Наум Александрович Синдаловский

Очерки петербургской мифологии, или Мы и городской фольклор

От автора

Как бы парадоксально это ни звучало, мы все находимся во власти легенд и мифов. Хотим мы этого или не хотим. Верим в эти легенды и мифы или признаем их досужей выдумкой. Власть эта всесильна, потому что покоится на мощном фундаменте художественного образа. Так, благодаря блестящей пушкинской метафоре: «На берегу пустынных волн», мы уверены, что наш город возник на абсолютно пустом, необжитом месте, хотя известно, что только на территории исторического Петербурга до его основания находилось более сорока различных рыбачьих, крестьянских, военных слобод, хуторов, ферм, деревень и иных поселений. Представление об Отечественной войне 1812 года в нашем массовом сознании сложилось исключительно по роману Льва Николаевича Толстого «Война и мир», хотя официальная историография до сих пор предъявляет немало серьезных претензий великому писателю: одно он исказил, другое отобразил не так, а третье просто выдумал. Талантливый художник-реалист Константин Флавицкий с необыкновенной легкостью убедил нас в том, что несчастная «претендентка» на русский престол княжна Елизабет Тараканова погибла в каземате Петропавловской крепости во время страшного петербургского наводнения. Хотя историческая реальность совсем иная: в 1775 году – году ее смерти – никакого серьезного подъема воды в Петербурге отмечено не было, а скончалась Тьмутараканская княжна от скоротечной чахотки, подхваченной в нечеловеческих условиях каменного заточения.

Подобные примеры можно множить и множить, вплоть до легенд и мифов Великой Отечественной войны, внедренных в наше сознание насквозь идеологизированными романами и кинофильмами эпохи пресловутого социалистического реализма. Но что говорить о Новом времени, если вся современная европейская цивилизация проросла на хорошо удобренной почве античной и христианской мифологии, сохраненной в потемках тысячелетий только благодаря единственному в то время способу передачи информации – изустному пересказу зафиксированных в совокупной памяти поколений старинных легенд и преданий. Роль низовой, фольклорной культуры в то время была исключительно высокой. Официальная историография в значительной степени следовала за ней: она фиксировала фольклорные сведения, почерпнутые из устных источников, выдавая их за подлинные, реальные события истории. Официальная историография была вторична. Как заметил однажды Томас Манн, народные сказания становились впоследствии «прошедшим через многие поколения прекраснословием, закрепленным позднее в виде хроники».

Может быть, в том числе эта вторичность сыграла с официальной историей недобрую шутку. В какой-то момент историография утратила нравственное здоровье – заболела тремя неизлечимыми недугами, каждый из которых неизбежно вел к летальному исходу: или говорила полуправду, или умалчивала, или вообще лгала. На фоне этой лжи, полуправды или умолчания рождались легенды. Это диктовалось естественной необходимостью цивилизационного движения. Общество нуждалось в интерпретации тех или иных событий, явлений или обстоятельств, происходивших вокруг и требовавших объяснений, в то время как официальная информация о них либо отсутствовала, либо была искажена. Эту общественную обязанность взвалила на себя низовая, народная культура.

Однако именно это привело низовую культуру в драматические, а то и вообще трагические противоречия с власть предержащими. Как правило, взгляды на одни и те же события официальной историографии и фольклора не совпадали. Чаще всего фольклор предлагал другую, параллельную историю, отличную от той, что была канонизирована и хрестоматизирована на всех уровнях всеобуча от начального школьного образования до обязательных политзанятий в красных уголках цехов, колхозов и проектных институтов. Признать право фольклора на собственное мнение было невозможно, и он был приравнен к диссидентству, несовместимому с социалистическим образом жизни. Правом на существование обладал только героический былинный фольклор да песни и частушки о счастливой колхозной жизни. Нелицеприятной фразеологии, спорной легенде, острому анекдоту места в той строго регламентированной жизни места не было. Я помню, как автору этих строк ответили в ленинградском издательстве на предложение издать книгу о городском фольклоре: «Что вы, мы строим коммунизм, а вы нам предлагаете какие-то байки». Книга надолго легла в стол. Но даже через пятнадцать лет, когда уже после падения советской власти она была издана, некоторые рецензенты в лучших традициях советской доносительской критики уничижительно называли подлинные шедевры городской низовой культуры байками и, скрываясь за двусмысленными псевдонимами, кликушески вопрошали: «А не придумал ли все это сам Синдаловский?»

Справедливости ради следует сказать, что и до революции петербургский городской фольклор особенно не жаловали. Этому были внешне весьма логичные, но, к сожалению, ошибочные исторические объяснения. Считалось, что город, выросший мгновенно и на пустом месте по монаршей воле одного сумасшедшего, город, не имеющий ни корней, ни обычаев, ни традиций, не мог по определению иметь собственного городского фольклора. Сегодня это расхожее в свое время утверждение удалось опровергнуть. Только в моей картотеке насчитывается около 12 тысяч единиц петербургского городского фольклора, отмеченного обязательной петербургской географической, топонимической, исторической или иной метой, то есть не универсального, а исключительно петербургского, узнаваемого. И, надо надеяться, что до тех пор, пока между людьми существует вербальный способ общения, этот источник низовой культуры не иссякнет.

В отличие от официальной историографии, фольклор не претендует на истину в последней инстанции. Он ни на чем не настаивает, ни к чему не призывает и ничему не противоречит. Он лишь оттеняет реальные исторические факты, делает их более яркими и выразительными. И, что особенно важно, более запоминающимися. В сложнейшем физиологическом процессе сохранения в человеческой памяти полученной в течение всей жизни информации фольклор выполняет важнейшую роль некоего опорного сигнала, с помощью которого можно при необходимости мгновенно извлечь из этого бездонного кладезя необходимые сведения и воспользоваться ими.

