – произнес Виссарион, слегка грассируя, – давно хотел с вами познакомиться и пригласить вас приехать к нам. Приезжайте.

Это звучало как предложение руки и сердца, хотя в мягких и мужественных манерах Виссариона не было даже намека на флирт. И Марина согласилась приехать.

Помоги нам

Марина летела на салатного цвета «Боинге-737» авиакомпании «S7», рейс Москва – Владикавказ. Три счастливые семерки на борту лайнера трогательно тщились разбавить как-то свойственное теперь всем пассажирам этого рейса чувство, что летишь в самое несчастное место на земле. Потому что аэропорт Владикавказа – это Беслан. Потому что 1 сентября 2004 года там террористы захватили школу. Потому что три дня держали там детей запертыми в спортзале без еды, воды и медикаментов. Потому что матери там кричали «дайте воды хотя бы детям», как в Кербеле. И потому, что три дня спустя начался штурм вместо переговоров и федеральные войска стреляли по школе, заполненной детьми, из танковой пушки и из термобарических огнеметов, и взорвались развешанные над головами детей в спортивном зале бомбы, и тем детям, что спаслись от взрыва и пожара и бежали из школы сквозь разверстые взрывом окна, террористы стреляли в спину. И дети погибли. И теперь новое бесланское кладбище, триста тридцать пять заваленных цветами могил, если смотреть из окошка заходящего на посадку самолета, выглядит как клумба, как веселая цветастая клумба в степи у подножия гор. Самолет приземлился, Марина сошла по трапу, и служащий аэропорта проверил, свой ли она взяла чемодан с багажной ленты.

Ее встречали двое: Виссарион Асеев и большой печальный человек по имени Саша. Этого Сашу пригласил Виссарион, чтобы не заказывать такси – у Саши была машина. И еще у Саши в бесланской школе погибла пятнадцатилетняя дочь.

Они ехали во Владикавказ, потому что в Беслане нет приличной гостиницы и все, кто приезжает в Беслан, живут во Владикавказе. Дорога лежала мимо кладбища. Они вышли, Марина положила на несколько могил несколько цветов, но привезенного ею букета не хватило и на десятую часть надгробий, если класть на каждое надгробие по одному цветку. Саша подошел к могиле дочери и долго гладил камень.

У поворота от аэропорта к Владикавказу, на самой окраине Беслана, стало быть, была новенькая, огороженная высоким забором детская площадка. На заборе висела надпись, извещавшая, что площадка эта подарена детям Беслана компанией «Сбербанк». Но на горках, каруселях и лестницах не было ни одного ребенка – и не потому, что в городе был траур, а просто от любого бесланского дома слишком далеко было матерям везти на эту детскую площадку детей.

Они ехали мимо огромного кирпичного дома, обсаженного маленькими елочками. Виссарион рассказывал, что дом принадлежит человеку по имени Тамерлан, хотя сам Тамерлан дома бывает редко, и если постучаться в ворота, то будешь встречен братом Тамерлана, который, как правило, моет машину под увитой виноградом перголой. Этот Тамерлан, рассказывают, поклялся найти всех, по чьей вине погибли дети, найти и убить своими руками. Но он считал месть священной обязанностью и правом бесланцев, а про москвичей он думал, что те не имеют права совать свой нос в кавказские дела. Поэтому год спустя, когда Марина принялась помогать бесланским матерям юридически и политически, говорят, именно Тамерлан послал своих людей избить ее.

Они ехали мимо водочных заводов. Водочные заводы стояли на каждом шагу, и Виссарион шутил, что водка – национальный осетинский напиток и основа экономики республики Северная Осетия.

Они ехали мимо плакатов, на которых объявлялось, что осетинский народ общими усилиями снимает фильм по древнему горскому эпосу. И Виссарион рассказывал, что опубликован уже сценарий фильма и что в последнем эпизоде сценария легендарные древние богатыри, победившие чудовищ, спустившиеся в царство мертвых и вернувшиеся обратно, «сидят и пируют с депутатами парламента и членами правительства республики Северная Осетия». Так и было написано. А к богатырю Сослану, когда тот спускался в царство мертвых по сценарию этому, подбегали в царстве мертвых, дети и говорили, что они души детей, которым через много тысячелетий предстоит погибнуть во время теракта в школе № 1 города Беслана.

Они остановились на заправке. Заправщиками там работали женщины. Мужчины подъезжали, выходили лениво из автомобилей, цедили лениво заправщицам «полный бак залей», закуривали прямо здесь же, в полуметре от льющегося бензина, и обсуждали важные, в основном родственные дела: про какого-то Зурика, который стал помощником депутата, про какого-то Сосика, который работает в милиции и выиграл чемпионат по вольной борьбе…

Они приехали в гостиницу. Марина поднялась в номер оставить вещи. Виссарион и Саша ждали ее в холле. На улице в стоявшей неподалеку мечети истово кричал муэдзин. Марина не знала языка, на котором муэдзин кричал, но он кричал: «Вставайте! Молитва лучше сна!» И шумел Терек.

Бросив в номере вещи и обнаружив, что вода из крана течет только холодная, Марина спустилась к Виссариону и Саше, и они отправились обедать в ресторан «Аландон». Было тепло. Марине хотелось сидеть на берегу Терека и смотреть, как пляшут на перекатах воздушные шарики, которые неизвестно кто и с какой целью запустил в горную реку. Но Саше нельзя было сидеть на берегу Терека. Осетинская традиция предполагала, что человек, носящий траур, не может сидеть в ресторане и пировать у всех на виду, даже если человек просто зашел съесть кусок пирога со свекольной ботвой. Они сидели в отдельном кабинете, довольно душном. Они заказали три пирога, огромных, величиною с неаполитанскую пиццу круглых пирога, хотя с трудом могли бы съесть и один пирог. Но Виссарион объяснил, что это тоже осетинская традиция. Если случилось горе, пирогов на столе должно быть два. Если случилась радость, пирогов должно быть три. В тот день случилась радость – Марина приехала.

Марину нещадно клонило в сон, она слишком рано встала, съела слишком большой кусок пирога с мясом и выпила рюмку водки, боясь обидеть отказом гостеприимного Виссариона. Прежде чем выпить, Виссарион пробормотал что-то про Большого Бога, который смотрит на нас с небес и все наперед о нас знает… Марина думала, что Виссарион молится.

Они поехали в Беслан, в школу. Школа стояла разрушенная и посреди разрушенного спортивного зала лежала совершенно свежая гора цветов и стояли во множестве бутылки с водой, которой так не хватало захваченным в заложники детям. Запах пожара так и не выветрился, хотя со времени теракта прошло несколько месяцев. Марина бродила по школе. Виссарион показывал ей класс, где боевики расстреливали заложников. Показывал актовый зал с тайником в полу, где боевики хранили оружие. Показывал, где именно в спортивном зале развешаны были бомбы. Показывал, где стояла террористка, убитая взрывом. На этом месте оставалось черное, въевшееся в бетонный пол кровяное пятно.

А Саша куда-то запропастился. Марина нашла его уже выйдя из школы и направившись к машине. Он сидел на пустыре на корточках. Тело его содрогалось то ли от сухих рыданий, то ли от икоты. Марина не знала, как это место на пустыре связано с Сашиной погибшей дочерью. Но она положила руку Саше на плечо, а он погладил землю у себя под ногами, встал и пошел заводить машину.

Они встречались с людьми. У осетин, когда в доме кто-нибудь умирает, любимые вещи и фотографию покойного кладут на его кровать. Нужно подойти к кровати, склониться над ней и положить ненадолго руки на одеяло – так выражают соболезнование. И в первом же доме, куда Саша с Виссарионом привезли ее, Марину подвели к кровати, на которой стояли фотографии женщины и четверых детей, лежали кружевная блузка, две куклы, футбольный мяч и заводной паровозик. Возле этой кровати отец четверых погибших детей молчал, а потом повел Марину, Виссариона и Сашу на кухню, налил им водки и сказал про Большого Бога, что тот добр и справедлив. И посмотрел на Марину. Марина пыталась добавить к тосту про Большого Бога слова соболезнования о погибших детях, но Виссарион остановил ее.

– Подожди, у нас двадцать восемь обязательных тостов. Первый за Большого Бога. Второй – за святого Георгия. За усопших – четвертый тост.

В тот день они так и не дошли ни с кем до четвертого тоста. Они ездили из дома в дом. Один человек рассказывал им, как во время штурма нашел среди погибших детей в школе своего сына, вынес тело мальчика на улицу, положил на траву, и тут в кармане раздался звонок сотового телефона: звонила жена сообщить, что сын их жив и здоров.

– Представляешь, что с головой было! – говорил человек. – Как я мог принять чужого мальчика за родного сына?

Другой человек рассказывал, что на второй день после штурма сидел с раненым сыном в больнице, и вдруг раскрылась дверь в палату и вошел президент Путин, прилетевший в Беслан, когда террористы были уже обезврежены.

– Я ему сказал знаешь что? – говорил этот человек. – Я ему сказал: «Уходи отсюда! Ты был мне нужен четыре дня назад, когда мой сын сидел там в школе под бомбой и никто, кроме Аушева, не торговался за него. Ты мне был тогда нужен. А теперь ты не нужен мне. Уходи». И он ушел.

Под вечер Марина встречалась с женщинами. С матерями погибших детей. В каком-то Доме культуры, в совершенно пустой комнате. Впервые на столе не было еды и не было водки. Женщины говорили все вместе, и Марина не понимала, что они говорят. Она разобрала только, что в Осетии, если по улице идет женщина в черном траурном платке, то даже старики встают из уважения к ее горю. Марина пыталась говорить этим женщинам о юридической поддержке, но они только плакали.

Ближе к ночи Саша с Виссарионом повели Марину еще в один дом, к человеку по имени Тотраз. И там был накрыт стол, и на столе были три пирога, мясо, овощи, зелень, сыр и водка. Марина пыталась отказаться, потому что пила и ела весь день. Но Виссарион объяснил, что отказаться неудобно: Марину тут весь день ждали и специально для нее готовили ужин.

Тотраз весь вечер молчал. Он только достал с полки фотографию девочки лет четырнадцати и сказал, что это его дочь. И что девочку звали Агунда. Говорил Виссарион. Он говорил тосты. За Большого Бога, который смотрит на нас, который милостив и справедлив… За святого Георгия, который небесный воитель и защищает нас, и ангельские легионы которого…

В перерывах между тостами Саша рассказывал, что после штурма подобрал в подъездах окружающих школу домов тубусы от термобарических огнеметов. Что по инвентарным номерам будет легко определить, что из этих огнеметов стреляли по школе федеральные солдаты, что пожар и взрывы, от которых погибли дети, возникли, стало быть, по вине федеральных войск и что никто из членов приехавших из Москвы комиссий не хочет слушать его и не хочет смотреть на собранные им тубусы.

К полуночи Марина была уже совершенно пьяна. Она встала, поблагодарила Тотраза за гостеприимство, сказала, что поедет в гостиницу и что провожать ее не нужно.

– Хорошо. – Тотраз улыбнулся. – Я сейчас позвоню племяннику, он приедет на машине и отвезет тебя.

– Не надо. – Марина решительно мотнула головой и чуть не потеряла равновесие от этого. – Я сама. Я поймаю такси.

– Первый раз на Кавказе? – улыбнулся Тотраз снова. – Девочка, здесь блондинки не ловят одни такси по ночам.

– Тогда где у вас можно покурить, – спросила Марина, опять не подумав, что это Кавказ, и женщины здесь не курят, во всяком случае так, чтобы об этом знали мужчины.

Тотраз улыбнулся снова и сказал Саше:

– Отведи ее на кухню.

Они курили на кухне. Это была крохотная пятиметровая кухня в хрущевской квартире. Саша что-то рассказывал. Марина не понимала. Прошло сколько-то времени и выкурено было сколько-то сигарет, когда Марина обнаружила вдруг, что стоит, зажатая в углу между столом и холодильником, и что Саша, огромный по сравнению с ней мужчина, обнимает ее за плечи. «Дура, – подумала Марина, – вот дура!» Глупо было кричать «убери руки!» человеку, с которым проплакала вместе весь день. Глупо было звать на помощь Виссариона или Тотраза и строить из себя недотрогу, раз уж ты сидишь и разговариваешь за столом с мужчинами, раз уж пьешь с ними водку и куришь с ними на кухне. «Дура!» – подумала Марина, закрыла глаза и не сопротивлялась, когда Саша совсем уже решительно сграбастал ее в объятия.

Огромными своими ладонями Саша облапил Маринину голову и приблизил ее лицо вплотную к своему лицу. Она ждала поцелуя. Но поцелуя не последовало. Она чувствовала на губах Сашино дыхание, но мужчина не касался ее губ. Она открыла глаза. Саша посмотрел ей в глаза в упор, как расстреливают, и прошептал:

– Помоги нам…

– Что? – пролепетала Марина.

– Помоги нам.

Глава 3

Виссарион Асеев: мужчина за столиком справа

Звуки, от которых проснулся Виса Асеев, были сродни разрывам петард или хлопушек. Часы показывали девять с копейками. Пора вставать, конечно. Было 1 сентября 2004 года. Виса подумал, что если 1 сентября утром кто-то запускает петарды, то, наверное, это в школе на торжественной линейке отмечают фейерверком начало занятий. Беслан маленький город. Там ничего не происходит, кроме свадеб и похорон. Школьная торжественная линейка – это целое событие, на которое принято приходить семьями и которое не грех отметить фейерверком, если, конечно, есть лишние деньги на фейерверк. Виса спустил ноги на пол и сел на кровати. Хлопки продолжались, но вдруг сложились в такую стройную череду, в которую не могут сложиться разрывы петард, а могут только автоматные выстрелы. Виса вскочил. В раскрытое окно влетал хоть и далекий, но отчетливый звук автоматной очереди. Этот звук нельзя было ни с чем перепутать. Виса же служил в армии. Он, правда, служил в водолазных войсках. Его, не умеющего плавать горца, учили не бегать по горам, а ходить по дну реки Ахтубы в восьмидесятикилограммовом снаряжении, при том что собственный его мальчишеский вес был килограммов шестьдесят. Он путался в своих шлангах, падал на илистое дно, лежал беспомощный, глядя, как его засасывает ил, звал по переговорному устройству на помощь, а офицер отвечал в переговорное устройство с поверхности воды под водяную толщу: «Нечего, Асеев, бздеть, никаких спасателей я тебе не пошлю, вставай сам». Вот чему его учили в армии. Но были же и стрельбы. И человек, однажды слышавший очередь из автомата Калашникова, не перепутает ни с чем этот решительный звук.

И теперь Виса собирался на войну. На Кавказе, когда мужчина слышит за окном автоматную очередь, ему не должно приходить в голову, что надо спрятаться или позвонить в милицию. Он должен понимать, что на милицию-то скорее всего и напали, как давеча в Назрани, что там, в атакованной боевиками милиции – родственники, соседи, друзья, что федеральные войска не помогут, потому что на Кавказе они боятся высовывать нос со своих военных баз, что надо брать оружие и идти сражаться, пока враг не пришел в твой дом, как давеча в Ботлихе.

Виса оделся по-военному: так, как всегда одеваются на войну кавказские мужчины – в спортивные штаны, в майку и в кроссовки. Из средств защиты он взял с собою только удостоверение депутата районного законодательного собрания. Это удостоверение не могло защитить от пуль, но если тебе встретятся незнакомые милиционеры, приехавшие, например, на усиление из Владикавказа, если они спросят тебя, зачем ты расхаживаешь по городу с оружием, можно показать им удостоверение, в том смысле, что ты не боевик, а депутат. По закону депутатское удостоверение не дает тебе права носить даже и гладкоствольный карабин «Сайга» с примкнутым рожком, но на Кавказе – другое дело. Там оружие и власть – это одно и то же. Там, если ты облечен властью, тогда понятно, почему на пассажирском сиденье твоей машины лежит карабин «Сайга».

Виса ведь стал депутатом не просто так, не случайно. Его отец в советское время был сначала инструктором райкома КПСС, потом начальником отдела пропаганды. А в новые времена его отец был сначала замглавы района, а потом, проиграв выборы Таймуразу Мамсурову, стал работать советником в республиканском парламенте, сохранив с Таймуразом Мамсуровым добрые отношения. Его отец был хорошо известен людям, потому что не каждый же человек в Беслане работает замглавы района и советником в парламенте. Когда Виса зарегистрировался на выборах и пошел по домам избирателей представлять свою предвыборную программу, люди спрашивали:

– За какого Асеева ты агитируешь, парень? За Володю?

– Нет, за Виссариона, – отвечал Виссарион.

– А кто этот Виссарион? И кто он Володе?

– Это я, – отвечал Виссарион. – Я его сын.

И люди понимали, что перед ними стоит парень из хорошей семьи. Что нужно как минимум пригласить его в дом, угостить его чем-нибудь и послушать, что он говорит. А он говорил, что нужно ввести дифференцированную оплату за воду. Потому что в пятиэтажке на первом этаже вода из крана течет нормально, на третьем этаже вода течет плохо, а на пятом этаже вода течет только ночью. Он говорил, что человек на пятом этаже не должен платить за воду столько же, сколько человек на первом этаже. И люди видели, что это справедливо.

И потом еще люди вспоминали, что это тот самый сын Володи Асеева, который учился в Северокавказском металлургическом институте, выпускники которого попадают в североосетинские властные структуры так же часто, как в Америке выпускники университетов Лиги Плюща попадают в Капитолий или Белый дом. А еще люди вспоминали, что это тот самый сын Володи Асеева, который, когда началась в 1992 году война в Пригородном районе, занимался коммерцией и совершенно бесплатно возил солдатам на позиции сигареты из своей коммерческой палатки. И кто-нибудь еще вспоминал, как в 1998 году, когда был финансовый кризис и коммерческая палатка разорилась, этот парень не стал сидеть у отца на шее, а пошел сначала рабочим, а потом технологом на водочный завод «Салют, Златоглавая». И как там на заводе он высмеял начальницу охраны. Она стала орать на рабочих, которые в ожидании обыска, обязательного после каждой смены, разбрелись, а не выстроились в шеренгу. А этот парень сказал: «Что ты кричишь? Шаг вправо, шаг влево, прыжок на месте, попытка улететь?» А она нажаловалась на него начальству. А рабочие пошли защищать его. А директор посчитал это забастовкой и Вису – организатором забастовки и уволил его. И еще говорили, что Виса не потому был уволен, что повздорил с начальницей охраны и пользовался уважением своих рабочих, а потому, что расклеивал листовки за кандидата в депутаты Славика Бзыкова, против которого был владелец завода. И это было несправедливо, и люди вспоминали, что он парень из хорошей семьи, с которым поступили несправедливо, и готовы были голосовать за него поэтому.

Это было уже такое время, когда депутатом мог стать только член партии «Единая Россия», или если член другой партии, то только с одобрения начальства. Но за него проголосовали. Он был парень из хорошей семьи. У него было много уважаемых родственников. Они устроились членами всех участковых избирательных комиссий в районе. Когда начальство звонило главе участковой избирательной комиссии и требовало, чтобы тот вбросил бюллетени за соперника Виссариона Асеева, глава избирательной комиссии говорил: «Я не могу, у меня тут в комиссии дядя Виссариона Асеева, он увидит, что я вбрасываю бюллетени против его племянника, и опозорит меня на весь Беслан. Как я потом буду ходить по улицам?» И начальство понимало, что глава избирательной комиссии действительно боится позора больше, чем боится начальства, поэтому фальсификации не было, и поэтому Виса выиграл. И поэтому его депутатское удостоверение, хоть и не давало законного права на ношение карабина с примкнутым рожком, но свидетельствовало, что если на пассажирском сиденье его машины лежит карабин «Сайга», то это справедливо.

Виса вышел из дома спокойно. Медленно, как будто просто на работу, потому что не надо пугать жену. Но оказавшись на улице, он сразу побежал, потому что нельзя медлить, когда в городе стреляют из автомата Калашникова. Он бежал в гараж. У каждого кавказца где-нибудь в доме или в гараже спрятано оружие. Потому-то боевики или ради грабежа притворяющиеся боевиками федеральные солдаты и нападают на Кавказе на одиноких русских учительниц, что в аварском, в ингушском, в осетинском доме их встретит мужчина с оружием, а в доме русской учительницы их встретит учительница. У Висы оружие – многозарядный карабин «Сайга», младший брат калашниковского автомата – хранилось в гараже.

Виса довольно долго возился. Сначала надо было вытащить из-за досок карабин, запрятанный подальше от детей. Потом надо было разорвать коробки с патронами, зарядить два рожка и рассовать еще патроны по карманам. Потом надо было вывести из гаража потрепанную старенькую «девятку», черную, с продавленными сиденьями, но зато с наглухо, по-кавказски, тонированными стеклами. Выстрелы все это время продолжались, и Виссарион думал, что где-то в городе без него идет бой.

Наконец он выехал. Он ехал к Бесланскому управлению внутренних дел, думая, что напали на УВД, как в Назрани. Он проехал мимо интернет-клуба, которым заведовал, проехал еще метров двести и на пороге районной администрации увидел знакомого.

– Эй, послушай, где стреляют? – закричал Виссарион, останавливаясь и опуская пассажирское стекло.

– Послушай, в школе стреляют, – отвечал знакомый, качая головой и разводя руками так, что понятно было: стрельба в школе не укладывалась у него в голове.

На самом деле это не укладывалось в голове и у Виссариона тоже. Когда два джигита в горах стреляют друг в друга ради древней вражды – это, конечно, дикость, которую не любил Виссарион, считающий осетин современными людьми и европейцами. Но так бывает. Когда серьезные мужчины стреляют друг в друга ради нефти или ради контроля над водочным рынком – это дикость, конечно, но так бывает. А вот чтобы мужчины стреляли в детей – так не должно быть. И чтобы дети стояли между мужчинами, стреляющими друг в друга, – так тоже быть не должно.

Виссарион поравнялся с переулком, ведущим к 1-й бесланской школе. Там была мясная лавка, в этом переулке. Указатель, прибитый на углу, обретал теперь страшный смысл. На указателе было написано: «Свежее мясо». Виссарион бросил машину. Тут стоял милицейский кордон, машины не пропускали. Мимо милиционеров и с карабином в руке Виса пробежал к одной из пятиэтажек, стоявших вокруг школы. Хотел было выглянуть за угол, но прижавшийся там к стене полковник милиции сказал ему:

– Парень, не суйся, там простреливается.

И Виса обежал пятиэтажку с другой стороны, где дорожка была укрыта кустами и деревьями. Теперь от школы его отделяли только пустырь, гаражи и трансформаторная будка. Но все равно нельзя было рассмотреть, что творится в школе. За трансформаторной будкой на корточках, прислонившись спинами к стене, сидели несколько милиционеров.

– На крыше есть кто-нибудь наши? – крикнул Виссарион милиционерам.

– Нет никого. Зачем на крыше? – отвечал один из милиционеров.

– Э-э-э! – Виса махнул рукой. – Высоты надо занимать, разве не знаете? Двое за мной!

И решительно побежал в подъезд. Двое милиционеров побежали за ним, потому что он очень решительно сказал, что надо занимать высоты, и потому что он был первым пока человеком у них в милиции, который хоть немного понимал, что делать, когда террористы захватили школу. Они бежали по лестнице, и к четвертому этажу Виса почувствовал, что задыхается. У него была астма, полученная еще на водочном заводе от аллергии на мучную пыль. Кое-как он протащил себя еще до пятого этажа, а там сел на пол, и если бы не сел, то потерял бы сознание. Открылась дверь в одну из квартир. Вышла женщина. Вынесла Виссариону стакан воды. Ему стало лучше, он вспомнил, что оставил в машине запасной рожок с патронами, и послал одного из милиционеров в машину за рожком. А второго милиционера спросил:

– У вас-то патронов достаточно?

– По десять штук в рожке, – улыбнулся молоденький сержант.

– То есть ты безоружный приехал сюда, воин? – резюмировал Виссарион и полез осматривать технический этаж.

Тем временем второй безоружный воин принес ему патроны, которые годились только на то, чтобы пугать террористов, привезших с собою боеприпасов целый грузовик.

Никто не учил Виссариона тактике уличной войны. В армии его научили, что если ты с Кавказа и попадаешь в казарму, где, кроме тебя, кавказцев нет, то в первую же ночь старослужащие поднимут тебя и станут бить, чтобы сломать твою волю. И надо сражаться. Ты щуплый юноша, их трое, но надо сражаться отчаянно, если не хочешь целый год чистить собственной зубной щеткой туалет, бриться вафельным полотенцем и гонять дедам на потеху носом по полу спичечный коробок. Они будут сбивать тебя с ног тяжелыми ударами, но надо вставать снова и снова и сражаться, пока с дальней койки не подымется огромный мордвин Ванька и не скажет добродушным басом: «Ну, хватит! Видите, он не сдастся! – и, наклонившись над тобой, наконец-то позволившим себе лежать с разбитой рожей на полу, похлопает тебя по плечу. – Вставай, парень, они больше не будут. Ты молодец, хорошо держался». И с этого начнется настоящая солдатская дружба.

Этому его научили в армии. А что надо занимать высоты, это он не помнил, откуда знал.

В армии его научили, что если ты отстоял свое право не подвергаться издевательствам старослужащих, то это не значит, что тебя не будят после отбоя. К тебе подходит старший сержант, будит тебя потихоньку и шепчет:

– Мы сейчас молодежь учить будем, вставай, посиди у нас в каптерке, попей чайку, а то, ты ж понимаешь, авторитет наш подорвешь.

И ты встаешь и идешь в каптерку, и пьешь чай, потому что в твоих силах отстоять собственное достоинство, если ты готов умереть, но ты не в силах отстоять достоинство всех молодых солдат взвода, если они хотят жить. Ты пьешь чай в каптерке и слышишь, как салаги, разбуженные среди ночи, выполняют унизительные команды «Лечь! Встать! Лечь! Встать!», смысл каковых команд именно в их унизительности.

Только под конец службы, когда ты становишься командиром отделения, ты решаешь устроить жизнь по справедливости. Ты говоришь своим старослужащим, чтобы не гоняли молодежь по ночам. А молодым солдатам ты говоришь, чтобы обращались к тебе, если подвергаются издевательствам. И в казарме у тебя воцаряется покой и жизнь по уставу. И ты спокойно спишь. И не знаешь, что каждую ночь старослужащие будят салаг шепотом:

– Боец, встал и вышел. Тихо, как мышь, боец. Если старшина услышит, хана тебе, боец, понял?

И они встают и выходят в трусах на плац. И там покорно выполняют унизительные команды «Лечь! Встать!». И на плацу лужи. А ты себе спишь спокойно и думаешь, что устроил порядок и соблюдение устава. И про то, как было на самом деле, тебе рассказывают только в автобусе по дороге домой.

Этому Виссарион научился в армии. А что делать, когда враг с оружием в руках приходит к тебе в город, в армии не учили.

В армии Виссарион узнал, что если ты хороший солдат и не забит старослужащими, то тебя вызовет замполит и велит стучать на товарищей: как они варят чай после отбоя, как бегают в самоволку. И если ты откажешься, то в последний день службы все ваше отделение выстроят на плацу и вместе с приказом о демобилизации зачтут приказ о твоем разжаловании в рядовые. И, улыбаясь, замполит скажет тебе, что если не спорешь прямо сейчас сержантские погоны, то домой не поедешь. А автобус вот он, стоит за воротами. И ты спарываешь погоны и едешь домой в парадной форме с надраенными пуговицами, но с торчащими на плечах пучками ниток. И дома отец расстраивается, говорит: «Ты же писал, что сержант?» И в характеристике у тебя написано «недисциплинирован». И отец говорит: «Я думал, ты придешь сержантом и с хорошей характеристикой. Хотел устроить тебя в КГБ. Э-э-э! Живи как знаешь, воин».

Это узнал Виссарион после армии. А как защищать детей от террористов, Виссарион не знал. Только догадывался, что надо занять высоты…

– Эй! – крикнул вдруг милиционер, выглянувший на крышу, в то время как Виса заканчивал осматривать технических этаж. – Здесь наблюдательный пункт чей-то.

– Что значит наблюдательный пункт? – Виса растерялся.

– Тут одеяло лежит на крыше и стоит бутылка воды.

Быстрые мысли замелькали у Висы в голове. Значит, еще, может быть, накануне вечером наблюдатель из террористов, может быть снайпер, поднялся сюда на крышу и следил за школой. Если бы захват пошел не по плану, если бы кто-то оказал террористам сопротивление, он стрелял бы. И где он теперь? Спустился вниз, когда школа была захвачена? Может быть, прошел мимо Виссариона, бежавшего со своим карабином? Смешался с толпой? Ходит в толпе, смотрит, слушает и докладывает террористам в школе о том, что происходит за оцеплением? Или захватил одну из квартир? Смотрит из окна и может в любой момент выстрелить в милиционеров, прячущихся за трансформаторной будкой? И увидит спецназ, когда приедет спецназ…

– Эй, спускайся, – крикнул Виссарион милиционеру. – Надо обойти все квартиры в подъезде. Выяснить, все ли в порядке. Увести людей от окон. Только осторожно, там в квартирах может быть…

– Я понимаю, – кивнул милиционер.

Милиционеры пошли осматривать квартиры, а Виссарион вылез на крышу один. Крыша была совершенно плоская, огораживали ее только металлические перила с редкими прутьями. Спрятаться было негде. Виссарион лег на гудрон, подполз к краю и впервые увидел школу как на ладони. В окнах стояли дети. Виссарион не мог разглядеть их лиц, но он подумал, что это дети, потому что взрослый человек вряд ли мог бы стоять в полный рост в оконном проеме, а они стояли в полный рост. За их спинами сновали какие-то люди, носили какие-то тюки. Виссарион подумал, что это террористы, что они минируют школу, прикрываясь детьми, и что ни один снайпер не станет стрелять в террористов, пока в окнах стоят дети.

– Гады, – шепнул сам себе Виссарион, – подготовились.

И тут за его спиной раздался шорох. Виссарион перекатился на спину, вскинул карабин, снял оружие с предохранителя и направил на человека в камуфляже, выглядывавшего из слухового окна. Медленно. Слишком медленно. Тот должен был успеть выстрелить.

Но не стрелял. А поднес палец к губам и сказал:

– Тихо, уважаемый, свои. Владикавказский ОМОН.

Виса опустил оружие. Из слухового окна ловко, как кошка, выскочили омоновский снайпер и автоматчик прикрытия.

– Твою мать, ни кирпичика, – снайпер оглядел совершенно незащищенную крышу.

– Пусть автоматчик снимет броник и повесит на перила, – посоветовал Виссарион.

Он не знал, откуда ему пришла в голову мысль, что если повесить бронежилет на ограду, то может получиться сносная огневая точка. Может быть, кто-то из друзей рассказывал во время бесконечных разговоров о войне, которые ведут на Кавказе мужчины. Снайпер кивнул. Автоматчик стянул с себя броник. Спрятавшись за ним, снайпер принялся рассматривать школу в прицел и прошептал:

– Дети в окнах…

Виссарион ушел вместе с милиционерами проверять квартиры. Он видел женщин, которым велели отойти от окон и которые сидели в ванных комнатах, ибо никаких других непростреливаемых комнат в квартирах не было. Когда Виссарион вернулся на крышу и высунулся из слухового окна, снайпер сказал ему:

– По мне пристрелялись. – И будто в подтверждение его слов пуля чиркнула по крыше сантиметрах в двух от ботинка снайпера.

– Давай я полежу за тебя, – сказал Виссарион, – постреляю, отвлеку, а ты посмотри, откуда их снайпер работает, и сними его.

И не дожидаясь ответа, Виссарион пополз вместо снайпера на его огневую точку за бронежилетом. А снайпер откатился в сторону, спрятался в окно и прильнул глазом к прицелу.

Виссарион лежал, стрелял иногда, поднимал над бронежилетом оставленную снайпером бандану и считал пули, жужжавшие над ним так, как жужжат пули, только если пролетают совсем рядом. Виссарион не помнил, кто рассказал ему, что если пуля свистит, то, значит, летит далеко, а если жужжит, то, значит, совсем рядом. Опять, наверное, бесконечные кавказские разговоры о войне.

– Всё! – сказал снайпер. – Я его засек. Уходи.

Чтобы перекатиться к окну, Виссарион приподнялся. Подвинулся на пару дюймов в сторону. И сначала ему показалось, что муха ударилась ему в лоб. А потом он подумал, что это не муха, а пуля. Пуля попала ему в голову.

Признаки удачи

Тем временем весь мир облетела новость о том, что в североосетинском городе Беслане террористы захватили школу. Что в заложниках двести, не то триста детей. Матери захваченных в заложники детей стояли у милицейского оцепления и кричали, что не может быть в школе триста заложников, должно быть больше тысячи. Но их никто не слушал. Тогда они написали плакат, что заложников больше тысячи. Они боялись, что триста человек федеральные власти не пожалеют и прикажут штурмовать школу. Они думали, что ради тысячи человек власти, может быть, и пойдут на переговоры. Матери стояли с этими плакатами, но руководители центральных российских телеканалов не показывали эти плакаты в эфире на том основании, что нельзя же, дескать, давать в эфир непроверенную информацию.

Через некоторое время в Беслане был создан антитеррористический штаб. Один из руководителей штаба, фээсбэшный, кажется, генерал расхаживал по улице у штабных дверей и разговаривал по мобильному телефону. Телефон был с бриллиантами и за двадцать тысяч евро.

Потом террористы передали видеокассету со своими требованиями. Они требовали приезда президентов Чечни, Осетии и Ингушетии. Но в штабе журналистам сказали, что кассета была пустая, и руководство телеканалов немедленно передало эту информацию в эфир, хотя информация была куда менее достоверная, чем очевидный факт, что матери заложников стоят с плакатом «Их там больше тысячи».

Потом приехал бывший президент Ингушетии Руслан Аушев, хотя террористы и не звали его и не выражали готовности обменивать на него детей. Но он приехал и пошел в школу. И неизвестно, что он там говорил террористам, но двадцать восемь детей террористы с ним отпустили – в основном младенцев. И больше никакие заложники в процессе переговоров выторгованы не были. И не было больше никаких переговоров.

Тем временем в школе террористы расстреливали мужчин, опасаясь, что если среди заложников будут мужчины, то они смогут устроить бунт. Мужчин отводили в один из классов на втором этаже, ставили на колени и стреляли в затылок, а трупы выбрасывали в окно. И один из этих обреченных, видя, что палач его перезаряжает своего Калашникова, прыгнул в окно сам, не дожидаясь пули, на гору трупов. Повредил, падая, ногу, но смог убежать. И спецназовцы привезли его в больницу, чтобы оказать первую помощь и расспросить хорошенько о том, что происходит в школе. И он оказался в одной палате, на соседних койках с Висой Асеевым.

Виса был ранен. Пуля прошла по касательной над глазом. Снайпер и автоматчик вытащили его с крыши, перебинтовали и отправили на «Скорой» в больницу. Придя в себя, некоторое время полежав и послушав секретные рассказы бежавшего заложника, Виса встал и ушел домой. Он думал, что нельзя занимать место в больнице, в то время как место это может понадобиться детям. Он не верил, что штурма не будет. И в тот же вечер из больницы выписали всех ходячих больных. Никто не верил, что штурма не будет. Виса шел, покачиваясь, к дому, смотрел правым глазом на непривычно многолюдные, запруженные военными и журналистами бесланские улицы, и не знал точно, есть ли у него под повязкой левый глаз. Врачи говорили, есть.

Второе сентября Виса провел дома. Третьего утром пошел в больницу на перевязку и, едва вернувшись домой, услышал взрывы. Хотел было опять бежать к школе, но подумал, что будет только мешаться там под ногами одноглазый. Через четверть часа пришла его мать. Привела двух соседских мальчишек, спасшихся из школы. Дети были чумазы, окровавлены, перепуганы и раздеты до трусов. Но не ранены, кровь на их телах была чужая. Мать долго купала мальчиков, а потом за ними пришла соседка, искавшая своих детей у школы в суматохе штурма и эвакуации до тех пор, пока кто-то не сказал ей, что дети у Асеевых. Эта соседка сказала, что кареты «Скорой помощи», приехавшие со всей Осетии, едут по городу от школы до больницы слишком долго, потому что водители не знают города. Тогда Виссарион понял, чем может помочь, встал и вышел на улицу.

Почти сразу же он встретил на улице заплутавшую «Скорую» с кабардинскими номерами. Сел в кабину. Показал водителю дорогу в школу, а потом показал дорогу из школы в больницу. Их машина была полна раненых детей. Во вторую ходку в «Скорой» было опять полно раненых детей и один убитый. В третью ходку раненых детей в машине не было – только мертвые. Когда они с водителем «Скорой» подъехали к школе в четвертый раз, тот кабардинец сказал Висе:

– Иди, парень, я теперь и сам справлюсь.

– Ты запомнил дорогу? – переспросил Виссарион.

– Я ее никогда не забуду, клянусь!

Водитель плакал. Слезы висели у него на кончиках усов. И Виса пошел домой. Дело было к вечеру. У подъезда Виса встретил соседа, который стоял неподвижно и смотрел в небо.

– Ты нашел своего мальчика? – спросил Виса, зная, что у соседа в первой бесланской школе учится сын.

– Нашел, – отвечал сосед. – В морге нашел.

В Осетии принято, что если в доме умирает кто-то, то организацией похорон занимаются соседи. Поэтому на следующий день Виса поехал с этим соседом в морг забирать тело. Сосед вошел внутрь, Виса остался снаружи. А через три четверти часа сосед выскочил на улицу, и лицо его было красным, и глаза не фокусировались, а вращались каждый сам по себе. И он кричал:

– Что ты делаешь! Кто ты! Двадцать рублей! – он кричал. – Кто твои отец и мать! Что ты делаешь! Двадцать рублей!

– Что я делаю? – Виса тряс соседа за плечи. – Какие двадцать рублей?

Ему понадобилось некоторое время, чтобы добиться от соседа толку. Оказалось, что трупы детей в морге кладут в гробы и выдают вместе с гробами. Но за гроб нужно заплатить. И у соседа не хватило двадцати рублей в кармане заплатить за гроб. А пока гроб не оплачен, отцу отказывались отдавать тело сына ни с гробом, ни без гроба.

Виса доплатил двадцать рублей. Помог соседу отвезти мальчика домой. Помог втащить по лестнице маленький и легкий гроб. Услышал, как зашлась воем мать мальчика. И вышел на улицу.

Он шел в администрацию района. Шагал быстро, до боли сжимая зубы и кулаки. Он бы устроил там у них революцию, в этой администрации. Он разнес бы теперь эту администрацию по кирпичу. Он бы… Он бы…

На пороге администрации стоял милиционер с автоматом. Виса мог бы показать ему депутатское удостоверение, чтобы пройти, но вместо этого просто оттолкнул милиционера. И тот не стал стрелять только потому, что был местный и знал Вису в лицо.

В кабинете главы администрации за столом сидели какие-то люди и перекладывали какие-то бумаги. И Виса закричал им:

– Вы тут совсем охренели! Вы совсем охренели, что берете деньги даже с мертвых?

На следующие несколько дней деньги в Беслане отменились. Совсем. Не потому, что так приказал глава района, а просто люди поняли, что всякий человек, идущий по улице, идет либо на похороны, либо с похорон. Гробовщики отпускали свой товар бесплатно, строители изнутри выкладывали могилы кирпичом (так принято в Осетии) бесплатно, заправщики бесплатно лили в любой автомобиль бензин, потому что всякий автомобиль был катафалк, в кафе бесплатно кормили, потому что не было в те дни в Беслане никакой еды, кроме поминальной.

Шестого числа хоронили разом больше ста человек. Седьмого числа – тоже. Шел такой дождь, что Виса в кожаном плаще промок до костей. Гробы несли и несли. Землю, которую сыпали в могилы, размывало водой, и засыпать могилы не получалось. А в отдалении, совсем не рядом с могилами, совсем не на кладбище стояла трибуна, на которую залезло начальство и проводило траурный митинг для стоявших перед трибуной журналистов. Что там говорили мэр Москвы Юрий Лужков и президент Северной Осетии Александр Дзасохов, никто на кладбище не слышал. И когда их траурный митинг кончился, никто из начальства не подошел ни к одной могиле, не поклонился ни одному надгробию, не положил ни одного цветка.

Прежде чем закрыть гроб, сосед Виссариона поцеловал мертвого своего мальчика и сказал ему:

– Нам повезло. Ты совсем целый. Только одна дырочка. Люди вон целлофановые пакетики хоронят.

Многие в тот день хоронили фрагменты тел.

Где ваши враги

Коммунизм в Беслане был недолго. Похороны продолжались и десять дней, и месяц. Люди получали тела своих детей после муторной многодневной процедуры опознания. Некоторые дети еще несколько дней жили в больнице и умирали потом, и их надо было хоронить. А порыв давать все бесплатно продержался дней десять: надо же было жить как-то и гробовщикам, и заправщикам, и владельцам кафе. Через пару недель после теракта Виссариону позвонила завуч первой бесланской школы Лена Касымова. Двадцать лет назад Виссарион и Лена вместе учились в той самой школе, в которой она теперь была завуч и которую он пытался защищать с оружием в руках. Лена сказала, что нужно встретиться.

У касымовских соседей жил журналист ВВС Леша Шведов, один из тех мужчин, которые видели бесланский теракт с первого дня, навсегда оказались отравлены виденным, жили потом, думая только о том, что видели, и через несколько лет погибли от разрыва сердца. Он, этот Леша, сказал тогда, что семьям погибших надо организовать помощь. Что надо составить списки, посмотреть, кто из пострадавших в наиболее бедственном положении, и помочь им адресно хотя бы деньгами. И он говорил, что никто не сможет сделать это лучше, чем оставшиеся в живых школьные учителя, потому что лучше учителей никто не знает школьников и их родителей. Лена просила Виссариона помочь в организации Учительского комитета, который занимался бы помощью пострадавшим.

И Виссарион помог. Он отдал Учкому помещение интернет-клуба, которым заведовал. Он нашел человека, которому принадлежал домен beslan.ru. Этот человек был банкиром. Пару лет спустя он возглавит в Беслане Региональный банк развития и будет убит. А тогда Виссарион договорился с этим человеком, и тот отдал домен бесплатно, чтобы устроить сайт, на котором висели бы составленные Учкомом списки пострадавших и публиковались бы отчеты о том, сколько и кому передано благотворительных денег. Счет в Сбербанке открыли на имя мужа Лены Касымовой, потому что у него была машина, а Сбербанк – на окраине Беслана, и без машины трудно каждый день ездить снимать деньги со счета и раздавать людям.

Первые сто долларов в Учком принес корреспондент CBS Джонатан Сандерс. Деньги тогда поменяли на рубли, добавили немного своих, чтобы получилось четыре тысячи, и понесли по тысяче рублей в четыре самые бедствующие семьи. В одной из таких семей, где погибли ребенок и провожавший его в школу отец и где остались еще дети, учителей, принесших деньги, встретила на пороге мать семейства. Когда ей вручили деньги, она заплакала. Она как раз шла в скупку продавать обручальное кольцо.

Работа Виссариона заключалась в том, чтобы скандалить с руководством района, которое не хотело давать официальных списков пострадавших, чтобы можно было сверить официальные списки с учкомовскими, а хотело, чтобы вся оказанная Беслану помощь шла через муниципальный бюджет. Еще каждый вечер в своем интернет-клубе Виссарион утешал какую-нибудь учительницу, которая плакала и говорила, что больше не пойдет разносить деньги, потому что, навещая пострадавших, она весь день напролет плачет, и нельзя же жить, когда каждый день плачешь с утра до вечера. И Виссарион составлял графики, чтобы учителя разносили деньги хотя бы через день, давая слезным железам отдых. Очень важно было, чтобы с каждого пострадавшего, передавая ему деньги, учителя брали расписки. Виссарион не верил, что кто-то может подумать, будто учителя в распределении денег нечестны или воруют что-то. Но на всякий случай решено было брать расписки. И правильно. Не прошло и года, как прокуратура начала расследование финансовой деятельности Учкома. Если бы не было расписок, учителя и Виссарион вместе с ними загремели бы в тюрьму.

Вообще Виссарион взял на себя всю организационную работу. Была уже зима, когда у Виссариона дошли наконец руки собрать документы и отправиться во Владикавказ в Регистрационную палату, чтобы зарегистрировать Учком в качестве общественной организации.

Он ехал на маршрутке. В том месте, где окраинная бесланская улица выворачивала на федеральную трассу «Кавказ» и где по другую сторону трассы начиналась дорога на аэропорт и новое кладбище, стояли женщины с плакатами. Это были «Матери Беслана», женщины, потерявшие в теракте детей. У них были плакаты, требовавшие отставки президента Северной Осетии Александра Дзасохова и требовавшие еще международного расследования обстоятельств теракта и штурма.