Впрочем, у этой медали есть и своя оборотная сторона. Фольклору достаточно присущи многочисленные неудобные для истории свойства. Например, он летуч, то есть он может неожиданно появиться и мгновенно исчезнуть, если не будет вовремя зафиксирован письменно. Он появляется и бытует в социальных кругах, и потому трудно уловим, если не быть во всех этих социальных кругах одновременно и не присутствовать при его возникновении. И, пожалуй, самое главное. Фольклор более привлекателен по форме и более запоминаем по содержанию, нежели официальная история. А это, казалось бы, положительное качество может легко превратиться в свою противоположность. Неумелая и чрезмерная эксплуатация фольклора может привести к такому опасному явлению, как мифологизация истории, что в свою очередь может привести к ее фальсификации. Эту опасность можно избежать, используя проверенные временем безотказные рецепты. В богатом речевом наборе русских языковых идеоматических конструкций есть такие надежные грамматические обороты, как «якобы», «как будто», «как утверждает фольклор», «как говорят в народе» и так далее, которые позволяют отделить фольклор от исторической реальности, легенду от вымысла или выдумки, а правду от мифа или сказки. Использование подобных фигур речи никогда не бывает избыточным, поскольку они лишь подчеркивают уважительное отношение фольклора к фактам и сведениям научной историографии.

Городской фольклор занимает свое определенное место в пространстве литературных урочищ Петербурга. Понятийные словари толкуют слово «урочище» как «часть территории, отличной от окружающей местности, например, болото или лесной массив». Это мистическим образом совпадает как с исторической географией Петербурга, так и с рождением первых известных нам образцов петербургского городского фольклора. Петербург вырос среди «лесов и топи блат», и его фольклор был рожден из пены лесных болот в дремучих зарослях болотной тины.

Первая петербургская легенда обязана своим происхождением аборигенам этого края – угро-финским племенам, задолго до славян расселившимся в приневском крае. Она рассказывает о том, что на таком топком болоте город построить было нельзя, потому что болото «проглатывало» дом за домом. И только Петр I, ассоциировавшийся в народе со сказочным богатырем, сумел обхитрить болото. Он простер над ним свою могучую длань, выстроил на ней весь город и целиком опустил его на землю, болото проглотить его не смогло. И город остался цел.

Первая петербургская поговорка родилась из первого петербургского анекдота о царском шуте Ивашке Балакиреве, которого однажды спросил Петр: «Скажи, шут, что говорят в народе о моем городе?» – «А что говорят, – ответил шут, – с одной стороны море, с другой – горе, с третьей – мох, а с четвертой – ох». Ивашка, как и следовало ожидать, получил за такой дерзкий ответ несколько увесистых ударов знаменитой царской дубинкой, но пословица осталась. Отсюда и пошла вся питерская фразеология, которая сегодня только в нашем собрании насчитывает более 1200 единиц.

В контексте предлагаемых очерков понятие «урочище» приобрело расширенное значение. В известном смысле Петербург давно уже стал территорией, отличной от многих других. За три столетия петербургской истории по его территории прошли все три века русской культуры – Золотой, Серебряный и Железный. Судьбы как высокой, художественной литературы, так и низовой, народной, были одинаковы. Среди петербургских адресов русской литературы Золотого и Серебряного веков особое место занимает Петропавловская крепость. Здесь отбывали заключение Радищев, Рылеев, Достоевский, Писарев, Чернышевский, Горький и многие другие, менее известные деятели литературы. Художники, актеры, композиторы такой «чести» никогда не удостаивались. А в Железный ленинско-сталинский век за анекдот, рассказанный на коммунальной кухне или на писательской тусовке, можно было поплатиться карьерой, судьбой или в одночасье превратиться в безликую лагерную пыль.

Переживаемый нами сегодняшний период культуры еще не назван. Но мы знаем, что это одновременно и век высвобождения художественной творческой энергии, и век второго рождения и реабилитации петербургского городского фольклора. Образуя богатый пласт устной культуры, еще далеко не познанный и не исследованный, городской фольклор, по праву равного, соседствует с высокой, художественной литературой. Он придает ей инерцию, украшает ее, дарит ей подробности, способные проявиться только с помощью коллективного зрения, и являет вместе с нею единый уникальный петербургский текст, которым мы все так дорожим и гордимся.

Все предлагаемые читателям настоящей книги очерки, в ряду других произведений автора, в 2009–2012 годах были опубликованы в петербургском литературно-художественном журнале «Нева». Благодаря очерку «Фантастический мир гоголевского фольклора, или От носа Гоголя к гоголевскому, Носу££», автор стал лауреатом премии журнала «Нева» «За лучшую публикацию 2009 года» в номинации «Критика и эссеистика».

В основу вступительного слова «От автора» легло мое выступление на пленарном заседании, посвященном открытию петербургского фестиваля «Петербургский текст: литературные урочища», произнесенное 1 октября 2011 года в актовом зале Всероссийского музея A.C. Пушкина.

Кровное родство, или Куда уходят корни петербургского интернационализма

1

Большие и малые ручейки, широкие реки и бурные потоки европейских миграционных процессов докатились до ее восточных пределов – допетровской Руси – рано. Постоянные войны и Крестовые походы, социальные и политические революции, страшная инквизиция и чудовищные эпидемии, голод и неурожаи сгоняли наиболее активную, пассионарную часть населения Европы с насиженных мест в поисках хлеба, работы или службы, богатства или славы и приключений. Неизвестная безграничная Русь, занесенная глубокими снегами и заросшая непроходимыми лесами, будоражила воображение и манила таинственными возможностями и невероятными перспективами. Для многих из них Россия стала второй родиной, а для их многочисленных потомков – первой, а то и вообще единственной.

Семейные легенды и народные предания донесли до нас известнейшие имена русских политических, государственных, общественных и культурных деятелей, происхождение которых уходит в далекую историю Западной и Центральной Европы. Среди них были ремесленники и лекари, строители и актеры, воины и коронованные особы. Достаточно напомнить о династии Романовых, правивших в России более 300 лет, с 1613 по 1917 год.

На Руси род Романовых считался одним из самых древних и почтенных. Между тем родословная этой славной фамилии не дает основания однозначно сказать, куда ведут ее корни. По одним «достоверным» преданиям, Романовы происходили «из литвы», по другим, не менее «достоверным», «из прусс», то есть «из немцев».

Если верить фольклору, в последней четверти XIII века некий князь Прусский по имени Гланда Камбила Дивонович приехал в Россию и в 1287 году «принял святое крещение с именем Ивана». Постепенно прусский Камбила стал называться по-русски – Кобыла. В летописях за 1347 год под такой фамилией известен приближенный великого князя Симеона Иоанновича некий боярин Андрей. Смена фамилии на Руси была делом привычным. Чаще фамилии присваивались по имени или прозвищу отца. Так, сын боярина Андрея – Федор – имел прозвище Кошка, а его дети числились в летописях уже Кошкиными. В XVI веке потомок того самого «прусса» боярин Никита Романович принял фамилию Романов – по имени отца, окольничего Романа Захарьина-Юрьева. Никита Романович был дедом первого царя из этого рода – Михаила Федоровича, а Михаил Федорович – дедом Петра I. Может быть, именно поэтому, как свидетельствует фольклор, в народе национальность Петра I, самого известного и наиболее почитаемого и любимого русского императора, вызывала самые невероятные подозрения. Были ли у народа для этого основания?

Известно, что матерью Петра I была вторая жена царя Алексея Михайловича, Наталья Кирилловна, дочь рязанского дворянина Кирилла Полиевктовича Нарышкина. Если верить молве, род Нарышкиных происходил от крымского татарина Нарышки, выехавшего в Москву в 1463 году. Однако, по другим преданиям, Нарышкины происходят от некоего богемского дворянина по фамилии Нарисци, который владел городом Егру, или Егеру, на границе Богемии и Германии. Косвенным образом это подтверждается родовым гербом Нарышкиных, «во многом напоминающим герб этого города». Историкам это известно из Жалованной грамоты, выданной в подтверждение благородного происхождения дворян Нарышкиных. А такое происхождение необходимо было доказать фактом владения их далекими предками городами или землями на той родине, откуда они прибыли.

Энергичный, деятельный, стремительный Петр не вписывался в традиционные представления Москвы о царе, выглядел чужаком, белой вороной. Такими чужаками у степенных москвичей слыли немцы из Лефортовской слободы. Уж не немец ли и сам Петр? И рождались легенды о том, что Петр вовсе и не сын тишайшего царя Алексея Михайловича, а отпрыск самого Лефорта. Будто бы государь Алексей Михайлович угрожающе говаривал своей жене, царице Наталье: «Если не родишь сына, учиню тебе озлобление». Об этом знали дворовые люди. И когда родилась у царицы дочь, а у Лефорта в это же время – сын, то, страшась государева гнева, втайне от царя, младенцев обменяли. Тот Лефортов сын царствует на Руси и доныне. Да ведь оно и видно: государь жалует иностранцев и всегда добрее к ним, чем к русским.

Но если и не верилось кому-то в историю с подменой младенцев, то тут же предлагалась другая, более правдоподобная, по мнению рассказчиков, легенда. Мол, во время поездки в Швецию царь Петр был пленен и там «закладен в столб», а на Руси вместо него был выпущен немчин, который и царствует ныне. И как же этому не поверить, если, возвратившись из-за границы в Москву накануне нового, 1699 года, царь не заехал в Кремль, не поклонился чудотворным мощам православных святых, не побывал у гробов своих родителей в Архангельском соборе, а сразу полетел в Немецкую слободу, где всю ночь пировал у Лефорта. Одно слово – немчин, поговаривали, крестясь, обыватели. А если и не немчин, то Антихрист. И город его новый на финских болотах – город Антихриста, потому что на таком топком гибельном болоте невозможно построить большой город. Видать, говорили люди, строил его Антихрист и не иначе как целиком на небе, а уж затем опустил на болото – иначе оно поглотило бы город дом за домом. И женился Петр не на русской боярыне, как положено православным государям, а на «ливонской пленнице», названной после крещения Екатериной.

Екатерина была дочерью литовского крестьянина Самуила Скавронского и молочницы из прибалтийского местечка Ринген недалеко от Мариенбурга. Ее подлинное имя – Марта. В трехлетием возрасте то ли потому, что осталась сиротой, то ли по какой-то иной причине она была отдана на воспитание местному пастору. До встречи с русским царем Марта успела пройти короткий, извилистый и непростой путь по дорогам Северной войны. Будучи в услужении у ливонского пастора, вышла замуж за шведского драгуна, попала в плен к русским, работала портомоей в солдатском обозе, пока однажды не была замечена командующим русскими войсками графом Б.П. Шереметевым. У Шереметева ее отобрал Александр Данилович Меншиков, у которого и увидел ее однажды Петр I. Забрал к себе, и с тех пор они уже никогда не расставались. При переходе в православие она получила имя Екатерина и отчество Алексеевна, от своего крестного отца – царевича Алексея Петровича. Однако в фольклоре так и осталась с прозвищем Чухонка Маланья. От брака Петра и Екатерины родилась императрица Елизавета Петровна.

Брак Петра и Екатерины был последним неравнородным браком в истории царей из династии Романовых. В допетровской Руси невест для высокородных наследников престола выбирали среди дочерей бояр и служилых людей высокого и благородного дворянского происхождения. Так была выбрана первая жена и для Петра I. Ею стала дочь окольничего Федора Лопухина – Евдокия. Брак оказался неудачным. В конце концов, Петр отставил ее от себя и заточил в монастырь. Тогда же зародилась традиция равнородных царственных браков. А поскольку в России равных царствующим Романовым не было по определению, претенденток выбирали из других царских родов, иноземных. Как правило, выбор падал на многочисленные германские герцогства.

Первой «жертвой» этой традиции стал сын Петра I от Евдокии Лопухиной, царевич Алексей. В жены ему выбрали принцессу Шарлоту-Христину-Софию Брауншвейг-Вольфенбюттельскую. Жизнь Шарлоты сложилась трагически. Она умерла через десять дней после рождения сына, ставшего впоследствии императором Петром II. Но традиция устояла. Через несколько лет для своего племянника Петра Федоровича, объявленного наследником престола, императрица Елизавета Петровна выбрала в жены немецкую принцессу Софию-Фредерику-Августу Ангальт-Цербстскую.