Все эти месяцы отношения между «Матерями Беслана» и Учительским комитетом были натянутые. «Матери Беслана» входили в официальную комиссию, занимавшуюся расследованием и распределением бюджетной помощи. И они, может быть, по подсказке начальства, винили Учком в строптивости и нежелании работать вместе, а самих учителей винили в халатности, облегчившей террористам подготовку к захвату школы. Прошло почти полгода, прежде чем «Матери Беслана» поняли, что в официальной комиссии к материалам расследования их не допускают и бюджетную помощь распределяют, не советуясь с ними. Они догадались, что расследование нарочно ведется так, чтобы ни президент Дзасохов, ни спецслужбы, ни московские власти ни в коем случае не оказались ответственными за гибель детей. И тогда они вышли с плакатами на федеральную трассу. Они требовали отставки Дзасохова. Но Виссарион проехал мимо.

Когда вечером Виссарион возвращался из Владикавказа, женщины все еще стояли. Они промокли и замерзли, но собирались стоять, пока их требования не будут удовлетворены. Тогда Виссарион позвонил своему приятелю, занимавшемуся торговым бизнесом, и попросил привезти для этих женщин палатку. Потом позвонил нескольким знакомым владельцам магазинов и кафе: попросил привезти этим женщинам горячий чай и еду. И сам присоединился к этим женщинам на трассе «Кавказ», потому что они были его избиратели, а он их депутат.

Палатка простояла трое суток. К митингующим женщинам присоединялись и другие люди. Людей стало много.

И в первый же день приехали крепкие парни от главы района Теймураза Мамсурова, который вскоре станет вместо Дзасохова осетинским президентом. Они кричали, что надо снять палатку и прекратить пикет, но не посмели ломать палатку и разгонять насильно женщин, одетых в траур.

На второй день приехал осетинский депутат Арсен Фадзаев, единственный человек, не входивший в команду Дзасохова и Мамсурова, но имевший в Осетии политический вес. Фадзаев уговаривал женщин свернуть палатку и прекратить пикет. Услышав это, мамсуровские люди принялись уговаривать пикет продолжать, потому что Мамсурову даже райские кущи не нужны, если они от Арсена Фадзаева.

На третий день приехал заместитель генерального прокурора Владимир Колесников. Вылезши из машины, Колесников подошел к митингующим и стал отчитывать их, как отчитывают детей. Он говорил:

– Что? Политикой занялись? Кто вы такие, чтобы заниматься политикой?

Виса слушал и думал, что вот стоит представитель федеральной власти и говорит, что только избранные в этой стране могут заниматься политикой, а народ должен молчать, даже если убивают его детей.

А Колесников говорил:

– Неприлично женщине стоять на дороге с плакатом. Или вы такие женщины, которые стоят на дорогах?

Виса слушал, и в сердце у него закипала ярость. Даже полунамеком нельзя, нельзя на Кавказе оскорблять женщину, одетую в траур.

А Колесников говорил:

– А мужчины? Разве вы мужчины? Что вы тут стоите с плакатами? Вон ваши враги! – замгенпрокурора показывал в сторону Ингушетии. – Если вы мужчины, идите и разбирайтесь со своими врагами, а не стойте тут с плакатами.

Виса не верил своим ушам. Тогда в Осетии многие говорили, что в теракте виноваты ингуши, на том основании, что между осетинами и ингушами застарелая вражда, и на том еще основании, что среди террористов ингушей было много. Эти националистические разговоры велись на похоронах, на поминках, на соболезнованиях, просто в кафе. Журналисты часто спрашивали, велика ли опасность, что теракт послужит причиной начала осетино-ингушской войны. Но чтобы представитель федеральной власти недвусмысленно призывал осетин идти в Ингушетию и устроить резню!

Виса закричал:

– Молчи! Что ты делаешь!

И увидев глаза Висы в толпе митингующих, замгенпрокурора сел в машину и уехал.

В тот же вечер Виссариона Асеева пригласил к себе в кабинет бесланский прокурор Алан Батагов. Он сказал, что пикет на федеральной трассе незаконный. Что организаторы пикета будут привлечены к ответственности. Что Виса должен взять ответственность за организацию пикета на себя, иначе прокуратура будет обвинять в организации пикета того Висиного приятеля, который дал палатку.

И Виса взял на себя ответственность. И не только потому, что не хотел подставлять приятеля. Он действительно теперь был против власти. Потому что власть была за войну.

Он не знал тогда, что кроме этого административного дела против него заведут еще и уголовное. Он не знал, что ему больше не дадут избраться в депутаты. Не знал, что Учительский комитет на сайте, сделанном Виссарионом Асеевым, разместит объявление, что не разделяет политических взглядов Виссариона Асеева и не считает Виссариона Асеева членом Учительского комитета. Не знал, что будет избит на пороге собственного дома.

Но он чувствовал: что бы с ним ни случилось – это лучше, чем война.

Глава 4

Анатолий Ермолин: мужчина с детской улыбкой

– Продано! – Аукционист стукнул своим молоточком, и публика потянулась вон из зала.

Анатолий стоял в дверях, смотрел на людей, проходивших мимо, и думал, что у них тоже есть униформа: малиновые клубные пиджаки к тому времени вышли уже из моды, и в моду вошел Версаче. Все эти люди на аукционе одеты были либо в версачиевские черные пиджаки, либо в версачиевские же кожаные куртки и рубашки поло. «Как у нас, – подумал Анатолий, – парадная форма и полевая».

– Толь! – его окликнул начальник аукционной охраны. – Пойдем.

И повел его в комнату, где стояли мягкие кожаные диваны и телевизор. И протянул ему конверт. В конверте лежала новенькая стодолларовая банкнота. Приличные деньги для Москвы 1994 года. Сумма, равная месячной зарплате Анатолия Ермолина, когда тот служил командиром группы спецназа «Вымпел» в чине майора.

«Елка зеленая, – подумал Анатолий. – Четыре часа в дверях постоял, и вот на тебе, сто долларов».

Он все никак не мог привыкнуть, что бывают такие деньги и что бывают люди в версачиевских пиджаках, ворочающие миллионами. Он вырос в семье военного. Его детство прошло в военных городках: станица Кущевская Краснодарского края, город Мичуринск Тамбовской области, поселок Вернойхен под Берлином. Восточная Германия казалась ему верхом красоты, культуры и благосостояния, он каждый раз радовался, уезжая из Вернойхена на каникулы в Советский Союз, потому что там – Родина, и каждый раз радовался возвращаться после каникул в Вернойхен, потому что там улицы метены, а из булочных, мимо которых шагаешь по тротуару, пахнет сдобой и марципаном.

И он огорчился, когда отца перевели служить в поселок Сиверский Ленинградской области. У четырнадцатилетнего Толи Ермолина была мечта: он хотел поступить в московское Высшее пограничное училище на факультет военных переводчиков. В газете «Красная звезда» он прочел, что на этом факультете готовят «офицеров с высшим военно-специальным образованием переводчик-референт». Он примерял на себя это «офицер с высшим военно-специальным образованием переводчик-референт» и понимал, что черта лысого достанется такое счастье мальчишке, который готовится к поступлению в железнодорожной школе № 43 поселка Сиверский под Гатчиной.

Но он поступил. Несмотря на то, что от школьных занятий отвлекала необходимость почти каждый день драться с местной шпаной. Несмотря на огромный конкурс. Несмотря на проходной балл 24,5. Он поступил и чуть ли не в первый день был направлен в наряд на кухню. Там его работа заключалась в том, чтобы вычерпать помои из каменной чаши, где до этого мыли на все училище посуду. Чаша была величиной с небольшой бассейн. Толя стоял по колено в помоях с ржавым ведром в руках. Поверх увенчанного колючей проволокой забора он видел зарево. Это светилась Москва. Толя смотрел на зарево и думал: «Четыре года! Куда я попал? Четыре года!»

Их факультет в училище считался элитным. От этого муштра в отношении курсантов их факультета была особенно строгой. В первую увольнительную Ермолина отпустили только к концу второго курса, и в первой же увольнительной он познакомился с девушкой, на которой потом женился, прижил двоих детей, прожил двадцать пять лет и живет до сих пор. Единственной отдушиной в этой казарменной жизни были уроки иностранного языка. И даже в прямом смысле слова: занятия вели молодые женщины, пахнувшие «Пуазоном», или вальяжные интеллигентные полковники, пахнувшие модной тогда туалетной водой «Арамис девин». Один из таких полковников, видя, что курсант Ермолин клюет на занятиях носом после ночного наряда, сказал ему тогда:

– Гоняют вас?

– Гоняют, товарищ полковник.

– Держитесь. Это ничего. От внешнего давления в человеке вырабатывается способность сопротивляться. Внутренний стержень, знаете ли. И если нет задачи этот стержень сломать…

Задачи сломать курсанта начальник училища перед собой не ставил. Он ставил задачу вырастить хорошего офицера. Его любили. И если он вызывал курсанта к себе, это был добрый знак. Однажды, на последнем уже курсе, начальник училища вызвал к себе Ермолина. В кабинете начальника сидел, покойно сложив на коленях тяжелые руки, человек в штатском с нарочито даже задумчивым лицом.

– Кто я, знаешь? – спросил этот штатский.

– Так точно, – Толя кивнул.

Конечно он знал, кто это. Какой же военный, тем более курсант, не знал тогда полковника Карпухина, легендарного командира отряда специального назначения «Альфа». Карпухин тем временем продолжал:

– Афган. Война. Можешь погибнуть. Твое решение? – Черт, он приглашал мальчишку служить в «Альфу»!

– Я согласен, – ответил Ермолин, нимало не задумываясь.

– Иди, – улыбнулся Карпухин, и на этом разговор закончился.

Несколько месяцев Ермолин тихо радовался, что будет служить в самом героическом армейском подразделении страны. И девушка, ставшая уже его женой, тихо радовалась, что не поедет за мужем куда-нибудь в бухту Провидения, а останется в Москве. Через несколько месяцев начальник училища снова вызвал Ермолина и сказал:

– Толь, в «Альфу» отбирали четырех человек. Трое основных, четвертый запасной. – У курсанта сжалось сердце, а начальник продолжал: – Ты был запасной, Толь. Не расстраивайся. В «Альфу» ты не попадаешь, но можешь выбрать, где хочешь служить, постараемся посодействовать.

Курсант Ермолин чуть не плакал. Но улыбнулся и ответил лейтенантской поговоркой:

– Товарищ генерал, меньше взвода не дадут, дальше Кушки не пошлют. Может, во Владивосток? Круто. Океан. Трепанги. Икра…

– Подумай, подумай. С женой посоветуйся.

– Она небось попросится в Прибалтику. Или в Крым.

Это была проверка. Начальнику училища важно было знать, хочет ли курсант служить в «Альфе» и подставлять свою задницу под афганские пули ради того, чтобы остаться в Москве и получить в Москве квартиру, или он хочет быть героем. Станет ли юлить и пытаться устроиться при штабе или ответит веселой лейтенантской поговоркой. Ответ был засчитан. Через несколько дней, когда Ермолин пришел к начальнику училища говорить, что готов служить где угодно, но хотел бы в Прибалтике, генерал перебил его:

– Короче так, Ермолин, есть другой отряд. Как он называется, я тебе сказать не могу. Это то же, что «Альфа», только работа за границей. Завтра поедешь на двадцать пятый километр Горьковского шоссе. И не вздумай нарядиться в военную форму.

Так лейтенант Ермолин попал в диверсионный отряд «Вымпел». Это были настоящие ниндзя. Они владели всеми видами оружия, но и умели собрать бомбу из консервной банки, мха и селитры. Они прыгали с неба, плавали под водой, но и умели затаиться в чистом поле на ровном месте. Они управляли любой военной машиной, но управляли и людьми: умели так выпить и поболтать с человеком, что тот даже не замечал, как выкладывает доверенные ему военные секреты. Они были интеллектуальный спецназ. Их задача формулировалась так: развертывание партизанской подпольной деятельности в тылу врага. Они воевали в Никарагуа, Анголе, Мозамбике, Афганистане. Из операций Ермолина даже теперь рассекречены только учебные. В свободное от Афганистана время он со своей диверсионной группой проверял, надежно ли охраняются военные объекты, может ли хороший диверсант найти их и уничтожить. Он, например, нашел и условно уничтожил БЖРК – боевой железнодорожный ракетный комплекс, оснащенный ракетами «Сатана», в каждой из которых было по восемнадцать ядерных боеголовок, нацеленных на восемнадцать городов Соединенных Штатов Америки и способных превратить эти города в пыль.

Был конец 1980-х. Политики в Москве талдычили про перестройку и гласность. Но без всякой гласности диверсанты и ракетчики затеяли игру в прятки. Ракетный генерал сказал Ермолину:

– Есть такая хреновина, которая если выстрелит, то Америка не в состоянии будет вести войну. Она ездит по железной дороге. Я тебе даже назову регион, где она ездит. Но ты ее не найдешь, капитан. Ни-ко-гда!

Через пару дней диверсионная группа Ермолина, семь человек, сидела на даче посреди указанного ракетным генералом района. Они пили чай и думали. Если эта хреновина ездит по железной дороге, она выглядит как что? Как вагон. Как какой вагон? Как товарный. Она не может выглядеть как пассажирский вагон, потому что в пассажирском окна. Как какой товарный вагон она выглядит? Как рефрижератор, потому что в обычном товарном вагоне щели, а цистерна круглая и неудобная. Чем этот рефрижератор отличается от всех остальных? Там внутри ракеты. Он очень тяжелый. У него должно быть больше колесных тележек, и, когда он едет, должен быть особый звук. Кто может знать о том, что эта хреновина едет по дороге? Ракетчики, но они ничего не скажут. Железнодорожники, диспетчеры, ремонтники… Они составили список людей, возможно, причастных к тайне, и пошли разговаривать с этими людьми про очень тяжелый рефрижераторный вагон, у которого очень много колес.

Но не прямо, нет. Не в лоб. К концу второй недели поисков, безрезультатно поговорив уже с двумя десятками людей, Ермолин познакомился наконец с офицером железнодорожных войск, имевшим, кажется, слишком значительные звездочки на погонах, чтобы служить на такой захолустной станции. Они сидели на перроне, курили, Ермолин рассказывал, как якобы отстал от поезда (проверив предварительно, что действительно был такой поезд и действительно можно было от него на этой станции отстать). И они говорили о том, как разваливается страна и какой кругом бардак – это была модная в то время тема. И Ермолин приводил примеры, плел про какой-то завод, на котором якобы работал инженером. Или вот, говорил Ермолин, взять хотя бы подвижной состав на железной дороге. Разваливается же ведь на ходу. Вот давеча его поезд остановили где-то на перегоне, и мимо прошел товарный состав, который шумел так, что казалось, сейчас он под землю провалится, нереально шумел, что они там, колеса не смазывают?..

В этот момент на лице железнодорожного офицера на какой-то миг появилось выражение превосходства: он-то знал, что это за поезд, который незадачливому московскому инженеришке кажется разваливающимся на ходу и ездящим на несмазанных колесах. Дальнейшее выведывание было делом техники. Достаточно было узнать, когда этот офицер дежурит, чтобы понять, когда БЖРК пройдет в зоне его ответственности.

В этой зоне было много железнодорожных веток, но все они сходились на узловой станции. Товарняк, начиненный ракетами, неминуемо должен был пройти через эту станцию, и приблизительно понятно было, в какое время.

Там было сорок железнодорожных путей, на этом разъезде. Чтобы видеть их все, Ермолин забазировался на перекинутом через пути железнодорожном мосту. Забазировался он с букетом цветов в руках. Влюбленный дурачина, встречающий жену, которая возвращается из отпуска. Ее поезд опаздывает (Ермолин проверил, действительно опаздывали несколько поездов южного направления сразу). Он стоит на мосту с букетом цветов, смотрит вдаль. И выглядит полным идиотом. Она там небось крутила курортные романы, а он ждет на мосту с букетом цветов.

В букете запрятана была условная бомба, которой надо было условно уничтожить Боевой Железнодорожный Ракетный Комплекс.

И ждать пришлось меньше часа. Примерно через час Ермолин услышал рев. Не шум поезда, а рев, как если бы по железнодорожным путям ползло былинное чудовище. Колес под рефрижераторными вагонами было не то что больше, чем обычно, а там были сплошь колеса. И они не издавали привычного колесного стука, такая тяжесть придавливала их к рельсам.

Ермолин испытал гордость. Мальчишеский восторг и гордость оттого, что Родина обладает такой невероятной мощи хреновиной, способной стереть Америку с лица земли. Через минуту он бросил на крышу рефрижератора условную бомбу, долженствовавшую условно взорваться через двадцать минут. И теперь оставалось только вернуться на базу, посмотреть, как будет краснеть, бледнеть и потеть ракетный генерал, хваставшийся неуязвимостью своего ракетного комплекса, и послушать, как будет этот генерал кричать: «Не может быть!»

Потом был август 1991-го. Путч в Москве. После путча в газетах впервые появились статьи про отряд «Вымпел». Их решено было рассекретить или, во всяком случае, предоставить газетчикам возможность писать про супервоинов-ниндзя, которые воевали в Анголе и штурмовали в Афганистане дворец Амина. Супервоины тем временем превратились в супертеррористов-государственников. От победы президента Ельцина в Москве до распада Советского Союза было приблизительно полгода. Все это время Ермолин со своей группой бегал по кавказским горам и ловил партизан-сепаратистов, лидеров Народного фронта Армении или Народного фронта Азербайджана. Это была охота на людей. Маленькая группа Ермолина отправлялась в свободный, что называется, поиск с приказом «уничтожить такого-то». И методы у них были вполне партизанские.

Потом, когда Советский Союза распался и охота на азербайджанских сепаратистов потеряла смысл, Ермолин стал охотиться на сепаратистов ингушских или сопровождать в кавказских поездках исполняющего обязанности премьер-министра Егора Гайдара. И это только по телевизору казалось, будто визит Гайдара во Владикавказ, Назрань или Нальчик «прошел в деловой дружественной обстановке», на самом деле Гайдара возили по Кавказу как особо ценный груз, и за каждым поворотом дороги прятались джигиты, почитавшие для себя делом чести и делом доблести этот ценный груз украсть.

Это была ползучая кавказская война. Без перерывов на сон и здравый смысл, но зато более или менее с перерывами на зиму, когда опадают в горах листья, выпадает снег и человек становится слишком заметен для снайпера. Ермолин бегал по горам и думал, что зато семья его живет спокойно под Москвой в мирной Балашихе и это стоит того, чтобы бегать по горам.

Однажды (зимой 1992 года, когда бои на Кавказе в очередной раз затихли) военное командование вспомнило, что Россия – не только страна, погрязшая в партизанских междоусобицах, но еще и ядерная держава. И решило проверить, насколько надежно охраняется цех по производству ядерных боеприпасов в закрытом городе Арзамас-16. Группа Ермолина получила приказ проникнуть в закрытый город, захватить цех и условно уничтожить его.

Через пару дней семь человек в спортивных костюмах, с рюкзаками и с охотничьими лыжами вышли на вокзале в Нижнем Новгороде, ближайшем к Арзамасу-16 крупном городе, где можно затеряться. Рюкзаки у них были набиты оружием и взрывчаткой. С вокзала они, как законопослушные граждане, направились прямиком в гостиницу, расположились в холле и принялись «заселяться», то есть записывать в гостиничную ведомость номера своих паспортов, разумеется фальшивых. Ермолин склонялся над столиком, писал в ведомость цифры, когда услышал вдруг голос над собой:

– Здравствуйте, извините, я Петр Смирнов, корреспондент ИТАР-ТАСС по Нижегородской области, а у вас тут какая-то группа, можно спросить?

«Провал, – подумал Ермолин не без гордости за страну. – Черт, как же круто они охраняют эти ядерные объекты, если стоило только сойти с поезда в Нижнем, как тебя уже и вычислили». Он поднял глаза. Человек, стоявший над ним, выглядел как типичный агент спецслужб, притворяющийся типичным журналистом: клетчатый пиджак, придурковатая улыбка, нос сливой… Просто по привычке не сдаваться Ермолин принялся плести ему легенду про то, что они, дескать, туристическая компания, разрабатывающая лыжный маршрут по местам, связанным со святым Серафимом Саровским…

– Да-да! Серафим Саровский! – журналист замахал руками. – Надо! Надо! Я давно занимаюсь. Там, правда, Арзамас-16 и никого не пускают, но можно от Дивеевского монастыря…

Этот человек оказался никакой не спецслужбой, а действительно журналистом, да еще и краеведом. Ермолину было даже стыдно, что этот Смирнов вместо работы сидит с ним в архивах и раскладывает перед ним дореволюционные карты, на которых подробнейшим образом изображены все окрестности города Саров и сам город, в середине двадцатого века переименованный в Арзамас-16 и с географических карт исчезнувший.

Помощь краеведа была бесценна. Пользуясь дореволюционными картами, группа Ермолина совершила несколько лыжных вылазок, изучила местность и нашла незащищенную лазейку в закрытый ядерный город. На встрече с командованием Ермолин сказал:

– Мы пройдем подо льдом реки. Там есть маленькая речка. Зимой ее никто не охраняет, и мы в водолазном снаряжении пройдем подо льдом.

Ему было даже обидно, что цех, где куется ядерный щит страны, так легко достижим для семи диверсантов и одного краеведа. Учебная операция считалась завершенной, но генерал сказал:

– Майор, а ты можешь взять периметр в лоб?

– Охраняемый периметр секретного города в лоб? – Ермолин улыбнулся.

– Ну да, игру мы выиграли, мужикам в душу наплевали, – генерал имел в виду охрану Арзамаса-16. – Надо дать им хоть чтоб они тебя поймали, майор. Можешь в лоб?

– Могу. – Ермолину стало грустно. – Он подумал, что действительно может просто пройти через все секреты и заслоны. – Мне только понадобится трехметровый шест и шесть метров веревки.

В назначенное командованием время группа Ермолина совершила двадцатичетырехкилометровый лыжный бросок и обошла в лесу четыре пикета – кто-то из бойцов в пикете курил, кто-то разговаривал, пару раз бойцы, поднятые по тревоге, пробегали прямо над головой у Ермолина, затаившегося в снегу. При помощи шеста и веревки группа Ермолина обошла все ловушки и секреты – датчики были загрублены, чтобы не включалась тревога всякий раз, когда мимо пролетает птица, заградительный периметр построен был кое-как или во время его ремонта воровались строительные материалы.

В три часа ночи группа Ермолина стояла перед воротами секретного цеха, где делались ядерные боеголовки, и никто группу не задержал. Россия со всей своей ядерной мощью не просто проиграла семерым диверсантам, а проиграла вчистую. Кто-то из спецназовцев пнул ногой один из секретных датчиков, чтобы привлечь наконец внимание караула. Завыла тревога, со всех сторон к воротам бросились бойцы с собаками. Собаку, которая добежала до него первой, Ермолин взял за ошейник и погладил по голове. Мальчишке-солдату, который первым наставил на Ермолина автомат, майор сказал:

– Повезло тебе, боец. В отпуск поедешь. Диверсанта поймал.

Было обидно и тошно. Несмотря на то, что «Вымпел» выиграл эти учения. Несмотря на то, что на разборе какой-то интендант краснел и оправдывался за недопоставку колючей проволоки для ограждений. Ермолин чувствовал, что перегорел, как лампочка. Давно уже начал перегорать. Еще на Кавказе, когда надо было охотиться по горам на людей, давеча считавшихся соотечественниками, когда боевые товарищи погибали неизвестно за что. Но в тот раз он сдержался и не написал рапорта об отставке.

Не сдержался позже. В октябре 1993-го, после штурма Белого дома. Политическое противостояние между президентом и парламентом перешло тогда в противостояние военное. На улицах Москвы стреляли. Президент Ельцин вызвал в Кремль начальника «Вымпела» генерала Герасимова, чтобы приказать ему штурм. Президент так выпучивал глаза, произнося слово «штурм», что Герасимов понимал: от него ждут крови, от него ждут, что «Вымпел» в мелкий винегрет покрошит всех защитников Белого дома, которых Ельцин считал мятежниками.

– Товарищ президент, сил маловато, – пытался генерал увильнуть от палаческой миссии.

Но президент не слушал. Он махал в воздухе руками и выкрикивал слова: «авиация», «артиллерия», «кольцевой охват». Герасимов подумал, что если «Вымпел» не будет штурмовать Белый дом, то вызовут десантников, и вот они-то уж точно покрошат всех депутатов Верховного Совета в мелкий винегрет.

«Вымпел» был поднят по тревоге, в то время как майор Ермолин сидел один дома с сыном в Балашихе. Жена куда-то уехала. Ермолин позвонил теще, но выяснилось, что она не может добраться к нему в Балашиху через Москву, забитую военной техникой и парализованную комендантским часом. Пришлось взять сына с собой на базу.

Мальчик сидел на ящике с патронами, когда «Вымпел» в полном боевом снаряжении был построен и генерал Герасимов вышел к своим бойцам.

– Чей это? – кивнул он на мальчика. – Твой, майор? Подмогу привез? Иди-ка домой, жди тещу, а когда приедет теща, будешь командовать резервом.

Ермолину было горько. Он всегда думал, что для того и нужно бегать по горам, воевать в Афганистане и Анголе, чтобы здесь, в мирной Москве, твоя семья… А здесь танки на улицах! Он взял мальчика за руку и направился к выходу. А генерал Герасимов продолжал:

– Мужики, есть приказ штурмовать Белый дом. Приказ этот я могу выполнять только добровольцами. Добровольцы, два шага вперед.

Никто из офицеров не тронулся с места.

– Мужики, кроме нас и «Альфы», никто не может взять Белый дом без крови.

Примерно две трети офицеров сделали два шага вперед.

В самом штурме Ермолин не участвовал, но рассказов товарищей оказалось достаточно, чтобы считать эту операцию верхом спецназовской виртуозности, а реакцию президента – верхом чиновной неблагодарности. Они ворвались в вестибюль Белого дома, и депутат Валерий Шуйков крикнул своим разбегавшимся в панике сторонникам:

– Не бойтесь, это «Вымпел», крови не будет!

Многих офицеров «Вымпела» Шуйков знал лично: они охраняли его во время поездок в Ингушетию.

Они брали этаж за этажом. Один из офицеров распахнул дверь какого-то депутатского кабинета и увидел, что прямо ему в лицо направлен пистолетный ствол. Депутат, хозяин кабинета, то наводил пистолет на спецназовца, то подносил пистолет себе к виску и все не мог решиться на выстрел.

– Мужик, – сказал офицер депутату. – У тебя дети есть? Сдавай мне пистолет по описи и иди к детям.

А полковник Проценко, легендарный полковник Проценко, штурмовавший еще дворец Амина, подошел к дверям в кабинет вице-президента Александра Руцкого и сказал солдатам, охранявшим эти двери:

– Я полковник Проценко. Мне надо поговорить с вице-президентом.

И его без слов пропустили.

Генерал Руцкой знал полковника Проценко еще по Афганистану. Когда Проценко вошел, генерал сидел за столом, мрачно повесив голову.

– Здорово, полковник.

– Здравия желаю, товарищ генерал. У меня приказ арестовать вас. Вы ж понимаете…

– Понимаю, – Руцкой кивнул. – Ну, давай покурим. Что у тебя?

– «Прима», – Проценко улыбнулся, доставая из кармана скомканную пачку дешевых сигарет без фильтра.

– Вот мать их! – хмыкнул вице-президент. – Лучший в мире спецназ курит «Приму». Угощайся.

Вице-президент протянул полковнику пачку красного «Мальборо». Они покурили молча, как два старых боевых товарища. И полковник Проценко повел арестованного Руцкого к автобусам, куда собирали и других арестованных депутатов мятежного парламента.

Эти автобусы доехали до станции метро «Краснопресненская». Двери открылись. Люди из автобусов вышли, стали к глухой стене метро и приготовились к расстрелу. Кто-то молился. Кто-то плакал. Кто-то смотрел безучастно на офицеров спецназа, стоявших рядом.

– Чего вы стоите! – крикнул кто-то из офицеров. – Идите в метро! Домой! Домой!

На следующий день помощник президента, пытавшийся командовать штурмом и посланный по-военному на хуй, доложил Ельцину, что отряд спецназа «Вымпел» отказался от выполнения приказа Верховного главнокомандующего, что в штурме участвовали только добровольцы, что не стреляли, что арестованных отпустили. Указом президента отряд «Вымпел» был передан Министерству внутренних дел, переименован в «Вегу» и предназначался теперь для разгона демонстраций. Интеллектуальный спецназ, лучшие в мире диверсанты должны были теперь учиться строить против безоружных демонстрантов «черепаху» из пластиковых щитов и махать против безоружной толпы дубинками.

Из девяноста офицеров «Вымпела» восемьдесят тогда уволились. И в том числе Ермолин. И вот почему теперь он работал на аукционе охранником.

Уроки республики

Вечером он вернулся домой с этой своей стодолларовой купюрой в кармане, и жена сказала ему, привычно поцеловав в щеку:

– Тебе звонили из МЕНАТЕПа.

– Откуда? Из банка МЕНАТЕП? Я никого не знаю в банке МЕНАТЕП.

Жена пожала плечами. Они сели ужинать, и на ужин были, например, сосиски с макаронами.

Еще через несколько дней, отдежурив в очередной раз в дверях очередного аукциона, Анатолий вернулся домой, и жена сказала:

– Тебе звонили от Ходорковского.

– От какого? От того, который олигарх? Я с ним не знаком.

– Толь, – жена изобразила на лице ту минимальную укоризну, какую только и позволяют себе хорошие офицерские жены, когда речь идет о мужниных служебных делах. – Перезвони Ходорковскому, ты же, кажется, работу ищешь.

Она даже не произнесла вслух, что выходила замуж за офицера, а не за аукционного вышибалу. Но Анатолий понял и перезвонил по телефонному номеру, записанному женою на клочке старой газеты. В приемной Ходорковского ему очень обрадовались. Встреча была назначена буквально назавтра.

Офис МЕНАТЕПа располагался тогда в самом центре Москвы, в Колпачном переулке. Это был красивый особняк за высоким забором с видеокамерами по периметру. Проходя в ворота, Анатолий подумал, можно ли, например, захватить это здание всемером. И оглядевшись, решил, что можно.

Сам Михаил Ходорковский, владелец банка МЕНАТЕП, был ровесником Анатолия и почитал своим долгом смотреть на него жестким взглядом. А Анатолий в ответ улыбался своей детской улыбкой, которую никак не предполагаешь найти на лице боевого офицера.

– Мне вас рекомендовали как человека, который умеет воспитывать мальчишек, – сказал Ходорковский.

И это была правда. Несколькими годами ранее между двумя рейдами по горным районам Ингушетии Анатолий был еще инспектором во Франкфурте-на-Майне, где согласно мирному договору между Россией и Америкой уничтожались ракеты «Першинг». Он наблюдал за тем, как уничтожаются «Першинги», а натовские его коллеги наблюдали за тем, как он наблюдает. По вечерам шпионы всего мира собирались в баре за кружкой пива с рулькой и наблюдали друг за другом уже в неформальной обстановке. И однажды служивший там на авиабазе британский офицер Ричард Мур обронил фразу:

– Замучили меня пацаны.

– Какие пацаны? – переспросил Ермолин.

– Да я чифскаутмастер на базе, – улыбнулся Мур нежно, хоть пацаны его и замучили. – Раньше мы раз в неделю с ними встречались, а теперь все отцы на боевых вылетах и мы встречаемся каждый день.

Шла операция «Буря в пустыне». Дети натовских военных летчиков не видели своих отцов и боялись за них. Вожатый Мур каждый вечер собирал своих скаутов, чтобы отвлечь от военных переживаний ориентированием или разжиганием костра с одной спички.

Ермолин заинтересовался, и на следующий день Мур принес ему учебники по скаутингу. Едва раскрыв их, Анатолий понял, что будет заниматься этим всю жизнь – воспитывать мальчишек посредством этой педагогики приключений, похожей на тренировки по выживанию отряда «Вымпел». Дома в военном городке он организовал скаутский отряд «Кавалергард». Ходил с мальчишками в походы, вязал морские узлы… И офицерские жены были счастливы, что их балбесы не слоняются без дела по улицам. И офицеры помогали ему. И начальник разведки генерал Шебаршин отменил даже однажды целую боевую командировку на Кавказ, чтобы майор Ермолин успел вернуться с задания и провести под Москвой летний скаутский лагерь.

Он действительно умел воспитывать мальчишек. Он только не понимал, зачем это нужно акуле капитализма владельцу банка МЕНАТЕП Михаилу Ходорковскому.

– Понимаете, – сказал Ходорковский, – я никогда не смогу заплатить кассиру столько денег, сколько заплатят ему бандиты, чтобы он открыл дверь и сымитировал нападение…

– И?.. – Ермолин все еще не понимал, к чему клонит банкир.

– И поэтому я хочу, чтобы сотрудники компании воспринимали эту компанию как свою. Я хочу воспитать их.

– Больше ничего? – Ермолин смотрел на Ходорковского, пытаясь найти в его лице хорошо известные профессиональному выведывателю признаки лжи.

– Больше ничего. – На лице Ходорковского признаков лжи не было.

– Тогда я согласен.

– Тогда приступайте к работе, – резюмировал Ходорковский. – Завтра.

Кажется, Ходорковский имел в виду воспитать не нанятых уже и работающих в его компании сотрудников, а всю страну – на будущее. Во всяком случае, Ермолину предстояло не заниматься тимбилдинговыми программами с банковскими клерками или их детьми, а стать заместителем директора финансируемой Ходорковским школы-интерната для детей-сирот и детей военных, служащих на границе или в горячих точках. Директором был генерал Мамонов. Он занимался административными проблемами и связями с главой Одинцовского района, где располагался интернат. Ермолин занимался воспитательной работой.

Но сначала надо было собрать детей. И это было проблемой. Директор Мамонов ездил в Таджикистан на российскую пограничную заставу и вывозил оттуда детей буквально на бэтээрах под огнем. Замдиректора Ермолин взял на себя Кавказ – там шла бесконечная война, и сирот тоже было полно на каждой пограничной заставе.

Однажды Ермолин приехал на одну из таких застав неподалеку от города Гюмри. Пограничное командование сообщило Ермолину, что вроде бы там, в Гюмри, в полуразрушенном детском доме живет мальчик, сын погибшего российского офицера.

Детский дом действительно был полуразрушен. Потому что и сам город Гюмри был наполовину разрушен землетрясением. И никто города не восстанавливал. Директор детского дома оказался интеллигентным, не старым еще человеком. И Ермолин поражался, как у этого человека получается в условиях разрушения и тлеющей вокруг войны содержать детский дом в относительном порядке: кормить детей, одевать детей, учить детей чему-то кроме владения оружием, делать с детьми стенгазету, разучивать с детьми стихи.

Этот директор детского дома обрадовался, что Россия вспомнила наконец про сына своего погибшего офицера, стал собирать мальчика в дорогу, а Ермолина накануне отъезда позвал к себе в гости ужинать. Они сидели за нехитрой трапезой – сыр, зелень, лепешки, коньяк, – и директор рассказывал, что прежде был профессором филологии в Ереване. А потом, когда началась перестройка, он вошел в армянский Народный фронт. Он был одним из его лидеров. Тогда многие интеллектуалы на Кавказе стали лидерами сепаратистских движений, хотя бы потому, что умели говорить. И ему даже пришлось уйти в горы. Преподавательскую работу он на несколько лет сменил на работу командира партизанского отряда. И за ним охотились советские спецслужбы, и азербайджанские спецслужбы, и армянские спецслужбы. А когда Армения отделилась от Советского Союза и пришла пора делить пирог, на него стали охотиться бывшие товарищи. И тогда он ушел, совсем ушел от политической и общественной жизни. И живет теперь в горах, воспитывает детишек.

– Послушайте, – сказал Ермолин. – Знаете, я был командиром спецназа много лет. У меня был приказ задержать вас. Я со своей группой четыре месяца охотился за вами по горам. Могли бы ведь убить друг друга в бою.

– Ну вот видишь, – директор улыбнулся. – Хорошо, что ты меня не убил. С кем бы ты теперь сидел здесь и пил коньяк?

Они подняли рюмки и выпили за здоровье друг друга.

Так или иначе, Мамонову и Ермолину удалось собрать детей для интерната со всей страны. Многие дети были детдомовские. Но не обязательно. Девочку Таню, например, привез отец, получивший назначение в Чечню, где ему предстояло стать генералом и Героем России. Мальчика Колю привез отец, прапорщик, служивший вертолетчиком в бухте Провидения. Этому самому прапорщику таксист в аэропорту сказал, что доехать до подмосковной деревни Коралово, где располагался интернат, будет стоить пятьсот долларов. Прапорщик поверил и отдал таксисту все свои сбережения за несколько лет, в которые он, его жена и его сын видели только море и снег и по полгода не видели солнца. Ермолин водил Колю по лицею, показывал ему комнату, где предполагалось жить, собственный душ при комнате, спортивный зал, актовый зал, рыцарские латы, стоявшие в холле, соляную комнату, где предполагалось делать оздоровительные ингаляции, и спрашивал:

– Ну как тебе, Коль?

– Лицей как лицей, – отвечал Коля, не видевший в жизни ничего, кроме казармы.

И Колин отец боялся, что мальчик откажется оставаться. Но Коля остался.

Не все дети были детдомовскими, но детдомовский иждивенческий синдром почти сразу овладел всеми. Приличная одежда рвалась на детях за неделю. Ботинки рвались за месяц. Никакими силами не удавалось заставить детей убирать мусор в своих комнатах и не ронять на пол ноутбуки, которые выдали каждому. Тогда Ермолин попросил педагогов-игротехников разработать для детей игру, которая учила бы самостоятельности и ответственности. Педагоги эти предложили использовать игровые деньги.

За полезные дела вроде уборки школы или работы в саду каждый ребенок теперь мог получать игровыми деньгами вознаграждение. За порчу имущества должен был игровыми деньгами платить. В конце семестра устраивался аукцион, на котором за игровые деньги можно было купить совсем не игровые вещи: плеер, фотокамеру, игрушку сестренке, с которой увидишься на каникулах, духи маме… За пару дней дети вполне разобрались, как устроена экономическая жизнь. В комнатах стало чисто, одежда перестала рваться, единственная проблема заключалась только в том, как распределить работу, если все хотят работать и не хватает рабочих мест. Дети спрашивали, будет ли им компенсация, если пару ботинок они будут носить не полгода, как положено, а год. Дети требовали, чтобы Ермолин уволил уборщиц, которые отнимают у школьников рабочие места.

Постепенно педагоги объясняли детям, что ради достижения внутришкольной социальной справедливости им нужно правительство, а чтобы правительство могло работать, нужен парламент и законы. Школа превратилась в республику, управляемую самими детьми. Ермолин только на всякий случай оставил за собою право вводить чрезвычайное положение, но так за все годы своего директорства ни разу чрезвычайного положения и не ввел.

Последним институтом власти, механизм которого следовало объяснить воспитанникам, вовсю уже заседавшим в правительстве и парламенте, оставался суд. Ермолин не хотел бы, наверное, чтобы ему предоставился случай объяснить детям, зачем нужен суд и как судят, но случай предоставился. Та самая девочка Таня, отец которой уехал служить в Чечню, совершила преступление.

Она была дочерью командира полка, привыкла всеми командовать. А тут в школе ей особо не подчинялся никто из детей. И более того: Таню не любили за эту склонность к авторитарности и за высокомерие. И вот однажды Таня взяла ножницы и остригла волосы всем куклам Барби, включая свою собственную. Девочки вернулись с занятий, обнаружили ущерб, стали плакать, и Таня тоже плакала. И подозрение пало (Таня об этом позаботилась) на детдомовского мальчика, который в тот день был дежурным и мог войти в спальни. Разбирательство длилось почти месяц. Мальчик вины не признавал. Однажды вечером, когда опять у девочек зашла речь об изуродованных Барби, воспитательница сказала:

– Ну ладно, девчонки, пора эту историю забывать. Бог все видит. Он знает, кто это сделал, а нам не обязательно.

В этот момент Таня расплакалась и сказала, что это она остригла кукол и она подставила детдомовского мальчика.

Ермолин мог бы просто отчислить Таню или наказать как-нибудь, но на педагогическом совете решено было к законодательной и исполнительной ветвям школьной власти добавить третью ветвь – судебную. Прокурором был назначен детдомовец, который чуть было не пострадал по Таниной вине. Адвокатом согласился стать Коля, сын вертолетчика из бухты Провидения. Присяжными были все остальные учащиеся интерната.

– В чем ты будешь обвинять Таню? – спрашивал Ермолин детдомовца накануне суда.

– Да она всех достала! – отвечал мальчик. – Че она тут, самая главная?

– Нет, подожди, – говорил Ермолин. – Какой закон она нарушила?

Крепко подумав, с третьего или с четвертого раза прокурор инкриминировал наконец Тане две статьи: порчу государственного имущества и клевету на гражданина республики.

С адвокатом Колей Ермолину было проще. Коля сразу сказал:

– Вы бы ни за что не узнали, что это она остригла кукол, если бы она не призналась.

В распоряжении защиты было чистосердечное признание, собственноручно написанное подсудимой. Ермолин очень смеялся. Видно было, что девочка, писавшая заявление, всю жизнь провела в казарме: «Я Татьяна Имярек, блядь последняя, признаю, свою вину, что остригла…» и так далее.

На процессе адвокат Коля выступил с пламенной пятнадцатиминутной речью и крикнул в конце:

– Повинную голову меч не сечет!

Присяжные вставали по одному и говорили Ермолину, исполнявшему роль судьи:

– Татьяна виновата. Не выгоняйте Таню.

Присяжных было куда больше двенадцати. Но они пришли к единому решению. У них был абсолютный консенсус.

Постепенно эти школьные республики распространились на всю страну. Однажды Ходорковский, только что купивший нефтяную компанию ЮКОС, приехал посмотреть, как живет финансируемая им школа. Был дождь. Ходорковский вошел в вестибюль, увидел хирургическую чистоту вокруг и разулся, чтобы не топтать полы, которые мыли дети. Он шагал в носках по школьным помещениям и говорил Ермолину:

– Анатолий Александрович, а что вы делаете завтра?

– Что скажете, то и делаю. Я человек военный.

– Есть предложение полететь в Нефтеюганск…

В Нефтеюганске, равно как и в других городах, где были предприятия ЮКОСа, положение с образованием было такое же, как и по всей стране – школы были, а системы воспитания не было. И Ермолин учил детей выбирать себе парламенты, парламентариев приглашал в летние лагеря, для активистов устраивал потом слет на манер скаутского. И все это вместе называлось проектом «Новая цивилизация».

Серьезные проблемы возникли у «Новой цивилизации» только в августе 1998 года в связи с экономическим кризисом в стране. Ходорковский тогда вынужден был прекратить финансирование всех благотворительных программ, кроме лицея в Коралово. Ермолин тогда объявил педагогам, занимавшимся «Новой цивилизацией» по всей стране, что зарплаты больше не будет. Но люди продолжали работать бесплатно. Школьные республики существовали на чистом энтузиазме целый год. А в конце года Ермолин пришел к Ходорковскому:

– Михаил Борисович, мы сохранили «Новую цивилизацию», но венцом программы является летний лагерь. Его обязательно нужно провести. Я готов ужаться до минимума, но все равно…

– Сколько получается?

– Двадцать тысяч долларов.

Ходорковский взял листок бумаги, написал на нем свое имя и имена троих своих партнеров. Против каждого имени проставил сумму $5000. Залез в сейф, вытащил пять тысяч наличными, а потом точно так же полезли в личные сейфы и другие руководители ЮКОСа. А еще через год компания выбралась из кризиса, и финансирование «Новой цивилизации» было восстановлено в полном объеме.

Депутат парламента

В 2003 году Ходорковского посадили. Ермолин к тому времени был одним из руководителей благотворительного фонда «Открытая Россия», который возглавлял лично Ходорковский, и «Новая цивилизация» была лишь одним из образовательных проектов, финансируемых фондом.

Еще Ермолин был депутатом Государственной думы от прокремлевской партии «Единая Россия». Рекомендовала Ермолина в депутаты компания ЮКОС, и Анатолий спокойно относился к тому, что крупные компании проводят в парламент своих лоббистов. ЮКОС Ермолину ничего не приказывал, предоставлял действовать по своему усмотрению, просто усмотрения ЮКОСа в основном совпадали с усмотрениями Ермолина.