При переходе в православие София-Фредерика-Августа была названа Екатериной. Екатерина происходила одновременно из герцогского – по отцу и княжеского – по матери старинных, но небогатых германских родов. Правда, есть две легенды. По одной из них, отцом будущей русской императрицы был Иван Иванович Бецкой, внебрачный сын князя Ивана Юрьевича Трубецкого, получивший в наследство его усеченную фамилию. Во время путешествия по Европе он будто бы познакомился с будущей матерью Софии-Фредерики-Августы и влюбился в нее. В результате их интимной связи на свет и появилась будущая императрица. Но это только легенда, скорее всего имеющая официальное происхождение. Так хотелось обнаружить в Екатерине II хоть каплю русской крови! Согласно еще одной, совсем уж маловероятной легенде, по материнской линии Екатерина II происходит от самого великого князя Ярослава Ярославовича Тверского, брата Александра Невского. Так что крови в ней перемешано много – и немецкой, и русской, и польской, и литовской, и датской.

Между тем в России Екатерину II не без оснований считали самой русской императрицей и с любовью называли: «Немецкой матью русского Отечества». Как утверждал остроумный Петр Андреевич Вяземский, русский Петр I хотел сделать нас немцами, а немка Екатерина II – русскими. Насколько близок к истине был Вяземский, мы знаем. Верила в это и Екатерина, стараясь по возможности как можно реже вспоминать о своем немецком происхождении. Согласно одному из преданий, однажды императрице стало плохо, и доктора прописали пустить ей кровь. После этой процедуры на вопрос: «Как здоровье, Ваше величество?» – она будто бы ответила: «Теперь лучше. Последнюю немецкую кровь выпустила». Хотя, конечно, в фольклоре сохранились и другие свидетельства. По одному из ядовитых анекдотов, Екатерина так полюбила свою новую русскую родину, что ежедневно, просыпаясь по утрам, надевала сапоги и ходила вокруг кровати, приговаривая: «Айн, цвай, драй… Айн, цвай, драй…»

Преувеличенный интерес к составу собственной крови сохранялся в царской семье и в дальнейшем. Это и понятно. От этого во многом зависела легитимность обладания Романовыми русским троном, особенно в глазах простого народа, который с подозрением относился к иноземцам во власти. Для умиротворения общественного мнения, казалось, достаточно было даже половины русской крови. Считается, что император Павел I, вступивший на русский престол 6 ноября 1796 года, был сыном императрицы Екатерины II и императора Петра III. Однако этот факт официальной биографии Павла Петровича едва ли не с самого его рождения опровергается не только фольклором и многочисленными свидетельствами современников, но и прозрачными намеками самой Екатерины. По одной из легенд, младенец появился на свет вообще мертвым, и его тогда же будто бы заменили родившимся в тот же день в деревне Котлы под Ораниенбаумом чухонским ребенком. Для сохранения тайны все семейство этого мальчика, а заодно и крестьяне Котлов вместе с пастором, «всего около 20 душ», на другой же день в сопровождении солдат были сосланы на Камчатку, а деревню Котлы снесли и землю распахали.

Согласно другим легендам, отцом Павла I был юный красавец Сергей Салтыков. Кстати сказать, императором Александром III это обстоятельство с откровенным удовлетворением воспринималось за благо. В жилах Сергея Салтыкова текла отчасти татарская кровь, однако его нельзя было на этом основании назвать иноземцем, в отличие от Петра III.

Хорошо понимая нужды государства и остро чувствуя настроения народа, Александр III сделал основой своего царствования мощную идею русификации страны. Это отвечало самым сокровенным желаниям русского народа. Пример подавал лично, за что получил характеристику «самого русского царя». Едва взойдя на престол, Александр III, согласно одной легенде, вызвал к себе в кабинет несколько особенно доверенных лиц и, оглядываясь по сторонам, не подслушивает ли кто, попросил откровенно сказать ему «всю правду»: чей сын Павел I? «Скорее всего, отцом императора Павла Петровича был граф Салтыков», – ответили ему. «Слава тебе, Господи, – воскликнул Александр III, истово перекрестившись, – значит, во мне есть хоть немножко русской крови». Не принималось в расчет даже то, что Петр III был сыном дочери Петра I цесаревны Анны и герцога Голштейн-Готторпского Карла Фридриха, а камергер Сергей Салтыков происходил из татар. Достаточно было того, что Петр III был внуком Петра I, а что касается татарской родословной Салтыкова, то на это вообще не обращали внимания. Сказывалось многовековое совместное существование двух народов в границах одного государства.

По официальным данным, в самом Александре III было всего 1/64 русской крови и 63/64 – немецкой. И к этой 1/64-й Александр относился исключительно ревностно. Сохранилось предание о том, как однажды императору представляли членов штаба одного из армейских корпусов. Когда седьмой по счету прозвучала фамилия Козлов, император не удержался от восклицания: «Наконец-то!» Все остальные фамилии были немецкого происхождения, начинались на «фон» или имели окончания «гейм» и «бах». Это монаршее «Наконец-то!» передавалось в Петербурге из уст в уста.

Последний русский царь Николай II был женат на дочери великого герцога Гессен-Дармштадтского Алисе-Виктории-Елене-Луизе-Беатрисе, при переходе в православие нареченной Александрой Федоровной. На родине ее с любовью величали «Солнечным лучом» или «Солнышком». Но в России ее не любили и называли «Гессенской мухой», или «Немецкой царицей». От этого брака родились четыре дочери и один сын. Если даже не считать безнадежно больного царевича Алексея, то можно легко представить себе, сколько могло бы родиться замечательных детей от этих прекрасных царственных девочек древнего благородного происхождения, если бы не трагедия 1918 года, разыгравшаяся в свердловском доме Ипатьева, где вся без исключения семья Романовых была безжалостно расстреляна большевиками вместе с детьми и слугами.

По иронии судьбы вавилонское смешение кровей бурлило и в жилах основателя и первого главы советского государства Владимира Ильича Ленина. И неудивительно. В официальной государственной практике России понятие «национальность» значительно уступало понятию «вероисповедание». Достаточно было принять православие, как человек автоматически становился русским.

Другое дело – при советской власти. Великая русская революция требовала абсолютной русскости ее вождя и вдохновителя. Чистота крови виделась большевикам залогом легитимности революции. Подлинная национальность Ленина стояла костью в горле большевиков. Примириться с тем, что его кровь являла собой гремучую смесь, включавшую в себя кровь нескольких национальностей, в том числе калмыцкую, чувашскую, немецкую, шведскую, советские интернационалисты просто не могли. А уж говорить о капле еврейской крови в его жилах было вообще запрещено. По стране ходили легенды о жертвах собственной любознательности – людях, которые позволили себе не только изучение, но и обнародование результатов исследований генеалогии Ленина. Говорили, что за это серьезно поплатилась Мариэтта Шагинян во время работы над художественной биографией вождя. Кажется, только у фольклора на этот счет не было сомнений.

Встречается Карл Маркс с Лениным. «Вы какой национальности, Владимир Ильич?» – «Я русский». – «Да, да, конечно. А я немецкий».

Оказывается, если, конечно, верить фольклору, мать Ленина, некая еврейская девица Мария Бланк, приняв крещение, стала фрейлиной великой княгини, жены будущего императора Александра III. Хорошенькая барышня завела роман с наследником престола и вскоре забеременела. Во избежание скандала ее срочно отправили к родителям и «сразу выдали замуж за скромного учителя Илью Ульянова, пообещав ему рост по службе». Мария благополучно родила сына, назвав его Александром – в честь отца. Другим сыном, уже от Ильи Николаевича Ульянова, был Владимир, будущий вождь мирового пролетариата.

2

В допетровской Руси благородство дворянина определялось двумя факторами – древностью рода и обладанием наследственной недвижимой собственностью, в которую входили земли, помещичьи или охотничьи угодья, города. Чем дальше в историческое прошлое уходил род, тем более им гордились и славились. Самыми благородными считались Рюриковичи, то есть потомки Рюрика, согласно легендам, призванного в IX веке ильменскими славянами «княжить и володеть» на Руси. Рюрик был норманном, то есть «человеком из северной земли», но русские летописи его род производили от «превысощайшего цесарского престола, от прекрасноцветущего и пресветлого корени Августа Кесаря, обладающего Вселенною».

В 1556 году на Руси был составлен первый так называемый «Государев родословец», куда были занесены все родословные материалы XVI–XVII веков. В 1687 году «Родословец» был полностью включен в Бархатную книгу русских боярских и дворянских фамилий. На ее основании выдавались Жалованные грамоты, официально подтверждавшие наследственный статус дворянина.

В начале XVIII века количество претендентов на получение дворянского статуса резко увеличилось за счет хлынувшего в Россию для работы и службы потока иностранных купцов, ремесленников, специалистов, волонтеров и представителей других сословий. Их желание подтвердить свое древнее и благородное происхождение являлось более чем естественным. Основания на то были.

Так, потомки графов Орловых гордились своим родовым гербом, которым на их первоначальной родине в Пруссии был красный одноглазый орел. Это изображение включено в общий рисунок герба, пожалованного Орловым в России. Так что этимология их русской фамилии восходит к тому самому орлу на фамильном гербе, хотя традиционно считается обратное. Будто бы и орел на фамильном гербе, и орлы на Колонне Орла и Павильоне Орла в Гатчинском парке, и орел на вершине Чесменской колонны посреди пруда в Екатерининском парке Царского Села – это дань знаменитой фамилии графов.

Пруссия была родиной многих будущих петербуржцев. Так, согласно семейным легендам потомков знаменитого петербургского фотографа Карла Буллы, в 1860-х годах не то десяти-, не то двенадцатилетний Карл сбежал из Восточной Пруссии от своих зажиточных родителей, добрался до Петербурга и нашел работу рассыльного в некой фотомастерской. К 1906 году бывший «мальчик на побегушках» уже обладал статусом купца 2-й гильдии и званием потомственного почетного гражданина Санкт-Петербурга. В петербургских газетах того времени можно было прочитать пространное рекламное объявление: «Старейший фотограф-иллюстратор К.К. Булла, С.-Петербург, Невский, 54. Занимается фотографированием для иллюстрированных журналов на злобу дня. Снимает все, в чем только встретится потребность, везде и всюду, не стесняясь ни местностью, ни помещением, – как днем, так и в вечернее время, при своем искусственном свете».

На рубеже XVIII–XIX веков из малоизвестного западногерманского княжества Вальдек в Петербург приехали братья Николай, Бернгард и Людвиг Штейнгольцы. В 1803 году один из них – Людвиг – вступил в купцы 1-й гильдии и основал собственный банкирский дом. За оказанные финансовые услуги во время наполеоновских войн Людвиг был возведен в баронское достоинство и записан в петербургское купечество под фамилией Штиглиц. В 1843 году, после его смерти, банкирское дело Людвига Штиглица унаследовал его сын Александр Людвигович, активный предприниматель и меценат, основавший Центральное училище технического рисования в Соляном переулке.

В советское время имя барона Штиглица старались вычеркнуть из памяти ленинградцев. Основанное им училище носило имя советского скульптора Веры Мухиной, хотя в студенческом фольклоре всегда подчеркивалось: «Штиглиц – наш отец, Мухина – наша мачеха». Ныне справедливость восстановлена, и училищу присвоено имя его основателя.

Сохранилась легенда о происхождении фамилии старинного русского рода Нащокиных, один из которых, как известно, был близким другом Александра Сергеевича Пушкина. Родоначальником Нащокиных считается выходец из итальянской земли некий герцог Величко Дуке, который в 1327 году выехал в Тверь к великому князю Александру Михайловичу. Там он после принятия православия был наречен Дмитрием, по прозвищу Красный. Сын его Дмитрий Дмитриевич воевал в русском войске против татар и однажды в битве получил сабельную рану по щеке, отчего его потомки были прозваны Нащокиными.

В 1792 году английский инженер Чарлз Берд, обучавшийся в свое время на пушечном заводе в Великобритании, добивается права на строительство в Петербурге на острове в устье реки Фонтанки частного механического и литейного завода. Постепенно разрастаясь и поглощая вначале Галерную верфь на западе, а затем и Новое Адмиралтейство на востоке, производство, основанное предприимчивым и энергичным британцем, превратилось в гигантское предприятие по строительству судов для торгового и кораблей – для военного флотов.