Прежде чем баллотироваться, Ермолин сходил в Кремль на собеседование, ибо в Кремле, а не на избирательных участках решалось, станет человек депутатом или нет. Бывший офицер спецназа в Кремле понравился. Да и ему самому не было противно беседовать с кремлевскими чиновниками: в основном они были из знакомой Ермолину по службе на Кавказе породы офицеров ФСБ. Ермолин полагал, что президент Путин выстраивает вертикаль власти в стране точно так же, как Ходорковский выстраивал вертикаль управления в своей нефтяной компании. Выстроил, навел порядок и стал делегировать своим подчиненным полномочия, включая право на ошибку. Ермолин думал, что то же самое делает Путин со страной.

Он даже не очень беспокоился, когда арестовали Ходорковского. На Ходорковского работали лучшие адвокаты. Обвинение было несостоятельно даже и на первый взгляд. Были все основания думать, что миллиардер отобьется в суде от обвинений и жизнь потечет по-прежнему.

Но после Беслана Ермолин вдруг понял, что нет. После того как террористы захватили в североосетинском городе школу и было триста погибших заложников, Ермолин увидел, что власть не собирается наводить никакого порядка, не имеет никакого плана и никакой стратегии, и она никого не жалеет и просто давит всех своих оппонентов в блин паровым катком.

Там, в Беслане, погибло тринадцать боевых товарищей Ермолина из отряда «Вымпел» – невиданные для спецназа потери. Офицеры «Вымпела», вернувшиеся из Беслана, рассказывали Ермолину, что не было никакого плана освобождения заложников, и не готовился никакой штурм, и не было ни единоначалия, ни разведки, ни здравого смысла, ни даже просто жалости к захваченным в заложники детям. Была просто трусость и бардак, так они говорили.

Единственное разумное решение, принятое штабом, заключалось в том, чтобы отвести бойцов «Вымпела» и «Альфы» на расстояние пятнадцати минут езды от школы на машине. Профессионалы понимали, что у засевших внутри школы террористов есть наверняка снаружи информаторы, которые докладывают, что происходит по периметру, за оцеплением. Чтобы террористы не подумали, будто начинается штурм, и не подорвали свои развешанные над головами детей бомбы, «Вымпел» и «Альфу» отвели подальше, оставив у школы только нескольких спецназовских наблюдателей.

Штурм начался спонтанно. То ли террористы взорвали одну из своих бомб, то ли федеральные солдаты выстрелили по школе из огнемета или из танка. Но штурм начался спонтанно, и спецназовским наблюдателям ничего не оставалось, как бежать в школу и спасать детей. Террористы прикрывались детьми и стреляли. Офицеры «Вымпела» не стреляли в ответ, потому что на бегу никакой ниндзя не может попасть в мужчину, прикрывающегося ребенком, не ранив ребенка. Они бежали на пули в надежде, что их спасет бронежилет. Бежали, чтобы приблизиться к террористам на расстояние ножа. И некоторым удавалось. Некоторым офицерам удавалось пустить в ход нож прежде, чем умереть. За такую операцию руки следовало бы поотрывать всем штабистам, включая верховного. Но вместо этого президент Путин отменил в стране губернаторские выборы, как будто это губернаторы виноваты были в том, что погибли дети и что офицеры спецназа бежали по школьным коридорам навстречу верной смерти.

Свои соображения об этом штурме депутат Ермолин рассказал в эфире радио «Эхо Москвы». Его душили слезы отчаяния и гнева, но он старался говорить спокойно, как эксперт. После эфира Ермолину позвонил помощник замглавы администрации президента Владислава Суркова. Похвалил от имени Суркова спокойный тон комментария и предложил выступить с комментарием еще и на Первом телеканале.

– Я пришлю вам факс с текстом, который нужно говорить, – сказал этот человек.

Через некоторое время Ермолину пришел факс. Там говорилось, во-первых, что перед лицом террористической угрозы граждане должны быть бдительны, и с этим Ермолин был абсолютно согласен. Во-вторых, там говорилось, что с террористами нельзя вести переговоры и правильно делал в Беслане антитеррористический штаб, что переговоров не вел, потому что от переговоров террористы только наглеют.

– Ну что? – перезвонил сурковский помощник. – Вы получили факс?

– Получил, – Ермолин говорил спокойно. – Только я не буду говорить, что не надо вести переговоры.

– Почему?

– Потому что переговоры вести надо – всегда, при любых обстоятельствах, до последней возможности. Это я вам как специалист по антитеррору говорю.

Помощник Суркова хмыкнул и повесил трубку.

Через час приехали телевизионщики: оператор и звукооператор. С ними не было даже журналиста, который задавал бы вопросы. Оператор установил камеру, звукооператор наладил микрофон, Ермолин сам наговорил в камеру все, что считал нужным сказать об операции по освобождению заложников в Беслане.

Когда двадцать раз перемонтированные обрывки его слов вышли в эфир, снова позвонил помощник Суркова:

– Анатолий Александрович, вы все же не сказали то, что мы вас просили сказать.

– Не сказал.

– Ну смотрите.

Страх удивительно действует. Подавленным трагедией людям кажется, будто теперь, перед лицом смерти этих детей, они должны принести в жертву что-то важное. И власть этим пользуется. Как правило, после терактов власть требует, чтобы люди принесли в жертву никак не связанные с причиной теракта свободы. Открыто президент Путин потребовал тогда, чтобы отменены были по всей стране губернаторские выборы. Тайно замглавы президентской администрации Владислав Сурков потребовал, чтобы депутаты парламента абсолютно подчинились ему и впредь голосовали строго как приказывает Сурков.

Среди депутатов правящей партии есть ведь довольно много компетентных и толковых людей. Как правило, за ними стоят крупные компании. До Беслана было принято, что если Кремль вносит в Думу какой-нибудь идиотский закон, то голосуют за него идиоты, а компетентных людей идиотами выставлять себя никто не заставляет, они не голосуют, конечно, против кремлевского закона, но имеют право воздержаться.

Так было, например, с законами о восточном нефтепроводе или о Знамени Победы. По приказу Суркова депутаты проголосовали за то, что нефтепровод пойдет по берегу озера Байкал и что Знамя Победы не должно выглядеть так, как выглядело на Рейхстаге. Президент Путин публично по телевизору эти законы раскритиковал, сказал, что Байкал – это наше достояние, Знамя Победы – наша святыня, и он, президент, не позволит принимать законы, наносящие ущерб достоянию и святыне. Это был пиаровский ход, возвышающий президента в глазах народа и дискредитирующий парламент, то есть всякую, кроме президента, власть. Президент выглядел молодцом. Депутаты выглядели кретинами. Кое-какое лицо удавалось сохранить только тем депутатам, что воздержались от голосования за закон о восточном нефтепроводе и о Знамени Победы.

Но так было прежде. Теперь, после Беслана, воздерживаться стало нельзя. Анатолий Ермолин вместе с другими депутатами «Единой России» приглашен был (или вызван) к Суркову в кабинет. Сурков потребовал, чтобы никакого особого мнения ни у кого из депутатов впредь не было. Он кричал на законодателей:

– Вы как на кнопки жмете? Вы кто такие? Кто вас спрашивает?

А когда депутаты пытались возражать, что не дело, дескать, голосовать за законы, которые заведомо дискредитируют партию, Сурков отвечал:

– Решения принимаются без вас. А кому это не понятно, смотри дело ЮКОСа.

Разговор происходил вскоре после того, как Ходорковского приговорили к восьми годам тюрьмы. В суде нет, но на подконтрольных Кремлю телеканалах миллиардера обвиняли не только в уклонении от уплаты налогов, но и в финансировании террористов. Лоббисты крупных компаний понимали, что теперь, после Беслана, в пособничестве терроризму можно обвинить кого угодно. И кто угодно в общественном сознании будет достоин смерти, если только сказать про него по телевизору, что связан с Чечней. Это была серьезная угроза. И депутаты подчинились, став просто болванами, нажимающими на какие скажут кнопки.

Все, кроме Ермолина. Может быть, потому, что ЮКОСа уже не было и потому, что Ходорковский сидел в тюрьме. Может быть, потому, что боевые товарищи погибли в Беслане. Разговор у Суркова был, разумеется, секретным, но Ермолин послал об этом разговоре официальное письмо главе Конституционного суда Зорькину. Он спрашивал главу Конституционного суда, какого черта замглавы президентской администрации строит депутатов Государственной думы как ефрейторов и какого черта приказывает им, как голосовать. Написав это письмо Зорькину, Ермолин вдобавок рассказал еще и журналистам, что написал письмо.

Ему передали, что Сурков в бешенстве. Он понимал, что его выгонят из фракции и что он больше не будет депутатом. Он понимал, что открытое неподчинение Суркову ставит крест на какой бы то ни было его карьере, кроме разве что карьеры чифскаутмастера. Но он понимал также, что послать к черту правящую партию и замглавы администрации президента не опаснее, чем сидеть восемь лет в российской тюрьме, как Ходорковский. Не опаснее, чем бежать, как бежали его товарищи, навстречу пулям в надежде приблизиться к стреляющему террористу на расстояние ножа.

Глава 5

Мария Гайдар: молодая женщина в красивом платье

Восторг

От волнения Машу Гайдар потряхивало. Приятно потряхивало, как в детстве, когда она шла за спичками. Когда она была маленькой девочкой и звали ее Маша Смирнова. Когда она еще жила в Москве и мать с отчимом не увезли ее еще в Боливию. У нее в комнате на Тишинке стояло несколько лишних шкафов. Шкафы эти были сплошь забиты мылом, спичками, туалетной бумагой. И жизнь, если не брать во внимание школу и серьезные занятия водными лыжами, представляла собою постоянную охоту за всяким таким товаром, которым люди запасаются, если думают, что вот-вот начнется война. Соль, спички, сахар, крупа, чай, макароны и туалетная бумага. Почему-то люди думают, будто на войне им обязательно понадобится туалетная бумага.

Маше было всего девять лет, но родители не боялись отпускать ее одну из дома, если только она шла покупать что-нибудь пригодное на случай войны. Она любила покупать спички. Она шла по дворам, из-под ног у нее порскали размножившиеся тогда в Москве крысы. А хвост очереди выныривал из магазина на улицу. И люди стояли вдоль тротуара молча. И одеты они были в серую поношенную одежду, как солдаты измученной походом армии. И девочка стояла вместе с ними. И часа через полтора мрачная продавщица выдавала ей десять спичечных коробков, упакованных в серую бумагу, и Маша шла домой, шарахаясь во дворе от крыс, и клала эти десять коробков в шкаф с тем же, наверное, чувством, с каким солдат накануне войны добавляет коробку патронов к арсеналу. И иногда ночью она поднималась с постели, раскрывала шкаф, извлекала из арсенала один коробок и жгла спички, как солдат проверяет сохранность боеприпасов единственным возможным способом – стреляет.

Тогда, в конце восьмидесятых, это добывание и складирование в квартире товаров первой необходимости казалось Маше занимательной игрой. Ей забавно было представлять себе, что война и голод начнутся на самом деле и как они будут доставать тушенку из шкафов и пережидать зиму. Позже, когда родители решили бежать из голодной Москвы в Боливию, где отчиму предложили контракт, Маша воображала, будто в Боливии ее ждут захватывающие приключения с участием индейцев. Теперь, пятнадцать лет спустя, ей казалось занимательной игрой ехать вместе с братом, другом и альпинистом-инструктором в машине на Большой Каменный мост через Москву-реку, чтобы прыгнуть с моста. Так же приятно потряхивало от волнения.

С самого утра у них на мосту стоял шпион, и Машин друг Илья теперь звонил ему:

– Ну? Как там? Никого нет? Отлично! Уходи оттуда!

Казалось, теперь больше всего на свете Маша боялась не высоты, не прыгнуть с моста, не удариться с двадцатиметровой высоты об воду и даже не умереть, а провалиться, не суметь совершить задуманный прыжок. Она боялась, что на мосту их будет ждать автобус ОМОНа, что омоновцы перекроют улицу, прижмут к обочине автомобиль ее брата, выволокут их всех наружу вместе с альпинистским снаряжением, положат лицом в асфальт, заломают руки, защелкнут наручники и улыбнутся Машиной неуклюжести и своей ловкости.

С того самого дня, когда Илья этот прыжок с моста придумал, они прикладывали максимум усилий, чтобы не выдать свои намерения. С самого первого телефонного звонка. Когда отменили губернаторские выборы, когда послушные Кремлю депутаты внесли поправки в закон о выборах и в парламент стало можно выбирать только по партийным спискам, когда проходной барьер для партий задрали до невероятных для оппозиции семи процентов, Илья позвонил и сказал:

– Кажется, я знаю, что надо делать.

Они встретились на Старой площади, спустились вниз по Варварке, вышли на набережную по Васильевскому спуску, и когда Большой Каменный мост предстал им во всей красе, Илья сказал:

– Видишь мост? Мы с него спрыгнем!

– Вау! – сказала Маша, потому что это действительно была блестящая идея.

Потом еще целый месяц они ходили в альпинистский кружок Московского государственного университета и тренировались. Крепили страховочные веревки, карабкались на вышку по ступеням, узеньким, ибо вышка – это вам не парадный подъезд, и обледенелым, поскольку был уже октябрь. Маше было страшно, хоть и со страховочной веревкой, но все же шагнуть вниз почти в пустоту. Но еще страшнее было не шагнуть, раз уж Илья только что у нее на глазах шагнул.

Весь этот месяц они не разговаривали по телефону ни о мостах, ни о веревках, ни о плакатах, ни о выборах, ни о файерах, ни о краске. О предстоящем прыжке они известили минимальное число самых лучших друзей и только в последний момент: им все же нужен был человек, который привезет их на мост на машине, человек, который будет дежурить на мосту и смотреть, не поджидает ли их засада, и еще человек, который соберет и приведет журналистов, ибо без журналистов не было бы никакого смысла прыгать с моста.

На мосту действительно никого не было. Посредине, в самом что ни на есть неположенном месте Машин брат Петр остановил машину, пассажиры его вышли, а он немедленно уехал, чтобы запарковать машину где-нибудь, где можно, и вернуться. Альпинист-инструктор быстро стал крепить на перилах моста страховочные веревки, а Маша с Ильей стали надевать на себя альпинистское снаряжение и оранжевые строительные каски. От касок не было бы никакого толку, если бы молодым людям пришлось свалиться в воду, но смысл касок был в том, чтобы случайному милиционеру, окажись он на мосту, сказать, что мы, дескать, промышленные альпинисты, занимаемся, дескать, ремонтом моста, а разрешение на высотные работы с минуты на минуту подвезет бригадир. Не без удовлетворения Маша отметила, что ни одного милиционера вокруг нет, зато по набережной от гостиницы «Балчуг» идет толпа журналистов во главе с тем человеком, которому поручены были связи с общественностью.

Клацнули карабины на поясах. Илья взял в руку тонкий, но прочный шнур, за который следовало тащить, чтобы развернуть плакат, спрятанный у Маши за пазухой. Они разошлись по мосту на ширину плаката, перелезли через перила, и Маша взглянула вниз.

Было высоко. Черт, было очень высоко. Далеко внизу, в серой воде Москвы-реки плыли какие-то бревна, и Маша подумала, что совсем плохо будет, если упадешь не в воду а на бревно. Тем временем Илья шагнул с парапета вниз, покачался на своей веревке и стал быстро, но плавно спускаться к воде. Шнур, связывавший их, натянулся, плакат пополз из-за Машиной пазухи, и если Маша не хотела порвать плакат, следовало шагать и ей вниз с парапета. И она шагнула и тоже стала спускаться. В этот момент она испытала чувство облегчения и радость победы, потому что теперь никто не сможет ее, Машу Гайдар, лидера молодежного движения «Да», и ее друга Илью Яшина, лидера молодежного крыла партии «Яблоко», удержать от того, чтобы зависнуть у самого Кремля между сводом Каменного моста и водою и растянуть плакат «Верните народу выборы, гады!»

Выбрав всю длину своей веревки, повиснув в десяти метрах над водой, Илья потянул шнур. Он тянул медленно, опасаясь порвать плакат. Слова лозунга выползали у Маши из-за пазухи по одному. Верните… (потому что мы не требуем ничего нового или небывалого, мы требуем то, что у нас уже было и отобрано, то, что принадлежит нам по праву) народу… (не нам только, молодым интеллектуалам из хороших семей, – народу) выборы… (потому что народу нужны выборы, свобода, право решать свою судьбу) гады (потому что вы гады, если отобрали у народа природой данное ему право выбора).

Через минуту желтый плакат был растянут. Маша с удовольствием отметила, как засверкали внизу на набережной фотографические вспышки. Илья зажег файер и закричал что есть мочи: «Россия без Путина! Долой власть чекистов!» И тут Маша вспомнила, что тоже должна была зажечь файер, но в суматохе забыла его у брата в машине на заднем сиденье.

Зато внизу на набережной файеры зажгли Машины друзья, и даже кто-то из журналистов тоже зажег файер, потому что среди журналистов было полно Машиных друзей. И она успокоилась. Она висела под мостом на веревке, ветер раскачивал их с Ильей, используя плакат как парус. И Маша просто ждала, пока приедет милиция и пока милиционеры станут комично поднимать их наверх.

Однако же минут двадцать ничего не происходило. Милиция не торопилась. Маша замерзла, достала из кармана шоколадку, надеясь согреться ею. Потом достала телефон и позвонила папе, Егору Гайдару, бывшему, ельцинских времен, главе правительства России, человеку, предотвратившему голод, в надежде уберечься от которого маленькая Маша покупала консервы и спички. Человеку, который, чтобы остановить голод и гражданскую войну, пожертвовал своей политической карьерой, ибо люди навсегда ненавидят министра, отпустившего цены, даже если это был единственный способ спастись. Позвонила и сказала:

– Папа, я звоню тебе сказать, что у меня все хорошо. Я вишу под мостом и ты, пожалуйста, не волнуйся. Я перезвоню тебе, когда все будет в порядке.

– Горе мое, – сказал из телефона папа, привыкший отвечать так на любые Машины звонки.

Но он был чем-то занят и обещал перезвонить, когда освободится.

А Илья Яшин даже и не собирался звонить своему отцу. Отец позвонил ему сам:

– Сынок, я договорился, завтра в девять утра тебе к гаражу привезут щебенку. Надо только решить с деньгами.

– Папа, – Илья отвечал хрипло, потому что сорвал голос, выкрикивая «Россия без Путина!» – Я не могу сейчас решить с деньгами. Я на акции.

– Илюш, это важно. У меня тут люди, и мне надо прямо сейчас им сказать…

– Папа! Слышишь! Я вишу под мостом! – и сбросил звонок.

Тем временем до Машиного папы дошли Машины слова. Он перезвонил и закричал в трубку:

– Ты что там, под мостом висишь? Вот то, что по «Эху Москвы» передают, это ты там под мостом висишь, горе мое? А это твое «все в порядке», оно когда наступит?

– Папочка, не волнуйся.

И до отца Ильи Яшина тоже дошло, что сын его висит под мостом. Он перезвонил и закричал в трубку:

– Ты что там? Под мостом висишь?

А брат Маши Петр, стоя на мосту, кричал:

– Нет! Не надо резать эту веревку! Нет! Они упадут и разобьются!

Маша посмотрела наверх. Над перилами моста склонялся милиционер. Кажется, он был пьяный. Он теребил альпинистский узел и кричал:

– Какие акции протеста! Никаких акций протеста в мое дежурство!

А брат Маши Петр хватал этого милиционера за руки, чтобы тот не развязал узла.

Страх

Тут Маше стало по-настоящему страшно. Страх ведь бывает двух видов. Можно бояться высоты или скорости. Можно бояться, что самолет упадет с неба. Что поезд сойдет с рельс. Что мост под тобой рухнет. Что земля разверзнется. Можно бояться пожаров, наводнений, землетрясений, чумы, одиночества, старости, смерти. Но еще можно бояться людей, и это по-другому. Страх, внушенный людьми, похож на симптом какой-то постыдной болезни. От него вдоль позвоночника – как будто наклеили холодный пластырь. Боишься даже не боли и не смерти, а того, как боль и смерть будут причинены.

Когда Маша с матерью и отчимом уехали в Боливию, а в Москве Машин папа стал главой правительства, однажды туда, в Боливию, должен был прилететь остававшийся жить с отцом Машин брат. И Маша, маленькая девочка, ходившая в российское посольство к посольскому мальчику Сереже играть в футбол, видела, как в преддверии визита ее двенадцатилетнего брата все российские дипломаты стали вдруг жить с этим липким чувством страха вдоль спины. Они всерьез гоняли уборщиц по три раза перемывать пол и перетирать пыль на шкафах. Они носились с какими-то документами, до того лежавшими много лет мертвым грузом. Они готовились к приезду Пети Гайдара так, как будто приезжает сам исполняющий обязанности председателя правительства Егор Гайдар. Причем не просто так приезжает, а с инспекцией. А когда Машин папа в Москве ушел в отставку и Маша в очередной раз пришла в посольство играть с мальчиком Сережей в футбол, ее не пустили. И она, стоя под испепеляющим взглядом привратника, сама испытала липкое чувство страха, причиняемого людьми.

В Боливии каждый вечер дома Маша слушала разговоры матери, отчима и их приятелей о России и думала, что эти люди сами причиняют себе липкий страх, дабы оправдать этим страхом свою эмиграцию. Из их разговоров следовало, что в Москве стоит только выйти на улицу, как тебя застрелят. Что в городе нет электричества и, кажется, всегда ночь. Что у детей нет молока, а у стариков лекарств. В какой-то степени это было правдой, но там, в России, у Маши оставалась любимая бабушка, и Маша не понимала, почему, если в России так ужасно, мама не забирает бабушку из этого ада, а только посылает ей в Москву деньги и подарки.

В октябре 1993-го, когда противостояние президента и парламента превратилось в короткую уличную войну, Маша в Боливии увидела на телеэкране папу, и он призывал людей выйти на улицы и защитить демократию, то бишь президента. А потом Маша увидела телеведущего Александра Любимова, который с напускною ленцой в голосе, наоборот, увещевал людей не ходить никуда и ничего не защищать, и пусть, дескать, законодательная и исполнительная власти сами там расхлебывают кашу, которую заварили. И Маша сочувствовала папе. Не потому, что он ее папа, а потому, что, хоть и будучи неуклюжим, тучным, лысым человеком, говорил без страха, а вальяжный красавец телеведущий говорил со страхом.

А потом, вернувшись в Россию в 1996 году, Маша первым делом поехала к бабушке в больницу. Бабушке было плохо, но часами нельзя было дождаться врача, который сделал бы или велел бы медицинской сестре сделать обезболивающий укол. Бабушке было плохо, и Маша бежала в поисках врача по пустым больничным коридорам. И заглядывала в палаты. Там на ободранных кроватях, застеленных несвежими простынями, лежали женщины и терпели боль. У некоторых окончилось лекарство в капельницах, но сестра не подходила к ним вытащить иголку из вены. Женщины были в цветастых фланелевых халатах, которые принесли из дома. На тумбочках перед кроватями у них стояла принесенная из дома еда и принесенные из дома лекарства. В сущности, никакого смысла им не было ехать из дома в больницу, чтобы принимать там лекарства, принесенные из дома. Они лежали здесь только от страха. Врачи не помогали им, но женщины надеялись, что, если совсем уж придется им умирать, если остановится сердце или потребуется срочная операция, врачи прекратят ненадолго ленивое свое и полусонное чаепитие в ординаторской, отложат ненадолго нехитрый свой флирт с медсестрами и спасут их от смерти, а там – снова как бог даст.

Им было плохо, этим женщинам, но они боялись беспокоить доктора по такому незначительному поводу, как боль. Они боялись, что доктор разозлится на них и в критический момент не станет спасать от смерти, а даст им умереть.

В некоторых палатах на табуретках рядом с некоторыми женщинами сидели мужчины. Мужья. Запуганные и нерешительные. С каким-нибудь супом в термосе. Когда доктор делал обход, мужья смущались, покидали палаты и после обхода не смели спросить доктора ни о чем, а только заглядывали доктору в глаза, заискивающе, как заглядывает побитая собака.

Маша бежала по пустым коридорам, по пузырящемуся и местами рваному линолеуму, и возле двери на полу был разлит суп. Но нянечка не спешила подтирать лужу. А на сестринском посту горело сразу несколько лампочек экстренного вызова. Но сестра не спешила к больным, нажавшим у себя над кроватями кнопки вызова и ожидавшим помощи, – болтала с подружкой. А на лестнице на каталке лежал человек, которого привезли с острой болью от почечной колики, но к которому никто не подходил. А доктор – Маша наконец нашла его – сидел в ординаторской соседнего отделения и ел торт. В ответ на Машину просьбу немедленно пойти и помочь бабушке доктор только помахал в воздухе ложкой, нагруженной бисквитом с половинкою кремовой розочки. И сказал, что в ординаторской девушке находиться нельзя.

Было лето 1996-го. Президента Ельцина только что переизбрали на второй срок, несмотря на катастрофическую его непопулярность. Плакаты, призывавшие голосовать за Ельцина, развешаны были по городу чуть ли не на каждом шагу. Лозунги этой предвыборной кампании были «Голосуй сердцем» или «Голосуй, или проиграешь». Власть не утруждала себя объяснениями. Голосовать предлагалось просто потому, что так решило начальство. Потому что начальство, не дай бог, может рассердиться, если не проголосуешь как велено. Маше было шестнадцать лет. Она не могла сформулировать мысли, но чувствовала, что покорность избирателя по отношению к власти и покорность пациента по отношению к врачу – из одного теста.

Контакты с отцом, совсем было прекратившиеся на то время, пока Маша уезжала в Боливию, постепенно восстанавливались. На шестнадцатилетие Егор Гайдар подарил дочери две свои книги: «Иерархические структуры и аномалия экономического роста» и «Государство и революция». После приключений в больнице Маша передумала поступать в медицинский институт, как собиралась, а решила заняться чем-то экономическим, социальным. И папа советовал ей Высшую школу экономики.

Потом, уже будучи студенткой, Маша спросила папу, нету ли какой-нибудь молодежной организации, которая занималась бы исправлением мира вокруг: больница к тому времени была уже не единственным в России учреждением, устройство которого не нравилось Маше. Егор Гайдар ответил, что в партии Союз правых сил, в которой он был членом политсовета, есть человек по имени Михаил Шнейдер. Ему, сказал Гайдар, лет шестьдесят, и если кто занимается молодежной политикой, так это Шнейдер.

Шнейдер встретил Машу радушно. Сказал, что как раз создает молодежную общественную организацию и что приглашает девушку на заседание инициативной группы. Заседание похоже было больше на дружескую вечеринку. Спорили до хрипоты: первую половину вечера придумывали для организации название (Шнейдер предлагал «Грааль» – гражданская альтернатива), вторую половину вечера делили карту России – в смысле выясняли, кто из молодых людей отвечает за Центральное Нечерноземье, кто за Поволжье, кто за Сибирь, а кто за Дальний Восток. Маша не понимала, зачем нужно отвечать за Дальний Восток, если там, на Дальнем Востоке, никогда не была, ничего не делаешь и даже не знаешь никого ни в Хабаровске, ни в Южно-Сахалинске.

Впрочем, пришедшие к Шнейдеру молодые люди Маше понравились. Они продолжали встречаться теперь уже в офисе Машиной подруги на Кузнецком Мосту. И постепенно придумали несколько проектов. Например, они защищали ПТУ, которые правительство Москвы закрывало в центре города и переводило в Южное Бутово. Они не без основания полагали, что учащиеся ПТУ, балбесы, даже в центре города посещающие занятия неохотно, на окраину не будут ездить вовсе, ничему не выучатся, не найдут работы, станут бедствовать или уйдут в бандиты. Учащимся было все равно. Молодые люди с высшим образованием, студенты престижных вузов приходили к ПТУ митинговать, чтобы ПТУ не переводили в тмутаракань, а самим пэтэушникам было все равно, и они не принимали участия в митингах.

Еще Машины друзья собирали журналистов и, договорившись с Министерством внутренних дел, устраивали общественный контроль работы милиции на вокзалах. Дело в том, что на вокзалах милиционеры, завидев в толпе спешившего на поезд человека, норовили остановить его для проверки документов. И проверяли документы так медленно, что человек предпочитал дать милиционеру взятку, лишь бы не опоздать на поезд. Маша с друзьями следила за вокзальными милиционерами, но люди, которых те останавливали, предпочитали от помощи общественных контролеров отказываться, отходили с милиционерами в сторонку, давали милиционерам денег и спешили дальше по своим делам.

Тем не менее Маше казалось, что она делает правильное, полезное и, главное, позитивное дело. Она работала менеджером в компании «Видео-Интернешнл», она вышла замуж и устраивала самостоятельную жизнь, она назвала свое общественное движение словом «Да» и в принципе гордилась собой.

Однажды в выходной день Маша пришла в спортивный клуб, переоделась в спортивную одежду и принялась шагать по беговой дорожке. Чтобы не было скучно, Маша надела наушники и включила укрепленный над беговой дорожкой телевизор. Пощелкала пультом, отыскала на одном из телеканалов новости и… Первая новость была про то, что арестован владелец нефтяной компании ЮКОС Михаил Ходорковский, самый богатый в стране человек, меценат, спонсор демократических партий.

Маша продолжала шагать по этой своей беговой дорожке и, когда кончились новости на одном канале, переключилась на другой канал, чтобы снова смотреть хронику с участием Ходорковского, комментарии адвокатов, комментарии членов правления ЮКОСа, комментарии политических деятелей.

Задолго до этого ареста папа говорил Маше, что ему говорил Анатолий Чубайс, старый друг и тоже один из лидеров партии СПС – говорил, что Ходорковский будет арестован. Но Маша не верила. Она понимала, конечно, что у прокуратуры могут быть к Ходорковскому вопросы о том, насколько законно была приватизирована им компания ЮКОС. Конечно, могли быть вопросы. Маша шагала по беговой дорожке и бормотала про себя. Конечно, могли быть вопросы. Но такие же вопросы могли быть у прокуратуры абсолютно ко всем, кто в России что-то приватизировал после развала Советского Союза? Маша шагала и переключала телевизор с канала на канал. Арестовывать Ходорковского значило пересматривать результаты приватизации. Это был передел рынка, революция. Маша шагала. Или если не революция, то тогда почему Ходорковского арестовывают и не арестовывают всех остальных, включая президента Путина, тоже имевшего отношение к приватизации середины 90-х? Маша шагала. Переключала каналы, смотрела по разным каналам одно и то же и все никак не могла поверить. А когда поверила наконец, выключила телевизор и остановила беговую дорожку – выяснилось, что шагала она почти три часа и прошла почти двадцать километров.

В тот же день к вечеру Маша написала с друзьями плакат «Свободу Ходорковскому» и пришла к зданию суда, который выбирал миллиардеру меру пресечения и выбрал содержание под стражей. Молодые люди развернули плакат. Плакат был длинный. Склеенный из нескольких кусков и укрепленный на четырех древках, так что растягивать его и держать надо было вчетвером. Пикетчики (кроме Машиных друзей там было еще человек двести) и прохожие сразу же почти стали подходить к Маше и спрашивать, что у нее написано на плакате. Когда подошел пятый по счету человек, Маша, передав древко кому-то из товарищей, вышла сама посмотреть, что с плакатом не так и почему все на свете спрашивают о смысле простейшего лозунга. Оказалось, что слоги на плакате перепутаны: «хо… сво… ду… дор… кому… бо…» И Маша чуть не расплакалась. Ей вдруг представилось, что борьба за защиту ПТУ, молодежные митинги «Я думаю», борьба с коррупцией в вузах и общественный контроль за милицией на вокзалах в сущности были такой же бессмысленной прекраснодушной ерундой, как этот их плакат.

А потом был суд над Ходорковским. И еще теракты: «Норд-Ост», Беслан. И еще отмена губернаторских выборов. И превращение парламентских выборов в черт знает что. Маша все больше понимала, что «позитивными» ее акциями если и можно исправить страну, то за две тысячи лет, тогда как каждым своим указом президент в одночасье делает Россию все несвободнее и все жесточе. Она не помнит, когда именно ей расхотелось уже говорить «Да». Захотелось спрыгнуть с моста, зависнуть на веревке, растянуть плакат «Верните народу выборы, гады!» и закричать «Нет!» И хорошо, что Илья это придумал.

Тоска

– Машка! – Илья кричал со своей веревки. – Машка, куда плыть-то?

– Чего? – не поняла Маша.

– К какому берегу плыть? Они сейчас, кажется, отрежут веревку.

Маша посмотрела наверх. Через перила моста перегибались уже несколько омоновцев в черных круглых шлемах и суетились с какими-то инструментами два спасателя из Министерства по чрезвычайным ситуациям в этой их сине-оранжевой форме. И еще женщина. Женщина-милиционер кричала им вниз:

– Вы плавать умеете, молодые люди?

– Я не знаю, – сказала Маша, – к какому берегу плыть. Тот, – она показала на берег, противоположный от Кремля, – вроде ближе.

– По-моему тоже ближе, – согласился Илья, – но, кажется, течение выносит всякий мусор к другому берегу. Может, лучше плыть по течению?

Там, наверху у парапета, спасатели МЧС наложили на Машину веревку зажимы здоровенного металлического резака, и тот спасатель, что помоложе, навалился на рычаг.

– Машка, обувь сними в воде сразу! – крикнул Илья.

Маша зажмурилась. Она ждала падения. Она вспомнила, что нужно держать руки по швам и смотреть прямо, чтобы войти в воду солдатиком, а не упасть плашмя. Но веревка, вместо того чтобы лопнуть, поползла вверх. Эта железная штуковина у спасателей была вовсе не резаком, а лебедкой. И Машу никто не собирался сбросить вниз в воду. Ее поднимали.

Первым делом, как только Маша поравнялась с парапетом, один из милиционеров перегнулся через парапет, сорвал и скомкал плакат. Эмчеэсовский спасатель обнял Машу, помог ей перелезть через перила и, пока помогал, прошептал на ухо:

– Что у вас там на плакате-то было написано?

– Верните народу выборы, гады. – Маша дрожала от холода.

– Правильно, – спасатель улыбнулся. – В следующий раз зовите нас, когда будете зависать на каком-нибудь мосту.

– Угу, – кивнула Маша, все еще дрожа от холода, хотя спасатель и укутал ее в одеяло.

– Боишься, заложим? – улыбнулся спасатель. – Не бойся, не заложим. Мы не стукачи, мы спасатели. Просто вытащим побыстрее, чтобы вы не мерзли.

Минут двадцать Маша сидела в милицейском автобусе. Командовавший операцией человек в штатском, в котором Маша по неуловимым, но безусловно известным всякому россиянину признакам распознала офицера спецслужб, кажется, нарочно не позволял спасателям поднять Илью быстро, чтобы протестант повисел подольше и как следует замерз.

Через полчаса их обоих привезли в отделение милиции. Следом ехал Машин брат Петр. Его милиционеры не прогнали с моста и не задержали. Сам Петр объяснял это тем, что на нем был костюм и галстук. Когда Машу подняли и посадили в автобус, Петр позвонил маме и сказал, что с Машей все в порядке. Мама потом рассказывала, что, узнав о случившемся, коллеги принялись сочувствовать ей, что у нее такая непутевая дочь. И Маша не переспрашивала, что отвечала мама коллегам. Ей бы хотелось, чтобы мама возражала, чтобы говорила, как гордится дочерью. Но Маша боялась спросить.

В отделениях милиции Маша бывала и прежде. На акциях движения «Да» активистов иногда задерживали. Некоторые активисты после попадания в милицию, после четырехчасового допроса и суда, налагавшего на них штраф в пятьсот рублей, так пугались, что больше в акциях не участвовали. Но Маша не пугалась.

Только на этот раз их допрашивал не милицейский дознаватель, а офицер ФСБ, который командовал на мосту спасателями. Он спрашивал:

– Вы члены НБП?

– При чем тут НБП? – говорила Маша, довольно отрицательно относившаяся к Национал-большевистской партии Эдуарда Лимонова.

– У вас акция в стиле НБП, – настаивал спецслужбист.

– Ничего подобного, – возражала Маша, – ничего не захватываем, ничего не ломаем. Типичная акция в стиле Гринпис.

– Но у НБП бывает… – гнул свою линию дознаватель.

– Послушайте! – вмешивался Яшин. – Гайдар ее фамилия. Гайдар. Какая, к чертовой матери, может быть НБП, если у девушки фамилия Гайдар?

Через пару часов допроса и еще пару часов простого сидения в обезьяннике, чтобы жизнь медом не казалась, Машу и Илью отвезли в суд, обложили штрафом и отпустили.

А через несколько дней вечером Маша и Илья встретили где-то в центре города на улице этого офицера спецслужб. Он выходил из кафе под руку с девушкой и направлялся к машине.

– Здравствуйте! – раскланялся Илья. – Ну как борьба с экстремизмом?

– В машине посиди пока, – сказал спецслужбист своей девушке.

– Подождите-подождите! – у Ильи было хорошее настроение. – А ваша девушка знает, где работает ее кавалер?

– Сядь немедленно в машину! – закричал спецслужбист на девушку.

– Девушка! – продолжал Илья. – Вы знаете? Ваш бойфренд преследует инакомыслящих.

– Сядь в машину, я сказал! – рявкнул спецслужбист.

Был пятничный московский вечер. Огни на улицах, разноцветная толпа. Пробка, почти сплошь состоящая из дорогих автомобилей. Девушка спецслужбиста покорно подошла к машине, раскрыла дверь и села на пассажирское сиденье, покорно сложив руки на коленях.

И Маша видела на лице ее страх. Малышке страшно было продолжать свидание с человеком, про которого выяснилось вдруг, что он работает в охранке. Но еще страшнее было свидание прервать.

Глава 6

Илья Яшин: молодой человек в твидовом пиджаке

Вокруг был только снег. Белый, какого не бывает в Москве. Белый, насколько хватало взгляда. И даже нырявшая в снегу дорога тоже была белая и угадывалась посреди поля лишь благодаря тому, что шла по небольшой насыпи. За спиною Ильи, довольно далеко уже позади, дорога отмечена была колеей, проложенной автобусом посреди снега. Но колея вдруг обрывалась, запутывалась там, где автобус разворачивался, и уходила обратно, к городу Грязи, откуда Илья приехал. Этот междугородний автобус в Грязях был полон народу, а потом он все ехал и ехал, и люди выходили по пути в каких-то городах и поселках. И на последнем перегоне до деревни Княжья Байгора Илья остался в автобусе один. Проехать надо было еще километров семьдесят, но, проехав сорок, водитель вдруг остановил машину и сказал Илье:

– Выходи!

Илья вышел. Он думал, в автобусе что-то сломалось и водитель просит его выйти помочь с починкой. Но водитель закрыл дверь, развернулся в четыре приема на узкой дороге и уехал. А Илья остался. Посреди поля, в снегу, под вечер. Все еще не веря, что водитель высадил его из автобуса и уехал, не задумываясь о том, каково Илье тут теперь на морозе, без шапки, в тоненьком московском пальто.

Вокруг до самого горизонта не было ни души. Ни жилья, ни дыма. Мобильный телефон, разумеется, не работал: находился вне зоны действия сети. Илье ничего не оставалось, как только идти вперед по дороге, ибо, судя по верстовому столбу, до Княжьей Байгоры было ближе, чем до того поселка, в котором два часа назад вышли из автобуса последние пассажиры и названия которого Илья не запомнил.

Он шел по щиколотку в снегу, стараясь согреться ходьбою. В ботинки набился снег. Ботинки промокли. Никакая ходьба не могла уже согреть ноги. Илья продолжал надеяться, что рано или поздно какой-нибудь автомобиль проедет же мимо или навстречу и заберет же его. Но он шел уже битый час. Ни в сторону Княжьей Байгоры, ни навстречу не проехал за это время никто.

Еще минут через двадцать Илья совсем перестал чувствовать ноги, но зато плечи его стали дрожать крупной дрожью. Он подумал, что, наверное, умрет здесь в чистом поле, а найдут его весной.

Еще через четверть часа ему стало вдруг тепло и весело, как бывает тепло и весело человеку, когда он замерзает насмерть. Сверкающий, порозовевший на закате снег, повисшее над дальним лесом солнце перемешивались в его голове с картинками из детства и юности, такими живыми, что их даже трудно было назвать воспоминаниями. Снег, солнце, и вот Илья, мальчик еще, бежит по школьной лестнице, размахивая портфелем, а под лестницей на стуле сидит уборщица баба Катя. Она одета в сатиновый синий халат, и на голове у нее – пестрая косынка. На полу перед нею стоит грязное оцинкованное ведро и лежит в ведре серая тряпка, изготовленная из такого же халата, какой на бабе Кате надет.

Снег, солнце, и баба Катя громко говорит про бегущих мимо детей:

– Сукины дети! Матери ваши бляди! Собрать бы вас всех, сученышей, на Красной площади, облить бы вас всех керосином и всех бы поджечь!

Эти слова она повторяет много-много раз. А Илья пробегает мимо, слышит, и где-то в груди, повыше солнечного сплетения, сворачивается у него горькая обида, как раньше на плите в ковшике сворачивалось молоко, пока его добывали из коровы, а не из молочного порошка.

Снег, солнце, Илья почти уже бежит по щиколотку в снегу, стараясь только не сбиться с дороги, и в то же время сидит со школьным своим товарищем за компьютером, сочиняя воззвание, озаглавленное «Бабу Катю в отставку!» Если не считать броского заголовка, воззвание вполне вежливое: «Мы уважаем людей труда, мы понимаем, что баба Катя работает в школе много лет, но тем не менее мы не считаем возможным, чтобы баба Катя употребляла по отношению к нам нецензурную лексику, оскорбляла нас и наших родителей».

Снег, солнце, Илья спотыкается, падает в снег, думает, что хорошо бы было остаться лежать в снегу, но все же встает и бредет дальше. И в то же время Илья, мальчик еще, сидит со своим школьным товарищем перед компьютером и спорит, ставить ли под воззванием имена. Товарищ говорит: нет, не ставить, листовка с требованием отставки школьной уборщицы должна, по мнению товарища, появляться в школе то там, то здесь анонимно, чтобы школьная администрация думала, будто детей, написавших это воззвание, много. «А если мы подпишем, – говорит товарищ, – они сразу поймут, что нас всего двое».

Снег, солнце, Илья улыбается на ходу. Он улыбается потому, что этот его товарищ окончил школу ФСБ и теперь работает где-то в Кремле, охраняет президента, а он, Илья Яшин, занялся оппозиционной политикой, работал в предвыборном штабе демократической партии «Яблоко» на парламентских выборах 2003 года и проиграл, проиграл. Проиграл эти ключевые выборы, до которых демократы в российском парламенте были и после которых – перестали быть.

Снег, солнце, оно уже касается вершин деревьев, Илья шагает в снегу и в то же время стоит в кабинете директора, и директор спрашивает, один ли Илья писал это свое воззвание про бабу Катю, а Илья отвечает, что нет, не один, конечно, но ни за что не скажет, кто его подельники.

Снег, солнце, чуть было не отчисленный из школы Илья идет в раздевалку, а под лестницей, где обыкновенно сидела баба Катя со своим ведром, нету теперь никакой бабы Кати. И назавтра нет. И на третий день. И через неделю. И Илья, мальчик еще, думает, не убил ли он старуху тем, что расклеил по школе свое распечатанное на принтере воззвание, не стало ли ей плохо с сердцем, жива ли она там в своем Ясеневе или Бирюлеве-Товарном, из которого каждый день полтора часа ездила в школу мыть пол.

Снег, солнце, синие тени деревьев становятся длиннее, Илья шагает по снегу. Воспоминания становятся даже, пожалуй, ярче, чем снег. Илья почти что видит, как уже студентом стоит у Государственной думы в рядах людей, протестующих против того, чтобы гимн Глинки перестал быть российским гимном, а вместо него вернулся бы старый гимн Советского Союза, музыка Александрова, слова Михалкова, чуть-чуть измененные, но все равно слова Михалкова. Их человек двести, они кричат, над ними знамена демократических партий. А немного поодаль – еще человек двести с красными флагами. Это коммунисты. Они, наоборот, против гимна Глинки и за гимн Александрова. Они пожилые люди, многие из них похожи на бабу Катю, и Илья думает, не станет ли им плохо с сердцем, если не вернуть им знакомую музыку с понятными словами «Россия великая наша держава, Россия любимая наша страна».