Кроме судостроения, Берд развивал и совершенствовал литейное производство. На его предприятии были отлиты барельефы для Александровской колонны и решетки для сада Михайловского замка. Пролетные конструкции всех пяти петербургских висячих, или цепных мостов, установленных в первой четверти XIX века, изготовлены на заводе Берда. Участвовал Берд и в строительстве Исаакиевского собора.

Предприятие Берда не только процветало, но и приобрело среди петербуржцев добрую славу и безупречную репутацию. На вопрос: «Как дела?» – петербуржцы вполне серьезно, отдавая явное предпочтение Берду, отвечали: «Как у Берда. Только труба пониже, да дым пожиже».

На заводе Берда начинал свою карьеру и купец 1-й гильдии, потомственный почетный гражданин Петербурга, личный дворянин Франц Карлович Сан-Галли. Итальянец по происхождению, он родился в немецком городке Камине, в Померании. Заняв значительную сумму у Чарлза Берда, он открыл собственную механическую мастерскую на Лиговском проспекте, которая вскоре могла соперничать с предприятием самого Берда.

Из Франции прибыли в Петербург предки знаменитого Карла Фаберже, своим уникальным ювелирным искусством составившего славу современной России. Фаберже были гугенотами, вынужденными покинуть родину. Они долгое время скитались по Европе, пока, в конце концов, при Петре I не осели в России.

3

Усилия, предпринимаемые Петром для коренного реформирования государства и его основных институтов – централизованной верховной власти, армии, городового и губернского управления, требовали внедрения в эти консервативные системы новых людей. Нужда в управленцах и полководцах была высокой. Внутренних резервов для этого было недостаточно. Не хватало образования и опыта. Европа с ее современным для той эпохи государственным устройством и завидной трудовой и общественной активностью населения будоражила воображение молодого русского государя. Иноземцы казались умнее, талантливее и грамотнее русских боярских сынков, погрязших в московской старообрядческой косности. Европейцы в сравнении с ними отличались деловой хваткой и непривычной широтой взглядов. Едва прибыв в Европу в составе знаменитого московского Великого посольства, Петр начал энергично вербовать иностранцев на русскую службу.

Так в России появился Антуан Эммануилович, или, как его называли в Петербурге, Антон Мануйлович, Девьер. Здесь он достиг графского титула, генерал-лейтенантского звания и должности первого обер-полицмейстера Санкт-Петербурга. Родился Девьер в Голландии в семье крещеного португальского еврея, прибывшего в Амстердам в середине XVI столетия. Это обстоятельство внесло некоторую разноголосицу в определение географических корней Девьера. Иногда его называют португальским евреем, иногда – голландским. Небезызвестный камер-юнкер герцога Голштинского Берхгольц, современник нашего героя, оставивший любопытные записки о посещении России, вообще считает Девьера выходцем из Италии.

Если верить преданиям, в юности Антуан занимался пиратством, но к пятнадцати годам вроде бы остепенился и поступил на государственную службу, юнгой на голландский парусник. В это время, согласно официальной биографии Девьера, его и заметил Петр I, находившийся тогда в Голландии. Молодой юнга отличился в «потешном» морском бою, устроенном голландскими властями по случаю прибытия русского государя. Петр предложил юноше службу в России, и тот с охотой согласился.

Существует правда, легенда, которую известный бытописатель М.И. Пыляев, осторожно называя ее версией, приводит в примечаниях к своей книге «Забытое прошлое окрестностей Санкт-Петербурга». Согласно этой «версии», Петр вывез Девьера не из Голландии, а из Англии. Его, «как хорошего каютного служителя», будто бы подарил ему адмирал Михель. Петр приблизил молодого человека и сделал своим денщиком. Так или иначе, но дальнейшая карьера юного Девьера, который, по свидетельству современников, был «смышлен, вкрадчив, бескорыстен, неутомим, обладал живым, веселым характером» да к тому же владел несколькими иностранными языками, оказалась тесно связанной с его новой родиной – Россией, и с ее государем – Петром I. В короткое время Девьер получает одно звание за другим. Он привлекается даже к обучению царских детей.

Понятно, что стремительное восхождение царского денщика по карьерной лестнице вызывало и зависть, и уважение одновременно. Зависти было больше. К тому же Девьер осмелился посягнуть на родство со вторым человеком в государстве – самим Александром Даниловичем Меншиковым. В 1710 году он пришел к Меншикову и официально попросил руки его сестры Анны Даниловны. Говорят, что как раз этого и не смог простить ему всесильный фаворит царя. Возмущенный дерзким предложением юного нахала, Меншиков велел своим слугам примерно наказать Девьера. Его избили до полусмерти и выбросили на улицу.

Но и это, если верить городскому фольклору, пошло только на пользу стройному красавцу. Он пожаловался царю на грубое поведение его любимца, и Петр принял сторону Девьера. Согласно легенде, чтобы в дальнейшем оградить Антуана от рукоприкладства невоздержанного и грубого Меншикова, он специально придумал должность обер-полицмейстера Петербурга и назначил на нее Девьера. Кроме того, Петр будто бы преследовал и другую мысль. Так, по мнению самодержца, Девьеру легче было добиться руки своей избранницы.

Между тем описываемые нами романтические события происходили в 1710 году, а должность петербургского обер-полицмейстера впервые была учреждена царским указом только в 1718-м. Но легенда оказалась настолько живучей, что со временем приобрела статус едва ли не исторического факта. Может быть потому, что цель и в самом деле оправдала средства. Антуан Эммануилович стал-таки мужем Анны Даниловны, а Петербург приобрел нового и, судя по свидетельствам историков, весьма достойного городского хозяина.