Снег, полсолнца над лесом, синие тени лежат уже через все заснеженное поле, Илья шагает и в то же время стучится в ободранную дверь одного из офисов партии «Яблоко» в Москве на Хорошевке. И спрашивает скучающую в офисе женщину, не надо ли помочь чем-нибудь демократической партии. А женщина удивляется: «Ну, разнеси листовки». И дает ему огромную пачку листовок, чтобы он ушел на подольше. И он разносит листовки. По школам, по институтам. Он разговаривает со студентами и преподавателями. Он говорит, что партия «Яблоко» против войны в Чечне. Что предложенный в конце восьмидесятых годов план лидера «Яблока» Григория Явлинского «Пятьсот дней» был бы, если бы принять его, куда более мягким способом перейти от социализма к капитализму. И, раздав листовки, Илья возвращается в офис. А женщина в офисе удивляется: «Ты вернулся? Я думала, ты не вернешься никогда».

Над черной полосой леса от солнца остался только самый краешек. Фиолетовые тени деревьев протянулись уже теперь до самой дороги, Илья шагает, наступая время от времени на край теней. И в то же время он разгружает восемнадцатитонную фуру на складе, на самой окраине Москвы. В фуре на палетах – пачки предвыборных листовок, потому что выборы. 2003 год, выборы в парламент. Илья уже член партии «Яблоко» и даже возглавляет в партии молодежное крыло, пару десятков юношей и девушек, которые тоже все здесь и тоже разгружают фуру. Грузчики разбежались. Партийных денег, выделенных на грузчиков, оказалось слишком мало, чтобы нанять кого-нибудь, кроме бездомных и пьяниц, собранных тут же, возле склада по дворам. Они оказались ненадежными работниками, эти пьяницы. И приходится теперь Илье самому разгружать фуру и перегружать листовки в несколько грузовичков, развозящих… бог знает куда развозящих все эти листки с призывами к свободе, демократии и человеческому достоинству. В кармане у Ильи звонит мобильный телефон. Голос координатора московского штаба партии говорит: «Илюш, в три часа ночи к тебе приедет еще одна фура, надо ее быстро разгрузить». Илья слушает, и рука с телефоном дрожит у его уха от перенапряжения. Ему тяжело, но еще тяжелее ему было бы работать в штабе и видеть, куда и как уходят выделенные на выборы деньги.

Солнце упало за лес. Фиолетовые сумерки. Белый цвет снега из теплого стал холодным, и, может быть, оттого сразу почувствовался холод. Градусов десять мороза на самом деле. Илья шагает, но у него уже нет никакой надежды. Как не было надежды, когда в выборную ночь на табло Центризбиркома результат партии «Яблоко» добрался до 4,1 % и застыл. Прямо перед этим Илья бежал по лестнице штаба партии «Яблоко», встретил лидера партии Григория Явлинского и не удержался спросить, пройдет ли партия в Думу, преодолеет ли заветные пять процентов. «Не волнуйся, Илюш, – похлопал его по плечу Явлинский. – Все будет хорошо. Теперь я уже точно знаю». За пять минут до этого Явлинскому звонил президент Путин и поздравил с тем, что партия прошла в Думу. Явлинский поверил Путину. Яшин поверил Явлинскому. Но где-то в Центризбиркоме ближе к утру выяснилось, что правящая партия «Единая Россия» недобирает процентов до двух третей парламента, до конституционного большинства. И на закрытых уже избирательных участках к обработанным уже избирательным бюллетеням стали добавлять еще – в пользу «Единой России». И процент «Яблока» снизился. И под утро Илье безнадежно горько было смотреть, как результат партии застыл на отметке 4,1 %. И он чувствовал, что у них украли победу, что их просто выкинули из политики, как выставляют из комнаты детей, когда взрослым надо поговорить о чем-то серьезном. Он вернулся домой, метался по комнате, а потом собрал рюкзак и уехал на электричках, на поездах, на попутных машинах путешествовать по России и пытаться понять, что это за страна такая, где не нашлось даже и пяти процентов человек, которые проголосовали бы за партию, предлагавшую мир, свободу, демократию, человеческое достоинство и честность.

Он ехал на электричках. Он смотрел в окошко на занесенные снегом равнины, на заброшенные деревни, полуразрушенные или сгоревшие дома. Добрался до города Липецка, оттуда до города Грязи, оттуда сел на автобус ехать в Княжью Байгору, где, если верить Интернету, сохранилась старинная церковь. А на полдороге водитель автобуса просто высадил его посреди поля, и не было возможности добраться ни до какого жилья, и опускалась ночь, и предстояло умереть от холода.

Сгустились сумерки. Илья оглянулся. По дороге издали к Илье медленно приближалась лодка. У нее на форштевне вырезана была лошадиная голова. Широкие борта рассекали снег, и снег разлетался по сторонам. В лодке стоял человек, или не человек, а какое-то чудовище то ли в рогатом шлеме, то ли в короне. Илья не разобрал, потому что в сумерках и лодка, и форштевень, и человек были только тенями.

Еще через минуту, когда лодка приблизилась настолько, чтобы можно было ее рассмотреть, Илья сообразил наконец, что никакая это не лодка, а запряженная лошадью телега, и в телеге, погоняя лошадь, сидит старик в огромном тулупе и в огромной треухой шапке, которая в полутьме казалась Илье короною.

Поравнявшись с Ильей, старик придержал лошадь и спросил, оглядывая молодого человека с ног до головы:

– Хули на хуй ёптыть?

Надо было отвечать. Илья сказал:

– Здравствуйте, я отстал от автобуса. Мне нужно в Княжью Байгору. Не подвезете ли?

– Залезай! – проговорил старик, как бы не отвечая, а продолжая свою предыдущую мысль. – Кутайся в тулуп. Замерзнешь.

Русская песня

Лошадь бежала резво. Через какой-нибудь час они добрались до Княжьей Байгоры. Совсем стемнело. Старик бросил вожжи, чтобы не мешать коню искать дорогу домой по наитию. Чувствуя приближение дома, конь все прибавлял и прибавлял рыси, пока не показались наконец черные силуэты домов, освещенные единственным на всю деревню фонарем и выглядывавшей из-за туч луной. Залаяли собаки. Оглобля ткнулась, по звуку судя, во что-то деревянное. Старик соскочил с телеги, отворил ворота, и из ворот вылетел навстречу старику беспородный пес, называемый на российских просторах кабыздохом. Собака лаяла, прыгала и вертелась от радости волчком, пока хозяин не пнул ее ласково валяным сапогом и не скомандовал:

– Етить твою мать!

Ученый зверь повиновался, ушел в будку и продолжал оттуда с любовью наблюдать, как старик распрягал и проваживал по двору коня. Илья тем временем стоял на пороге, кроме своего рюкзака держа в руках еще и стариковы покупки, забрать которые из телеги велено было Илье кивком головы.

– Что стоишь? Заходи! – крикнул старик, кажется, раздраженный тем, что собака поняла команду с первого раза, а «студенту» все нужно повторять.

Дом у старика был большой, длинный, как корабль, потому что под одну крышу подведена была и жилая изба, и птичий подклет, и коровник, и конюшня. Илья вошел в холодные сени. Это была просторная комната, сложенная из толстых и потрескавшихся вдоль бревен. На стенах были развешаны веники, оцинкованные корыта, пара драных хомутов и великанский инструмент неизвестного Илье предназначения. Кроме входной двери в сенях дверей было еще четыре, так что молодой человек замялся, в которую входить. Ему потребовалось несколько минут, чтобы сориентироваться. Правая дверь, как выяснилось, вела вниз, в коровник. Оттуда шибало теплым запахом навоза, там громко дышала корова и беззаботно хрюкала свинья. Две двери напротив входа вели к кладовые. Первая кладовая содержала в основном сало. Вторая – неопознанные коробки, надо полагать, с крупой и макаронными изделиями «рожки».

В теплую жилую часть дома вела левая дверь, и, когда Илья открыл ее, стараясь не уронить покупки, на него пахнуло теплом, угаром и распаренной в печи гречневой кашей. Он стоял в теплых сенях на куче круглых ковриков, вязанных крючком из тряпичных лоскутков, и не знал, как без помощи рук снять заиндевевшие ботинки и куда положить кульки. Единственная в сенях лавка занята была двумя ведрами воды.

Из замешательства Илью вывела старуха, явившаяся из горницы на стук двери. На женщине была шерстяная юбка, вязаная кофта и ватная безрукавная душегрейка. А на ногах – обрезанные до щиколоток валенки, хотя в доме и было натоплено.

– Здравствуйте, – старуха немного поклонилась или просто подалась вперед, чтобы принять у Ильи из рук кульки.

– Здравствуйте, я отстал от автобуса… – начал было оправдывать Илья свое появление.

Но старуха не дослушала: развернулась и ушла в горницу.

– Проходи давай! – подтолкнул Илью старик, только что вошедший с мороза.

А старуха уж шла им навстречу с подойником в руке, отчего на мгновение все трое оказались одновременно в тесных теплых сенях и не могли разойтись. Вернувшегося мужа старуха никак не поцеловала, не обняла и даже, кажется, не кивнула ему. Впрочем, Илья не видел: он поспешил поскорее протиснуться мимо старухи в горницу, дабы не создавать затора и не получить от старика затрещины.

Посреди горницы царила беленая, но потрескавшаяся русская печка. Над входною дверью тянулись дощатые полати, выкрашенные голубой краской, но лет двадцать назад. Слева от печки была устроена небольшая кухонька: покрытый пластиком стол, сушка для посуды и несколько полок на стене. Кроме полок на стене висели еще фотографии мальчика и девочки. И пожелтевшая вырезка из газеты советских времен.

Позади печки была, если можно так выразиться, гостиная часть горницы. Красивые бревенчатые стены были там заклеены обоями, громоздился цветастый, заметно продавленный диван и стоял на шаткой тумбочке дешевый телевизор. Телевизор был включен, бормотал все время тихонечко. Но, насколько Илья мог судить за весь вечер и все следующее утро, старики не обращали на вечно включенный телевизор никакого внимания.

– Садись! – старик указал Илье на табуретку возле кухонного стола.

Надо полагать, старик промолчал всю дорогу не потому, что боялся мороза или холодного ветра: просто считал, что разговаривать нужно спокойно и обстоятельно, то есть сидя за столом. Он достал из шкафчика початую бутылку самогона, сообщил, что самогон калгановый, и был весьма доволен, когда непьющий Илья от спиртного отказался. Потом старик запустил пятерню в кадушку, стоявшую под столом, зацепил пригоршню грибов и плюхнул в миску. Налил себе рюмку, поставил на всякий случай рюмку и перед Ильей, но наливать ему не стал, исходя, видимо, из того северного соображения, что перед гостем можно поставить бутылку водки, но наливать гостю нельзя, ибо, не рассчитав силы, он может опьянеть, выйти на улицу, упасть и замерзнуть – а ты будешь виноват.

– Ну, – сказал старик, выпивая и закусывая грибом. – Откуда ты?

– Из Москвы.

– Из самой Москвы? – переспросил старик, как всегда переспрашивают в глубинке, неизвестно что имея в виду. – Как Москва?

– Да как? – Илья имел уже опыт общения с избирателями, но сейчас поддерживать разговор ему было трудно. – Вот выборы прошли.

– Какие выборы?

– В Государственную думу.

– На хрена?

Воротилась старуха, неся молоко. Она налила молоко Илье в кружку. Молоко было парное, теплое, не так, как бывает теплым молоко, если разогреть его на плите, а теплое живым и чуть тошнотворным теплом коровьего тела. Остатки молока старуха вылила в миску и навела в миске жидкое блинное тесто. Сняла кочергой с печи чугунную конфорку. Внизу под конфоркой полыхнул огонь. Поставила вместо конфорки чугунную сковороду и принялась быстро-быстро выпекать один за другим прозрачные, как зимнее солнце, блины.

– Вы ходили на выборы? – попытался Илья поддержать разговор.

– И-и, милый, – голос у впервые заговорившей старухи оказался нежный и тонкий. – Нам, чтобы на выборы, надо семьдесят километров ехать. Да мы и не знаем, за кого голосовать.

– Есть же разные партии. – Илья оживился, когда удалось повернуть разговор на близкую ему тему. – У них идет реклама по телевизору. Вы же смотрите телевизор.

– Смотрим, но партий не знаем. Там все больше про убийства показывают, а не про партии.

Старуха поставила перед Ильей миску с блинами, положила к блинам масла и гречневой каши. На маленьком блюдечке подала на стол сало. Заварила чай, в огромный чайник кинув крохотную щепотку чая. Подавая все это, старуха молчала, вероятно, не умея одновременно разговаривать и делать что-то. А подав, отошла к печке и села на табуретку, чтобы принимать участие в беседе, но не принимать участия в трапезе.

– Ну и какие есть партии? – подхватил тем временем старик.

– Разные, – отвечал Илья. – Коммунистическая, «Единая Россия», «Яблоко»…

Старик покачал головой, поцокал языком, как бы на вкус пытаясь распробовать партию с названием фрукта, и, помолчав немного, заключил:

– Не знаю.

– Как не знаете? – удивился Илья. – Ни одной партии не знаете?

– Ты ешь-то, не болтай, – улыбнулся старик, взял из миски блин, положил Илье на тарелку, плюхнул посеред блина гречневой каши, положил сверху масла и кусочек сала, завернул и повторил: – Кушай, не болтай.

Илья откусил блина. Эта простая пища показалась ему невероятно вкусной. Но еще невероятней казалось то, что старики, у которых в доме стоит телевизор, не знают ни одной политической партии.

– А кого ж вы знаете? – продолжал Илья с набитым ртом. – Президента знаете?

– Кажется, Путин? – неуверенно сказал старик. – Ельцин-то уже прошел?

Илью поразило, что про президента старик говорил как про стихийное явление: так, как будто президент, подобно дождю или снегопаду, был, да прошел.

– И какой президент вам больше нравится? – Илья освоился, сам положил себе блин, сам завернул в него каши. – Ельцин или Путин?

– Да чтоб они сгорели! – повысил вдруг голос старик.

– Тише, тише! – отозвалась от печки старуха.

– Почему сгорели? – переспросил Илья, уплетая блин.

– Потому что здесь был колхоз, племенное стадо, тысяча голов…

– Тише, тише! – подпевала старуха, как будто слова старика были солдатской песней, а старуха исполняла в ней партию дишканта.

– Молодежь работала, на эмтээсе, на ферме, – вел старик свою партию, «эмтээсом» называя машинно-тракторную станцию. – А теперь…

– Тише, тише!

– А теперь три старухи скособоченные и молодежи никого.

– А у вас есть дети? – вклинился в разговор Илья, как в многоголосой песне второй голос вклинивается в партию первого голоса.

– И сынок, и дочка. – Тут уж началась партия старухи, и она от печки завела свое печально и просто. – Дочка, слава те господи, вышла замуж в Липецке за хорошего мужчину, вроде не пьет. А сынок армию отслужил, так теперь в тюрьме, выйдет через полгода, так надо его устроить…

– Куда ты его устроишь, мать?

– Надо устроить. Кабы опять не сел…

Илья слушал, старик со старухой рассказывали. Что когда-то хороший здесь был детский сад и школа была неплохая, а нынче сгоревшие избы стоят и псы одичавшие лают. Илья слушал, и если бы он знал русский фольклор, рассказ стариков показался бы ему вполне себе песней, которую можно затянуть, подперев хмельную голову рукой, за столом или – на мерзлой дороге из Байгоры в Грязь, лошадку слегка погоняя, судьбы никакой себе не выбирая, беды никакой не боясь.

– Ладно, – подытожил старик, выливая себе в рюмку остатки самогона. – Давай выпьем еще и спать ляжем.

И с этими словами выпил, потрепал Илью по голове, сказал «Эх, паря!» и полез на полати. А старуха засуетилась, постелила Илье на печи, вышла в холодные сени, накинула крючок на дверь и, вернувшись, легла на диван, не раздеваясь.

Илья тоже не раздевался. Печь сквозь пару одеял и матрас была не то что жаркой, а такой жаркой, что невозможно было уснуть, подумал Илья, но уснул мгновенно, и жар пропитал его, пронял, пронизал насквозь.

Под утро Илья услышал, как закричал под домом петух. Свесился с печи, поглядел в окно, но за окном и не думало рассветать. Замычала корова. Старуха встала и отправилась по воду. И было совсем тихо. Илья слышал, как скрипели по снегу старухины валенки, как лилась корове в поилку вода, как журчало о дно подойника молоко и как стонал старик у себя на полатях, одолевая сном то ли химическую формулу самогона, то ли магическую формулу жизни, предполагающей, что петух кричит, а день не наступает.

Часов в семь утра старики подняли Илью, напоили чаем, дали на дорогу колобок и велели поспешать, потому что как раз от неработающей много лет почты отправлялся в город автобус. На улице все еще было темно. Проходя по вытоптанной в снегу тропинке и заглянув последний раз к старикам в окно, Илья увидел работающий телевизор. Кажется, его так и не выключали на ночь. В телевизоре молодая ухоженная женщина в блестящем открытом платье говорила что-то беззвучное: вероятно, про электронные гаджеты, про новинки потребительского рынка или про женскую сексуальность.

«Дура!» – подумал Илья.

Песья кровь

Происшествие с автобусом и ночь, проведенная в деревне Княжья Байгора, вовсе не отвратили молодого человека от идеи путешествовать по Родине и узнавать ее. Между провинциальными городами Илья ездил на электричках, холодных и шумных, равно от моторных вагонов и от бесконечных торговцев, ходивших по вагонам и предлагавших все на свете – карандаши, рабочие рукавицы, газеты, не пишущие правды, мороженое посреди зимы. Там, где не было электричек, Илья путешествовал автостопом, беседуя по дороге с водителями. Никто из водителей толком про парламентские выборы не знал, как не знал, впрочем, и сколько ехать до ближайшего города.

– За сколько мы до Липецка доедем? – спрашивал Илья.

– Не ссы, доедем, – отвечал водитель, и точнее мало кто умел в тех краях определять время.

Когда настал наконец день возвращаться домой, Илья на маленькой станции сел на проходящий, серый от пыли, примерзшей к стенам вагона, поезд. Поезд шел в Москву из столицы Чечни города Грозного. Вагон был плацкартный.

Там в вагоне ехали в основном женщины с детьми. Мужчины были редки, а если они и ехали, сопровождая жен, сестер или матерей, то вид имели такой, как будто едут нехотя.

Илья занял свое место, положил рюкзак на багажную полку, снял пальто, отправившееся в свернутом виде тоже на багажную полку вслед за рюкзаком. Потом снял свитер.

Под свитером на Илье была майка с портретом команданте Че Гевары. Он вообще любил всякую революционную символику. Выделенную молодежи комнату в московском штабе партии «Яблоко» разукрасил лозунгами и афишами. Заседания своей молодежной организации проводил в подвальном, неподалеку от штаба расположенном ресторанчике «Апшу», где кормили невкусно, зато вместо клубной карты выдавали ключ от двери, где висел под сводчатым потолком дым коромыслом и где вся атмосфера неуловимо напоминала Илье про Сорбонну 1968 года.

Он расправил майку с Че Геварой. Женщина напротив, кормившая ребенка клецками, забыла про клецки и всплеснула руками:

– Вай! Хаттаб!

Хаттабом звали известного террориста, и женщина произнесла его имя со страхом, но и с почтением.

– Какой Хаттаб! – улыбнулся Илья. – Это Че Гевара.

– Послушай, – женщина сделала лукавые глаза. – В Москве на платформе, когда тебя будут шмонать, я, если хочешь, скажу что это Че-Гевара-Ме-Гевара. Но я прожила двадцать лет, – она выглядела лет на сорок, – у меня два брата пропали, и я знаю, как выглядит Хаттаб, будь он проклят.

– Ваших братьев украл Хаттаб? – переспросил Илья, забираясь с ногами на полку и усаживаясь по-турецки.

– Моих братьев украли федералы. – Она имела в виду солдат федеральных войск, расквартированных в Чечне после второй чеченской войны.

– Почему вы так думаете? – Илья удивлялся, с какою легкостью эта женщина стала рассказывать ему, незнакомому человеку, про исчезновение людей в Чечне, каковое исчезновение официально было всегда табуированной темой.

– Потому что федералы сами пришли к моему отцу и предложили братьев выкупить.

– Как выкупить?

– За пять тысяч долларов. Я слышала, – женщина продолжала кормить ребенка клецками. – Они предлагали сегодня выкупить их за пять тысяч долларов живыми или завтра за тысячу долларов мертвыми.

– И что?

– Послушай, мы хотим мира. Если Кадыров или Путин наведут в Чечне мир, я буду говорить за них слава Аллаху.

– А с братьями что случилось?

– У отца не было пять тысяч долларов. Он выкупил их мертвыми.

– Как?

– Выкупил и похоронил, – рассказывала женщина, как рассказывают грустную, но старинную легенду.

Илья кивнул на ребенка – ребенку было лет пять:

– Может, не надо?

– Что не надо?

– Рассказывать при ребенке…

Женщина покачала головой:

– Он знает. Он чеченец.

В вагоне было шумно. Люди сидели с ногами на полках, громко переговаривались, и дети бегали в проходах, утыкаясь в колени женщинам, но не прикасаясь к мужчинам. Было даже весело, пока на очередной станции в вагон не зашел солдат.

Все сразу смолкли. Это был просто солдат, ехавший, например, из расположения своей части в отпуск. Солдат, вероятнее всего, никогда не бывавший в Чечне. Но стоило ему войти, все люди в вагоне мгновенно замолчали. Солдат шел по вагону, и из каждого купе его провожали взгляды, полные не страха, нет, – ненависти.

Солдат дошел до своей боковой полки в конце вагона, забрался на полку, положил вещмешок под голову и лег, отвернувшись к окну. Но и тогда никто в вагоне не проронил ни слова. Все ехали молча и все глядели на солдата, притворявшегося спящим и чувствовавшего, видимо, взгляды незащищенной спиной.

Только ребенок этой женщины напротив Ильи сказал что-то по-чеченски. Илья попросил женщину перевести, но та только улыбнулась. Илья так и не узнал, что ребенок спросил, правда ли у федералов – песья кровь.

В Москве на вокзале чеченский поезд встречали усиленные наряды милиции. У всех подряд, кроме Ильи и еще нескольких русских, проверяли документы. В одном из вагонов везли старика, настолько больного, что он не мог идти сам и был вынесен на носилках. Эти носилки милиционеры приказали оставить на платформе до тех пор, пока не приедет специальный врач и не засвидетельствует, что старик именно болен, а не ранен в бою. Старик лежал на платформе двадцать минут, и сопровождавшие его родственники сидели вокруг на корточках.

Вернувшись домой, Илья обзвонил всех лидеров всех оппозиционных молодежных организаций: СПС, коммунистов, лимоновцев, Авангард красной молодежи… Он предлагал собрать молодых оппозиционеров на митинг, призывающий бойкотировать скорые президентские выборы. Ему казалось, что люди все вместе обмануты. И, стало быть, должны протестовать все вместе.

Глава 7

Сергей Удальцов: молодой человек в кожаном пиджаке

– Он правда некрещеный, неверующий и коммунист, – прошептала Настя.

Она, правда, и сама была коммунистка. Восемнадцати лет от роду в родном городе Черкассы вступила в Коммунистическую партию Украины, отколовшуюся от Коммунистической партии распавшегося Советского Союза. Вступила, кажется, не потому, что ни у нее, ни у ее родителей не было денег на красивые платья, столь существенные для восемнадцатилетней девушки. Денег на платья действительно не было, но Настя вступила в компартию не из-за них, а из-за того мальчика в школе.

Она училась в школе имени Ленина, и на первом этаже там стоял бюст Ленина из гипса. И вот в конце восьмидесятых годов, когда на украинских кухнях принято было говорить о независимости, один мальчик, вдохновленный взрослыми разговорами на кухне, пришел в школу и бросил в бюст Ленина банку краски. Этот мальчик знал, что делал, но не знал, что будет. Эта краска растеклась по лысине гипсового вождя, как кровь. А директор школы кричала, что украинский национализм недопустим в братской семье советских народов. И еще она кричала, что коммунизм – светлое будущее всего человечества. И еще директор вызывала этого мальчика к себе в кабинет, где под портретом Ленина висел лозунг «Марксистская теория всесильна, потому что она верна». И отчитывала мальчика под этим лозунгом. И еще она вызывала в школу родителей этого мальчика и угрожала сообщить отцу его на работу, что отец, дескать, научил сына антисоветчине и украинскому национализму. И еще она созывала общие школьные собрания в актовом зале и отчитывала мальчика при всех однокашниках и заставляла детей говорить про товарища, что тот предатель. И еще таскала мальчика в горком комсомола, где его тоже отчитывали и требовали назвать сообщников. И еще – в городское КГБ. И после одного из таких собраний этот мальчик сел в машину отца, разогнался как следует и врезался на полной скорости в бензовоз. Бензовоз загорелся, огонь перекинулся на кучу металлолома, оставшуюся от врезавшейся в него легковушки, а внутри легковушки то, что осталось от мальчика, сгорело почти дотла. Это было за несколько месяцев до начала перестройки, за пару лет до того, как Микола Вересень сбросил в Киеве с Дома Правительства советский флаг и водрузил украинский жовто-блакитный. За двадцать месяцев до того, как директор школы имени Ленина города Черкассы сдала партийный билет и вышла из коммунистической партии, проклиная коммунизм, лишивший Украину независимости.

И тогда Настя решила, что если эта сука выходит из партии, то, значит, надо в партию вступать. Ее принимали в партию друзья ее деда, которого выгнали из партии, когда Настя была еще совсем младенцем и который тем не менее всю жизнь считал себя верным коммунистом. Они были милейшие старики, эти друзья деда. Они полагали, что теперь, когда партия потеряла власть, надо оставаться в ней и надо продолжать верить в «коммунизм – светлое будущее всего человечества».

Вот так Настя стала коммунисткой. Но она была крещеной коммунисткой и верующей. Она стояла на исповеди и рассказывала священнику про человека, за которого собралась выйти замуж. Просила благословения на свадьбу без венчания, потому что любимый ее был неверующим и некрещеным. А священник слушал ее, наклонив голову, и не торопил, хотя за Настиной спиной стояла еще целая очередь людей, желавших исповедоваться, в том числе коротко стриженные люди в кожаных куртках, про которых батюшка знал, что они бандиты и ждут очереди, чтобы покаяться в совершенных ими убийствах.

В полутемном храме пахло ладаном и бедно одетыми людьми. Непременные бабушки, в которых, кажется, нарочно вселяется бес, чтобы мешать молящимся и исповедующимся, шаркали, шумно отколупывали воск с поставцов, тушили и уносили свечки, только что поставленные за чье-то здравие или чей-то упокой. Настя отвлекалась. Ей хотелось рассказать священнику что-то важное, что-то очень важное про красивого и смелого мужчину, которого она любила и жизнь с которым поэтому не могла быть грехом. Но слова получались слишком штампованными и плоскими, а мысли, прыгавшие в голове, никак не облекались в слова, а только вспыхивали смутными картинками. Насте казалось, что, если разъяснить эти картинки, наступит Царствие Божие или коммунизм, где вера ее жениха сомкнется с ее верой и не будет ни иудея, ни эллина, ни коммуниста, ни либерала: ангел с огненным мечом возьмет мир в ладони, повернет мир немножко вокруг оси и скажет, улыбаясь: «Смотрите, дети, вот же как все просто устроено…» Настя так думала, но не могла сообщить свои мысли священнику. Как, например, расскажешь про штаны? Про брюки, которые в самом начале девяностых годов мама Настиного жениха Сергея Удальцова решила перешить Сергею из старых отцовских брюк. Сергей был красивым стройным школяром, ему нужны были, черт возьми, хорошие брюки. Но денег не было, купить брюк было нельзя. И мама решила сама перешить их. Несколько недель старалась. А потом торжественно преподнесла Сергею готовую работу и попросила примерить. И он примерил. Он стоял перед зеркалом в комнате. Мать стояла перед ним на коленях. Расправляла складки. Но как бы она ни расправляла складки, брюки все равно сидели ужасно, мешком. И она заплакала. И как объяснить, что человек становится революционером не потому, что у него не было штанов, а потому, что его мать, университетский профессор истории, плакала, не сумев сшить штаны?

Свечки тихонько потрескивали. Настя морщила лоб. Священник тихо наклонял голову на сторону и медленно перебирал в пальцах четки. Настя говорила что-то, но слова ее были бессильны. Как расскажешь про штурм Белого дома в 1993 году? Пасмурный вечер. Ее жених Сережа Удальцов мальчиком еще, школьником еще идет к Белому дому просто поглазеть из любопытства на мятеж и штурм. Вокруг бегают какие-то плохо одетые люди. Очень много военных. Спецназовский офицер с улыбающимся детским лицом останавливает их:

– А вы что здесь делаете, пацаны? Ну-ка давайте по домам! Живо!

Офицера зовут Анатолий Ермолин. Он командует резервом отряда «Вымпел». Ему нравится мальчишка с открытым смелым лицом. Но офицер еще даже не занимается скаутами. А мальчишка еще не занимается политикой.

– Живо домой! – командует офицер мальчишке, и в следующий раз они встретятся через пятнадцать лет на Марше несогласных.

Разумеется, мальчишки не идут домой. Только делают вид, будто направились к метро. У метро кто-то, какой-то ободранный человек звонит из телефона-автомата знакомой бизнесменше и кричит: «Кончилось ваше время, понимаешь, кончилось! Бери, что успела награбить, и беги». А мальчишки закладывают дугу, чтобы обойти прогнавшего их офицера, и идут дальше, посреди этой суеты, и где-то слышатся выстрелы, и от выстрелов весело, и вдруг один из мальчишек в их компании падает и лежит раненый, кричит, трясется от болевого шока и блюет от шока и страха одновременно. А на следующий день выясняется, что отец одного из мальчишек, пошедший к Белому дому искать любопытного сына, тоже поймал шальную пулю и – убит.

Настя пыталась собрать мысли, пыталась объяснить, какое отношение имеет шальной пулей раненный мальчик к тому, что она собирается выйти замуж без венчания, но не могла объяснить.

Как не могла объяснить ни про музыку, ни про книжки. Ни про Виктора Цоя, ни про Егора Летова. Батюшка ведь, наверное, даже не слышал ни песни «Перемен требуют наши сердца», ни песни «Все идет по плану». А Настя нарочно поехала двадцатилетней девочкой из Черкасс в Москву, чтобы познакомиться с музыкантом Егором Летовым, с писателем Виктором Пелевиным, с писателем Эдуардом Лимоновым. И поскольку она была двадцатилетней хорошенькой девушкой, это ей легко удалось. С музыкантом Летовым она познакомилась буквально через пару дней на пресс-конференции после очередного его полуподпольного концерта. Он сидел в рваных джинсах и растянутом свитере, он говорил, что носит те же самые кеды, которые носил студентом, он говорил, что надо быть вне системы, ибо любая система – это рабство. А когда Настя попросила его приехать с концертом на Украину, он отказался. Настя предложила Летову, что она и ее друзья оплатят ему железнодорожный билет, что будут кормить все то время, пока он будет на Украине, но Летов попросил еще тысячу долларов – сумму, которой Настины друзья не то что не имели, а даже и плохо представляли себе, как она выглядит.

– Понятно, – хмыкнула Настя. – Шоу-бизнес.

– Мне детей надо кормить, – парировал Летов.

– У тебя нету детей.

– У меня кошка есть. Мне ее надо кормить.

– На тысячу долларов?

С писателем Пелевиным Настя познакомилась так: один приятель добыл ей телефон Пелевина, Настя позвонила, наговорила на автоответчик каких-то девичьих ахов и вздохов, и Пелевин неожиданно перезвонил. Они встретились. Поболтали в кафе. И с тех пор Настя звонила время от времени, говорила на автоответчик, чего хочет, и Пелевин перезванивал. Не перезвонил Пелевин только в тот день, когда Настя просила его подписать письмо в поддержку писателя Лимонова, посаженного в тюрьму. Не перезвонил и на следующий день, и через день. Никогда больше не перезвонил.

С писателем Лимоновым Настя познакомилась в «бункере». Так назывался подвал на Фрунзенской, который арендовала созданная Лимоновым Национал-большевистская партия. Надо было просто войти в «бункер», сказать, что хочешь познакомиться с Лимоновым, и мрачный молодой человек вел тебя прямо к Лимонову через лабиринт подвальных помещений, где на столах громоздились стопки газеты «Лимонка», где валялась вскрытая, но не доеденная банка рыбных консервов и где висел в помывочной только что выстиранный костюм химзащиты с противогазом. И где-то там в глубине сидел Лимонов, разговаривал с товарищами, морочил головы девушкам, слетавшимся, как мотыльки на свет, на всю эту подпольщическую романтику.

А если случался митинг на Васильевском спуске у самых стен Кремля, то с митинга назад в «бункер» лимоновцы шли веселой толпой по набережной и останавливались передохнуть в скверике у Крымского моста, и Лимонов из партийных денег покупал всем пива. И вот такая это была революция. И Насте нравилось. Она вступила в лимоновскую партию. Она стала участвовать в акциях. Они приходили на съезды либеральных партий, они кричали «Сталин! Берия! ГУЛАГ!» – и ничего им за это не было. И они не потому так кричали, что всерьез любили ГУЛАГ, а потому, что в президиумах либеральных съездов заседали люди, на Настин взгляд, подобные той школьной директрисе, которая сначала довела мальчишку до самоубийства за антисоветчину, а потом стала первой антисоветчицей в городе. Они кричали потому, что слова «Сталин! Берия! ГУЛАГ!» были единственными словами, от которых у новых либеральных хозяев жизни, вчера еще бывших коммунистами, скукоживались лица и выступала пена на губах. Они кричали, пили пиво в сквериках и флиртовали в «бункере» до тех самых пор, пока Лимонов не был арестован и осужден за хранение оружия и чуть ли не за подготовку вооруженного восстания в Казахстане.

И тут Лимонова предали. Половина веселой молодежи вышла из партии, едва поняв, что за революционную деятельность не просто гоняют тебя, молодого и ловкого, по подворотням неуклюжие милиционеры, а могут и посадить. Свечки потрескивали, батюшка вздыхал и шуршал епитрахилью. Поправлял распятие, лежавшее на аналое несколько криво. И Настя не знала, как рассказать батюшке, что все всех предают, и как связано то, что все всех предают, с тем, что она должна выйти замуж без венчания. И при чем тут изображенный на распятии человек, ставший самой известной в мире жертвой предательства. У этого человека на распятии не было с писателем Лимоновым ничего общего, кроме того, что обоих предали.

Свечки потрескивали. Настя не знала, как рассказать батюшке про президентские выборы 1996 года. Когда лидер коммунистов Генадий Зюганов имел рейтинг под сорок процентов, а президент Ельцин не имел вообще никакого рейтинга. Когда самые богатые люди страны сложили свои капиталы, чтобы поддержать Ельцина и не допустить Зюганова к власти. Когда развернута была первая в новой России лживая избирательная кампания, но все равно к выборам кандидаты подошли так, что Зюганов должен был выиграть, доказать, что коммунисты и впрямь могут управлять страной справедливо, либо дискредитировать коммунистические лозунги, как в Восточной Европе. И Зюганов выиграл. Но выборы были сфальсифицированы. Настя была уверена в этом. И Сергей Удальцов, не бывший тогда еще ее женихом, был уверен в этом. И весь народ был в этом уверен: люди, вне зависимости от политических взглядов, рассказывали друг другу анекдот про то, как звонит, дескать, Ельцин председателю избирательной комиссии, а тот говорит, дескать, что есть две новости – хорошая и плохая; плохая новость состоит в том, что Зюганов набрал шестьдесят процентов, хорошая новость – в том, что Ельцин лидирует. Было лето. Сергею Удальцову казалось, что при такой поддержке избирателей Зюганов в ответ на фальсификацию выборов может вывести на улицы сотни тысяч человек. Что люди неделями могут жить в палатках, перекрывая центр Москвы и других крупных городов. Что с такой толпой нельзя не считаться. Что будет восстановлена справедливость, что потребуют справедливости и его мама, профессор истории, шившая несуразные штаны, и его школьный товарищ, раненный шальною пулей на улице мирного города. Что произойдет бархатная революция. Но революции не произошло. После выборов Геннадий Зюганов не призвал своих сторонников на площадь, а как-то сразу сдался, как-то сразу результаты сфальсифицированных выборов признал и согласился на роль лидера оппозиции, почти такой же могущественной, как власть, но не принимавшей на себя ответственности ни за какие реформы.

Свечки потрескивали. Бабушки отковыривали воск с поставцов. Люди за Настиной спиной шаркали, нетерпеливо ожидая своей очереди к исповеднику. Настя отвлекалась. И ей трудно было объяснить, какое отношение ее безвенчальная свадьба имеет к тому, что во все времена есть кто-нибудь, кого предают, и кто-нибудь, кто умывает руки.

Марш на Москву

После президентских выборов 1996 года Сергей Удальцов пошел на первый же устроенный коммунистами митинг, просто чтобы посмотреть в глаза лидеру коммунистов Зюганову и понять, какого черта тот позвал людей на площадь не после сфальсифицированной победы Ельцина, а тремя месяцами позже, к 7 ноября, отмечать годовщину Октябрьской революции и осуществлять «осеннее наступление трудящихся», то есть махать флагами и кричать «Банду Ельцина под суд».

Зюганов, как всегда, говорил гневные речи толстым голосом. Но рядом с Зюгановым Сергей увидел небольшого роста человечка в потрепанном пиджаке, и человечек этот кричал что-то заполошное. Что-то достаточно радикальное, чтобы Сергею понравилось. Человечка звали Виктор Анпилов, и он возглавлял партию «Трудовая Россия» – радикальных коммунистов, не желавших становиться парламентариями, а настаивавших на том, что Советский Союз должен быть восстановлен в прежнем своем величии, со всеми его атрибутами – идея чрезвычайно благородная, но настолько же реалистичная, насколько реалистично пытаться склеить лопнувший мыльный пузырь. Ему, Анпилову, не нравилось ничего из достижений новой России – ни ресторанчики, ни иностранные автомобили на улицах, ни журналисты, галдевшие по разным телеканалам вразнобой. Он ездил в метро или на старенькой «Ниве» пролетарского красного цвета. Он со всеми говорил по-рабочему на «ты» и всем, кроме совсем уж молодого Удальцова, предлагал на «ты» называть себя. Он перегнулся через трибуну и сказал Удальцову:

– Чего тебе, парень?

А выслушав не вполне вразумительное изложение радикальных удальцовских взглядов, сказал:

– Приезжай! Будем устраивать марш на Москву.

В ближайшие же выходные Удальцов с друзьями приехал на окраину города. Там по указанному Анпиловым адресу был обшарпанный Дом культуры, в советское время принадлежавший какому-то заводу, а теперь не принадлежавший никому, поскольку завод закрылся. Анпилов приехал на красной «Ниве». Вышел, пожал Сергею руку и повел молодых людей в зал, где сидели уже на ободранных красных креслах пожилые в основном люди. Их было человек двадцать. Не было никакой нужды подниматься на сцену и стоять на трибуне, чтобы выступать перед ними. Но Анпилов поднялся на сцену и подошел к трибуне. Он стучал по трибуне кулаком и рассказывал, что нужно устроить марш на Москву, как субкоманданте Маркос устроил марш на Мехико. Голова у Анпилова была под завязку набита революционной романтикой. Он путал имена и даты, республиканскую Испанию с революционной Кубой, Кубу – с Анголой, Анголу со штатом Чиапас. Но в целом получалось пламенно: «Мужество знает цель, стала легендой Куба, вновь говорит вдохновенно Фидель, мужество знает цель». Он рассказывал, что субкоманданте Маркос, возглавляющий в мексиканском штате Чиапас Сапатистскую повстанческую армию, один предпринял поход на Мехико, один вышел из своей деревни Агуас Кальентес, и, пока шел до столицы, к нему присоединились миллион человек, и они вошли в Мехико и окружили парламент или дом правительства, или дворец президента, или кто там у них в Мексике главный – и потребовали реформы здравоохранения и бесплатного образования для всех, и правительство вынуждено было… Мужество знает цель… Вот так и они, говорил Анпилов, пойдут тремя колоннами из города Тулы, из города Рязани и из города Владимира – на Москву. И будут проходить нищие русские деревни, несчастные городишки, где остановились заводы и у людей нет работы, поселки ученых, где ковался ядерный щит Родины, а теперь запустение… И в каждой деревне к их маршу будут присоединяться все новые и новые соратники, и когда они придут в Москву, их тоже будет миллион, как мексиканских индейцев с субкоманданте Маркосом, и они окружат Кремль… Мужество знает цель! Анпилов махал руками. У него под мышкой видна была прореха на поношенном пиджаке, но Сергею нравился этот заполошный дядька, и марш на Москву решено было организовывать.

Правда, в России организовать марш не так просто, как в Мексике. Во-первых, надо было переждать зиму, ибо зимой от города Тулы до города Москвы не дойдешь. Во-вторых, нужно было договориться с милицией. Тогда, в середине девяностых, милиция была добрая, демонстрантов не била, но все же нужно было договориться с ними, потому что куда легче идти по шоссе, чем пробираться проселочными дорогами, не имея верных карт. Надо было найти палатки. Надо было запастись лекарствами, потому что большинство участников марша пожилые люди. Всеми этими вопросами Сергей и занимался до самого лета. Ему даже удалось раздобыть машину с мегафоном на крыше, каковая машина должна была возглавлять колонну, подбадривать демонстрантов революционными песнями и подвозить иногда тех, кто выбьется из сил.

В июле 1997 года марш начался. Пока люди собирались, Сергей сидел на главной площади города Тулы в машине с мегафоном и выкрикивал лозунги: «Банду Ельцина под суд», «Долой министров-капиталистов», «Нет грабительской приватизации». Ему так нравилось орать в мегафон лозунги, что он даже не сразу перестал их орать, когда дверь машины открылась и чья-то уверенная рука потащила его за шиворот наружу. Четверо милиционеров выволокли его, бросили на асфальт, а он все еще докрикивал про банду Ельцина. Его живо обыскали, живо подняли вчетвером и живо затолкали в милицейский воронок. Тут только он сказал:

– Что случилось?

Но воронок уже ехал куда-то по улицам Тулы, и милиционеры, конвоировавшие Сергея, не разговаривали с ним. Его привезли в отделение и водворили в обезьянник, металлическую клетку, где уже сидели несколько его товарищей, организаторов марша. Все были веселы и разговаривали громко. Когда человека арестовывают, ему свойственно испытывать особого рода эйфорию. Сергей хватался за железные прутья обезьянника и кричал милиционерам, маячившим в коридоре:

– Парни! Вы олигархам служите? Милиция на страже капитализма, да?

В ответ на его крики из коридора вошел милиционер с дубинкой. Пересчитал дубинкой прутья клетки, чуть не попав Сергею по пальцам, и сказал:

– Кончай орать! Мне преступников ловить нужно, а я тут с тобой, дураком, вожусь.

– А вот скажи, – парировал Сергей, – у кого оружие лучше, у тебя или у бандитов? А? А за бандитским «Мерседесом» ты угонишься на своем козелке? Скажи. А зарплату тебе нормальную платят или бандитам платят больше?

– Побольше, конечно, – улыбнулся милиционер.

– Мы же за тебя митингуем. А ты нас в обезьянник.

– У меня приказ, – милиционер пожал плечами. – Не было бы приказа, я бы, может, сам с вами пошел митинговать.

– Ну тогда хоть воды дай, – улыбнулся и Сергей тоже. – Наорался, голос сорвал.

Через пять минут явился чай с сахаром. Милиционеры окружили обезьянник, передавали арестованным сквозь прутья мармелад и сушки, болтали про то, как несправедливо устроена жизнь. Еще через полчаса пришли два тульских депутата от коммунистической партии. Они тоже присоединились к чаепитию, и они просили, чтобы задержанных отпустили. Но отпустить их было нельзя. По милицейским правилам пришлось на каждого составить протокол, каждого отвезти в суд и каждому присудить штраф за нарушение общественного порядка. Сергей поначалу отказался подписывать протокол. Говорил, что не совершал ничего противозаконного. Но новый его приятель милиционер сказал:

– Сереж, оно тебе надо? До ночи же просидим. Давай подписывай быстро, потом быстро к судье, и всё.

Часа через четыре колонна митингующих с коммунистическими и антиправительственными лозунгами двинулась все же от центральной площади города Тулы по направлению к Москве. Их было человек двести. Их сопровождала машина милиции. На шоссе для них выделена была одна полоса поближе к обочине, и их машина с мегафоном ехала впереди, изрыгая из мегафона советские песни.

Они проходили в день километров по тридцать. Вечерами останавливались где-нибудь на поляне, разбивали палатки, разводили костер и варили макароны с тушенкой. Аппетит у Сергея был волчий. После макарон Анпилов затягивал обычно какую-нибудь революционную песню: «Мы шли под грохот канонады…» Люди подхватывали: «Мы смерти смотрели в лицо…» Ночи были теплые. Небо было в звездах. «Вперед продвигались отряды спартаковцев смелых бойцов…» Эти строчки с особенным упоением орали фанаты футбольной команды «Спартак», каковых среди демонстрантов было много. Они так орали, что замолкали даже ненадолго в придорожном орешнике соловьи. Под пение соловьев Сергей засыпал. А просыпался под пение жаворонка, про которого не знал, что это жаворонок.

Примерно через неделю колонна подошла к Московской кольцевой автомобильной дороге. Разумеется, никто к ним не присоединился по пути – не Мексика. Ни в нищих деревнях, ни в несчастных городишках, пришедших в запустение, ни в поселках ученых, где ковался ядерный щит Родины. Никакого миллиона человек, про который говорил Анпилов на трибуне московского Дома культуры, не было и в помине. Их даже стало поменьше, чем было в Туле, потому что многие пожилые люди не выдержали трудностей перехода и уехали домой на электричках.

Но здесь, на границе Москвы, они воссоединились с отрядами, пришедшими из Рязани и Владимира. Они издалека завидели палатки и развевающийся над палатками красный флаг. «Ура!» – закричал Анпилов, взял у кого-то знамя и со знаменем бросился бежать к палаткам. Ему навстречу и тоже со знаменем бежал лидер Союза офицеров Терехов, довольно мрачный националист, в товарищеском общении оказавшийся неплохим мужиком. Знаменосцы обнялись. Лагерь разросся. Макароны с тушенкой на ужин были какие-то праздничные. Всего в объединенных отрядах демонстрантов набралось больше тысячи человек. Может быть, даже две тысячи.

На следующее утро они собрали палатки и стройной колонной вошли в Москву. Но на Севастопольском проспекте около первой же станции метро дорогу им преградили бойцы ОМОН. Омоновский офицер вежливо сказал Анпилову, что хотя марш разрешен и митинг в центре города разрешен тоже, но пройти по городу демонстрантам нельзя – это будет мешать уличному движению.

– Поезжайте на метро, – сказал офицер.

Уловка была очевидной: половина участников марша были иногородние, они заблудились бы в метро, опоздали бы на митинг, перепутали бы названия улиц и подземных станций.

– Мы не поедем в метро! – взвизгнул Анпилов. – Мы перекроем движение на Севастопольском проспекте.

С этими словами он сел на асфальт. И остальные демонстранты рассредоточились по проезжей части проспекта и тоже сели. Движение остановилось. Омоновский офицер пожал плечами. Отвернулся и проговорил что-то в рацию. В те времена у ОМОНа не было еще привычки бить демонстрантов. Этот омоновский офицер приказал пригнать две поливальные машины. Не водометы для разгона демонстраций, просто поливальные машины. И они не окатывали демонстрантов водой. Просто лили воду на асфальт, и вода текла по мостовой, потому что Севастопольский проспект в том месте идет под небольшой уклон. И через пять минут все демонстранты встали. И освободили проезд. И многим стало плохо. В буквальном смысле плохо с сердцем от обиды, что так легко удалось разогнать их.

Сергей искал Анпилова. Шел по газону, где тут и там прямо на траве лежали пожилые люди, между которыми бегала медсестричка с нашатырем и нитроглицерином. Анпилову тоже было плохо с сердцем. Сергей нашел его. Он лежал на траве в расстегнутой рубашке, сосал нитроглицерин и всхлипывал:

– Суки! Суки! Водой! Чтобы я был в мокрых штанах! Чтобы как будто я обоссался! Суки! Суки!

И тогда Сергей подумал, что все эти люди слишком пожилые даже для бархатной революции. Слишком немощные, чтобы протестовать.

Приходи на пленум

Свечки потрескивали. Священник слушал и сопел сосредоточенно, поскольку был человеком с традиционным для православных священников объемистым животом. Настя совсем запуталась. Ей казалось, будто священник совсем ничего не понимает из ее сбивчивых рассказов. За ее спиной в очереди люди уже покашливали, намекая батюшке, что пора бы отпустить эту молодую женщину и исповедовать остальных. И от этого Настя путалась еще больше. Ей хотелось рассказать про первое свидание. И она не знала, как рассказать. С Сергеем Удальцовым они были знакомы до первого свидания задолго. Встречались на концертах Егора Летова. Встречались на днях рождения общих друзей. На одном таком дне рождения Настя была особенно весела и особенно хороша. И кокетничала со всеми напропалую. И особенно ей хотелось понравиться Сергею Удальцову: в тот вечер ей особенно нравилось его красивое и смелое лицо. А он сказал ей, что она вертихвостка. Или, может быть, не говорил – Настя не помнила, – может быть, ей просто показалось, что он считает ее вертихвосткой.

И вот однажды, узнав, что Сергей Удальцов в анпиловской партии «Трудовая Россия» создал молодежную организацию под названием Авангард красной молодежи, Настя решила пойти к Сергею на митинг. Ей нравилось название. Название было боевое. Авангард красной молодежи – АКМ – аббревиатура как у автомата Калашникова, автомат Калашникова модернизированный. Название ей нравилось, но Настя шла на митинг с предубеждением. Она была лимоновка, радикальная революционерка, и, кроме жалости, никаких чувств не могла испытывать к анпиловской партии, состоящей сплошь из пенсионеров. Даже молодежная организация «Трудовой России», думала Настя, должна быть какая-то пенсионерская. К тому же, думала Настя, Сергей Удальцов считает ее вертихвосткой.

Но митинг оказался веселым. Бодрым, живым. Как объяснить священнику, чем отличается веселый молодежный митинг от пенсионерского? В конце митинга Сергей Удальцов проводил Настю до такси, открыл ей дверцу и прошептал:

– Приходи к нам завтра на пленум…

И Настя почувствовала, что Сергей зовет ее на свидание. И как было теперь объяснить священнику, почему у тебя все сжалось в груди и почему защекотало в ладошках, когда мужчина пригласил на пленум тем тоном, каким приглашают поужинать где-нибудь вместе.

Свечки потрескивали. Подбежал мальчик-алтарник. Что-то прошептал батюшке на ухо. Батюшка кивнул. Потом спросил Настю:

– Ты уже была с ним?

– Да, – ответила Настя честно.

И вдруг поняла, что все уже как будто случилось. Она еще не знала, как выйдет замуж за Сергея Удальцова, но это уже как будто случилось. Она не знала, что у них будет двое детей. Что она вступит в Авангард красной молодежи. Что станет пресс-секретарем Авангарда красной молодежи. Что каждый вечер, когда муж будет приходить домой, они будут разговаривать за ужином о партийных делах. Но это уже как будто случилось.

Она не знала, что однажды они с мужем раскроют в рядах АКМ стукача, доносящего в ФСБ о всех предстоящих пикетах и акциях. Что выгонят этого человека. И что Анпилов вступится за него, скажет: «Хорошо, что есть стукач, пусть ФСБ приглядывает, кабы вы чего не натворили». Что придется после этих слов выйти из «Трудовой России».

Она не знала, что Сережина мама будет приходить по утрам в дни митингов посидеть с детьми и будет говорить: «Осторожно, Настя, учти, если тебя арестуют, я больше не буду сидеть с твоими детьми и отпускать тебя на митинги».

Она не знала, что однажды на митинге «Антикапитализм» ее арестуют, бросят на металлический пол тюремного автозака, навалят сверху еще гору арестованных и станут бить по голове сапогами и превратят лицо в сплошной синяк, и вырвут клоками волосы.

Она не знала, что однажды один из их товарищей, студент-химик, соберет самодельную бомбу и попытается взорвать ее у входа в правительственное здание. И что Сергея посадят из-за этого несостоявшегося взрыва как организатора уже не по административной статье, а по уголовной. Хотя Сергей понятия не будет иметь о бомбе. Хотя бомба будет скорее фейерверком, чем боеприпасом. И ей придется объяснять сыну, почему папа в тюрьме. Она не знала, что придут жестокие времена. Что даже несанкционированный пикет будет считаться не административным нарушением, а уголовным преступлением, экстремизмом.

Она не знала, что каждый раз каждый Марш несогласных ее мужа будут арестовывать первым и отпускать последним. И каждый раз она будет бегать по отделениям милиции и спрашивать, не видел ли кто Сергея Удальцова. Она не знала ничего этого, но поняла вдруг, что все уже как будто случилось. Свечки потрескивали. Священник расправил епитрахиль и сказал:

– Ты уже его жена. Единая плоть. Помогай мужу. Это твой крест. Всегда будь с ним рядом.

Он хотел добавить еще «в горе и в радости, в здравии и в болезни, пока смерть не разлучит вас». Но не стал добавлять. Просто благословил. Накрыл Насте голову епитрахилью и отпустил ей грехи – вольные и невольные.

Глава 8

Максим Громов: человек, который курит, но не выбрасывает окурки, а кладет в карман

Если тебя поместили в штрафной изолятор, то получается, что сидишь в трижды тюрьме. Вокруг тебя лагерная зона: вышки, колючая проволока. Посреди зоны стоит лагерная тюрьма для провинившихся заключенных. А посреди тюрьмы – штрафной изолятор для заключенных, провинившихся в тюрьме.

Одиночная камера штрафного изолятора узкая, как пенал. После подъема надзиратели требуют прислонить к стене сколоченную из деревянных реек шконку. Шконка прицепляется к стене железной скобой, подобно тому, как прицепляются к стене поднятые полки в плацкартных вагонах. Поролоновый коврик, служащий ночью матрасом и постелью, требуют засунуть между шконкой и стеной. Из мебели остается только узенький бетонный столбик посреди камеры – табурет. И столбик чуть пошире – стол. Сидеть на табурете получается только одной ягодицей. Ложиться нельзя. Даже на пол.

Под потолком сияет яркая лампочка. Сквозь окно, выходящее во внутренний двор тюрьмы, забранное решеткой и закрытое сплошным деревянным щитом, солнечный свет не попадает. И воздух с улицы не попадает тоже. Зато льется музыка. Громкая музыка. Детские песенки или записанные на магнитофонную пленку крики муэдзина. Это называется «музыкальная шкатулка» – род пытки. Десять часов подряд звонкий детский голос выводит: «Что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной, когда мои друзья со мной», а ты один в камере. Или взрослый голос по-арабски кричит: «Вставайте, молитва лучше сна», а ты рад бы лечь, но некуда.

Максим примостился на жесткой бетонной табуретке и, стараясь не пускать в сознание детские песенки, припоминал стихи:

Носят ведрами спелые гроздья,

Валят ягоды в глубокий ров.

Ах, не гроздья носят – юношей гонят

К черному точилу, давят вино.

Кто это? Максимилиан Волошин? Да, Максимилиан Волошин. Максима немного покачивало от слабости. Шел десятый день голодовки. Но кроме слабости голодовка приносит еще и удивительную ясность мысли, и стихи вспоминались легко. За два года, проведенные в одиночных камерах, Максим вспомнил множество стихов. В одиночестве выясняется, что стихи, прочитанные когда-то и забытые, на самом деле можно вспомнить. Можно извлечь их из тайных закутков памяти с тем же счастливым чувством, с каким извлекает заключенный из сапога нож, пронесенный сквозь три обыска.

Максим вспомнил даже, где и когда купил этот сборничек стихов Максимилиана Волошина. В 1992 году в Москве на Новом Арбате на книжном развале. Вместе с книжкой Эдуарда Лимонова «Это я, Эдичка».

С самого детства у Максима не было родного города – города, в котором он жил бы постоянно и к которому был бы привязан. Профессии у него тоже не было. Он не мог бы сказать наверное, фрезеровщик он или трубач. Он родился в Липецке, какую-то часть детства провел в Чебоксарах, поступил там в музыкальное училище, но однажды отправился погостить к другу в Череповец, встретил в Череповецком музыкальном училище девушку по имени Светлана, влюбился с первого взгляда, да так и остался в Череповце, несмотря на то, что девушка, ради которой он остался, вовсе не разделяла его любви. Год поучившись в Череповце на трубача, Максим пришел к военкому и попросился в армию: иначе самостоятельно Максиму не хватило бы сил разорвать узы несчастной любви. Череповецкий военком был отставным офицером спецназа, потерявшим ногу во время военных действий в Египте. Он удивился, что Максим сам пришел к нему: парень, прописанный в Чебоксарах, а живущий в Череповце – армия ни за что бы не нашла Максима, если бы он сам не пришел в армию. Военком удивился, подарил Максиму свежий номер коммунистической газеты «Завтра» и сказал:

– На, почитай. Увидишь, что все через жопу.

После армии Максим работал курьером, мостил дороги, качал воду на городской насосной станции в Чебоксарах. И неизменным оставалось только то, что он все время читал книжки. Покупал книжки всякий раз, будучи в Москве проездом между Чебоксарами, Липецком, Челябинском и Череповцом. И вот в апреле 1992 года купленные на московском книжном развале стихи Максимилиана Волошина запали в память, а купленная там же книга Эдуарда Лимонова показалась гениальной.

Потом Максим поступил в Чебоксарах на Чувашский тракторный завод учеником фрезеровщика. Женился, зачал дочь. Стал хорошим фрезеровщиком. Следил по газетам за тем, как Эдуард Лимонов в Москве организовал Национал-большевистскую партию. Читая газеты, Максим иногда вспоминал череповецкого военкома, улыбался и бормотал про себя: «Вижу. Все через жопу». И однажды Максиму взбрело в голову написать Лимонову, что он, Максим Громов, готов создать в Чебоксарах отделение Национал-большевистской партии. «Приезжайте, – отвечал Лимонов, – нужен личный разговор».

Особого рода беспокойство всегда гнало Максима по стране из города в город. Письма Лимонова было достаточно, чтобы взять на заводе пару отгулов, поцеловать беременную жену и сесть в поезд. Лимонов встретил Максима в подвальном своем «бункере» на Фрунзенской, говорил, что главная задача регионального отделения заключается в распространении газеты «Лимонка» и в развенчании мифов о нацболах. «Надо, – говорил Лимонов, – объяснять людям, что мы не нацисты, не расисты и не подонки. Какие же мы нацисты, если у нас в партии половина евреи. Какие же мы расисты, если лидер рижского отделения негр. Какие же мы подонки, если ты работаешь фрезеровщиком, а я писателем. Понимаешь? Будем работать, будем жить!» – заключил Лимонов свой инструктаж знаменитой своею присказкой, и Максим отправился назад в Чебоксары с огромной пачкой газет в клеенчатой хозяйственной сумке. Был 1998 год.

С тех пор жизнь Максима изменилась. После работы он шел не с мужиками пить пиво и не домой к жене читать книжки, а в университет на студенческие дебаты, которые стали тогда входить в моду. Первые его рекруты были студенты филологи, философы, историки. Они даже уже называли себя нацболами, но для того, чтобы превратить этот клуб радикальных болтунов в боевую ячейку партии, требовалось действие, акция прямого действия, на которой люди совершили бы что-то, а не просто болтали бы о свершениях.

В то время Республика Чувашия стала, кажется, первым на территории новой России регионом, где возобновилась советская практика карательной психиатрии. Три писателя-правозащитника – Зотов, Маляков и Иминдаев – принудительно помещены были в психиатрическую больницу с диагнозом «шизофрения» после того, как президенту Чувашии Федорову не понравились книги этих людей.

В ответ на их принудительную госпитализацию Максим предложил своим товарищам устроить акцию протеста на главной площади Чебоксар: приковаться к памятнику Ленину и зашить себе рты суровой ниткой, как делали это какие-то (Максим видел по телевизору) то ли террористы, то ли правозащитники где-то в Таиланде или на Филиппинах.

Студенты-философы приковываться к Ленину согласились, но прокалывать себе губы иголкой и зашивать рот ниткой отказались наотрез. Договорились на том, что рот себе зашьет один только Максим, а остальные чувашские нацболы просто заклеят себе рты пластырем.

И вот в назначенный день молодые люди вбежали на главную площадь, пересекли ее на глазах у традиционно тугодумствовавших милиционеров, окружили памятник, примотали к памятнику цепь, приковали себя к этой цепи наручниками и развернули плакат, на котором говорилось что-то про необходимость свободы слова и недопустимость карательной психиатрии. Подбежали милиционеры, дергали цепь, словно надеясь порвать ее. Кричали: «Что вы? Зачем вы? Кто разрешил?» Но студенты-филологи заклеили себе пластырем рты и ничего не отвечали даже на вопросы журналистов, фотографировавших акцию протеста и снимавших ее на видео.

Оставалось только Максиму зашить себе рот. Он достал из-за лацкана куртки заранее приготовленную иголку с ниткой и ткнул иголкой в губу. Было неожиданно больно. Как же эти таиландские террористы зашивали себе рот, если это так больно? Из-под иголки – Максим видел краем глаза – показалась капелька алой крови и потекла по губе вниз. Через мгновение Максим ощутил во рту солоноватый тошнотворный кровяной вкус. И хуже всего было то, что губа не прокалывалась. Швейная иголка мяла мягкую, предназначенную для поцелуев плоть, но никак не выходила с другой стороны наружу. Приходилось крутить иголку, сверлить ею, и потребовалось несколько минут, чтобы проделать всего одну маленькую дырочку и протащить сквозь эту дырочку болезненно шершавую нить. С нижней губой, которую требовалось теперь приметать к проколотой верхней, дело пошло еще хуже. Нижняя губа была еще мягче и еще нежней. Максим уколол изнутри, рот его наполнился кровью, кровь пришлось даже сглотнуть, но протащить иголку сквозь губу не получалось. Максим даже видел сверху вниз, как губа оттопыривается под давлением иголки, видел даже, как блестит стальное острие иглы сквозь кожу, оставалось совсем немного, но губа не прокалывалась. Пришлось Максиму ногтем расцарапать кожу и вытащить наружу острие иглы. И протащить нитку. И это был только один стежок.

Максим понял, что плачет. Слезы текли у него из глаз непроизвольно, даже не от обиды и не от растерянности, что не можешь повторить подвиг таиландских террористов, а просто от боли, как у ребенка. Оставив иголку болтаться на нитке, торчавшей из губы, Максим полез в карман куртки, достал темные очки и надел их, чтобы журналисты и товарищи не видели его слез. И принялся шить снова. И снова тыкал иголкой и сверлил. И кровь уже текла не только в рот, но и по подбородку, по шее вниз, за шиворот. Со словами «Что ж ты делаешь!» милиционер отвернулся. А Максим шил. По языку в горло текла у него кровь, по нёбу – слезы. И в общей сложности ему понадобилось не менее четверти часа, чтобы наложить всего пять стежков и предстать перед репортерами с действительно таки зашитым ртом.

Тут приехали спасатели, перекусили гидравлическими ножницами цепь, раскрыли наручники, а милиционеры погрузили протестантов в автозак и увезли в отделение. А в отделении врач «Скорой помощи», которого вызвали к Максиму обработать раны на губах, сказал:

– Дурилка, как же ты так весь рот себе перепахал?

– Да не прокалываются губы, – шепелявил Максим в ответ.

Губы его распухли, и говорить было больно.

– Дурилка, – улыбнулся доктор. – Надо же натягивать губы, когда шьешь. Натягивать пальцами. Тогда они легко протыкаются. Позвал бы меня. Я бы тебе за тридцать секунд зашил губы в три слоя.

Портрет президента

После этого кровавого дебюта акции прямого действия у Максима стали получаться легко. Однажды власти города Чебоксары запретили нацболам митинг в День примирения и согласия. И Максим с товарищами залез тогда на самую высокую в городе башню и разбросал по городу листовки. Был немедленно задержан, препровожден в отделение милиции и получил первые пятнадцать суток за хулиганство.

В другой раз, когда литовские власти ввели визы для россиян, едущих на поезде из Москвы в Калининград через Литву, Максим с товарищами захватил пассажирский поезд Москва – Калининград. Они сели в вагон в Москве на Белорусском вокзале. Литовскому консулу, проходившему по вагонам и ставившему россиянам в паспорта транзитные визы, они законопослушно отдали свои паспорта. Консул поставил визы. Но как только консул ушел, молодые люди вырвали визы из своих паспортов и сожгли их. А на литовской границе приковались наручниками к металлическим поручням в вагонах, кричали «это русская территория!», и литовские власти вынуждены были отцепить вагон, задержать протестантов и посадить их в литовскую тюрьму.

Литовская тюрьма Максиму понравилась. По сравнению с российскими тюрьмами, где ему приходилось уже отбывать по несколько суток, литовская тюрьма была санаторием. В камерах были электрические розетки, подставки для телевизора на тот случай, если родственники передадут заключенному телевизор. И главное – можно было сколько угодно валяться на шконке и спать хоть целый день. Полтора месяца заключения Максим просто проспал.

В узких кругах революционеров и милиционеров он стал даже знаменит. В России он стал попадать в тюрьмы уже не за участие в нацбольских акциях прямого действия, а тогда еще, когда эти акции только готовились. К нему могли подойти на улице двое молодцов, попросить сигарету, завязать драку, и, как только Максим начинал защищаться, словно из-под земли вырастали сотрудники УБОП, задерживали Максима, обвиняли его в том, что он эту драку и начал, и сажали на пятнадцать суток.

По прошествии пятнадцати суток, стоило только Максиму выйти из ворот тюрьмы, как к нему снова подходили двое молодцов, просили сигарету, завязывали драку… И Максим возвращался в тюрьму, даже не успев доехать до дома.

На случай подобного рода провокаций Максим придумал голодовки. Едва оказавшись в тюрьме, он объявлял голодовку в знак протеста против незаконного задержания. Через пятнадцать суток выходил из тюрьмы изможденным и прозрачным от голода. Милиционеры боялись бить его и боялись сажать в тюрьму снова, боялись, что помрет, давали отъесться. И этого времени хватало, например, чтобы уехать в Москву к друзьям. Пересидеть, переждать очередную антинацбольскую кампанию. Это было даже весело.

Все изменилось, когда в Москве арестован был Эдуард Лимонов по обвинению в хранении оружия и подготовке вооруженного мятежа. В день ареста Лимонова ближе к ночи в дверь чебоксарской квартиры Максима позвонили. Максим открыл. На пороге стояли следователи из отдела по борьбе с организованной преступностью, и у них был ордер на обыск. Не пустить их было нельзя. Максим только следил внимательно, чтобы следователи не подложили какого-нибудь пакетика наркотиков или коробки автоматных патронов. Первым делом Максим попросил следователей в присутствии понятых осмотреть ванную и туалет. Если следователь хочет подбросить что-нибудь, он застенчиво заходит в туалет по малой нужде, прячет в туалете патроны, а потом сам же и находит их, но уже в присутствии понятых. Но на этот раз следователи ничего не пытались подбросить. Они, кажется, относились к Максиму серьезно – то ли как к матерому преступнику, то ли как к законопослушному гражданину, который может реально помочь в раскрытии серьезного преступления.

В детской спала двухлетняя дочка Максима. Она болела. У нее была высокая температура. Следователи попросили Максима взять девочку на руки, чтобы им удобно было обыскать детскую кроватку. Максим повиновался. Взял ребенка на руки и поцеловал в лоб. Лоб был сухой и горячий.

Жены Максима не было дома. После обыска следователи сказали:

– Вам придется проехать с нами в управление на допрос.

– Мне не с кем оставить ребенка.

– Мы отвезем вас на допрос с ребенком и привезем обратно.

– Девочка болеет.

– У нас в машине тепло, не беспокойтесь.

Максима долго допрашивали. Девочка спала у него на руках все время допроса. И он отвечал спокойно, чтобы не разбудить ребенка. После допроса убоповцы действительно привезли Максима с дочкой домой и предупредительно придерживали для него входные двери, чтобы двери не хлопали и девочка не проснулась.

С момента ареста Лимонова жизнь Национал-большевистской партии стала какой-то серьезной и сдержанной. Многие члены партии из партии вышли, а у тех, кто остался, лица как-то посерьезнели. Прекратились бесконечные посиделки в «бункере» с пивом. Свелись к минимуму внутрипартийные романы. Максим понимал, что теперь, когда Лимонов сидит, выйти из партии или даже прекратить серьезную партийную работу – это предательство. Он внимательно читал газеты. Он придирчиво обсуждал с товарищами каждый шаг правительства. Он придумывал акции протеста все решительнее и все отчаяннее.

Самую отчаянную и самую решительную свою акцию Максим осуществил в 2004 году. Лимонов был уже на свободе. Тогда в «бункере» Максиму попался на глаза обсуждавшийся Государственной думой проект закона о монетизации льгот. Суть закона, подготовленного министром здравоохранения Зурабовым, заключалась в том, что государство больше не принимало на себя лечение стариков и инвалидов, а обещало только выделять определенную сумму денег на лечение каждого в стране инвалида и старика. Инвалиды могли получить причитавшуюся им помощь деньгами и самостоятельно покупать себе лекарства. А могли получать бесплатные лекарства, но лишь в пределах означенной суммы. Причем Министерство здравоохранения исходило из того, что не всем инвалидам действительно нужны лекарства, следовательно, деньги, отпущенные здоровым инвалидам, могут пойти на больных инвалидов…

– Бред какой-то! – сказал Максим не кому-то из товарищей, находившихся с ним в этот момент в «бункере», а как бы в небо. – Зурабов хочет распространить на инвалидов принцип страховой медицины. Десять человек платят страховку. Двое из десятерых болеют, восемь здоровых за них платят, потом эти двое выздоравливают, начинают платить за тех, кто заболел. Но с инвалидами так не бывает! Там все десять болеют! Все десять болеют, понимаете? Всегда!

Товарищи даже и не спорили с Максимом. Многие даже и не хотели разбираться, справедлив или не справедлив зурабовский закон о монетизации льгот. Они просто чувствовали, что этот закон несомненно требует протестов и что легко и просто будет протестовать, защищая стариков и инвалидов, протестовать, будучи глубоко уверенными в собственной правоте.

Оставалось только придумать акцию.

В первом чтении закон должен был обсуждаться в Государственной думе 2 июля. И накануне Максим купил несколько огромных кусков материи. До шести утра они с товарищами сшивали из этих кусков огромное полотнище и писали на полотнище слова «Отмена льгот – преступление против нации». А в девять утра они приехали на Охотный Ряд и забрались на крышу гостиницы «Москва», которую тогда разбирали, и стройку загородили огромными плакатами с рекламой дорогого БМВ. Забрались и стали ждать, чтобы ровно в десять, когда должно было начаться в Думе обсуждение закона о льготах, вывесить поверх дорогого БМВ свое полотнище. Плакат раскрылся во всей своей красе прямо напротив депутатских окон. Думские охранники заметались. И пользуясь суматохой, Максим с товарищами сбежали, так что никто из них даже не был задержан.

Впрочем, закон приняли в первом чтении, и вывешенного напротив Думы плаката предпочли не заметить равно депутаты парламента и аккредитованные в парламенте журналисты.

Во втором и третьем чтении закон предполагалось принимать 2 августа. И накануне Максим пошел в книжный магазин. Купил два портрета президента Путина. По двести пятьдесят рублей каждый, дико дорого.

А 2-го утром несколько нацболов, переодетых в форму спасателей МЧС, подошли к зданию Министерства здравоохранения.

– Учения МЧС! Пожарная тревога, – вежливо сказал Максим охранникам на входе и улыбнулся. – Всем сотрудникам надлежит собраться во дворе и расписаться в ведомости.

С этими словами он решительно направился внутрь здания, и охранники его не задержали. Остальные переодетые нацболы шагали следом. Они поднялись на пару этажей, зашли в кабинет, окна которого выходили на улицу так, чтобы удобно было снимать заранее предупрежденным журналистам, и Максим опять вежливо сказал работавшим в кабинете женщинам:

– Учения МЧС! Не беспокойтесь. Отрабатываем пожарную эвакуацию. Вам надо только спуститься во двор, расписаться в ведомости, и все. Простите за беспокойство.

Женщины засобирались, потянулись к выходу. Одна забыла сумочку, и Максим окликнул ее:

– Гражданочка, сумочку свою не забывайте, а то, знаете, мало ли что…

Женщина улыбнулась. Вернулась за сумочкой. Улыбнулась снова. Ей, похоже, нравился этот поджарый мужчина в форме МЧС.

Когда служащие вышли, Максим с товарищами забаррикадировали двери и распахнули окна.

– Здание захвачено! – прокричал Максим на улицу, и в ответ на его крики защелкали внизу затворы фотокамер и полыхнули фотовспышки. – Мы протестуем против преступной монетизации льгот.

Пока Максим говорил это, один из его товарищей вытащил из папки один из портретов Путина и выбросил его в окно. На стене кабинета, конечно, висели портреты Путина, но нацболы нарочно решили выкидывать свои портреты, а не министерские, чтобы нельзя было обвинить их в порче государственного имущества, то бишь портретов, записанных на баланс министерства.

Со стороны, с точки зрения журналистов, это должно было выглядеть так, что нацболы захватили министерство, срывают портреты президента со стен и выбрасывают в окна. На самом же деле со стороны это никак не выглядело. Товарищ Максима выбросил портрет как-то неловко, так что никто не заметил, что это портрет президента, а не очередная листовка.

Тогда Максим взял второй портрет, высунулся с ним в окно, подождал, пока все журналисты направят на него свои объективы, и отпустил портрет падать. Он падал красиво, этот портрет, он планировал зрелищно. И через несколько часов все мировые агентства облетели фотографии, на которых изображен был нацбол Громов, выкидывающий из министерского окна портрет президента.

Собственно, на этом акция и завершилась. В здание вошла милиция. Нацболы сами открыли дверь стражам порядка, чтобы им не пришлось ломать двери и портить госимущество. Через час все участники акции были доставлены в отделение. Через четыре часа на них были составлены протоколы. Через шесть часов районный судья осудила их за хулиганство по административной статье, назначила каждому штраф по тысяче рублей. И их отпустили по домам.

Особо опасный преступник

Но слишком уж красивые получились фотографии с летящим портретом. Слишком уж много газет их напечатали. На следующее утро в квартиру одного из нацболов, куда отправились ночевать участники акции, постучали. Максим подошел к двери.

– Повестку из прокуратуры получите, – сказал за дверью мужской голос.

– Я не открою, – отвечал Максим.

– А мне что делать? – настаивал голос. – Мне велено, чтоб вы получили повестку и расписались.

– Макс, открывай, – сказал Максиму отец того их товарища, который в этой квартире жил, хозяин квартиры. – Это мне повестка. По поводу сыночка. Я распишусь.

Максим открыл. Человек двадцать омоновцев ворвались в дверь, повалили Максима на пол, заломали ему руки за спину и надели наручники. Максим не видел, что происходило с его товарищами. Он видел только, как омоновский полковник склонился над ним, достал у него паспорт из заднего кармана джинсов, достал из паспорта триста рублей (все деньги) и положил к себе в карман. А паспорт, как и положено при задержании, отдал конвою.

Потом к лежавшему на полу Максиму подошел еще один офицер ОМОН. Медленно поставил ему на лицо ногу в тяжелом ботинке, потом навалился на эту ногу всей тяжестью и поставил на лицо Максиму вторую ногу. Максиму казалось, что сейчас кожа слезет у него со скул и вытекут глаза. А офицер стоял у Максима на лице в своих ботинках и слегка пружинил ногами, как бы чуть-чуть подпрыгивая.

– Геройский поступок! – прохрипел Максим из-под офицерских подошв.

Офицер постоял еще немного и сошел с лица задержанного. Максима подняли на ноги, посадили не в обычный автозак, а в убоповский черный «Мерседес» и повезли одного на Петровку в следственную тюрьму.

На Петровке Максима почти не били. Пугало только, что расследованием их дела занимается специальная следственная бригада из двенадцати человек под руководством подполковника Алимова, следователя по особо важным делам, работа которого вообще-то состояла в раскрытии грабежей и убийств. И следствие было закончено всего за неделю.

На время суда Максима перевезли в следственный изолятор Матросская Тишина. Там была огромная общая камера, пятьдесят человек вместо тридцати. Койки стояли в два яруса вдоль стен, и заключенные сидели на койках голые, потому что иначе нельзя было переносить духоту и жару. Когда Максим только вошел в камеру, кто-то из заключенных сказал, кивая на уголовное дело Максима, которое Максиму предстояло изучать перед судом:

– Политический, что ли?

Дело (Максим держал его под мышкой) было пухлым: слишком много страниц, чтобы быть простой уголовкой.

И суд был не менее скорым, чем следствие. Чья-то высшая воля, без сомнения, подгоняла государственного обвинителя и судью, которые вообще-то неторопливы. Государственный обвинитель Циркун спешил, валил обвинения в одну кучу, обвинял нацболов и в порче государственного имущества, и в заговоре с целью свержения государственного строя – и в чем только не обвинял. И однажды Максим прямо во время процесса обозвал государственного обвинителя Циркуна обидной кличкой Циркач, как все судейские звали его за глаза. Судья приказала приставам Максима вывести. Его вывели в устроенную при суде камеру и избили.

Вечером, когда Максима привезли в камеру Матросской Тишины, заключенные играли в карты. Максим положил на нары свои вещи и попросил:

– Простите, вы не могли бы подвинуться немного? – он взял себе за правило быть подчеркнуто вежливым с сокамерниками.

– Ты кого на хуй послал? – огрызнулся вдруг один из картежников.

И Максим понял, что ему конец. Конвой в суде вряд ли изобьет до смерти, а заключенные в камере могут. Если тюремная администрация посулила им освобождение или послабление режима, они могут убить и всей камерой молчать потом, скрывая, кто убил. Максим понял, что ему конец.

– Ты кого на хуй послал? – продолжал наступать на Максима грузный сокамерник. По воровским понятиям это слово было оскорбительным смертельно.

– Я никого не посылал, – тихо отвечал Максим. – Вы что-то путаете. Я вообще не употребляю нецензурных слов.

– Ты кого послал?! – в голосе этого заключенного проскальзывали уже нотки показной воровской истерики, по итогам которой достается из сапога самодельный нож.

– Я никого не посылал. – Максим закрыл глаза и приготовился к ножевому удару: к глухому скрежету плоти, к теплой боли в подвздошье – к смерти.

Нары над головой Максима заскрипели, свесились вниз две босые ноги, и на бетонный пол грузно спрыгнул человек, которого Максим никогда прежде не видел. Он был в тренировочных штанах и голый по пояс. Вся его грудь, спина, плечи, руки были покрыты татуировками, свидетельствовавшими о целой жизни, проведенной в тюрьме. Глаза его были холодными и не выражали даже намека на сострадание.

Этот Великий Урка, настолько уважаемый камерой, что в течение нескольких дней ему даже не довелось спуститься со своих нар вниз и показаться на глаза Максиму, теперь коротко взмахнул рукой. Максим подумал, что вот он, удар ножом. Но нет, это был жест презрения. Коротким жестом, как стряхивают с ворота клеща, Великий Урка отогнал от Максима раскричавшегося сокамерника. И сказал:

– Он не матерился. – И Максиму: – Не бойся, никто тебя не тронет. Политических мы не трогаем. Живи, Революция. Если будут проблемы, жалуйся мне.

С тех пор по тюрьмам за Максимом потащилось погонялово, кличка – Революция.

На следующий день, когда судья оглашал приговор, государственный обвинитель Циркун по кличке Циркач стоял у входа в суд. Неожиданно его окружили матери и невесты подсудимых и принялись кричать в самое лицо, что он палач. Циркун сначала опешил, а потом и сам стал кричать, отмахиваясь от женщин руками:

– Вы, большевики, у власти были, вы моего прадеда к стенке поставили как буржуя! И глазом никто не моргнул! Ненавижу я вашу власть большевистскую! Поняли?! – Он кричал, как будто не он, государственный обвинитель Циркун, был представителем власти, а будто подсудимые нацболы представляли собою власть. – Ненавижу! Коммунисты проклятые! А что вы со страной делали?! А когда вы беременным женщинам саблями пузы рубили?! Вам было жалко?! Вы борцы за классовую идею! Да?! Ну! Стреляйте в меня! Повесьте! Ненавижу вас, комуняки проклятые! Поняли?! Всегда буду вас ногами топтать!

И он растоптал нацбола Громова как мог, этот прокурор Циркун. За вхождение в министерский кабинет и за выбрасывание из окна портрета президента он потребовал для Максима пяти лет строгорежимной тюрьмы. И судья согласился.

Через пару дней Максима взяли из Матросской Тишины на этап. Привезли на вокзал в автозаке, погрузили в плацкартный вагон для заключенных. Секции этого вагона забраны были решетками. И если вольные в такой секции едут по четверо, то заключенные едут всемером.

Вагон трясся по рельсам неделю. Иногда, кроме баланды, конвойные давали заключенным кипяток, чтобы заваривать чай. Но, правда, хлеба было вдоволь. Иногда, когда конвойным это было удобно, заключенных водили по одному в туалет. В туалете не было двери: заключенный оправлялся, а конвойный на него в это время смотрел.

Через неделю Максима привезли в Уфу, в одну из образцовых колоний, куда министр юстиции, если надо, возит на экскурсии еврокомиссаров и журналистов. В знаменитую «сучью зону», где девяносто восемь процентов заключенных – «писанные», то есть сотрудничают с администрацией, то есть подписали обязательство доносить на товарищей.

Первым делом после прожарки и душа замначальника лагеря Прохоров предложил Максиму подписать обязательство работать не менее двух часов в неделю. Максим отказался: обязательство работать всегда может быть использовано против заключенного, всегда можно наложить на заключенного взыскание, дескать, обязался работать и не работал. Затем Прохоров предложил Максиму написать заявление с просьбой о вступлении в «секцию дисциплины и порядка». Это и было бы заявлением о поступлении в секцию доносчиков. Максим отказался.

И пошел в карцер. За отказ от доносительства он провел двести дней в одиночке. Потом еще четырнадцать месяцев в лагерной тюрьме. Он не видел солнца два года. Потом за него вступились московские правозащитники, и на короткое время перед самым уже концом срока Максима перевели в общую зону – тоже тюрьма, конечно, но можно ходить по улице из барака в барак, можно видеть дневной свет, можно вдыхать воздух.

Время от времени Максима вызывал замначальника Прохоров и снова и снова предлагал стать стукачом. Максим каждый раз отказывался, понимая, что к вечеру попадет в карцер. Формальный повод находился всегда. К Максиму в камеру заходили надзиратели и говорили:

– Громов, ну говори, где у тебя грязь?

– Под раковиной посмотрите, – привычно скалился Максим.

И надзиратели записывали, что заключенный Громов не содержит свою камеру в чистоте.

– Какое еще нарушение тебе запишем? – смеялся надзиратель.

– Напишите, что тряпка скомканная, – скалился Максим.

И брал руки за спину. И отправлялся в штрафной изолятор за то, что грязь под раковиной и за то, что тряпка скомкана, – на пятнадцать суток.

Так было и на этот раз. До освобождения оставалось чуть больше месяца. Замначальника Прохоров вызвал к себе Максима и спросил:

– Громов, вот ты освободишься, и что? Будешь писать про меня в газетах?

– Буду, конечно, – отвечал Максим. – Вы меня, гражданин начальник, знаете. Я и здесь не молчал, и на воле молчать не буду.

– Будешь, Громов, – взгляд начальника стал свинцовым. – Будешь молчать! Потому что ты попишешься у меня, прежде чем выйдешь отсюда. – Он дернул Максима за ворот арестантской куртки, надорвал ворот и гаркнул: – Нарушение формы одежды, пятнадцать суток!

Вот так Максим и оказался в штрафном изоляторе в последний раз. Он объявил голодовку в знак протеста. У него голова плыла от оравших десять дней подряд детских песенок. Он пытался вспоминать стихи: «…юношей гонят к черному точилу, давят вино». И сквозь детские песенки он все же слышал, как гремит в камерной двери открывающаяся кормушка, как кричит надзиратель «Громов, на выход» и как скрежещет в замке ключ. Встал, взял руки за спину и пошел.

Его привели в пыточную камеру, бросили на пол и стали бить. Планомерно. Ногами. Максима уже били так несколько раз. Максим знал, что надзиратели бьют заключенного либо до тех пор, пока тот не согласится выполнить требования администрации, либо до тех пор, пока не начнется у заключенного непроизвольная дефекация. Максим знал, что они не хотят убить заключенного, бьют его «пока не обосрется», но Максим знал также, что надзирателям не хватит ума сообразить, что после десятидневной голодовки ему, заключенному Громову, просто нечем обосраться. Максима били, а он понимал, что организм его не способен будет дать палачам этот понятный для них и унизительный для избиваемого сигнал остановиться. Максим понимал, что его забьют до смерти. И в голове его горели слова, которые стали уже к тому времени нацбольским лозунгом: «Да! Смерть!» – калька с английского «Yes! Death!».

Эти слова становились в голове все ярче и ярче, а потом погасли. Вообще погас свет. Все исчезло. Максим погрузился во тьму. Но потом вдруг выплыл из тьмы и открыл глаза. Это была еще не смерть. Это была потеря сознания.

Увидев, что заключенный пришел в себя, надзиратели продолжили избивать его. Да! Смерть! Мир вокруг Максима погас снова. Тьма стала совершенной: не было больше ни надзирателей, ни тюрьмы, ни замначальника Прохорова, ни президента Путина, ни писателя Лимонова, ни Максима, ни его маленькой дочки, ни – самое главное – боли. Да, смерть.

Но и это была еще не смерть. Максим очнулся и почувствовал холод. Резь в запястьях и холод. И вода хлестала ему в лицо, и затекала в ноздри, и не давала дышать. И только когда воду убрали, Максим понял, что, пока он был без сознания, его подвесили за наручники к тюремной решетке и бьют ему в лицо из пожарного брандспойта. И вот что это была за боль в запястьях. И вот что это была за вода в ноздрях.

Максим снова потерял сознание, а очнулся уже в камере. Живой. Живой, судя по тому, как болело все тело и как особенно саднили перетертые наручниками запястья.

Через месяц, когда пришел Максиму срок освобождаться, раны уже почти зажили. Обычно заключенных отпускают в десять утра, перед отправкой домой дав им побриться и принять душ. Но политических отпускают на рассвете. Нарочно, чтобы не встречали у тюремных ворот правозащитники и журналисты.

Было теплое летнее утро. Самый рассвет. Красное рассветное солнце. Ворота открылись на небольшую щель. Максим шагнул наружу. Дорога от лагеря прочь петляла вольно. Домишки какие-то, перелески. Из ближайшего перелеска к Максиму бежали люди, три человека, двое мужчин и женщина. Максим на секунду подумал, что это провокаторы, но через секунду уже признал в этих бегущих людях своих товарищей, которые знали, знали, что политических отпускают на рассвете, и караулили тут с полуночи.

Они обнялись. И пошли в обнимку, пошли мимо перелесков к реке Белой. Максим снял с себя одежду и вошел в воду. Сел на кургузый камень посередине реки. И встречавшая его девушка протянула ему жиллеттовскую бритву, карабкаясь по камням, оскальзываясь в воду и смеясь, что замочила сандалии. И Максим скоблил щеки, и бритва была острой, и вода была холодной, и солнце было теплым.

И вы не знаете, какое это счастье.

Глава 9

Наталья Морарь: красивая шатенка с карими глазами

– Мне запрещен въезд в Россию! Илья! Мне запрещен въезд в Россию!

Израильский рейс прилетает поздно. Тот зал в аэропорту Домодедово, где стоят будки паспортного контроля и проведена красной краской по полу символическая линия российской границы, был пуст. Ни души. Поэтому крик получился гулкий.

– Мне запрещен въезд в Россию! Илья!

Десять часов назад Наташа Морарь гуляла еще со своим женихом Ильей Барабановым вдоль моря в Кесарии. Они были в командировке. Командировка больше была похожа на отпуск или экскурсию. Они отстали от группы российских журналистов, приглашенных в Израиль узнать что-то там такое про Холокост, и бродили, взявшись за руки, по пляжу. Был декабрь 2007 года, двадцать градусов тепла. Ветер трепал длинные Наташины волосы. Ветер сорвал штандарт с флагштока приморской гостиницы и тащил куда-то в сторону Ливана. Ветер гнал волны ложиться на песок к их ногам, и Наташа убегала от волн и смеялась, когда промочила сандалии. Но было нестерпимо грустно. Они прожили вместе целый счастливый год и теперь как будто прощались друг с другом. Было так грустно десять часов назад, как будто они знали, что действительно прощаются друг с другом.

Четыре часа назад они сели в самолет в Тель-Авиве и самолет взял курс на Москву. Наташа видела в иллюминатор мрачное по ночному времени море и рассыпанные по морю огонечки теплоходов и яхт. Они дремали, обнявшись, целых два часа перед расставанием потратив на сон.