Если верить фольклору, то почтительный страх перед любым полицейским чином и трепетное уважение вообще к полиции, которые долгое время культивировались в дореволюционной России, велись от строгого, добросовестного и справедливого Антона Мануйловича Девьера, первого обер-полицмейстера Санкт-Петербурга, при одном имени которого будто бы «дрожали обыватели». Напомним, что крут обязанностей обер-полицмейстера, определенный лично Петром I, уже тогда мало чем отличался от современного. Но в первой четверти XVIII века они многократно усложнялись еще и тем, что вводились в городе впервые, а за их соблюдением наблюдал лично государь. Заслуги Девьера в определении обязанностей градоначальника велики: он впервые «устроил пожарную команду», следил за освещением улиц и каменным мощением дорог, организовал систематический вывоз нечистот, учредил надзор за продажей доброкачественных съестных припасов, установил регистрацию населения и строго спрашивал за «принятие на работу беспаспортных». Он лично каждый день объезжал город и нес личную ответственность за все, что в нем происходило. Широко известен исторический анекдот о том, как Девьер однажды на себе испытал тяжесть царской дубинки только за то, что всего лишь одна доска была выломана из дощатого настила моста через Мойку, по которому Петр изволил проехать в сопровождении любимого обер-полицмейстера.

Привлекали Петра и иностранцы, к этому времени уже проживавшие в России. Так, были приближены к монаршей власти братья Роман и Яков Вилимовичи Брюсы. Брюсы происходили из старинного рода, который корнями уходил в древнюю историю Нормандии. Свое начало род ведет от ирландских и шотландских королей. В смутные времена Кромвеля один из Брюсов выехал в Россию и поступил на службу к царю Алексею Михайловичу. Младший из них, Роман, традиционно считается первым комендантом Петропавловской крепости, хотя на самом деле был вторым, сменив пробывшего на этом посту менее года Карла Эвальда Рейна. На эту должность Брюс был назначен в мае 1704 года. В то время комендант Петропавловской крепости считался третьим лицом в Санкт-Петербурге, и поэтому в отсутствие императора и губернатора Брюс отвечал не только за крепость, но и за весь город, особенно за его строительство. Брюс вступил в должность коменданта в звании полковника и умер на этой должности в 1720 году, будучи уже членом государственной военной коллегии и в чине генерал-лейтенанта.

Похороны Романа Брюса положили начало традиции захоронения комендантов Петропавловской крепости на специальном кладбище рядом с Петропавловским собором, у его алтарной стены. Позднее кладбище стало называться Комендантским. Здесь преданы земле девятнадцать из тридцати двух комендантов крепости. И первым был Брюс.

В истории более известен старший брат Брюсов – Яков Вилимович. Он был одним из образованнейших людей своего времени. Яков Брюс получил хорошее домашнее образование и рано пристрастился к наукам. В 1683 году он был записан в «потешное войско» Петра I, а с 1689 года стал неразлучным спутником царя. Вместе с Петром он был во всех его основных военных походах, в Полтавском сражении командовал всей русской артиллерией. Блестящий математик и астроном, Брюс был назначен сенатором и президентом Мануфактур– и Берг-коллегий. В его ведении находилась Московская гражданская типография. Вероятно поэтому фольклор приписывает Брюсу авторство так называемого Брюсова календаря, выпускавшегося в Москве в 1709–1715 годах. Между тем, согласно одной малоизвестной легенде, Брюс к нему не имел никакого отношения и в лучшем случае, как мягко выражаются некоторые исследователи, «принимал участие в его составлении», что при ближайшем рассмотрении оказывается обыкновенным редактированием.

В Петербурге Яков Брюс слыл магом и чародеем, чернокнижником и волшебником. До сих пор можно услышать легенды о хитростях, которые он «знал и делал». Сохранилось предание о том, что однажды он смастерил механическую куклу, которая могла сама двигаться и даже говорить. Некоторые даже уверяли, что видели, как «лунными ночами Брюс разговаривает с куклой и она ему отвечает. Куклу Брюс будто бы подарил Петру, да вот пропала она как-то. И чертежей никаких не сохранилось. Но разговоры о том, что Брюс может изготовить механического двойника Петра I «с целью оживить обожаемого им Петра», долго не сходили с уст петербуржцев.

А еще чернокнижник Брюс «додумался и до того, что хотел живого человека сотворить, заперся он в отдельном доме, никого к себе не впускал. Никто не ведал, что он там делал, а он мастерил живого человека». Человека Брюс решил изготовить полностью из цветов. И, как утверждает легенда, работа уже приближалась к благополучному завершению, оставалось только вложить в тело «душу живую». Но тут на беду об этой затее узнала жена Брюса. Она заглянула в дверную щель и пришла в ужас, увидев свою соперницу. Вышибла дверь, ворвалась в комнату и начала крушить сделанную из цветов девушку. Та и разрушилась.

Брюс умер в 1735 году, на целых десять лет пережив своего императора. Однако фольклор пренебрег этим историческим фактом ради еще одного выразительного штриха в характеристике столь необыкновенного человека. Сохранилось предание, что, умирая, Брюс вручил Петру I склянку с живой и мертвой водой. Если царь пожелает видеть его ожившим, будто бы сказал чернокнижник, пусть спрыснет труп его этой водой. Прошло несколько лет, и Петр вспомнил о брюсовой склянке. Он велел вскрыть могилу чародея. К ужасу присутствовавших оказалось, что покойник лежит в могиле словно живой. У него даже выросли на голове длинные волосы и отросла борода. Царь был так поражен увиденным, что велел скорее зарыть могилу, а склянку разбил.

Приблизительно в одно время с потомками Брюсов из Шотландии прибыли и потомки одного из крупнейших русских полководцев, генерал-фельдмаршала, князя Михаила Богдановича Барклая-де-Толли. В XVII веке предки полководца, происходившие из древнего шотландского рода, будучи ревностными сторонниками Стюартов, подвергаются преследованиям на родине и вынуждены эмигрировать в Лифляндию. Известно, что дед Барклая стал бургомистром Риги, а отец начинал воинскую службу поручиком русской армии. Самому Барклаю уже в детстве предсказывали славное будущее. Сохранилась легенда о том, как однажды родная тетка трехлетнего Миши прогуливалась с ним по Петербургу в карете. Мальчик прижался к дверце кареты, которая неожиданно распахнулась. Барклай выпал. В это время мимо проезжал граф Потемкин. Он остановился, вышел из экипажа, поднял мальчика и, «найдя его совершенно невредимым», передал испуганной тетке, будто бы сказав при этом: «Этот ребенок будет великим мужем».