Сорок минут назад, когда самолет приземлился, они шли по аэропортовому рукаву в заполошной и суетливой толпе, каковую умеют составить только евреи, если вести их куда-то толпой: «Сонечка, где твоя корзинка?.. Дети, дети, держитесь за руки, вы потеряетесь, дети!.. Яша, закутай горло, у тебя кардиостимулятор!..» Они стояли в очереди к будке паспортного контроля почти в самом хвосте этой заполошной толпы. Наконец Наташа подошла к пограничнице, протянула свой паспорт гражданки Молдавии и поздоровалась. Пограничницы же в этих стеклянных будках традиционно суровые и не здороваются никогда. Они только смотрят строго на фотографию в паспорте, на тебя, опять на фотографию. Как всякому пересекающему российскую границу иностранцу, Наташе захотелось пуститься в пояснения, что, дескать, документы у нее в полном порядке, что между Молдавией и Россией – безвизовый режим, что Конституция РФ гарантирует свободу передвижения… Но Наташа смолчала, понимая, что пограничница не улыбается и не здоровается просто по привычке, а не в связи с тем, что увидела молдаванку. Мрачная женщина долго рассматривала Наташин паспорт, засовывала его в какой-то сканер, стучала по клавишам компьютера – так долго, что соседние очереди иссякли, Илья прошел паспортный контроль в другом окошке и отправился поджидать чемоданы, долженствовавшие с грохотом вывалиться из чрева аэропорта на транспортерную ленту и кружиться на транспортерной ленте, ища хозяев.

Он прошел паспортный контроль, и вокруг Наташи никого не стало на российской границе. И когда никого не стало, пограничница спросила:

– Вы Морарь Наталья Григорьевна?

И Наташа испугалась. Потому что в молдавских паспортах не пишут отчеств. Узнать отчество из паспорта пограничница не могла. Стало быть, узнала из компьютера: из письма какого-то, из предписания – от безликой государственной машины, которая, оказывается, ищет зачем-то Наталью Григорьевну Морарь, внесла ее в память, пока та разгуливала с любимым человеком по пляжу в Кесарии. Ничего хорошего из такого вопроса не следовало. Наташа ответила:

– Да, я Морарь Наталья Григорьевна.

Явился старший пограничный офицер. Отозвал Наташу в сторону, повел в какую-то комнату, попросил предъявить пресс-карту, попросил показать билет, спросил, нету ли каких еще документов, удостоверяющих личность, и потом сказал наконец:

– Вам, Наталья Григорьевна, запрещен въезд в Россию. Вы сейчас полетите обратно в Израиль.

– Почему? На каком основании? – залепетала Наташа, потом взяла себя в руки и сказала: – Во-первых, представьтесь.

– Я имею право не представляться, – соврал офицер. – Основанием для вашей высылки служит предписание из центрального аппарата Федеральной службы безопасности России, – нагромождение родительных падежей, хотелось спать, спать обнявшись, а потом проснуться, улыбнуться, пойти варить кофе… – Я просто исполнитель. Я не имею права ничего объяснять.

Обрывки мыслей замелькали у Наташи в голове. Она представила, как бесконечно кружится на ленте транспортера ее невостребованный чемодан. Она представила, как возвращается в Израиль.

– Подождите, в какой Израиль? У меня же нет многократной израильской визы. Меня же не пустят в Израиль!

– Я не знаю, – офицер пожал плечами. – Будете летать между Москвой и Тель-Авивом хоть всю жизнь. Это нас не касается.

Наташа растерялась. Оглянулась вокруг. В зале никого не было. Мигала над головой лампочка дневного света, подражая звуку, с которым мог бы биться об эту лампочку мотылек. Москва, в которой Наташа прожила последние шесть лет жизни, была вот она – за стеклянными матовыми стенами, но туда нельзя было попасть. «А как же квартира? – подумала Наташа. – Я же снимаю квартиру? А вещи? У меня же нет даже сменной одежды?»

Тут из-за будки паспортного контроля выглянул Илья. По правилам после прохождения паспортного контроля ему надлежало идти получать чемодан, но он вернулся, потому что Наташа все не шла. До Ильи было метров двадцать пустого пространства, но Наташа крикнула Илье:

– Мне запрещен въезд в Россию! Илья! Мне запрещен въезд в Россию!

И Илья тоже начал кричать. Из-за красной линии, не пересекая границы, он кричал пограничникам, что те не имеют права, что тут в аэропорту как минимум две телевизионные камеры, что сейчас придет корреспондент радио «Эхо Москвы»… А пограничный офицер сказал ему:

– Если вы действительно хотите помочь своей подруге, пойдите и купите ей билет в Кишинев, домой. Иначе я вынужден буду отправить ее в Тель-Авив.

Журналисты, с которыми Наташа ездила в Израиль, скинулись и купили ей билет в Кишинев. Несмотря на поздний час, Илья позвонил Евгении Альбац, заместителю главного редактора своего журнала. Сказал, что Наташу не пустили в страну. И когда он говорил это, его голос дрогнул.

А Альбац, строго-настрого запрещавшая какие бы то ни было романы на работе, не знала, что у Наташи и Ильи роман. И когда Илья позвонил ей ночью, она подумала, что не может у человека так дрожать голос, если в страну не пустили просто его коллегу.

Не прошло и часа, как Альбац приехала в аэропорт. Она привезла с собой адвоката, корреспондента радио «Эхо Москвы» Ирину Воробьеву, круассаны и бутылку воды. От адвоката не было никакого толку. Воробьева каждые полчаса выходила в эфир с новостью о том, что журналистке оппозиционного журнала «The New Times» Наталье Морарь запрещен въезд в Россию, но толку тоже никакого от этого не было. Толк был от круассанов. Наташа была голодна.

Каким-то чудом Альбац разрешили пройти к Наташе ненадолго через «зеленый коридор». Через лабиринт матовых стекол, мимо машины, которая видит чемоданы насквозь. Альбац шла передать круассаны. Ее трясло. Она говорила Наташе, чтобы Наташа не волновалась. Что пройдет всего несколько дней и недоразумение разрешится. Но ее трясло.

Илье тоже разрешили пройти к Наташе через «зеленый коридор». Принести ее чемодан и билет авиакомпании «Air Moldova». Они прощались, стоя по разные стороны символической красной линии, обозначавшей российскую границу. Рядом с ними стоял пограничный офицер. Наташа просила офицера уйти ненадолго, оставить их вдвоем, но он не ушел.

Наташа вдруг вспомнила, что в ее чемодане лежат купленные в Израиле подарки для Илюшиной мамы, а в Илюшином чемодане лежат подарки для ее мамы. Раскрыла чемоданы и начала перекладывать подарки. Соль с Мертвого моря, кусок белого известняка, из которого выстроен Иерусалим, кипарисовый крестик, блузочки, сарафанчики… И еще выяснилось, что многие женские и мужские вещи перепутаны, лежат в чемоданах и обнимаются. И Наташа стала перекладывать вещи, разлучая их. И тут офицер сказал:

– Ну, все! Пойдемте.

Молодые люди поцеловались через красную линию. Илья сказал:

– Не бойся, мы тебя вытащим.

Наташа взяла чемодан и зашагала вслед за офицером. То, что она чувствовала – это была своего рода эйфория. Как раненый человек несколько минут еще думает, будто может идти. Она шла и думала, что назавтра начнется ради нее скандал в средствах массовой информации. Она думала, что подключатся адвокаты. Что ее друзья правозащитники… Потом она оглянулась. Илья стоял на красной линии и смотрел на нее. И тут ей к горлу впервые подкатили слезы – горькие, детские, бессильные.

Офицер привел ее в крохотную комнатку. Два метра на три. В комнатке была розетка, лавка, составленная из четырех пластмассовых стульев, и ни одного окна.

– Меня депортируют? – собралась с мыслями Наташа. – Депортация возможна только по решению суда.

– Вас не депортируют, – парировал офицер. – Вам запрещен въезд.

– Тогда почему я должна находиться в камере для депортированных? Почему я не могу посидеть в зале ожидания, в баре?

– Заходите!

Офицер мягко подтолкнул Наташу в эту камеру без окон и закрыл за Наташей дверь.

Мысли изгнанника

Наташа сидела в этой крохотной камере, и разные мысли прыгали у нее в голове. Когда это началось? Почему? Когда? В школе? Как это получилось, что еще в школе она была неизменной заводилой всех ребяческих бунтов и революций? Почему? Она не должна была. Она должна была быть тихой и благодарной. Девочка из маленького города Хынчешты, из такой провинциальной дыры, где нет ни малейшего шанса не то что на хорошее образование и карьеру, а даже и на приличное замужество. Потому что все мужчины, которые чего-то стоят, заведомо уехали из Молдавии на заработки в Москву. Девочка из полунищей семьи, где целую неделю на ужин может быть только пустая фасоль или пустые макароны. Где в качестве роскоши покупают только цветы и газеты. Потому что цветы прекрасны, девочка, а в газетах пишут про большой и сверкающий мир, в который ты никогда не попадешь, бедная девочка.

Все, что могла сделать для Наташи мама, так это переехать в Кишинев и отдать дочку в русскую школу: может быть, когда-нибудь, как-нибудь… Но школа была плохонькая. С этаким образованием нечего было и мечтать о поступлении в университет. И тут Наташе повезло: в их плохонькую школу пришла подрабатывать учительница физики из самого лучшего в Кишиневе частного лицея «Гаудеамус». Эта учительница решила почему-то, что Наташа – математический гений, и уговорила директора лицея, где обучение стоило невероятные для Молдавии сто долларов в месяц, взять девочку бесплатно.

Наташа должна была быть тихой и благодарной. Но однажды эта самая учительница запретила закрыть окно во время урока, а под окном сидела Наташина не подруга даже, а просто одноклассница Люда. Люда была простужена в тот день. Ей было холодно сидеть под открытым окном. Ее знобило. А Наташе вдруг показалось, будто нет ничего на свете важнее этого окна и этой простуженной Люды, и она крикнула учительнице: «Так же нельзя!» И дети ведь всегда кричат вместе: они кричали, что надо закрыть окно, а учительница поставила им всем двойки. Дети взбунтовались, ушли с урока, нажаловались директору. А на следующий день учительница подготовила от имени детей письмо, в котором говорилось, будто не было никакого окна и никаких несправедливых двоек, а просто они дурные дети. И на уроке учительница потребовала, чтобы дети это письмо подписали. И первой она обратилась к Наташе Морарь, своей любимице, своей протеже, которая должна была быть тихой и благодарной.

– Ну, Наташа, подписывай.

Наташа встала, потому что школьный этикет предполагал вставать, когда к тебе обращается учитель. Подошла к учительскому столу, раз уж встала. Посмотрела на лживое письмо на столе и сказала:

– Нет, я не подпишу.

И направилась к выходу. Это ее «нет» означало потерю покровительницы и отчисление из лицея «Гаудеамус». «Нет» означало, что ради простуженной одноклассницы Люды Наташа упустила свой единственный шанс. Девочка подошла к двери, распахнула дверь и шагнула вон из класса, как святой Симеон – в глухонемые объятия смерти. Но если у святого Симеона за спиной гулюкал Младенец, то у Наташи за спиной был грохот отодвигаемых стульев, ропот и топот ног. Весь класс выходил за ней следом. И даже не оглядываясь, Наташа поняла, как это, как это бывает, когда тебя поддерживают люди, когда люди, черт их возьми, идут за тобой. И никто не отчислил ее из лицея «Гаудеамус». И в одиннадцатом классе, увлекшись против ожиданий не математикой, не физикой, а социологией, Наташа написала научную работу про возможности скрытого психологического влияния на молодежь, и директор лицея с гордостью послал эту Наташину работу на конкурс ученических научных работ в Москву.

Трик-трак! Дверь в камеру для депортированных открылась. Давешний офицер ввел бессловесного и испуганного таджика. Таджик присел на краешек лавки, а офицер вышел и снова запер дверь.

– Здравствуйте, – улыбнулась Наташа. – Вас тоже депортировали?

Таджик не отвечал. Он, кажется, не знал по-русски или взял себе за правило никогда ничего не говорить в этой чужой стране, а просто беспрекословно подчиняться. Он был тщедушный человек в разодранной одежде. Его, кажется, избили, прежде чем депортировать. И он все равно молчал. «Может быть, – подумала Наташа, – и мне надо было взять себе за правило всегда молчать? Может быть, надо было молчать с того самого дня, как я приехала в Москву?»

Она приехала в Москву на конкурс ученических работ, когда ей было семнадцать. Она даже получила какой-то приз на этом конкурсе. Но дело не в этом. Москва была первый большой город, который Наташа увидела в жизни. Разноцветные огни, разноцветные люди, большой и сверкающий мир, про который раньше Наташа только мечтала, что увидит его хоть одним глазком. Она ходила в музеи, посетители которых сплошь казались ей умными. Она ходила в театры один другого лучше. Она не заходила в дорогие магазины на улицах, но покупатели дорогих магазинов казались ей невероятно красивыми.

Конкурс происходил в университете. Наташа зашла на университетскую территорию, огромные учебные корпуса обступили ее, обхватили ее, как каменные ладони. И она подумала, что больше всего на свете хочет учиться здесь. И летом того же года она вернулась в Москву – поступать на социологический факультет.

В Молдавии, когда дети едут поступать в университет, принято, чтобы вместе с детьми ехали и родители. Они едут на целый месяц и с огромным скарбом. Они живут у московских родственников. Они везут с собой продукты: круглые перцы гогошары целыми банками, серую и заранее плачущую брынзу, неисправимо кислое вино. Через месяц, когда ребенок в университет не поступает по причине плохой подготовки и отсутствия денег на взятки, они возвращаются домой и целый год рассказывают, как ездили в Москву, как там все бегут и толкаются и как их задерживала милиция за отсутствие московской регистрации.

Наташа же настояла на том, чтобы поехать одной. Поездка с мамой стоила бы вдвое дороже, и Наташа знала, что даже на один ее билет до Москвы и обратно денег маме пришлось у кого-то занять. Накануне отъезда мама посмотрела по российскому телевидению программу «Человек и закон» про взятки в вузах, в этой программе сказали, что взятка за поступление на социологический факультет МГУ – это двадцать пять тысяч долларов. Больше, чем стоила их кишиневская квартира.

– Не езди никуда, – сказала мама. – Это бесполезно.

Но Наташа все равно поехала. Из всех абитуриентов отлично сдали экзамен по математике только четверо, и Наташа была среди них. Из всех студентов, поступивших на бесплатное обучение, только четверть поступила без взяток, и Наташа была среди них. Сбылась великая мечта. И тем страннее, что не прошло и пяти лет, как Наташа рассорилась с научным руководителем, подняла студенческое восстание против декана и устроила сидячий пикет в приемной ректора.

Она писала курсовые работы и диплом на кафедре политологии. Ее научный руководитель возглавлял предвыборный штаб одного из лидеров партии «Единая Россия», баллотировавшегося в Московскую городскую думу. Однажды он велел всем своим студентам прийти туда в штаб на практику: отвечать по телефону, бегать по мелким поручениям. И все пришли, а Наташа не пришла. На следующий день при всех студентах группы профессор швырнул Наташину курсовую работу так, что листки разлетелись по аудитории. И он кричал, что Наташа никогда не получит более серьезной работы, чем подносить начальнику кофе. И он потребовал, чтобы после семинара Наташа зашла к нему в кабинет.

Она зашла.

– Почему ты не была на практике? – спросил профессор.

– Это противоречит моим убеждениям, – отчеканила Наташа. – Я пальцем не пошевелю, чтобы «Единая Россия» опять пришла к власти. Если нужна практика в предвыборном штабе, то я работаю в предвыборном штабе у Ильи Яшина из партии «Яблоко» и еще в предвыборном штабе у Виктора Шендеровича, который баллотируется в Госдуму. Я принесу вам справку. И характеристику.

Профессор помассировал себе виски пальцами, встал, прошелся два шага до стены и два шага обратно.

– Деточка… Я узнаю в тебе себя в молодости. Я был такой же бескомпромиссный, – он как будто оправдывался. – Но ты вырастешь. Жизнь сложнее. Я не помогаю «Единой России», я помогаю конкретному человеку, и он хороший человек… – Наташа улыбнулась, а профессор продолжал: – Ну да, он член «Единой России», но это ничего не значит…

На следующий день на заседании кафедры профессор этот говорил, что все его студенты работают прилично и есть только одна студентка, у которой ничего не получается, – Наталья Морарь. Наташе пришлось сменить кафедру и написать диплом на неинтересную ей и не политическую тему.

А с деканом социологического факультета Добреньковым было еще отчаяннее. Этот Добреньков велел развесить всюду на факультете свои верноподданнические интервью, розданные разным газетам, и во всех интервью неизменно говорилось, будто Владимир Путин – это счастье для страны. Все преподаватели, имевшие сколько бы то ни было оппозиционные взгляды, постепенно были деканом с факультета уволены. Зато особый спецкурс начал читать человек, написавший книжку про евреев, которые, дескать, с целью захватить для себя жизненное пространство изводят русский народ.

– Простите, – спрашивал на семинарах Наташин однокурсник Илья Азар, – мне очень понравилась ваша книга, но что же мне делать, что же мне делать, профессор, если я еврей?

Еще, Наташа выяснила это точно, декан Добреньков отдал своему сыну лицензию на содержание факультетского кафе. Кафе было дорогое. Суп стоил триста рублей, салат – двести пятьдесят, жаркое с картошкой – пятьсот, в то время как на других факультетах в студенческих столовых на пятьдесят рублей можно было наесться не слишком вкусной, но вполне питательной студенческой еды.

«Мы хотим есть!» – таков был лозунг, с которым Наташа и ее друзья устроили первый пикет на социологическом факультете. Они даже не требовали закрыть дорогое кафе. Они требовали открыть другое, дешевое. Протесты голодных студентов легко находили отклик у журналистов, мечтавших описывать студенческие волнения, и с трудом вызывали гнев у президента и депутатов Госдумы, которым декан Добреньков писал письма, что, дескать, ОД-групп представляет собою угрозу политическому строю, финансируется Центральным разведывательным управлением США, пропагандирует гомосексуализм и склоняет молодежь к оранжевой революции, как на Украине. Про гомосексуализм декан писал потому, что у Наташи был тогда роман с девушкой. Про оранжевую революцию писал потому, что в Кремле оранжевой революции боялись. Но приказом ректора кафе все же было закрыто, и сын Добренькова потерял этот бизнес.

ОД-групп – так называлась компания студентов, организовывавших эти протесты. Аббревиатуру ОД журналисты склонны были расшифровывать как «ответ Добренькову». На самом же деле ОД значило «Отряд Дамблдора» – дети начитались сказки про Гарри Поттера.

И они не остановились на устройстве дешевого кафе на факультете. Они потребовали возвращения инакомыслящих преподавателей. Они потребовали сторонней комиссии, которая проводила бы конкурс на замещение профессорских должностей. Они врывались в приемную к ректору, садились на пол двадцать человек, галдели и не уходили до тех пор, пока ректор не выходил к ним и не выслушивал требования, что студенты, оказывается, хотят не только есть, но и учиться.

Впрочем, к окончанию университета, о котором она так мечтала, Наташа уже знала, что в университете только сдает экзамены, а учится за пределами университетских аудиторий. Она сорвала при входе в главное здание стикер с портретом Михаила Ходорковского, недавно посаженного в тюрьму. Ходорковского ей было жалко: у него был благотворительный проект «Открытая Россия» – образование для провинциальных детей, и она, девочка из города Хынчешты, слишком хорошо знала, каким чудом в ее маленьком городе стала бы одна из организованных Ходорковским школ, если бы город был российским, а не молдавским.

На митингах в поддержку Ходорковского в Москве у Басманного суда Наташа преодолела жгучий стыд, когда надо было в первый раз развернуть плакат и стоять с плакатом на виду у всех. Еще на этих митингах она познакомилась с Мариной Литвинович. Еще подружилась с молодыми правозащитниками и стала организовывать с ними молодежное движение «Я думаю», цель которого была – думать. Они устраивали митинги, с одной стороны, и с другой стороны – лекции в Высшей школе экономики, на которые приглашались лучшие в стране экономисты вроде Андрея Илларионова, любимые писатели вроде Виктора Шендеровича.

На одном из митингов «Я думаю» Наташа познакомилась с журналисткой Евгенией Альбац, которая стала приглашать Наташу с друзьями каждый вторник к себе домой на ужин. Они разговаривали. Они ели приготовленную Альбац вкусную еврейскую стряпню – форшмак, имбирлах – и разговаривали с оппозиционными политиками, журналистами и экономистами, которых Альбац, пользуясь журналистскими связями, приглашала «поговорить с детьми».

Однажды вечером завсегдатай этих вторничных посиделок, один из руководителей «Открытой России» Осовцов отозвал Наташу в сторонку и спросил:

– Ты хотела бы работать в «Открытой России»?

– Ну, – Наташа попыталась сохранить хладнокровие, – наверное, мне было бы интересно.

– Тогда приходи завтра на Колпачный, поговорим, – резюмировал Осовцов и пошел прочь, опираясь на свою знаменитую палку с серебряным набалдашником. А Наташа вышла на лестницу, подождала, пока Осовцов уйдет, и раз пятьдесят треснулась лбом об стену от восторга, потому что работать в «Открытой России» – это была мечта поглавнее мечты учиться в Московском университете.

Трик-трак! Дверь пересыльной камеры в аэропорту Домодедово открылась, пограничный офицер ввел еще одного депортируемого таджика и снова запер дверь. Таджик был в тренировочных штанах, в майке и в тапочках, несмотря на декабрьский холод. Наташа подумала: «Ой, у меня же нет никакой теплой одежды! У меня же вся теплая одежда осталась в Москве!» На всякий случай улыбнулась таджику и поздоровалась с ним. Но он молчал. И Наташа вернулась к мысли: «Я замерзну».

В Колпачном переулке был офис принадлежавшей Михаилу Ходорковскому компании «ЮКОС». И офис благотворительной организации «Открытая Россия» тоже был там. А мерз на Колпачном Илья Барабанов, который влюбился в Наташу еще во время митингов «Я думаю», совсем потерял голову во время вторничных посиделок у Альбац, а теперь мерз под окнами «Открытой России» и ждал, пока Наташа окончит работу. Наташа отказывалась понимать, что Илья влюблен в нее, считала Илью просто своим другом, выходила из офиса, шла с Ильей пить кофе и по-дружески рассказывала ему про серьезный роман, который происходил у нее тогда с известным политиком оппозиционного толка. Илья слушал и умирал от отчаяния. Но все равно приходил на Колпачный, все равно мерз и все равно слушал Наташины откровения, как лучшая подружка.

Через пару месяцев после начала Наташиной работы счета «Открытой России» были арестованы: государство планомерно пожирало «ЮКОС», и в конце концов дело дошло до юкосовской благотворительной программы. Осовцов честно сказал Наташе, что денег больше не будет, предложил уйти или, если есть возможность, довести образовательные проекты до весны, до конца учебного года. Одновременно Осовцов сказал, что готовится Гражданский конгресс, международная конференция, где будут оппозиционные политики и правозащитники. И что можно поработать на Гражданском конгрессе пресс-секретарем. Из Гражданского конгресса выросла коалиция «Другая Россия». Через несколько месяцев «Другая Россия» поделилась на политическое и правозащитное крыло. Политики Каспаров, Касьянов и Лимонов принялись организовывать Марши несогласных. Правозащитники ворчали, что нельзя, дескать, участвовать в одних маршах с Лимоновым до тех пор хотя бы, пока на его знаменах красуются пролетарские серпы и молоты, похожие на свастику, и пока на сайте его партии красуется программа 1993 года, где черным по белому написано, что либералов надо вешать.

На одной из конференций «Другой России» с участием Каспарова давнишний, еще с пикетов в поддержку Ходорковского, Наташин друг Ваня Ниненко встал и спросил у Каспарова прямо, действительно ли ему нравятся свастики и правда ли он разделяет лимоновское желание вешать либералов, раз шагает с Лимоновым в одном строю.

Каспаров раскричался. Он кричал Ване Ниненко, который защищал Ходорковского, устраивал митинги в поддержку политзаключенных и организовывал лекции «Я думаю», что Ваня Ниненко нарочно нанят Кремлем, что этот его вопрос – провокация, что ему, Ване Ниненко, хорошо заплатили в Кремле за этот вопрос.

А для Наташи Ваня Ниненко было вроде той одноклассницы Люды, которую знобило под открытым окном. Только роднее. С одноклассницей Людой Наташа не выпивала по ночам в общежитии, обсуждая Бодрияра, не устраивала Отряд Дамблдора, не делила хлеб. А с Ваней выпивала, обсуждала, устраивала и делила. Она встала и сказала:

– Гарри Кимович, простите, вы только что обидели хорошего человека. Он мой друг. Я могу ручаться, что он не нанят Кремлем ни разу. Он просто хотел спросить, и мне кажется, вы могли бы ответить, что за время такое наступило, что можно маршировать под свастиками с людьми, предлагавшими кого бы то ни было вешать.

Конференция закончилась. В фойе к Наташе подошла Марина Литвинович, работавшая тогда каспаровской помощницей и членом политсовета «Другой России». Подошла и сказала, что элементарная дисциплина не позволяет пресс-секретарю «Другой России» так резко выступать против лидера на публичной конференции.

А друзья рассказали Наташе, что после этого ее выступления и до того, как встретить Наташу в фойе, Литвинович кричала: «Кто она такая, эта Морарь! Как она смеет! Я сделаю все, чтобы ее в «Другой России» не было».

Вечером эту историю Наташа рассказала другу своему Илье в кафе «Билингва», где шумно, дешево, очень невкусно, книжный магазин и собираются люди, которым важно, чтобы было дешево и чтоб был книжный магазин. Тут-то у Ильи и возник план. Это был план, стратегия: на следующий день вечером он выпивал со своей начальницей, заместителем главного редактора оппозиционного журнала «The New Times» Евгенией Альбац и к слову ввернул, что Морарь, дескать, уходит из «Другой России».

– Наташка! – позвонила Альбац Наташе немедленно. – Наташка! – у Альбац есть манера вставлять во все имена уменьшительные суффиксы (Наташка, Илюшка, Барабашка). – У меня гениальная идея! Приходите к нам работать!

– Я же не журналист, – опешила Наташа.

– А ничего! Научим! Понимаете, – у Альбац есть манера сразу пускаться в объяснения, – журналистика это такая профессия, которую надо попробовать, чтобы понять, будете ли вы заниматься ею всю жизнь. Приходите! Попробуйте!

И Наташа пришла. В сущности, ей просто некуда было деваться. Людей, работавших на «Открытую Россию» Ходорковского и тем более на «Другую Россию» Каспарова, ни на какие другие работы не берут. Разве только в последний оппозиционный журнал «The New Times» или на последнюю оппозиционную радиостанцию «Эхо Москвы».

Наташа не умела брать интервью, не умела задавать вопросы, не умела придумывать темы, не умела проверять факты, не умела складывать слова. Каждый понедельник, тем не менее, ей надо было заявить на редколлегии тему в очередной номер и каждый раз к пятнице ей надо было написать на эту тему статью. Илья, сидевший с нею за соседним столом, помогал ей. Он был опытным журналистом, хоть и на год Наташи младше. Неповторимая атмосфера запуска нового журнала, когда люди работают без сна, спорят до хрипоты и все время что-то вместе выдумывают – она была такова, эта атмосфера, что люди в этой атмосфере влюбляются друг в друга, особенно если этим людям по двадцать три года. Однажды вечером, когда Альбац, обычно подвозившая Наташу домой, уехала в командировку, проводить девушку домой взялся Илья. В такси на заднем сиденье он только взял Наташу за локоть и только немножко потянул к себе. Но это было как разряд электрического тока. Как бархатная молния.

В это время Наташа делала расследование про «черную кассу» Кремля. Про то, что если политическая партия находит себе спонсора, то спонсор сначала должен отправлять свои пожертвования в Кремль, и оттуда уже деньги будут перечисляться партии за вычетом двадцати процентов. До этого Наташа делала расследования про связи Кремля с «Райффайзен-банком» и про связи Кремля с социологической службой ВЦИОМ.

Они ехали в такси и целовались. Они не думали о том, что через пару месяцев знакомый из администрации президента скажет Илье по секрету за кружкой пива, что Наташиными расследованиями очень недовольны на самом верху. Они целовались и не думали, что через десять месяцев, прочтя очередную Наташину статью, замглавы администрации президента скажет: «На хуй эту Морарь!» Они целовались и не думали, что через год Наташе будет запрещен въезд в Россию. Если они о чем-то и беспокоились, так только о том, как скрыть свой роман от начальницы.

Трик-трак! Кишиневский самолет улетает на рассвете. Пограничный офицер отпер дверь пересыльной камеры, вывел Наташу, провел по пустому еще аэропорту, составляя ей конвой, и посадил в самолет. Стюардессы были сонные. Зато пилот был лихач или, возможно, чем-то расстроен. С середины взлетной полосы он решительнее, чем принято, потянул штурвал на себя, и самолет ушел вверх свечкой.

Возвращение

Илья приехал к ней в Кишинев буквально через пару дней. Потом приехал еще через неделю. Потом еще через неделю. Первое время Наташа находилась в состоянии эйфории, каждый день раздавала интервью, писала запросы в консульство, подавала жалобы в суд. Но эйфория прошла, и Илья стал замечать в глазах Наташи особый вид тоски. Тоска ведь различается. Есть неповторимое выражение тоски в глазах у людей, сидевших в тюрьме. И другое выражение тоски – у людей тяжело больных. А такой тоски, как у Наташи в глазах, Илья никогда прежде не видел. Он никогда прежде не видел глаза изгнанника.

Разумеется, ни через несколько дней, как обещал Илья в аэропорту, ни через неделю, ни через месяц вернуть Наташу в Москву не удавалось. Странички в паспорте Ильи быстро заполнялись штампами о пересечении государственных границ России и Молдавии.

Кроме Ильи, навещать Наташу в Кишиневе приезжали и другие московские знакомые. Приезжал Никита Белых, лидер оппозиционной партии Союз правых сил, блондин, похожий на огромного медведя, принципиально не пьющий спиртного, чтобы спьяну не зашибить кого-нибудь, но в Кишиневе развязавший, весело выпивавший с Наташей всю ночь и танцевавший с Наташей в барах. Приезжал журналист Олег Кашин. Тот не танцевал, а долго с Наташей разговаривал и, вернувшись в Москву, написал в одном из журналов, финансируемых властью, что Евгения Альбац нарочно подвела Наташу под депортацию, чтобы устроить скандал и раскрутить журнал «The New Times» на этом скандале.

А месяца через три в очередной из приездов Ильи они пошли в магазин для новобрачных, купили обручальные кольца, слишком широкие по их тонким пальцам, и расписались в районном загсе без всякого шума, без белого платья, без лимузина и без букета невесты.

Илья был уверен, что теперь Наташу пустят в Россию, ибо она жена российского гражданина. Наташа была уверена, что никуда ее не пустят, но через несколько дней после тихой своей свадьбы поехала с Ильей в аэропорт и села в самолет Кишинев – Москва. Потому что теперь она была женой этого человека и, следовательно, готова была ехать с ним хоть на край света. Ее только смущало, что они летели не одни, что из Москвы лететь и проходить границу вместе с ними понаехало журналистов. Журналисты говорили, что неплохо было бы предупредить еще адвокатов и правозащитников в Москве, но тут Наташа, дружившая со множеством правозащитников, возражала совсем категорически.

– Когда мы захотим завести ребенка, – сказала Наташа, – нам тоже надо будет предупредить об этом правозащитников?

В Москве в аэропорту Домодедово Наташа первой из своей компании подошла к будке паспортного контроля. Протянула паспорт, поздоровалась, улыбнулась. Мрачная пограничница ничего не ответила и не улыбнулась в ответ. Немедленно появился старший пограничный офицер и сказал Наташе, что ей запрещен въезд в Россию и она должна покинуть страну тем же самолетом, которым прилетела.

– Вы заплатите пятьсот рублей штрафа за каждую минуту задержки самолета, – припугнул офицер.

Но никто ему не поверил. Наташа, Илья, корреспондент «The New Times» Армина Багдасарян, корреспондент «Эха Москвы» Владимир Варфоломеев и еще двое корреспондентов телеканала RTVI сели на лавочки в транзитном зале и стали требовать, чтобы офицер принял у них заявления о нарушении права на свободу передвижения, чтобы пропустил к ним адвоката, который ждал снаружи, чтобы принес им воды… Но заявлений не приняли, адвоката не пропустили. Телевизионщики вышли было покурить, но их скрутили в курилке и насильно протащили через границу. Армина Багдасарян вышла в туалет, ее поймали у туалета и тоже насильно перевели через границу. Владимир Варфоломеев никуда от Наташи и Ильи не отходил. К нему подошли милиционеры, заломали ему руки и перевели через красную линию его тоже. Наташа и Илья остались одни.

Мимо шли и шли пассажиры к будкам паспортного контроля. Самолет на Кишинев улетел. Теперь молодым людям предстояло провести в аэропорту как минимум сутки, если, конечно, не предполагать такого чуда, что Наташу пустят в Россию. Илья все еще надеялся. Друзья звонили ему и говорили, что Путин в курсе их истории и что вопрос сейчас «решается на самом верху». Наташа не надеялась. Как можно было надеяться, что Путин пожалеет молдавскую девчонку?

Они не взяли с собой никаких книжек. От нечего делать они читали испорченные миграционные карты, валявшиеся на полу. Какой-то человек, например, не знал, как написать русскими буквами свою фамилию, несколько раз зачеркивал и писал то Ароян, то Аронян.

Хотелось есть. Из еды был только кофе в кофейном автомате. Но к вечеру пограничники сжалились, принесли Наташе и Илье пластмассовый лоток самолетной еды – один на двоих. Журналистам и друзьям, стоявшим по ту сторону границы, передавать еду для молодоженов запрещалось.

Ближе к ночи рядом с ними на лавку присел какой-то турок. Его тоже не пустили в Россию: он летел к любимой девушке, с которой познакомился на турецком курорте, но вместо туристической визы случайно сделал рабочую. И его не пустили. У него был целый мешок еды. Он отдал еду Илье и Наташе, смотрел, как они ели, слушал, почему им нельзя в страну, и не понимал.

Спать Наташа и Илья легли в транзитном зале на лавочках. Было холодно. Было холодно и жестко. Под утро они совсем замерзли.

К ним подошел офицер, сказал, что Илья свободен, а Наташа задержана и будет насильно депортирована из страны, как только прилетит кишиневский самолет. На всякий случай Наташа и Илья связались брючным ремнем и привязали себя брючным ремнем к лавке. За это пограничники запретили им сдвигать лавки, и лежать стало невозможно.

Они коротали время за игрой в слова. Из длинного слова в течение пяти минут следовало составить как можно больше маленьких слов. Наташа всегда выигрывала. Когда на кону было слово «политиканство», Илья и Наташа оба первым делом сложили из его букв слово «тоска».

Прошел второй день. К ним приставили охрану. Пограничников, мужчину и женщину. Речи о том, что Наташу арестуют, больше не шло. Связываться ремнем больше не имело смысла. Женщина-пограничник провожала Наташу до туалета. Мужчина-пограничник провожал до туалета Илью. В туалете в кабинке Илья потихоньку курил. В курилку его не пускали. Как-то раз, сидя в кабинке с сигаретой, Илья услышал, как в соседнюю кабинку заходят мужчина и женщина. Женщина смеялась, а мужчина с кавказским акцентом говорил женщине, что не обидит ее и обязательно даст ей сто долларов, если она сделает ему минет. Илья вышел из своей кабинки и увидел этих двоих: мужчина, видимо, был пассажиром с какого-то южного рейса, женщина была одной из тех мрачных пограничниц, которые сидят в будках паспортного контроля, никогда не здороваются и не улыбаются.

Когда Илья вернулся, Наташа пожаловалась, что у нее болят почки. У нее больные почки. Илья вызвал врача. Врач осмотрел Наташу и сказал:

– Вам действительно нужно как следует есть и пить. И вам нельзя на холоде. Но что я могу? Я могу только попросить, чтобы вас покормили.

Тем временем в Киев с мешками еды и воды вылетали друзья-журналисты, чтобы прилететь в Киев, вернуться и передать в транзитном зале аэропорта Илье и Наташе еду и воду.

Пошел третий день. Спать было невозможно. Очень трудно спать, когда холодно, сидя на жестких стульях. К середине третьего дня у Ильи началось что-то вроде зрительных галлюцинаций. Он стал вдруг видеть свои ресницы. Ресницы распухали и лопались.

У Наташи болели почки. Уже очень сильно. И еще Наташа сказала, что через два дня в России президентские выборы.

– Если мы досидим до выборов, – сказала Наташа, – это будет выглядеть так, как будто мы поженились и сидим тут в знак протеста против выборов.

И Илья сказал:

– Улетаем.

Он позвал дежурного офицера. Ему разрешили пойти купить билет в Кишинев. И прошло три полных дня в аэропорту, когда они сели на кишиневский самолет.

Позади них в самолете сидел человек настолько неброской внешности, что это бросалось в глаза – агент ФСБ. К ним подошла стюардесса и заговорила с Наташей по-молдавски:

– Мы болели за вас. Мы спорили, сколько вы дней продержитесь. Мы гордимся вами. Если что-то нужно, зовите меня всегда.

Через час после взлета к пассажирам обратился капитан корабля. Он сказал:

– Мы покинули пределы России!

Он не сказал больше ничего. Но его интонация значила: «Мы в свободном мире!»

Глава 10

Виктор Шендерович: человек, который смеется и размахивает руками оттого, что ему грустно

В семь лет Валентина выучила наизусть афишу. В афише было написано: «Виктор Шендерович. В деревне Гадюкино дожди». И это была первая папина книга. Афиша сообщала о презентации книги в Театре эстрады. Книга была смешная. Театр эстрады смеялся. Люди, одетые во все лучшее, но все равно плохо, смеялись над несуразностью собственной жизни, когда Валентинин папа стоял на сцене и читал отрывки из своей книги. Семилетняя Валентина, кареглазая девочка с копной густых и черных волос, удивительно густых и черных даже для еврейского ребенка, выучила не только название книги и не только название театра, но и все то, что было написано в афише мелкими буквами: номер типографского заказа, тираж, печать офсетная… Девочке очень нравилось то, что папа писатель, и то, что он веселый театральный человек. И может взять ее за руки, показать ей три раза, как выписывать по паркету смешные кренделя ногами, а потом станцевать с ней, несмотря на то, что она путает шаги. Девочка была уверена, что у нее совершенно особенный папа и все остальные папы не такие.

Возможно, он и был необычным человеком, этот Виктор Шендерович, папа Валентины Чубаровой. Для того люди и начинают заниматься театром, для того и складывают слова при помощи пишущей машинки, чтобы быть необычными. Чтобы не просто вставать в шесть утра и тащиться на молочную кухню, не просто стоять там в очереди мрачных отцов с медицинскими справками о том, что у них есть младенцы и младенцам нужно молоко. Не просто стоять в этой очереди на морозе, а учить мужиков танцевать летку-енку. Не просто наливаться мрачной отчаянной злобой, ибо какого хрена в этой стране нет молока даже детям. Не просто воображать себе, как в ответ на объявление о том, что молока не будет, ты пойдешь убивать: сначала раздатчицу молочной кухни, потом директора молочного завода, потом всех этих людей в сером, работающих в обкомах и горкомах КПСС, потом – Политбюро во главе с полумертвыми стариками… Не просто травить себе сердце этими ядовитыми мыслями, а:

Раз, два, туфли надень-ка!

Как тебе не стыдно спать!

Давайте, мужики, давайте. Темно, черт побери, утро не наступает. По щиколотку в снегу, токари танцуют, пекари, инженеры, учителя, милиционеры, военные – народ, который сплошь уже понимает, что советское государство – это лживое беспомощное дерьмо. Давайте, мужики, давайте.

Славная, милая, смешная енька

Нас приглашает танцевать!

Конечно, он был необычным человеком. С обычными людьми жизнь просто происходила, а он, Виктор Шендерович, подмечал еще и записывал приметы происходившей вокруг жизни – до тех пор, пока записи не складывались в сатирическую, не имеющую начала, середины и конца, а составленную из набора реприз книгу. Он подмечал, например, что однажды электрички стали молчаливыми. На рубеже восьмидесятых и девяностых годов люди в советских электричках молчали. Была полная тишина. Потому что в каждом вагоне кто-нибудь включал транзистор, и весь вагон – токари, пекари, инженеры, милиционеры, военные – слушали трансляцию съезда народных депутатов, констатировавших великие перемены в, казалось бы, наглухо окаменевшей стране. Маленькая Валентина, сидя у папы на коленях и жуя единственную доступную сладость гематоген, не догадывалась, что вообще-то в электричках люди должны разговаривать или читать книжки. Она думала, будто это нормальное поведение в электричках – слушать, замерев, транзистор.

Конечно, он был необычным человеком. Как артист на сцене чувствует тот момент, когда захватил внимание зала и повел зрителей за собой, как писатель чувствует, когда складываемые им слова начинают звенеть, так Виктор Шендерович почувствовал вдруг в начале девяностых годов, что все эти мрачные токари, пекари и инженеры сложили вдруг усилия своих разнонаправленных воль и стали способны менять жизнь одним усилием воли. Они выходили, полмиллиона человек, на Манежную площадь, и, повинуясь их воле, Советская армия покидала Прибалтику. Они требовали отмены однопартийной системы, и однопартийная система отменялась. Они выходили к Белому дому, и танки, имевшие приказ уничтожить президента Ельцина, переходили на сторону президента Ельцина. Это была магия. Та самая, которая возникает в театре или на книжной странице. Магия складывающейся истории. И, конечно, он был необычный человек, Виктор Шендерович, раз сделал эту магию своим ремеслом. Маленькая Валентина просто это чувствовала. Просто чувствовала, что отец – волшебник. Как если бы он умел разводить огонь в ладонях.

Но каждый писатель знает, как складывается история. В ней должно что-то сломаться, чтобы она двигалась. Гамлет должен встретить Призрака и узнать, что отец его не просто умер во сне, а убит. Анна Каренина должна влюбиться в офицера Вронского, иначе она так и прожила бы относительно счастливо со своим пожилым и ушастым мужем, и нечего было бы рассказывать. Виктор Шендерович 31 декабря 1994 года должен включить телевизор и узнать, что федеральные войска вошли в Грозный, что в этих новогодних танках сидели мальчишки-новобранцы, что все они расстреляны из гранатометов мятежниками и что сгоревший в танке человек похож на обугленное полено. Валентина этого не видела, ее отправили спать. Ей в спальне включили елку, чтобы не страшно было одной в темноте. Она спала, а отец с матерью на кухне долго разговаривали о том, как и кто в демократическом правительстве новой свободной России может принимать такие идиотские решения и отдавать такие жестокие приказы.

Хотя бы чтоб не сойти с ума, Виктору Шендеровичу пришлось представить себе политиков тупорылыми уродами и смотреть по телеканалу НТВ военные репортажи из Чечни, дабы в лице репортеров находить союзников своему стыду и своему гневу на решения тупорылых уродов-политиков.

Каждый писатель знает, как складывается история: если в одном эпизоде герой поражен тем, какие политики тупорылые уроды, а в другом эпизоде герой смотрит репортажи корреспондентов НТВ с чеченской войны, то все это для того, чтобы в третьем эпизоде телеканал НТВ предложил герою делать программу про тупорылое уродство политиков. Валентина помнит, как однажды вечером папа пришел домой и сказал:

– Мне предложили работу. Мне будут платить огромные деньги, и на эти деньги меня можно будет пышно похоронить.

– Почему похоронить? – испугалась девочка.

– Да нет же, – папа погладил Валентину по голове. – Я же шучу. Просто это работа на телевидении. Еженедельный режим. Шутки по заказу каждую неделю. – Она уже подросла к тому времени, его девочка, она уже ходила в школу, она должна была понять. – Просто очень трудная работа, вот что я имел в виду.

Телеканал НТВ предложил Виктору Шендеровичу делать сатирическую программу «Куклы», в которой политические деятели представлены были в виде смешных и довольно противных резиновых болванов и говорили не злобные глупости, как в реальной жизни, а смешные глупости, что легче было терпеть.

Уже на следующий день папа повез Валентину, которую не с кем было оставить, на дачу к продюсеру Григорьеву. И Валентина гуляла под соснами по огромному участку, а папа с тремя какими-то людьми сидел на террасе огромного дома и бесконечно обсуждал что-то. И Валентине было скучно. Она пыталась играть в куклу, которую привезла с собой, но играть не получалось. А папа разговаривал на террасе с тремя этими людьми. Вроде бы был рядом, но впервые Валентине не становилось рядом с папой весело. Затея с телевидением представлялась девочке растрачиванием волшебства впустую, как если бы на огне, который ты умеешь разводить в ладонях, кипятили чайник. Девочка любила папины книги, а телевидения не любила и политиков – тем более, и вообще она не понимала, зачем политики.

Три человека, с которыми папа сидел на террасе, были продюсеры Василий Григорьев и Александр Левин и режиссер Василий Пичул. Эти люди стали приходить домой, и Валентина слышала, как папа ругается с ними в своем кабинете и иногда смеется, и иногда выбегает с хохотом из кабинета и кричит маме:

– Ты слышала? Ты слышала, как Черномырдин сказанул? «Хотели как лучше, а получилось как всегда». Ха-ха-ха! Нарочно не придумаешь же!

Про Черномырдина Валентина знала теперь, что он премьер-министр. Она не смотрела новостей по телевизору и не читала газет, но всех политиков она теперь знала из папиных программ, которые смотрела раз в неделю. Она не знала, что говорили и делали политики на самом деле. Она знала, что они говорили в папиных программах. Она так и представляла их себе – резиновыми болванами, не похожими ни на людей, ни на игрушки. И верила, что ничего не теряет, игнорируя новости, что обо всем важном расскажет ей теперь папа этим своим смешным, то есть не страшным способом. Валентина была уверена, что папа сильнее своих кукол. Во всяком случае, когда кукла-Ельцин попыталась подать на папу в суд за оскорбление чести и достоинства Президента Российской Федерации, ничего плохого с папой не случилось, а только он стал знаменит. По выходным дням стали приезжать к ним в квартиру репортеры брать интервью у папы и даже у Валентины, а в школе Валентину стали спрашивать, правда ли она дочь Шендеровича.

Крошка Цахес

Известно же, как складывается история. Она сильнее вас. Не автор выдумывает метафору, чтобы получше объяснить публике, как обстоит дело. Метафора сама приходит писателю в голову и ведет его, как лошадь ведут под уздцы или как быка ведут за продетое в нос кольцо. Как правило, автор и не предполагал тех смыслов, к открытию которых ведет его метафора. Часто автор пугается или не хочет верить тому что написал, увлекшись метафорой. Но язык мудрее. В самих грамматике и синтаксисе содержится накопленное веками знание жизни. Грамматика и синтаксис как будто говорят автору: «Да, малыш, жизнь такая штука. Ты же просто складывал слова по правилам, и видишь, как они легли. Жизнь такая штука». Смелость писателя в том и заключается, чтобы доверять своим метафорам, как смелость ученого заключается в том, чтобы доверять результатам своих экспериментов. Какими бы ужасными ни были выводы.

Зимой 2000 года, когда президент Ельцин только-только ушел в отставку и исполнять его обязанности остался мало кому известный новоиспеченный премьер-министр Путин, Виктору Шендеровичу пришло в голову сделать про премьера программу «Куклы» по мотивам сказки Гофмана «Крошка Цахес».

Программа начиналась с того, что кукла-Ельцин баюкала куклу-Путина и сетовала, до чего же, дескать, уродливый получился преемник. А кукла-Березовский витала над ними и обещала причесать куклу-Путина волшебным телевизионным гребешком так, чтобы всем на свете уродец понравился.

Валентина была уже взрослая девочка. Она уже заканчивала школу. Она интересовалась общественными науками, стихами и любовью. И совершенно не интересовалась ни Путиным, ни Ельциным, ни Березовским. Но из папиной программы все было понятно про Березовского. Он был какой-то хитрый миллионер, фактический владелец много чего, включая Первый телеканал. Он – явно для какой-то неприятной хитрости – выбрал среди политиков удобного для себя, провел его в премьеры, а теперь проводит и в президенты тоже. Так понимала Валентина политический расклад. В серьезных газетах, в серьезных аналитических программах сказать так прямо было невозможно, потребовались бы факты. Но в сатирической программе метафорически сказать так было легко, и Валентина знала теперь то, о чем шептались в полусекретных разговорах люди, причастные к политике.

Дальше в этой программе все политики-куклы начинали восхищаться крошкой Цахесом, и только кукла-Явлинский свободна была от этого наваждения: пыталась всех образумить, кричала, что крошка Цахес, дескать, урод и злобный карлик. Валентина так и понимала политический расклад. Она считала Явлинского благородным и умным, хоть он и был куклой, как ни крути. Ей не приходило в голову, что по части Явлинского папа обманывал ее. Телеканал НТВ в то время заключил с Явлинским договор, поддерживал его, раскручивал, получал деньги за поддержку и раскрутку партии «Яблоко», которую возглавлял Явлинский. Возможно, Виктор Шендерович искренне ничего не знал об этом или не хотел знать: так или иначе, он обманул дочку, выставив Явлинского прозорливцем, не разделявшим всеобщих восторгов по поводу Путина. Если бы Валентина смотрела про политику что-нибудь, кроме папиной программы, она увидела бы, что Явлинский вполне присоединялся ко всеобщему хору славословий, доставшихся премьеру, стремительно набиравшему очки на победоносной второй чеченской войне. Тогда она бы задала папе вопрос, как любят подростки. И папа смутился бы и мямлил бы что-нибудь типа: «Попробуй-ка ты обойтись без славословий по отношению к человеку, который благодаря телевизионной пропаганде Березовского вот-вот станет новым президентом страны». А Валентина тогда спросила бы прямо, как это любят подростки: «Не потому ли, папа, ты смеешься над Путиным и Березовским, что они враги твоего Гусинского, которому принадлежит телеканал НТВ?» И папа бы не знал, что ответить. Во всяком случае, помолчал бы и подумал, как вывернуться.

В конце его программы, когда кукла-Путин устроила концерт, стояла на сцене в трусах и пела «По улице ходила большая крокодила», а всем политикам в зале слышалось, будто она поет волшебным голосом «O sole mio», кукле-Явлинскому удавалось подобраться к уродцу, вырвать у него из головы волшебные телевизионные волоски и явить его уродство всем. Валентина так и подумала, что Явлинский будет тем человеком, который наведет порядок. На самом же деле никакого подвига Явлинский не совершил, провел бездарную предвыборную кампанию, бюджет которой был по большей части разворован исполнителями, включая и людей с НТВ, и едва-едва сумел протащить свою партию в Думу в последний раз. Но Валентина не поняла этого. Вероятно, и сам Виктор Шендерович этого не понял.

Он понял, что происходит нечто ужасное, когда, придя однажды на работу, узнал про увольнение одного из руководителей телеканала НТВ Олега Добродеева. Совсем небезосновательно Шендерович считал НТВ лучшим телеканалом страны: лучшие новости, лучшие фильмы, лучшие репортеры, уникальный журналистский коллектив, выпестованный Добродеевым. И вот теперь Добродеев уходил возглавлять государственный телеканал «Россия», который Шендерович небезосновательно считал сборищем бездарных подхалимов. Шендерович не мог понять, как это один из самых уважаемых в стране журналистов по доброй воле переходит из категории людей, смеющихся над куклами, в категорию кукол. Добродеев становился государственным чиновником. При некотором стечении обстоятельств можно было бы изготовить куклу по его образу и подобию и запустить эту куклу паясничать в выдумываемых Шендеровичем сатирических программах.

– Ты что, Олег? – ворвался Шендерович к Добродееву. – Они же используют тебя! Они же дискредитируют тебя!

Добродеев не соглашался. Он говорил, что, наоборот, попытается насаждать на государственном телевидении стандарты качественной и свободной журналистики. И уйдя, переманил за собой целую когорту прославленных репортеров НТВ, за двойную зарплату тоже согласившихся превратиться из людей в куклы.

Журналисты уходили. Ушел Аркадий Мамонтов, репортажами которого из Чечни Шендерович гордился и про которого Шендерович не знал еще, что Мамонтов станет снимать репортажи по заказу с Лубянки и однажды снимет фильм про то, что правозащитница Людмила Алексеева – английская шпионка. Ушел Эрнест Мацкявичус. Он выпивал с Шендеровичем в клубе «Петрович», балагурил и фотографировался, а Шендерович не знал еще, что Мацкявичус фотографируется на память, потому что принял уже предложение от Добродеева, и что там, на телеканале «Россия» он будет вести предвыборные дебаты – нечестные, несвободные, хоть всем политикам и отмерено времени поровну.

Там же, в клубе «Петрович», к Шендеровичу подходила редактор с НТВ, называла Шендеровича гением, говорила, что знает наизусть все его программы, и Шендерович улыбался ей смущенно. А она уже тоже нанялась на телеканал «Россия» и приготовилась думать, что Путин – счастье для страны.

Написав сценарий про крошку Цахеса, Шендерович перечитывал его и думал: «Не слишком ли круто?» Но он не долго так думал. Метафора, как всегда, оказалась мудрее автора. Став президентом, Путин всерьез заговорил такими словами, какие Шендерович мог приписать ему, выдумывая сатирический сценарий. Вовсе не в шутку президент говорил про террористов, что «замочит их в сортире», а обращаясь к чиновникам, вовсе не в шутку говорил: «Хватит сопли жевать». И народу это нравилось, как в программе Шендеровича всем куклам-политикам нравился хам крошка Цахес.

Метафорическая реальность «Кукол» как будто выплеснулась из телевизора наружу. И снаружи принялась разрушать телеканал, из которого вырвалась.

Однажды ночью – Валентина была уже студенткой и приходила домой поздно – папа вышел из комнаты и сказал дочке, что телеканал НТВ захвачен. Валентина впервые включила телевизор не для того, чтобы посмотреть папину программу или фильм какой-нибудь. Впервые – чтобы посмотреть новости. Но было уже поздно. НТВ вместо новостей или фильмов транслировало черную заставку, на которой написано было, что журналисты бастуют в знак протеста против захвата канала. А по другим программам показывали, как в помещение НТВ врываются вооруженные люди в масках. И как вместе с ними входит новый, назначенный Кремлем директор Альфред Кох. Кох был вице-премьером за несколько лет до описываемых событий. Когда он был вице-премьером, его кукла реально существовала. Валентина знала Коха-куклу в лицо. И теперь ожившая кукла пришла на телеканал НТВ и заявила, что на телеканале меняется руководство.

Журналисты устраивали митинги. Валентина даже пыталась писать про эти митинги статьи в газеты. Мятежные журналисты казались ей такими романтическими, что на короткое время она и сама захотела стать журналисткой. Потом Валентина увидела, как в последней попытке спасти свой телеканал журналисты НТВ попросили аудиенции у президента Путина. Валентина видела по телевизору, как десять знаменитых телеведущих, включая и ее папу, приходят в Кремль и просят – кого? куклу! – не закрывать их. Валентина видела, как президент говорил с журналистами с тем хамоватым напором, который приписал бы папа кукле в очередном сценарии. Если бы Шендерович хотел представить куклу-спецслужбиста, то, наверное, приписал бы ей манеру переворачивать документы текстом вниз. И Валентина видела по телевизору, как Путин переворачивает документы текстом вниз: говорит журналистам, что есть у него, дескать, компрометирующие материалы на владельца НТВ Владимира Гусинского, но документов не показывает.

Боролся ли Шендерович? Боролся. Когда на НТВ работать стало невозможно, он перешел с федерального канала НТВ на маленький телеканал ТВ-6 вместе с группой репортеров, отказавшихся идти к Олегу Добродееву или не приглашенных Добродеевым. ТВ-6 просуществовал недолго и тоже был закрыт. Ошметки журналистской команды перекочевали на совсем уж крохотный телеканал ТВС. Одна из новостных ведущих пошутила тогда: «Скоро мы будем вещать в домофон». Но Шендерович не сдавался. Он не мог больше делать «Куклы», ибо права на идею принадлежали продюсеру Василию Григорьеву, не разделявшему фрондерства. Он придумывал новые сатирические программы, иногда смешные, но никогда уже не имевшие успеха «Кукол». Когда ТВС закрыли, Шендерович стал вести сатирическую программу на радио «Эхо Москвы». Это был еще не домофон, конечно, но уже совсем близко к домофону.

Но он все равно боролся. Валентина помнит, как однажды папа пришел домой, посадил их с мамой за столом на кухне и сказал, что будет баллотироваться в депутаты Государственной думы. Это было ужасно. Валентина представила себе папу в официальном костюме, заседающим в Государственной думе и разъезжающим по городу в черном «БМВ» с мигалкой.

– Да нет же, ты не понимаешь, – сказал папа. – Конечно, я не пройду ни в какую Думу, – она была уже взрослая, его девочка, она должна была понять. – Дело же не в этом.

Валентина слушала, и постепенно до нее доходило, что задумал папа. Вот он, настоящий, пойдет соревноваться с куклами за место в Государственной думе, и всякому, кто станет свидетелем этого соревнования, очевидно же будет, что нами правят резиновые болваны. Валентина успокоилась. Идея показалась ей даже забавной. Но тут папа сказал:

– Вы только должны приготовиться, что на меня и на вас вместе со мною будут вылиты ушаты грязи.

– А! Это я готова, – беспечно заявила Валентина.

И зря она так заявила. Она не была готова. Когда папа зарегистрировался кандидатом в депутаты, когда в дом стала приходить с маленьким сыном Саввой Марина Литвинович, начальница папиного предвыборного штаба, папа изменился. Он все так же продолжал шутить за ужином. Но шутил все больше по поводу желтых газетенок, где печатали про него фантасмагорическую клевету. Он приносил эти газетенки, зачитывал из них абзацами, и Валентина долго не понимала, что он ищет поддержки. Он привык к похвалам, если не к славе. Валентина долго не понимала, что ему тяжело было читать о себе гадости, и она совсем уж не понимала, почему он читает о себе гадости как завороженный.

Однажды Валентина услышала, как папа звонит в какую-то редакцию:

– У вас в газете, – говорил папа в трубку, – написано, что я импотент. Так вот, я готов предоставить редакции опровержение, трахнув журналистку, написавшую эту гадость, если эта сука, конечно, молода и хороша собой.

На папином рабочем столе лежала газета. В газете опубликовано было письмо некоторой женщины, называвшей себя лучшей маминой подругой. Валентина не знала такой подруги. Подруга называла маму Людочкой, хотя Валентинина мама не терпела, когда ее имя Людмила сокращали до уменьшительного Людочка, и предпочитала, чтобы ее звали Милочкой. Подруга писала, что Людочка несчастна. Что Шендерович импотент и бьет Людочку, вымещая на ней свое мужское бессилие. Что Валентна – не родная его дочь… Все было ложью с первого до последнего слова, но почему-то не получалось просто отложить газету и не дочесть до конца. Валентина читала, и каждое слово растравляло обиду. За ужином они шутили над этой статьей, по многу раз повторяя каждую строчку, и Валентина поняла вдруг, что ты не можешь выдержать клеветы, если не повторишь ее сам двести раз, каждый раз смеясь.

В другой какой-то день незадолго до выборов мама и папа вернулись домой вечером мрачные. Валентина знала, что они ездили поговорить к продюсеру Александру Левину, с которым папа начинал «Куклы». Может быть, какой-то новый проект? Может быть, не договорились? Но папа рассказал Валентине, что Левин целый час болтал о всякой ерунде. Никаких предложений, никаких идей. Только под конец разговора сказал вдруг: «Будьте осторожны. Мила за рулем. Можно ведь попасть в автокатастрофу…» Это была угроза, которую передали папе куклы через бывшего товарища. Рассказав это, папа взял Валентину за руки, но только не стал танцевать с ней, как в детстве, а очень серьезно попросил не возвращаться домой поздно и вообще не ходить по городу одной.

Конечно он боролся. Только если раньше ему все удавалось, то теперь он всегда проигрывал. И Валентина видела, что ему, привыкшему к успеху, все труднее и труднее не знать успеха годами. Конечно, оставались книги. Конечно, оставалось радио, спектакли и эстрадные выступления. Каждую неделю папа говорил и говорил про несправедливости, множившиеся вокруг: про юриста Алексаняна, которого держат в тюрьме несмотря на смертельную болезнь… Про президента Путина, именем которого буквально называют даже консервы – сорт квашеной капусты в банках. Он все еще смешно говорил обо всем этом. Но и уже с каким-то саркастическим надрывом, заменившим прежнюю его беззаботную веселость.

Однажды утром Валентина видела, как папа встал, собрался, как на войну, оделся потеплее и вышел из дома. Это был день первого в Москве Марша несогласных. По телевизору, разумеется, никакого Марша несогласных не показывали. Но в тот же день вечером Валентина видела в блогах много фотографий отца. Вот он на Пушкинской площади, где людей избивают и задерживают бойцы ОМОНа. Вот он на Сретенском бульваре: бойцы ОМОНа идут на него цепью, а он отчитывает их, чтоб не ходили по скамейкам, которые вообще-то предназначены для романтических посиделок с девушками, а не для того, чтобы топтать их милицейскими берцами. Вот он на Чистопрудном бульваре. На трибуне. Выступает. Рядом с бывшим премьер-министром Михаилом Касьяновым.

Рядом с бывшей своей куклой.

Заложница

Валентина не разделяла того папиного мнения, что нужно ходить на Марши несогласных. Папа говорил дочери, что если поэты Рубинштейн и Гандлевский ходят, то и ему, значит, стыдно не ходить. Валентина говорила, что, наоборот, стыдно ходить в одних колоннах с лимоновцами, у которых на знаменах нарисована почти что свастика и в программе написано, что надо вешать либералов. Папа и не спорил. Наоборот, радовался потихоньку, что повзрослевшая дочка не ходит подставлять голову под омоновские дубинки. Хотя бы на Марши несогласных. Потому что на другие митинги либерального и правозащитного толка Валентина ходила куда чаще, чем хотелось бы ее папе.

Жизнь ведь как устроена: ты живешь, что называется, по совести, ты протестуешь, когда надо протестовать, ты не прогибаешься, ты не пресмыкаешься перед сильными… И однажды ты видишь, что научил протестовать свою маленькую девочку. Что она состоит в молодежном движении «Оборона». Что ее молодой человек – правозащитник. Что однажды она собирается, как ты собирался на Марш несогласных, и идет устраивать пикет в поддержку какого-то там Олега Козловского, которого, видишь ли, незаконно забрали в армию. Какого черта! Пусть хоть всех молодых людей совершенно незаконно заберут в армию навсегда. Почему твоя маленькая дочка должна ходить за них под омоновские дубинки? Но вот ты ходил на Марш несогласных. И как ты теперь объяснишь девочке, что умираешь от страха, пока она там стоит в своем пикете?

Пикет в защиту Олега Козловского в конце декабря 2007 года действительно закончился для Валентины плохо. Это был разрешенный пикет. Милиция охраняла пикетчиков до тех пор, пока подполковник милиции Инкин из арбатского УВД не увидал среди протестующих Сергея Константинова, которого задерживал прежде и который написал на подполковника жалобу, стоившую подполковнику премии.

– И ты здесь? – сказал подполковник.

– Не «ты», а «вы»! – парировал Константинов и побежал, понимая, что его сейчас станут арестовывать.

Константинов хотел увести озлобленную лично на него милицию от товарищей, не делавших ничего противозаконного. Он побежал в подземный переход. Милиционеры догнали его там, повалили, скрутили и потащили к автозаку мимо пикета.

– Не иначе как Сержа несут, – сказал кто-то рядом с Валентиной, видя, как дюжина милиционеров проносит мимо человека, извивающегося, словно червяк на рыболовном крючке.

Этих слов было достаточно. Пикетчики бросились Сергея освобождать, и с этого момента их пикет перестал быть разрешенным, а превратился в «неподчинение законным требованиям представителей власти», каковое неподчинение тянет на пятнадцать суток тюремного заключения, как известно.

На следующий день был суд. Судили Сергея Константинова и еще троих молодых людей, задержанных с Сергеем за компанию, потому что глупо же задерживать на пикете одного человека, а не нескольких.

Валентина с четырьмя товарищами пришла в суд в качестве свидетеля защиты. Она должна была рассказать судье, что Константинов никаких законов не нарушал, а нарушал законы, наоборот, подполковник Инкин. И Валентина все рассказала. Но судья тем не менее приговорила Константинова к пятнадцати суткам тюрьмы. Был конец декабря, канун Нового года. Праздники Константинову предстояло провести в тюрьме. Но больше Валентина ничего не могла сделать для товарища.

Она могла только остаться в зале суда в качестве зрителя и смотреть, как судят троих константиновских подельников, членов запрещенной Национал-большевистской партии – девушку и двоих юношей, про которых Константинов рассказывал потом, что девушка националистка, один юноша коммунист, а другой анархист. Никакой общей идеологии. Валентине не нравилась Национал-большевистская партия, но в ее компании молодых правозащитников принято было думать, что если человека судят, то нужно искать свидетелей, которые способны были бы облегчить его участь. У нацболов это не принято. Нацболы не боятся тюрьмы, у них культ тюремного заключения, и они не помогают товарищам, попавшим под суд, потому что сидеть для них – доблесть.

Помочь этим нацболам Валентина тоже никак не могла. Она решила остаться, просто чтобы понаблюдать за судебным процессом и описать потом этот судебный процесс у себя в блоге. Тем более она решила остаться, когда судья потребовала, чтобы Валентина и ее друзья покинули зал заседаний.

– Объявите процесс закрытым, – возразила судье эта девушка, невысокого роста брюнетка с детским еще лицом. – Ваша честь, до тех пор, пока вы не объявите процесс закрытым, мы имеем право присутствовать, и мы никуда не уйдем.

Недолго думая, судья приказала милиционерам и приставам, дежурившим в зале, вынести вон из зала эту девчонку и ее дружков, препроводить их в милицию и обвинить их в «воспрепятствовании работе суда» – до двух лет тюрьмы.

Была почти уже ночь, когда Виктору Шендеровичу позвонила глава Московской Хельсинкской группы Людмила Алексеева, правозащитница, которую принято нежно звать бабушкой.

– Витя, – сказала бабушка, – вы знаете, что ваша дочь в милиции?

Шендерович знал, что его дочь в милиции. Валентина позвонила отцу, но такое случалось и раньше. Шендерович, конечно, не находил себе места от страха, но сдерживался, полагая, что вот истекут четыре часа, отпущенные на задержание без санкции на арест, и девочку отпустят.

– Витя, – сказала бабушка, – вы знаете, что их хотят закрыть?

– Что значит закрыть? – не понял Шендерович правозащитного жаргона.

– Закрыть, Витя, это значит посадить в тюрьму.

– За что! – крикнул Шендерович.

– Воспрепятствование работе суда. До двух лет. Они в Пресненском УВД. Поезжайте туда скорее.

И они ехали быстро. Жена Шендеровича Мила была за рулем. У нее дрожали руки. Вероятность попасть в аварию была куда больше, чем перед выборами, когда продюсер Левин предупреждал их об опасности автомобильной езды. Мила проскакивала светофоры на красный. Но Виктор не замечал этого. Скорчившись на пассажирском сиденье, он звонил, звонил, звонил по телефону, даже не замечая, что звонит – куклам. Он звонил мало-мальски знакомым государственным чиновникам, мало-мальски знакомым милицейским шишкам, он готов был валяться в ногах, умолять о пощаде, подписывать какие угодно отречения, лишь бы только его маленькая девочка не попала на два года в тюрьму. После стольких лет оппозиционности и фрондерства он готов был сдаться, только не знал, кому и как. Смелость и бескомпромиссность довольно часто объясняются тем, что просто не знаешь, кому и как сдаться.

Единственный более или менее чиновник, который ответил тогда Шендеровичу, был Николай Сванидзе: телевизионный ведущий, кинодокументалист, писатель, член Общественной палаты и, несмотря на причастность к государственному телевидению, приличный человек. Теоретически кукла Сванидзе могла бы появиться в программе Шендеровича, если бы такая программа все еще выходила. Но это была бы приличная кукла.

– Я сейчас приеду, – сказал Сванидзе. – Где она? В каком УДВ? В Пресненском?

И действительно через час приехал.

Появление известного телеведущего и члена Общественной палаты в отделении милиции выглядело совсем уж как эпизод из сатирической программы. Милиционеры изо всех сил старались держаться вежливо, но про вежливость ничего не понимали, а потому сцена выглядела так, как если бы актеры крепостного театра графа Шереметева разыгрывали спектакль из французской аристократической жизни.

– Что привело вас сюда в столь поздний час? – поклонился члену Общественной палаты милицейский офицер, имевший такую рожу, что даже и предположить нельзя, где бы он мог слышать подобную фразу.

Через час примерно Валентину с товарищами отпустили. Уезжая домой, Сванидзе сказал Шендеровичу:

– Ну сам-то ладно. Свою жизнь ты можешь портить как угодно. Но зачем ты ребенка тащишь во всю эту свистопляску?

И Шендерович виновато кивнул.

А Валентина уезжать отказывалась. Она была уже взрослая. Она уже окончила институт. Она даже преподавала студентам какую-то там социологию и антропологию. Но она все еще думала, будто люди, облеченные властью, суть куклы, резиновые болваны, и бояться их нечего. Она говорила папе, что там, в камере, откуда ее только что отпустили, третьи сутки уже без еды и санкции на арест сидит девушка, которой нужно же помочь как-то…

– Надо найти адвоката, – говорила Валентина.

– Пожалуйста, – сказал Шендерович, – не надо. Пожалуйста, поехали домой. Достаточно одного сумасшедшего в семье. Я тебя прошу.

И они уехали. И Валентина не знает, что случилось с той девушкой, сидевшей четвертые сутки без еды и санкции на арест.

Глава 11

Андрей Илларионов: человек, который смотрит на всех как бы немного со стороны

14 апреля 2007 года Андрей Илларионов пришел на Пушкинскую площадь в Москве просто посмотреть, как это будет. Как выглядят эти Марши несогласных. Незадолго до этого, 3 марта, в Санкт-Петербурге Марш несогласных имел оглушительный успех. Или, во всяком случае, оппозиционеры, участники Марша, называли то, что случилось с ними в Петербурге 3 марта 2007 года, – успехом. Им казалось успехом все, что бы там ни происходило.

В пятитысячной толпе было полно провокаторов, нанятых властью. Провокаторы эти разворачивали транспаранты и выкрикивали лозунги «Буш, помоги России» и «Березовский, мы с тобой», чтобы отпугнуть патриотов. Или, наоборот, разворачивали транспаранты и выкрикивали «Сталин, Берия, ГУЛАГ», чтобы отпугнуть либералов и интеллигенцию. Но участники петербургского Марша воспринимали наличие провокаторов как признак страха, который власть испытывает перед ними, и, значит, они – серьезная политическая сила.

Еще там во время петербургского Марша омоновцы избили местного депутата Гуляева и сломали ему руку. Официальные газеты если и писали об этом, то обвиняли организаторов Марша, что те спровоцировали, дескать, насилие. Но участники Марша и примененное к ним насилие воспринимали как успех, в том смысле, что в их рядах появились настоящие герои, пострадавшие за свободу, подтвердившие свое свободолюбие кровью. И лидер несогласных Гарри Каспаров цитировал Махатму Ганди: «Сначала над вами смеются, потом вас бьют, потом – вы побеждаете». И выходило, что введенное несогласными в российский политический обиход ненасильственное гражданское неповиновение в духе Ганди прошло первую стадию насмешек, вошло во вторую стадию избиений и, следовательно, близка третья стадия – победа.

А главный успех питерского Марша заключался в том, что 3 марта 2007 года десятитысячная толпа прорвалась сквозь милицейские кордоны на Невский проспект. Не маленькой группкой, как будет случаться и после несколько раз, а огромной толпой, так что Марина Литвинович, забравшись на постамент к одному из коней Клодта на Аничковом мосту, смотрела направо и налево вдоль Невского и, сколько хватало взгляда, видела людскую реку, своих друзей и соратников, свободных, сильных, несогласных…

Вот поэтому Андрей Илларионов и пошел посмотреть, повторится ли это чудо в Москве. И как-то сразу было понятно, что не повторится. Этот Марш несогласных 14 апреля 2007 года был наполовину разрешен властями. Организаторы подавали заявку пройти от Пушкинской площади по бульварам до Чистых прудов и там, на Чистопрудном бульваре, устроить митинг. Власти разрешили митинг, но не разрешили идти от Пушкинской по бульварам. А организаторы отвечали, что по закону заявка подается не для того, чтобы спросить у власти разрешение на марш, а для того, чтобы просто проинформировать власть о том, где марш будет проходить, и все равно призвали своих сторонников собираться на Пушкинской.

Но когда Андрей Илларионов приехал на Пушкинскую, он увидел, что там негде было собираться участникам Марша. Серые милицейские грузовики с металлическими кузовами и с решетками на фарах сплошной стеной отгораживали от внешнего мира сквер вокруг памятника Пушкину. Там не было ни души, в этом сквере. Через Тверскую напротив, в Новопушкинском сквере, где традиционно проводились митинги либерального толка, на этот раз срочно организовывался митинг прокремлевского движения «Молодая гвардия». Сквер был огорожен, и туда никого не пускали, кроме «молодогвардейцев» по пропускам, каковые пропуска, впрочем, излишни, ибо «молодогвардейца» всегда узнаешь по особому бездумному выражению энтузиазма в глазах.

Вдоль Тверской и на всех перекрестках, и вверх и вниз по прилегающим улицам тоже стояли сплошной стеной грузовики у тротуаров, так что нельзя было даже разглядеть, что происходит на противоположной стороне дороги. Для людей оставались только, собственно, тротуары. И люди стояли на тротуарах, не зная, куда идти, не видя ни знамен, ни лидеров. И милиционеры говорили людям, что надо идти домой.

На милицейских грузовиках были номера всех более или менее недалеких от Москвы городов, достаточно крупных, чтобы иметь свой собственный ОМОН – Воронеж, Липецк, Тамбов. Илларионов подумал, что должны же себе как-то объяснять эти милиционеры из Липецка, Тамбова и Воронежа, зачем приехали в Москву, зачем забаррикадировали в субботний день мирный город, почему не дают гражданам пройти по улицам. Вероятно, дорогой прикомандированные к ОМОНу спецслужбисты инструктировали бойцов, что в Москве на улицы выйдут, дескать, враги, пособники американского империализма, наймиты мировой закулисы. И бойцы верили, ибо нельзя же разгонять мирных граждан с применением спецсредств, если не веришь, что граждане эти – враги.

У многих людей на улице в руках были маленькие бледные розочки. На одном из перекрестков эти цветы каждому желающему раздавала Марина Литвинович, как бы желая зарифмовать Марш несогласных с грузинской «революцией роз» или с той знаменитой фотографией времен Контестации, на которой девушка вставляет цветок в ствол карабина полицейскому. Илларионов подумал, что про розы бойцы ОМОН тоже, наверное, проинструктированы: они защищают город от провокаторов, намеревающихся устроить революцию на манер грузинской или украинской. Илларионов подумал, что бойцу ОМОН легче будет ударить безоружного человека с розой в руке, чем просто безоружного человека.

Возле магазина «Бенеттон» Илларионов увидел наконец Гарри Каспарова. Каспаров шел во главе небольшой группы людей. Может быть, сто человек. И в руках у него была роза. Он подошел к подземному переходу, а бойцы ОМОН перекрыли ему проход на ступени. Илларионов подумал, что должно же быть у бойцов какое-то объяснение, чтобы не позволять войти в подземный переход людям без оружия, без знамен, без слоганов. Неужели роза в руках – достаточное объяснение?

– Пропустите меня, пожалуйста, – вежливо сказал Каспаров, вплотную подойдя к омоновской цепи.

– Туда нельзя, – буркнул в ответ боец, ему все-таки неловко было отвечать решительным отказом знаменитому шахматисту, чемпиону мира.

– Пропустите меня, – настаивал Каспаров мягко. – У вас нет никаких оснований перекрывать улицу. Субботний день, центр города. Неужели мы не имеем права гулять по улицам?

– Ваша демонстрация незаконна! – буркнул боец ОМОН, потому что прикомандированный спецслужбист в автобусе проинструктировал его, что он будет разгонять незаконную демонстрацию.

– Это никакая не демонстрация, – парировал Каспаров. – Мы не несем ни транспарантов, ни флагов, мы не выкрикиваем лозунгов, мы просто идем по тротуару. Или в городе объявлено чрезвычайное положение и ходить можно только с пропуском?

Стоявший поодаль Илларионов видел, как на лице омоновца мелькнула некая тень сомнения в своей правоте. Илларионов слышал, как за спинами ОМОНа офицер кричал: «Исполнять приказ! Перекрыть проход!» Но кричал тоже без уверенности. Только человек в штатском на проезжей части, только этот человек с наушником в ухе – прикомандированный спецслужбист – был уверен в себе: командовал омоновскому полковнику не пускать граждан гулять по улицам города. Илларионов подумал, что, если бы Каспаров был чуть поспокойнее, если бы в его голосе не проскальзывали нервические нотки, ему удалось бы убедить ОМОН открыть улицу даже несмотря на уверенные запреты спецслужбиста. И только Илларионов подумал это, как за спиной Каспарова двое молодых людей (то ли провокаторы, то ли сторонники, у которых не выдержали нервы) выбросили черный лимоновский флаг и закричали: «Нам нужна другая Россия!» И на лицах бойцов выразилось облегчение. «Россия без Путина!» – крикнули еще молодые люди. И бойцы ОМОН с чистой совестью вытащили дубинки и врезались в толпу.

Теперь у них было объяснение, чтобы бить на улице мирного города безоружных людей. Теперь перед ними были те самые враги и подрыватели конституционного строя, об опасности которых инструктировал их в автобусе спецслужбист. Они скрутили и затолкали в автобус сначала молодых людей с флагом, потом Каспарова, хотя тот ничего не кричал, потом всех, кто был рядом с розами в руках, потом еще всех, кто был без роз… Когда они стали врезаться в толпу и махать дубинками, Илларионов отступил подальше. Может быть, потому, что боялся. И может быть, боялся потому, что знал про власть нечто такое, чего другие не знали.

Советник президента

В конце восьмидесятых годов Андрей Илларионов входил в экономический кружок, который назывался Московско-Ленинградская школа и цель которого состояла в том, чтобы придумать пути выхода из кризиса для экономики умиравшего Советского Союза. В этот кружок входили молодые экономисты: Егор Гайдар, который, когда Советский Союз распался, стал исполняющим обязанности премьера в первом ельцинском правительстве, Анатолий Чубайс, который стал курирующим экономику и финансы вице-премьером во втором и третьем правительствах эпохи Ельцина, многие другие будущие государственные чиновники. Эти молодые экономисты в общем говорили о необходимости рыночных реформ на заседаниях своего кружка, проходивших на захолустных турбазах и в домах отдыха. Но необходимая степень радикальности реформ представлялась им по-разному. Некоторые говорили, что надо приватизировать промышленность целиком, некоторые – что следует приватизировать только легкую промышленность, а тяжелую промышленность во главе с нефтяной отраслью следует оставить в руках государства. Они делали серьезные экономические доклады в обоснование своих взглядов. Но Илларионов обращал внимание, что осторожность доклада коррелировала с тем, насколько была весома должность, занимаемая докладчиком. Им нужно было объяснение для своих поступков, как нужно объяснение омоновскому офицеру, разгоняющему безоружных людей с применением спецсредств. И ты не можешь работать в советском экономическом институте, думая, что советская экономика нежизнеспособна по определению. Поэтому ты придумываешь серьезные доклады, объясняющие, что советская экономика нежизнеспособна лишь отчасти.

Потом советская экономика рухнула. Советский Союз распался. Президент Ельцин ввел экономистов Московско-Ленинградской школы в правительство и предоставил им фактический карт-бланш на проведение экономических реформ. Илларионов членом правительства не был и поэтому видел, что ни одна реформа, обсуждавшаяся на заседаниях Московско-Ленинградской школы, не проведена толком Гайдаром и Чубайсом за фактически семь лет у власти. Экономический рост не начался, финансовая стабилизация не наступила, рубль продолжал девальвироваться. У Гайдара и Чубайса в правительстве были свои объяснения для каждого совершенного ими шага. Как у омоновского офицера всегда есть объяснение, чтобы разгонять демонстрацию. Гайдар, например, резко отпустил цены, которые в Советском Союзе регулировались, и цены взлетели, нанеся непоправимый ущерб популярности Ельцина и загубив политическую карьеру самого Гайдара. Чубайс провел приватизацию, разделив богатства страны не поровну между гражданами, а фактически отдав заводы и нефтяные скважины избранным, создав касту олигархов. Илларионову это казалось ошибкой. Но Гайдар отпустил цены перед лицом голода и войны. А Чубайс проводил приватизацию в момент политического кризиса: он не просто делил нефтяные скважины и заводы, но делил их так, чтобы создать класс новых богатых, которые поддерживали бы Ельцина, и они поддерживали. Возможно, это были ошибки. Возможно, в этих ошибках зашита была корысть Чубайса и Гайдара. Но у них были объяснения. Объяснения своих поступков необходимы всем – и премьер-министру, и простому бойцу ОМОН.

В 1999 году, в начале 2000-го, когда Владимир Путин сначала стал премьер-министром, а потом исполняющим обязанности президента, у Андрея Илларионова тоже были объяснения, чтобы стать путинским советником по экономике. Илларионов понимал, конечно, что Путин из КГБ, но на рубеже тысячелетий принято было сравнивать Путина с Пиночетом, полагать, будто Путин-Пиночет не так уж плох, будто, затянув политические гайки, он призовет «чикагских мальчиков», молодых экономистов, проведет либеральные реформы, а потом добровольно передаст власть парламенту. Так принято было считать. И Илларионов считал так же, тем более что накануне выборов Путин действительно создал экономический институт во главе с либералом Германом Грефом. Илларионов так думал, потому что Путин приглашал его и всерьез интересовался реформами. Илларионов так думал, потому что однажды рассказал Путину об экономической свободе, а Путин в свою очередь принялся рассказывать об экономической свободе ивановским ткачихам во время одной из своих предвыборных поездок. И спичрайтеры Путина стали звонить Илларионову и спрашивать, что такое экономическая свобода и как ее вставлять в речи шефа. И это – искренний и глубокий интерес Путина к реформам – это было объяснение. Достаточное объяснение для того, чтобы, хоть и с третьего раза, принять предложение Путина стать его экономическим советником.

В апреле 2000-го Андрей Илларионов стал экономическим советником президента Путина. Шла вторая чеченская война, война была отвратительна, жестока. Но в то же время с невиданной в ельцинские времена легкостью прошел через Государственную думу закон о плоской шкале подоходного налога – одна из главных либеральных реформ, предлагавшихся Илларионовым. Теперь богатые и бедные платили налогов поровну, по 13 %, какие бы у тебя ни были доходы. И, посомневавшись немного в искренности правительства, богатые перестали скрывать свои доходы. Огромные состояния вышли из тени. Огромные производства перестали оперировать черными наличными деньгами. Бизнес в России перестал быть сплошь криминальным. Глава крупнейшей нефтяной компании ЮКОС Михаил Ходорковский принялся ходить к экономическому советнику Илларионову и рассказывать, как собирается сделать свою компанию прозрачной, как собирается акционировать ее. Ради этого Илларионов готов был терпеть и чеченскую войну, которая была отвратительна, жестока и сама по себе – криминальный бизнес.

В 2001 году экономический советник Илларионов предложил президенту Путину возобновить платежи по долгам Советского Союза и по тем российским долгам, которые сделаны были в ельцинскую эпоху. Это предложение казалось тогда абсурдным. Абсурдным казалось платить по долгам, если весь мир считал Россию дремучим медведем и давал дремучему медведю денег в долг не потому, что надеялся на возврат долга, а потому, что боялся беспорядков на московских улицах, бунта и прихода к власти националистов, которые бог знает как распорядятся ядерным оружием. Илларионов настаивал, что если Россия начнет платить по долгам, то мир постепенно приучится относиться к ней как к цивилизованной стране: ее примут в «Большую восьмерку», ее примут в международные экономические организации.

Предложение о возобновлении платежей прошло значительно труднее, чем плоский подоходный налог, но прошло все же. И логично было теперь назначить Андрея Илларионова еще и шерпой – переговорщиком, договаривающимся с наиболее развитыми странами мира о включении России в «Большую восьмерку».

Серьезные трудности начались у экономического советника Андрея Илларионова в 2002 году, когда запущена была реформа электроэнергетики. Тут Илларионов всерьез разошелся во мнениях с Анатолием Чубайсом, главой РАО ЕЭС, задача которого в том и состояла, чтобы разрушить возглавляемую им компанию, прекратить монополию государства на электричество и тем создать экономические предпосылки свободного развития страны. Чубайс был старым приятелем по Московско-Ленинградской экономической школе. Чубайс, кажется, немало усилий приложил в 2000 году к тому, чтобы Илларионов стал экономическим советником президента. Но схема приватизации РАО ЕЭС, предложенная Чубайсом, предполагала, что приватизируются только электростанции, а электрические сети остаются в руках государства. Андрей Илларионов не видел в этом никакого разрушения монополии: кому нужна электростанция, если ты не можешь подключить ее к электрическим сетям? Какое же это разрушение государственной монополии на электричество, если государство, и только государство решает, кого подключать к электрическим сетям, а кого нет? На многочисленных совещаниях Илларионов раз за разом высказывал свою точку зрения президенту Путину, и Путин соглашался. Но – как об стенку горох: реформа электроэнергетики все равно шла по плану Чубайса и завершилась по плану Чубайса. И электрические сети все равно остались в руках государства, когда Андрей Илларионов перестал уже быть экономическим советником президента.

Окно возможностей, которым представлялась Илларионову эта его должность советника, сужалось с каждым днем, с каждым месяцем, превращалось в форточку, если не в отдушину. Весной 2003-го начались тяжелые времена для компании ЮКОС. Заведены были уголовные дела против ее руководителей, арестован был Платон Лебедев, партнер Михаила Ходорковского. Илларионов понимал, что в прошлом компании ЮКОС есть, вероятно, основания, чтобы завести уголовное дело. Но тогда следовало завести уголовные дела на всех абсолютно руководителей успешных компаний в России, ибо никто в 1990-е годы не действовал по закону, ибо и законов-то не было. Особенным абсурдом представлялось Илларионову то, что под удар попала та самая компания ЮКОС, которая первой попыталась стать прозрачной и работать законно. Та самая компания, глава которой Михаил Ходорковский на совещании у президента признал, что участвовал в коррупционных схемах, и произнес, имея в виду собравшихся лидеров российского бизнеса: «С нас коррупция началась, мы должны и прекратить ее».

Политически разумнее было амнистировать бизнесменов, ставших богатыми в 1990-е годы, а не преследовать того из них, который первым захотел работать честно. Но Илларионов был экономическим советником. Чтобы уговорить президента не преследовать Ходорковского и ЮКОС, он использовал экономические аргументы. Он говорил: «Если вы посадите Ходорковского, то зарежете курицу, несущую вам золотые яйца. Добыча нефти в компании ЮКОС растет на 12 % в год. Я не знаю другой компании, которая могла бы обеспечить такой внушительный экономический рост».

Президент соглашался. Он соглашался с доводами Илларионова, но 25 октября 2003 года Ходорковский был арестован. Илларионов в тот день находился в командировке. Вернувшись, он встретил в коридоре заместителя главы администрации президента Владислава Суркова. Когда-то, до начала своей политической карьеры, Сурков был партнером Ходорковского. Илларионов был уверен, что и Сурков тоже, хотя бы по старой дружбе, уговаривал президента отказаться от преследований Ходорковского. Илларионов сказал:

– Почему? Президент же был согласен с нами! Кто принимает решения? Почему вы не протестуете?

Сурков пожал плечами:

– Нет пределов человеческой гибкости…

Всего через неделю в отставку отправлен был глава администрации президента Александр Волошин, считавшийся человеком, близким к Чубайсу, и его место занял Дмитрий Медведев, юрист из Петербурга, про которого тогда даже предположить никто не мог, что в 2008 году он станет следующим после Путина президентом России. Одним из первых распоряжений Медведева на новом посту был запрет на свободное общение с прессой для сотрудников администрации президента. Теперь, если кто-то из журналистов просил у Илларионова интервью (а несколько просьб об интервью приходили ему ежедневно), советнику следовало направить запрос в пресс-службу администрации. Примерно две недели пресс-служба запрос рассматривала, что во многих случаях, если требовался, например, комментарий для новости «срочно в номер», лишало интервью смысла. Через две недели пресс-служба отвечала Илларионову, и, как правило, отвечала отказом. «Это недружественное нам издание», – совершенно серьезно писал Илларионову мелкий из пресс-службы клерк. Или: «Этот журналист проявил нелояльность…» Или: «Принимая во внимание Ваши экономические взгляды, нежелательно, чтобы Вы комментировали в прессе проблему инфляции…»

Разумеется, Илларионов посылал эти запросы в пресс-службу только смеха ради, а сам встречался с журналистами когда хотел, устраивал для журналистов пресс-конференции и дружеские чаепития. И говорил что хотел. За это глава администрации Медведев несколько раз пенял Илларионову. А в июле 2004-го объявил ему выговор и лишил премии. Премии, если не брать взяток, – это серьезная часть доходов для государственного чиновника. В конце каждого квартала чиновнику, если он ведет себя послушно, платят премию в размере двухмесячного оклада. Ее-то Илларионова и лишили до самого конца советничества.

Впрочем, советник не унывал. Выговор главы администрации Илларионов забрал в рамочку и повесил на стену в своем кабинете посреди многочисленных почетных грамот и благодарностей от президента. А сам продолжал встречаться с журналистами как бог на душу положит. Тогда Медведев перестал подписывать командировки, в которые Илларионов намеревался ехать по своим экономическим делам. Более того, Медведев придумывал строптивому советнику командировки совершенно бессмысленные. Однажды Илларионов пришел на работу, и секретарша передала ему распоряжение главы администрации, из которого следовало, что советнику в один день надлежит присутствовать сразу на трех мероприятиях – в Петербурге, в Новосибирске и в Хабаровске. Причем, как сумел Илларионов выяснить, позвонив в Петербург, там накануне еще о важном мероприятии с участием советника президента ничего не знали и теперь срочно это мероприятие готовили, повинуясь распоряжению из Москвы.

– Это абсурд, нельзя быть в трех городах одновременно, – сказал Илларионов Медведеву. – Я не буду участвовать в профанации.

И получил второй выговор.

Но не бюрократическая мелочность, не пакостность бумагооборота стала для Илларионова причиной отставки. Он говорит, что причиной отставки стал Беслан. Когда террористы захватили в этом североосетинском городе школу, советник президента Андрей Илларионов то ли принимал участие в совещаниях, то ли был свидетелем некоторых совещаний. По результатам совещаний был устроен неуклюжий штурм. Дети погибли. Танк стрелял в окна спортивного зала, где содержались заложники. Федеральные солдаты стреляли в окна спортивного зала, где содержались заложники, из огнеметов. Дети погибли. Это произошло потому, что на совещаниях, свидетелем которых был Андрей Илларионов, принимались некие решения. Только Андрей Илларионов не говорит какие.

Он говорит, что во время террористических актов надо думать о спасении заложников, а не о наказании террористов. Но если спросить его: «Кто? Андрей Николаевич, кто и какие решения принял?», Илларионов молчит. Вероятно, боится. Вероятно, у него есть основания молчать, которых мы не знаем. Вероятно, когда-нибудь он расскажет нам, кто и какие решения принял третьего сентября 2004 года. Но не теперь.

Теперь мы знаем только, что сразу после Беслана Илларионов подал заявление на имя президента и попросился в отставку с должности шерпы. И мы знаем, что его просьба не была удовлетворена.

Мы знаем, что 14 декабря 2004 года группа нацболов захватила здание администрации президента, и на следствии нацболы показали, что шли на прием к Андрею Илларионову. А Илларионов потом просил начальника Главного управления исполнения наказаний разрешить ему встретиться с нацболами в тюрьме, узнать, чего они хотели. Мы знаем, что и эта просьба Илларионова не была удовлетворена.

Мы знаем, что 30 декабря 2004 года Илларионов демонстративно пошел на процесс к Михаилу Ходорковскому. И что в то самое время, пока Илларионов сидел в зале суда, отключив мобильный телефон, ему якобы звонил президент по срочному делу. А у Илларионова был «абонент недоступен». И в тот же день вечером глава администрации президента Медведев объявил Илларионову, что отменил его встречу с президентом. «Вы сами выбрали, с кем встречаться», – сказал тогда Медведев. И мы знаем, что 3 января 2005-го Илларионов был освобожден от должности шерпы.

И Ходорковский был осужден. И активы компании ЮКОС перешли к государственной компании «Роснефть». И обсуждать акционирование этих нефтяных скважин пришел к экономическому советнику президента Илларионову не Ходорковский уже, а глава Роснефти Богданчиков. Илларионов рассказывает, что если с Ходорковским обсуждать акционирование можно было во всех тонкостях, то Богданчиков ничего в акционировании не понимал. Из документов следовало, что деньги от акционирования компании поступят не на счета государства, а на счета компании.

– Это все равно, – сказал Илларионов, – как если бы сторож распродавал имущество со склада, но деньги не отдавал бы владельцу склада, а забирал бы себе. Почему я должен соглашаться?

– Потому что, – отвечал Богданчиков, – компания «Роснефть» никогда не забывает тех, кто ей помог.

Еще из документов следовало, что полтора миллиарда долларов, полученных компанией «Роснефть» от продажи акций на свободном рынке, будут распределены между топ-менеджерами компании в награду за успешное проведение IPO.

Предел гибкости

И вот почему Андрей Илларионов стоял теперь на Пушкинской площади в толпе, на которую время от времени налетали бойцы ОМОН, как коршун налетает на стаю птиц. Налетали, вырывали кого-то, случайно подвернувшегося под руку, и грузили в свои автозаки. Он стоял в толпе, и незнакомые бабушки защищали его. А офицер ОМОН с мостовой кричал:

– Мужик, что ты там прячешься за бабками! Иди сюда, ну иди сюда!

А бабушки кричали омоновцу:

– Вы хоть знаете, кто это? Вы хоть видите, что это советник президента Андрей Илларионов?

Бойцы ОМОН снова и снова налетали на толпу, снова и снова выхватывали из нее людей. Это было так безнадежно, что Илларионов понял: он, именно он должен увести отсюда этих бабушек и этих студентов, узнавших его и защищавших его от дубинок. Именно он, потому что все лидеры арестованы, потому что, кроме него, пришедшие на Пушкинскую люди не видят ни одного знакомого лица.

– Граждане! – закричал Илларионов. – Господа! Мы идем на Чистые пруды. Там разрешенный митинг. Идем на Чистые пруды за мной.

И вот почему он повел колонну несогласных. И как же легко вести колонну, если хорошо знаешь Москву, а ОМОН, перекрывающий улицы, – иногородний. Илларионов вел колонну с Пушкинской на Чистые пруды не по бульварам, а переулками, петляя и сворачивая то вправо, то влево. Люди шли следом, потому что не умеют сами направлять себя и потому что привыкли доверять людям, которых показывают по телевизору. Илларионова давно не показывали по телевизору, но люди все еще помнили его в телевизионном экране, для них он все еще был экономическим советником президента и самым своим присутствием подтверждал, что люди эти, идущие по московским переулкам от Пушкинской к Чистым прудам, – не враги, не террористы, а граждане, вышедшие на улицы, чтобы выразить несогласие.

На перекрестке одного из переулков и Цветного бульвара откуда ни возьмись выскочили вдруг лимоновцы с черными своими флагами. И возглавили колонну. Они зажгли файеры, они закричали «Россия без Путина!» Илларионов поморщился. Он хотел всего лишь довести «пушкинских» студентов и бабушек живыми и невредимыми с Пушкинской площади, где митинг разгонял ОМОН, на Чистопрудный бульвар, где людям ничто не угрожало. Он не хотел превратить этих людей в фалангу радикальных революционеров. Ему претило, что лимоновцы используют растерянность людей и стадное чувство ради иллюзии революционности. На Рождественском бульваре колонну ждал кордон милиции. Илларионову стало стыдно. Выходило, будто это именно он привел бабушек и студентов под дубинки. В последний момент Илларионов снова крикнул «за мной!» и снова увел толпу в переулки, вверх, вверх через Рождественку мимо Сандуновских бань, мимо домиков-пряников, мимо щитов и шлемов. Вверх, вверх, лишь бы сохранить головы, лишь бы уберечь мирных людей от побоев.

Половина колонны пошла все же по бульвару, была избита и арестована. Вторая половина проскользнула вслед за Илларионовым переулками, присоединилась к оцепленной ОМОНом толпе на Чистопрудном бульваре, поучаствовала в митинге и мирно разошлась домой.

Сам Илларионов после этого случая принял предложение экономического Института Катона в Соединенных Штатах: уехал и стал заниматься наукой. Он не хотел быть вождем революционной толпы. Так получилось. Так всегда получается, если знаешь про власть нечто, чего не знает толпа.

Глава 12

Гарри Каспаров: человек, которого недостает

Здесь, в придорожном кафе, которое я придумал (нет, взял из другой поездки, с другого шоссе), ибо не могу все еще назвать вам место, где встреча происходила на самом деле, здесь, на полпути между Москвой и Петербургом, недостает одного человека, который должен бы быть. Но его нет. Я говорю про Гарри Каспарова, чемпиона мира по шахматам, лидера Объединенного гражданского фронта. Его нет. Он в тюрьме.

Мы не очень волнуемся. Он не так в тюрьме, как был в тюрьме нацбол Громов: не на годы, а всего на пятеро суток. За «неподчинение законным требованиям сотрудников правоохранительных органов», как значится в приговоре суда. За то, иными словами, что ходил по городу, несмотря на милицейский запрет ходить. Его не пытают, его не пристегивают наручниками к окну и его не сажают в «музыкальную шкатулку». За его судьбой следит куча адвокатов, правозащитников и журналистов. Его судьбой интересуются иностранные политики. Небось и американскому президенту доложили уже, что так, мол, и так – Гарри Каспаров в тюрьме. Ему не так уж плохо, но он все равно в тюрьме.

Завтра в Петербурге – Марш несогласных, а с послезавтра в Москве Марина Литвинович станет организовывать напротив тюрьмы на Петровке одиночные пикеты под лозунгом «Свободу Гарри Каспарову». Одиночные пикеты – это единственная в России форма уличной демонстрации, которую не нужно согласовывать с властями. Если вы один, вы можете написать на листе бумаги какой хотите лозунг, выйти на улицу и стоять с этим лозунгом. Но только до тех пор, пока вы один. Если у вас появятся сторонники, если какой-нибудь прохожий захочет поддержать вас, пикет станет незаконным. Милиционеры получат право задержать вас, промариновать пять часов в милиции, а потом препроводить в суд, который сможет осудить вас на арест до пятнадцати суток. Просто потому, что кто-то подошел и поддержал вас.

Отсюда – способ борьбы с одиночными пикетами. В Федеральной службе безопасности есть, наверное, специальный отдел, который нанимает бездомных, чтобы те присоединялись к одиночным пикетчикам, превращали их одиночные пикеты в многолюдные, то есть незаконные, и давали бы милиционерам право пикетчиков арестовывать. И милиционеры арестовывают.

Еще нанимают активистов пропутинских молодежных движений. Там, напротив тюрьмы на Петровке, когда в одиночном пикете с плакатом «Свободу Каспарову» будет стоять лидер оппозиционной партии Союза правых сил Борис Немцов, сзади к нему подойдет молодой человек тоже с каким-то плакатом.

– Чего тебе надо, путиноид? – обернется Немцов к юноше. – Иди отсюда.

Но юноша только прижмется к Немцову, будто желая его обнять, и короткого объятия достаточно будет милиционерам, чтобы подбежать к Немцову, схватить за руки и потащить.

И другого лидера Союза правых сил Никиту Белых тоже вот так потащат, потому что к нему подойдет нарочно нанятый «сторонник» с плакатом. И писателя Виктора Шендеровича, и лидера молодежного «Яблока» Илью Яшина – всех пикетчиков будут по очереди таскать в отделение милиции под тем предлогом, что пикет их вовсе не одиночный, а что стоят они в толпе сторонников.

На пятый день, когда придет время Гарри Каспарову освобождаться, Марине Литвинович позвонит неизвестный человек и скажет, что если Марина организует пышную встречу, если позовет журналистов, то Каспарова не выпустят: просто отвезут в закрытой машине куда-нибудь на окраину города и выбросят там, как выбрасывают из машины собаку, если хотят, чтобы та не нашла дороги домой.

Время и место освобождения Каспарова Марина так и сохранит в тайне даже от друзей. Журналистам будет объявлено, что встречать Каспарова надо во дворе его дома. В пять часов вечера. В пять часов вечера уже темно.

Каспаров живет в арбатских переулках. В некрасивом кирпичном доме из тех, что в брежневские времена строили для партийной элиты. На закате Советского Союза Каспаров был ведь, не поймешь, партийной элитой или какой: чемпион мира по шахматам – это при советской власти было все равно что высокопоставленный чиновник.

К пяти вечера во дворике за железным забором соберется человек пятьдесят журналистов с камерами и человек десять соглядатаев из спецслужб, тоже с камерами, но поменьше. А вдоль забора будет стоять милицейское оцепление, и милицейский офицер будет говорить Марине Литвинович:

– Давайте по-хорошему. Два вопроса, и все. А то если будет митинг…

– Брифинг… – уточнит Литвинович.

– Ну или брифинг… Я вынужден буду разгонять. Вы и меня поймите. У меня приказ.

Марина пообещает, что выход Каспарова к прессе будет всего на два вопроса. Потому что все устали. Потому что Каспаров – после пяти дней тюрьмы, а она сама – после двух Маршей и трех дней пикетов. Очень будет хотеться просто лечь спать дома в своей постели.

К пяти часам ровно во дворике появится Маша Гайдар с огромным букетом белых цветов в руках. И Марина скажет Маше:

– Маша, проходите внутрь. Гарри уже дома. Он вас ждет там, в квартире… – Они, окажется, на «вы».

Но Маша не пойдет внутрь. Маша будет ждать Каспарова у подъезда, несмотря на мороз, потому что ей будет хотеться подарить Каспарову букет под объективами телекамер. А Марина будет думать, что не следует Маше попадать в телекамеры всего лишь за то, что она подарит букет. И Марина скажет Маше снова:

– Маша, заходите в подъезд!

Но Маша и не подумает заходить. Раскроются двери подъезда, и сначала выйдет во двор каспаровский охранник, тоже просидевший в тюрьме пятеро суток за то, что сопротивлялся задержанию и старался, чтобы Каспарова при задержании не покалечили. А за ним появится и сам Каспаров. И Маша Гайдар бросится к нему, обнимет и преподнесет букет. А Марина Литвинович будет кричать:

– Гарри! Гарри!

Чтобы Каспаров поскорей подошел к телекамерам и поскорее бросил этот чертов букет, потому что телевизионные репортажи по всему миру (российское телевидение, разумеется, ничего про Каспарова не покажет), так вот репортажи должны быть не про то, как Маша Гайдар дарит Гарри Каспарову букет, а про то, как Гарри Каспаров вышел на свободу.

А я буду думать: что должно случиться, чтобы эти глубоко уважаемые мной милые и порядочные люди перестали хоть на миг считать, сколько секунд телевизионного эфира достанется на их долю?

Репортеры выстроятся в линию, шпионы выстроятся за спинами репортеров, Каспаров подойдет к тем и этим и ответит на два вопроса: «Как вы себя чувствуете?» и «Как вы оцениваете перспективы парламентских выборов?»

Ребенок бы ответил на эти вопросы: «Чувствую себя нормально. В тюрьме, конечно, нет ничего хорошего, но, если ты оппозиционный политик в России, рано или поздно очутишься в тюрьме», – так, кажется, ответит Каспаров. А про перспективы выборов он скажет, разумеется, что в России нет никаких выборов, что это не выборы, а профанация, и режим Путина должен быть демонтирован мирным путем…

После этих двух вопросов телеоператоры побегут еще снимать, как Каспаров возвращается в подъезд, как шагают по снегу его ботинки, как охранник распахивает перед ним дверь и как дверь захлопывается. Потому что телевизионщикам не важно, будет ли в их репортажах какой-то смысл. Им важно, чтобы был «синхрон», то есть речь главного персонажа, чтобы были «перебивки», то есть захлопывающаяся дверь и ботинки, ступающие по снегу, и чтобы был «стэндап», то есть слова самого репортера, стоящего с микрофоном во дворике дома в арбатском переулке, где живет Гарри Каспаров. «Сегодня лидер Объединенного гражданского фронта Гарри Каспаров вышел на свободу. Каспаров провел в заключении пять дней. Он был арестован…» – так станут говорить репортеры каждый в свою телекамеру, но все приблизительно одно и то же и все – на фоне закрытой двери в подъезд, и все – очень энергично, потому что так принято и потому что для каждого репортера «стэндап» – это главное в его репортаже. Репортеры тоже больше всего на свете ценят секунды телевизионного эфира, доставшиеся на их долю.

– Хочешь пройти внутрь? – спросит меня Марина.

Я кивну. Конечно, я хочу пройти внутрь.

Интервью для потомков

Я войду. Со мной в лифте будет подниматься какой-то приветливый человек, охранник, видимо. На лестничной площадке будут дежурить еще двое приветливых людей. В прихожей надо будет снять ботинки и переобуться в тапочки. И по числу ботинок под вешалкой можно будет догадаться, что в гостиной – человек десять.

Квартира Гарри Каспарова окажется комически предсказуемой. В семидесятые годы, если умненький бакинский мальчик Гарри представлял себе, какой у него будет дом в Москве, когда он выбьется в люди, то вот именно такую квартиру он себе и представлял. Мебель с завитушками. Хрустальная посуда в светлого дерева горках по углам. Кажется, карельская береза. Зеркала, подсвечники. Целая стена увешана фотографиями Гарри: Гарри за шахматной доской, Гарри получает кубок, Гарри в десять лет, Гарри в двадцать, Гарри в тридцать… Посреди гостиной – огромный стол, а на стене над столом – огромное зеркало, чтобы число гостей удваивалось, чтобы казалось, будто и без того огромный стол – вдвое больше, и яств на нем – вдвое больше.

Мы будем пить чай. Этот огромный стол уставлен будет сплошь азербайджанскими сладостями, приготовленными собственноручно мамой Каспарова Кларой Шагеновной. А сама Клара Шагеновна будет сидеть в углу на стульчике. Нет, не за столом. Она не садится за стол. Она печет эти диковинные сладости, накрывает для гостей, заваривает чай, но за стол не садится. Она – «самоотверженная мать», если вы понимаете, о чем я говорю. Такая мама должна быть у человека, чтобы он стал чемпионом мира по шахматам, или великим музыкантом, или ученым. Смесь заботы и деспотизма. Мама, которая безоговорочно верит в выдающиеся способности сына, следит, чтобы мальчик ел полезные протертые супчики, вовремя ложился спать, вовремя гулял, дышал свежим воздухом, но и занимался по шесть часов в день таинственным искусством, в котором мама тем меньше знает толк, чем больше сын делает успехов. Она будет сидеть в углу на своем стульчике, пить из простого стакана простую воду, смотреть на сына и вспоминать ночь перед решающей партией за звание чемпиона мира.

Это было почти тридцать лет назад. Матч против Карпова. Карпов – идеальный советский чемпион, чемпион с лицом комсомольского функционера. И Каспаров – юный талантливый выскочка. Даже люди, не понимающие в шахматах, следили за этим матчем, потому что борьба шла между старым, скучным, советским и новым, талантливым, свежим. И Карпов лидировал – пять-ноль. И матч шел до шести побед. И если бы Карпов выиграл шестую партию, то на карьере Каспарова можно было бы ставить крест. Потому что можно проиграть, конечно, матч за звание чемпиона мира действующему чемпиону, но нельзя проиграть его всухую без того, чтобы весь мир навсегда записал тебя в неудачники. И Карпов лидировал пять-ноль. И Клара Шагеновна уверена была, что кто-то из тренеров сына шпионит на Карпова, сообщает чемпиону о вариантах, которые обдумывает в перерывах претендент. Она была уверена, что кто-то шпионит, но поделать ничего не могла. И накануне переломной партии Гарри спал в своем гостиничном номере, а она стояла у окна: то открывала форточку, чтобы мальчик дышал свежим воздухом, то закрывала, чтобы мальчик не простудился. Вот так всю ночь стояла у окна: открывала форточку, закрывала форточку… А на следующий день она сидела в зале, в бывшем зале Дворянского собрания, в Колонном зале Дома Союзов. И она не очень понимала, что происходило на доске. Чувствовала только напряжение и ловила настроение сына. И он сделал ошибочный ход. И Никитин, его тренер, наклонился к Кларе Шагеновне и прошептал: «Это конец, Клара». А Гарри на сцене тоже увидел, что ход ошибочный, что если Карпов увидит ошибку, то поражения не избежать – в партии и в матче. И Гарри встал, снял пиджак, повесил на спинку стула и отошел к краю сцены, как будто прогуляться. И Клара Шагеновна в зале почувствовала, что это тоже – элемент игры, отвлекающий маневр, блеф, как в покере. И что это может сработать. И действительно сработало: Карпов не заметил ошибки, а Каспаров после долгой еще и упорной борьбы стал чемпионом мира.

Клара Шагеновна будет вспоминать об этом, смотреть на сына, рассказывающего, каково он провел пятеро суток в тюрьме, и ей не будет так страшно, как в ту ночь, когда она открывала и закрывала форточку. Ей будет казаться, что теперь у Гарри игровых возможностей больше, чем в Колонном зале Дома Союзов, когда он снял пиджак и отошел к краю сцены. Ей будет казаться, что теперь он еще может выиграть, и она будет верить, что он выиграет, как всегда.

А жена Каспарова Даша будет сидеть тоже поодаль от стола на диване, и у нее будет растерянное выражение на лице. Когда она выходила замуж, она понимала, конечно, что муж – не просто великий шахматист, который получил все возможные титулы и которому остается теперь только почивать на лаврах, писать книжки и возить молодую жену путешествовать между гостиницей «Бристоль» в Париже и гостиницей «Шато де Домен де Сен-Мартан» на Лазурном Берегу. Она понимала, что выходит замуж за оппозиционного политика и вполне разделяла его взгляды, но, кажется, она не была готова к тому, что мужа посадят в тюрьму. Тюрьма не укладывалась у нее в голове.

И теперь она будет слушать мужа, рассказывающего, каково ему было пятеро суток в тюрьме, и не будет понимать, отчего он рассказывает про тюрьму так весело. Каспаров будет рассказывать, как в тюрьме заходил к нему надзиратель и пророчил, что скоро никакого Путина не будет, а Каспаров будет царем.

– У тебя жена есть? – спрашивал надзиратель.

– Есть, – отвечал Каспаров.

– А она будет царицей, – резюмировал надзиратель. – Молодая жена?

– Молодая.

– Не первая?

– Четвертая.

– Тогда, – надзиратель, присвистнув, выражал восторг и зависть, – тогда ты будешь султаном.

Гости будут смеяться. Даша будет обводить их растерянным взглядом, силясь понять, почему мужу весело рассказывать про тюрьму, а гостям весело слушать. И Даше будет казаться, будто все эти люди знают какую-то тайну, которой не знает она.

А за столом будут сидеть одни мужчины. И от этого вовсе не кавказский дом Гарри Каспарова будет казаться кавказским, потому что на столе будут стоять кавказские сладости, а за столом будут сидеть только мужчины, к тому же разутые.

Каспаров будет сидеть во главе стола. Напротив Каспарова на штативе будет стоять видеокамера. Все, что он рассказывает, будет записываться на видео. Для истории, наверное. Потому что теперь это никому нельзя рассказать, кроме близкого круга друзей. Каспаров будет рассказывать, что милиционеры, которые его арестовывали, и надзиратели в тюрьме, и следователи – все относились к нему как к будущему президенту. На всякий случай: вдруг этот заключенный станет президентом. Он будет рассказывать, что ему разрешали лишние прогулки. И приносили посылки от Клары Шагеновны. Он скажет, что все пять дней в тюрьме питался только маминой стряпней и не ел ничего тюремного, опасаясь, что отравят. Когда он скажет «отравят», Даша вздрогнет, и у нее будут испуганные глаза. А Каспаров обернется ко мне и попросит, чтобы я никому не рассказывал ничего здесь услышанного, иначе надзирателям, следователям и милиционерам попадет за то, что они относились к заключенному как к будущему президенту. И я пообещаю никому ничего не рассказывать. Совру, конечно.

По правую руку от Каспарова будет сидеть Александр Осовцов, бывший начальник «Открытой России» Ходорковского, который, когда Ходорковского посадили, а «Открытая Россия» еще существовала, устраивал политические дискуссии, приглашал на дискуссии Каспарова и так втянул шахматиста в политику.

По левую руку будет сидеть Борис Немцов, один из лидеров оппозиционной партии Союз правых сил. Немцов, который в 2004 году, когда его партия впервые не прошла в парламент, создал «Комитет 2008», странную организацию, пытавшуюся объединить демократические партии. Немцов, который пригласил Каспарова возглавить «Комитет 2008» и согласился говорить, что цель Комитета – не объединение демократов, а защита самого института выборов. Немцов, который вот так постепенно из послушного властям либерала превратился в настоящего оппозиционера. И мы не будем знать тогда, что вскоре на выборах партия его не то что проиграет, а проиграет с треском. И на президентских выборах выдвинет Немцова в президенты, а Немцов снимет свою кандидатуру, чтобы не позориться. А еще через полгода партия будет вовсе расформирована, и на ее месте Кремль создаст новую партию марионеточных либералов, к которой Немцов откажется иметь отношение, а станет вместе с Каспаровым создавать движение «Солидарность», из которого ничего толкового не получится. Мы не будем знать ничего этого: Немцов будет пить чай и, кажется, немного завидовать Каспарову, что тот отсидел пять дней в тюрьме, как герой, а он, Немцов, был всего лишь задержан милицией часа на три.

А напротив Немцова будет сидеть Владимир Рыжков, бывший депутат Госдумы. Рыжков, который в 2004 году в «Комитете 2008» говорил, что не надо объединять существующие демократические партии, а надо создать новую партию. И он верил, что партию эту обязательно зарегистрируют, потому что надо же Кремлю иметь системную оппозицию, чтобы прилично выглядеть в глазах западных партнеров. Каспаров говорил тогда Рыжкову, что партию не зарегистрируют, что Кремлю наплевать на то, как он выглядит в глазах западных партнеров, пока нефть стоит сто долларов за баррель и пока Европа зависит от российского газа. И партию не зарегистрировали. И Рыжков будет сидеть за столом у Каспарова вовсе не как системная оппозиция, а как подпольщик.

И рядом с ним будет сидеть правозащитник Лев Пономарев. Лев Пономарев, который будет чувствовать себя совсем в своей тарелке. Потому что видимость демократии кончилась. Потому что мы вернулись в Советский Союз, к жизни, которую мы знаем. Когда, кем бы ты ни был, ты не можешь никак повлиять на власть или прийти к власти. Когда власть где-то там, за кремлевскими стенами и кордонами ОМОНа, в телевизионном экране, в машинах с мигалками… А ты здесь, в гостиной, на кухне, со своими книжками, с рассказами очевидцев о том, что на самом деле происходит в Чечне и Ингушетии, что на самом деле произошло в Беслане. Ты здесь: встречаешь товарищей из тюрьмы, готовишься к тюрьме… И странным образом – это жизнь, про которую мы знаем, как ее жить.

Каспаров будет рассказывать, смеяться, перекладывая свои листочки, в которые час за часом записывал все, что происходило с ним пятеро суток в тюрьме. И я постепенно пойму, зачем он это рассказывает. Чтобы убедить себя и товарищей: эта новая жизнь, в которой мы больше не парламентарии, не лидеры партий, не политики, не журналисты, а подпольщики – она не так уж страшна, эта жизнь, она может быть забавной, и даже люди, лишающие нас свободы, могут сочувствовать нам. И любая безвыходная ситуация может открыть перед нами новые возможности.

«Любая, кроме смерти», – подумаю я, вспоминая Юрия Червочкина, нацбола, избитого милицией. Молодого человека, который умрет через несколько дней после описываемых событий.

Игровые возможности

В 2005 году, когда Гарри Каспаров впервые сформулировал ключевую фразу манифеста Объединенного гражданского фронта, он первым делом решил поехать по стране и поговорить с народом. «Мы не левые, мы не правые, – говорилось в манифесте. – Мы за демонтаж режима». Каспаров арендовал самолет (тогда еще можно было арендовать самолет, будучи Каспаровым) и, прихватив с собой несколько журналистов, отправился по маршруту Махачкала – Владикавказ – Ставрополь – Ростов. Во всех этих городах были арендованы залы для встреч с публикой. Но как только приезжал Каспаров, что-то случалось в этих залах. То прорвало канализацию, то лопнул водопровод, то произошла накладка и, оказывается, на то же самое время, когда назначена встреча Каспарова с народом, раньше еще был назначен конкурс детского рисунка. Во Владикавказе, когда Каспарову отказали от очередного арендованного им зала и он объявил, что будет встречаться с людьми на площади, конкурс детского рисунка оказался вдруг конкурсом детского рисунка мелками на асфальте. Площадь оцепили милицией, внутрь милиции нагнали детей и заставили детей рисовать, пока Каспаров не уехал.

А в Ростов вообще полететь не получалось. Ростовский аэропорт отказывался принимать самолет Каспарова, мотивируя отказ тем, что на посадочной полосе валяются в беспорядке невесть откуда появившиеся камни. Каспаров и Литвинович сели в машину, добрались до Ростова, приехали к библиотеке, где назначена была встреча со сторонниками, и обнаружили, что в библиотеке, разумеется, потоп, прорвало трубы. Встречу пришлось кое-как провести на библиотечных ступенях. А вечером администрация ростовского аэропорта заявила, что теперь уж точно не пустит на свою посадочную полосу каспаровский самолет, который увез бы чемпиона мира с журналистами в Москву. Каспаров сидел в гостинице и просматривал местную газету. Там в газете значилось, что назавтра в Ростове назначен митинг коммунистов.

– Хорошо, – сказал Каспаров, – если меня не пускают улететь из Ростова, я тогда завтра пойду на митинг коммунистов.

Минут через пятнадцать новость о том, что лидер Объединенного гражданского фронта собирается на коммунистический митинг, появилась на новостных лентах. Еще через полчаса администрация аэропорта разрешила каспаровскому самолету совершить посадку, но на том условии, что Каспаров сразу сядет в арендованный им самолет и сразу улетит. Каспаров очень смеялся. Он радовался этому своему неожиданному ходу, как, бывало, радовался неожиданному ходу за шахматной доской.

В день своего выхода из тюрьмы в своей квартире Каспаров скажет мне, что ситуация не кажется ему безвыходной.

– Во всяком случае, – скажет Каспаров, – игровых возможностей больше. Во всяком случае, сейчас легче, чем когда было пять-ноль в матче с Карповым.

– Да, – стану возражать я, – но там была всего лишь игра, шахматы…

– Ничего себе всего лишь игра! – в голосе Каспарова появятся резкие нотки, свидетельствующие, что он оскорблен. – Для меня это была вся жизнь…

– Но всего лишь игра, – буду я настаивать. – А здесь по-настоящему. По-настоящему бьют по голове дубинкой, по-настоящему сажают в тюрьмы, по-настоящему можно погибнуть…

– Не смей произносить это слово! – мама Каспарова Клара Шагеновна встанет из своего угла, со своего стульчика, подойдет ко мне, строго посмотрит и скажет: – Не смей произносить это слово!

И я замолчу.

Здесь, в придорожном кафе, которое я выдумал, смерти еще нет в рядах несогласных. Нацбол Юрий Червочкин уже избит милиционерами и лежит в реанимации, но мы не знаем еще, что он умрет. Мы не знаем, что на его похоронах, когда Каспаров и Лимонов будут стоять у гроба, а кто-то из товарищей погибшего попытается почти шепотом произнести нацбольский лозунг «Да! Смерть!», невеста Юрия крикнет: «Молчите! Молчите! Не произносите это слово!» Точно так же, как мама Гарри Каспарова будет запрещать произносить это слово мне в тот день, когда сын ее выйдет из тюрьмы и будет рассказывать про тюрьму смешные истории.

Мы еще не знаем, что Гарри Каспаров выйдет из тюрьмы благополучно. Мы не знаем, что последующие Марши несогласных будут разгоняться с особой жестокостью и в результате организаторы перестанут заявлять о Маршах властям, как это положено по закону. Новые игровые возможности: несогласных будут так жестоко преследовать, что они волей-неволей выйдут из-под контроля. Марши будут возникать неожиданно – на станциях метро, на улицах. Пока милиционеры будут собираться, несогласные будут успевать уже разбежаться, выкрикнув свои лозунги.

Мы еще не знаем, что ни одна из оппозиционных партий не пройдет в парламент на выборах. Мы не знаем, что следующим президентом станет Дмитрий Медведев, что Путин станет премьер-министром и что срок президентского правления будет увеличен до шести лет, видимо, чтоб Путин вернулся. Мы не знаем, что будет война с Грузией. Не знаем, что Илья Яшин будет изгнан из «Яблока», что Маша Гайдар уйдет из Союза правых сил. Что Никита Белых получит от президента Медведева предложение стать вятским губернатором и это предложение примет, и вчерашние сторонники не будут понимать, считать ли это предательством или радоваться этому назначению как признаку оттепели. Мы не знаем, что будет экономический кризис и что лопнет пузырь нефтяного самодовольства людей, которые смотрят теперь с презрением на нас, выходящих протестовать при цене нефти сто двадцать долларов за баррель. Мы не знаем, что поводом для протестов станет не отсутствие свободы, которое гнетет нас, а пошлины на ввоз иностранных автомобилей, каковые автомобили, видимо, нужны людям больше, чем свобода.

Мы ни черта не знаем здесь, в придорожном кафе между Москвой и Петербургом. Нам не хватает Гарри Каспарова, который написал книжку «Шахматы как модель жизни». Который просчитывает варианты, выстраивает алгоритмы. Мы не просчитываем вариантов и не выстраиваем алгоритмов. Мы прощаемся с Грегором, которого я выдумал, вернее, перенес сюда из другой поездки, с другого шоссе. И Грегор, обняв меня, говорит: «Э! Осторожней там!» Мы рассаживаемся по машинам и едем в Петербург, завешанный по случаю приближающихся парламентских выборов лозунгами «Ты – в плане Путина». За два часа до рассвета город пуст, если не считать расставленной повсюду милиции, отрядов ОМОН, свезенных из Новгорода, Пскова и Петрозаводска по нашу душу.

Дворцовая площадь, на которую мы должны выйти Маршем несогласных, заставлена поливальными машинами. Превращена в парковку поливальных машин.

Нам некуда выйти, но скоро рассветет, и тогда – мы все равно выйдем на площадь.

Эпилог

На Марш

Марш начинается в петербургском штабе партии «Яблоко», на маленькой улочке неподалеку от Лиговского проспекта. В нескольких маленьких комнатах там не протолкнуться. Я курю на улице, и мне звонит Борис Немцов, который прилетел на самолете и спрашивает, где мы, куда мы идем.

– Боря, я не знаю, где мы. Мы в штабе «Яблока», но я не знаю, как называется улица. И я не знаю, куда мы идем, наверное, на Дворцовую площадь, но весь Невский перекрыт ОМОНом, и пройдем мы метров пятьдесят, наверное.

Нас человек двести. Мы идем. У многих в руках цветы. Я не знаю, куда делась Марина Литвинович. Рядом со мной шагает рыжая девушка, на груди у которой значок, а на значке написано: «Извините, я здесь живу». Бойцы ОМОН выстроились перед нами в цепь и перегораживают улицу. До них действительно метров пятьдесят. Нам некуда идти, некуда. Тридцать метров, двадцать, десять, и кто-то в нашем строю кричит: «Нам нужна другая Россия!»

В ответ на крик омоновцы врезаются в наш хлипкий строй, выхватывают дубинки и крушат дубинками сплеча. Они не ожидают, что мы окажем сопротивление. Они не ожидают, что нацболы, идущие с нами, выхватят из-под пальто железные пруты, что пруты засвистят в воздухе. Что Никита Белых огромными своими кулачищами станет расшвыривать бойцов ОМОН и отнимет у кого-то дубинку и станет орудовать ею, рыча: «Сражайтесь! Сражайтесь!»

Бойцы ОМОН не ожидают, что мы станем сражаться. И правильно не ожидают. Нет, нет, конечно. Мы мирная демонстрация. Мы не сопротивляемся, когда нам заламывают руки. Мы не сопротивляемся, когда нас бьют дубинками по голове. Огромный Никита Белых, когда его волокут четыре омоновца, только разъясняет вежливо, что он кандидат в депутаты Государственной думы и по закону его нельзя задерживать без санкции генерального прокурора. Его волокут метров двадцать, а потом отпускают, видимо расслышав, что он кандидат в депутаты парламента. Остальных не отпускают. Хватают, волокут, бьют, бросают в автобусы. Огромный омоновец машет дубинкой у меня над головой. Плечом я прикрываю рыжую девушку со значком «Извините, я здесь живу». Удар получается скользящим, но плечо все равно болит. Ударив меня, омоновец движется дальше, по какой-то причине решив не арестовывать нас с рыжей девушкой, как давеча другой омоновец в Москве решил не арестовывать нас с Машей Гайдар. Почему-то они не трогают парочки. Мы оказываемся позади омоновской цепи, и рыжая девушка плачет, глядя бессильно, как добивают остатки нашего Марша.

Через пять минут улица пуста. Остается только Никита Белых, я, рыжая девушка и еще пара кандидатов в депутаты от петербургского «Яблока».

– Куда их повезли? – спрашивает Никита про задержанных.

И тут приезжает Немцов. На нас одежда рваная и грязная. А Немцов в чистых голубых джинсах, в чистом кожаном пальто и в отполированных ботинках. Он говорит, что надо идти спасать товарищей. Я говорю, что надо идти на Дворцовую площадь. Мне пришла эсэмэска от Марины Литвинович: «Я на Дворцовой, здесь хватают людей. Приведи, если можешь, кого-нибудь из лидеров». Я говорю:

– Боря, не нужно идти в отделение милиции. Ничего там с ними не будет, в отделении милиции. Просидят пять часов и выйдут.

– Это наши товарищи, – возражает Немцов.

– Ничего не будет с твоими товарищами. А на Дворцовой люди. Ты позвал людей на Дворцовую площадь, Боря. Люди пришли, а тебя там нет.

Так мы разговариваем, а сами тем временем быстрым шагом идем к отделению милиции, которое у Московского вокзала, в противоположной стороне от Дворцовой площади.

И Немцов:

– Чего ты от меня хочешь?

И я:

– Я хочу, чтобы ты пошел на площадь. Потому что там люди, твои сторонники, которых ты туда позвал, а тебя там нет.

И Немцов:

– Я должен выручать товарищей из милиции.

И я:

– Не ври, Боря! Просто ты знаешь, что в милиции безопаснее, чем на площади. Но ты знаешь еще, что должен быть на площади. И если ты не пойдешь на площадь, то ты, Боря, – гондон.

Немцов обижается, как мальчишка:

– Я не гондон.

– Тогда поехали на площадь.

Мы ловим машину. Мы едем по Невскому. Невский сплошь заставлен ОМОНом. Дворцовая площадь заставлена поливальными машинами, а в скверике перед Эрмитажем – опять ОМОН. И людей совсем немного. Рассеянные, растерянные люди стоят на тротуаре и не знают, что им делать. Никаких транспарантов. Участников Марша несогласных никак нельзя отличить от людей, ожидающих троллейбус на троллейбусной остановке. Поэтому иногда ОМОН забирает тех, кто просто ждал троллейбуса.

Мы подъезжаем, и я вижу, как волокут к омоновскому автобусу Марину Литвинович. Немцов выходит. К нему бросаются репортеры с камерами и одновременно – бойцы ОМОН.

– Борис Ефимович! – кричат репортеры.

– Пошел в автобус! – кричат бойцы ОМОН.

Заламывают Немцову руки и волокут. И он успевает только крикнуть мне:

– Ты этого хотел, провокатор! Ну вот ты добился, что меня арестовали! Ты этого хотел?

– Да, – отвечаю. – Я этого хотел.

В автобусе полно арестованного народа. Все веселятся, рассказывают анекдоты, поют песни. Только один юноша плачет. Он плачет и говорит:

– Я свой. Произошла ошибка. Я корреспондент Российского телевидения. Я свой. Отпустите меня. Произошла ошибка.

Марина Литвинович подходит к корреспонденту, кладет ему руку на плечо и говорит:

– Ты в плане Путина, сынок! – слова, написанные на предвыборных плакатах правящей партии, которыми завешан весь город.

А потом при входе в автобус сменяется конвойный омоновец. Марина достает из сумки путеводитель по Санкт-Петербургу, подходит к омоновцу, скромная худенькая блондинка с путеводителем в руках, и говорит:

– Простите, пожалуйста, что здесь происходит?

– Ты тут откуда? – удивляется омоновец, глядя на худенькую блондинку.

– Я не знаю. Я просто шла по улице и вдруг меня схватили. Я не понимаю, простите, мне так страшно.

– Куда ты шла? – переспрашивает омоновец.

– В Эрмитаж, – улыбается Марина и в подтверждение своих слов сует омоновцу под нос путеводитель.

Омоновец оглядывается. Вроде никто из офицеров не смотрит на его самоуправство, и он говорит скромной блондинке:

– Иди отсюда, девочка. Нашла время ходить в Эрмитаж. Иди отсюда.

– Спасибо!

Скромная блондинка улыбается, выбегает из автобуса… А потом вспрыгивает в мгновение ока на парапет и кричит митинговым голосом:

– Ко мне! Люди! Собираемся здесь! Идем к Медному Всаднику! Нам нужна другая Россия!

И соскакивает с парапета. Омоновец видит, как вслед за отпущенной им скромной и тихой блондинкой выстраивается человек пятьдесят народа, прежде рассеянного по скверу. Разворачивают транспаранты, размахивают флагами, кричат «Россия без Путина!» и идут к Медному Всаднику метров пятьдесят, пока очередной отряд ОМОН не рассеивает их и не распихивает их по автобусам.

Меня не арестовывают. Я как будто в шапке-невидимке. Или мне сегодня везет. Или я веду себя трусливо. Но у меня есть оправдание: я журналист, я должен написать репортаж в газету про то, как разогнали в Петербурге Марш несогласных.

Через час площадь опустеет и я пойду в редакцию и напишу репортаж. Редактор выбросит из моего репортажа эпизод с Мариной Литвинович в омоновском автобусе. Редактор скажет, что история, конечно, забавная, но к деловому стилю газеты не подходит.

Потом я выйду один на Невский и подумаю: «Где бы выпить?» Пройду метров сто и подумаю: «Черт, все равно где. Надо немедленно выпить, все равно где». И в этот момент мне придет эсэмэска от Марины Литвинович, телефон которой не отвечал с тех пор, как ее второй раз арестовали по пути к Медному Всаднику. В эсэмэске будет написано: «Ты где? Ты можешь встретиться со мной через пятнадцать минут там, где мы расстались утром». Утром мы расставались с Мариной на Лиговке напротив гостиницы «Октябрьская». Я пойму, что Марину отпустили. Но прослушивают разговоры и перлюстрируют эсэмэски, поэтому нельзя прямо назначить встречу, а надо обиняками. Через пятнадцать минут на Лиговке, когда я увижу издали Марину, идущую мне навстречу в рваной шапке набекрень и в грязном пальто, я испытаю нежность.

Мы зайдем в кафе «Пушкинская 10» и будем пить вино. Народу будет много.

Никто, кроме нас, не будет разговаривать про Марши несогласных.

Content

Валерий Панюшкин
Двенадцать несогласных

Глава 1 Другая Россия

Верста свободы

Подозрительная личность

Между Москвой и столицей

Глава 2 Марина Литвинович: молодая женщина, склонившаяся над картой

Информационные угрозы

Перечень поражений

Помоги нам

Глава 3 Виссарион Асеев: мужчина за столиком справа

Признаки удачи

Где ваши враги

Глава 4 Анатолий Ермолин: мужчина с детской улыбкой

Уроки республики

Депутат парламента

Глава 5 Мария Гайдар: молодая женщина в красивом платье

Восторг

Страх

Тоска

Глава 6 Илья Яшин: молодой человек в твидовом пиджаке

Русская песня

Песья кровь

Глава 7 Сергей Удальцов: молодой человек в кожаном пиджаке

Марш на Москву

Приходи на пленум

Глава 8 Максим Громов: человек, который курит, но не выбрасывает окурки, а кладет в карман

Портрет президента

Особо опасный преступник

Глава 9 Наталья Морарь: красивая шатенка с карими глазами

Мысли изгнанника

Возвращение

Глава 10 Виктор Шендерович: человек, который смеется и размахивает руками оттого, что ему грустно

Крошка Цахес

Заложница

Глава 11 Андрей Илларионов: человек, который смотрит на всех как бы немного со стороны

Советник президента

Предел гибкости

Глава 12 Гарри Каспаров: человек, которого недостает

Интервью для потомков

Игровые возможности

Эпилог На Марш