В 1810 году Барклай-де-Толли занял должность военного министра. В июле 1812 года на него возложили обязанности главнокомандующего всеми действующими русскими армиями, противостоящими французскому нашествию. История по достоинству оценила вклад Барклая-де-Толли в разгром Наполеона. В 1837 году, к двадцатилетнему юбилею изгнания французской армии из России, в центре Петербурга, на площади перед Казанским собором, одновременно с памятником М.И. Кутузову был воздвигнут парный монумент Барклаю-де-Толли.

В 1812 году Барклая-де-Толли на посту главнокомандующего всеми вооруженными силами России в борьбе с Наполеоном сменил Михаил Илларионович Кутузов. Происхождение рода Кутузовых путано и до конца не изучено. Расходятся мнения о его родословной и в фольклоре. По одним легендам, его предком был знаменитый дружинник князя Александра Ярославича, участник Невской битвы Гаврило Олексич, по другим, светлейший князь ведет свое происхождение от некоего Гартуша из Пруссии, который в 1263 году принял православие и стал зваться Гавриилом.

Кутузов был учеником величайшего русского полководца, генералиссимуса Александра Васильевича Суворова. Сам Суворов утверждал, что род его восходит к некоему шведу, который в XVI или в XVII веке воевал в рядах русской армии, а затем был принят в русское подданство. Этому обстоятельству полководец, видимо, придавал немаловажное значение, так как Швеция издавна славилась опытными воинами, охотно служившими во многих армиях тогдашней Европы.

Миграционные волны, изрядно пополнявшие русскую руководящую элиту, накатывались на Россию не только с Запада. Трехвековое татаро-монгольское иго чередовалось периодами острой, непримиримой борьбы с периодами сравнительно мирного совместного сосуществования, отмеченного частыми переходами ордынских служилых людей ко двору московских и иных русских князей. Этот процесс приобрел поистине массовый характер после покорения Сибирского, Казанского, Астраханского и Крымского царств.

В контексте нашего очерка надо иметь в виду и следовавшие один за другим территориальные разделы Польши, в результате которых значительные части польских, литовских, украинских земель становились принадлежностью России, и присоединение закавказских территорий, особенно Грузии, откуда в Петербург на постоянное жительство потянулись представители этого древнего народа.

Из татар происходил родственник Романовых по женской линии граф Федор Апраксин. По преданию, его предком был некий ордынец Салхомир, перешедший в XIV веке из Орды на службу к великому князю Рязанскому Олегу. Фамилия Апраксиных ведется от прозвища внука этого ордынца – Опраксы. Федор Матвеевич начал службу стольником при царе Федоре Алексеевиче. Позже принимал участие во всех «играх» «потешного» войска юного Петра. В 1700 году он был назначен главным начальником Адмиралтейского приказа, а затем и президентом Адмиралтейств-коллегии в звании генерал-адмирала. Вскоре Апраксин стал полным адмиралом. За первую морскую победу над шведами, одержанную галерным флотом под командованием Апраксина, петербуржцы прозвали его «Великим адмиралтейцем».

Если верить фольклору, полна удивительных неожиданностей и биография одного из самых известных людей петровского времени – Александра Даниловича Меншикова. По одной из наиболее распространенных легенд, он был сыном придворного конюха и торговал пирожками. Однако по другой, менее известной легенде, Меншиковы вышли из старинного литовского княжеского рода.

Известный государственный деятель и дипломат, вице-канцлер и один из ближайших сподвижников Петра I Петр Павлович Шафиров был сыном польского еврея из Смоленского воеводства по имени Шафир, что с польского переводится как «сапфир». После присоединения Польши к России Шафир перебрался в Москву и принял православие под именем Павла Филипповича Шафирова, занимался торговлей. Если верить преданиям, однажды в его лавку заглянул Петр I. Там он и приметил расторопного сына хозяина лавки, юного паренька, стоявшего за прилавком. Царь разговорился и выяснил, что молодой человек обладает недюжинными лингвистическими способностями. Вскоре он назначил его переводчиком в Посольский приказ. Так началась государственная карьера Петра Шафирова. В 1703 году он был уже тайным секретарем Ф.А. Головкина, в 1710-м – получает баронский титул, в 1722-м – назначается в сенаторы.

Женой Шафирова была Анна Самойловна Копьева. По некоторым, правда не очень убедительным, источникам, она приходилась супругу дальней родственницей. В браке у Шафировых родилось пять дочерей, которые в свою очередь породнились с самыми аристократическими семьями, среди которых были потомки Рюриковичей и Гедеминовичей, считавшихся на Руси самыми древними и наиболее благородными. Анна вышла замуж за князя Алексея Матвеевича Гагарина, Марфа – за князя Сергея Григорьевича Долгорукова, Наталья – за графа Александра Федоровича Головина, Екатерина – за князя Василия Петровича Хованского, Мария – за президента Камер-коллегии Михаила Салтыкова.

Прямыми потомками Марфы Петровны и Сергея Григорьевича Долгоруковых считаются граф Сергей Юльевич Витте и поэт Петр Андреевич Вяземский. На правнучке Петра Шафирова Екатерине Андреевне Колывановой был женат историк Николай Михайлович Карамзин. Потомками Екатерины Петровны и Василия Петровича Хованских были князья Трубецкие, графы Строгановы, писатель Алексей Николаевич Толстой. Остается только задуматься, как могли бы развиваться и множиться эти русские благородные фамилии за пределами XX века, если бы не трагические последствия октябрьского переворота 1917 года.

Как мы уже говорили, присоединение Грузии к России повлекло за собой довольно массовый выезд грузин в Северную столицу. Одним из самых известных среди них был Петр Иванович Багратион. Он был потомком древнейшего и знаменитейшего грузинского царского рода. На Кавказе существует предание, согласно которому дом грузинских царей Багратидов находится в прямом родстве с библейским царем Давидом. Первоначально потомки Багратидов жили в Иерусалиме, затем оказались в плену у Навуходоносора и были переселены в Армению. В 885 году от Рождества Христова, как утверждает предание, один из Багратидов стал царем Армении. От того же корня будто бы происходит и род грузинских Багратидов.

В Отечественную войну 1812 года Багратион командовал 2-й армией. Судьба не дала ему возможность увидеть победу русского оружия над Наполеоном. В Бородинском сражении Багратион получил ранение осколком гранаты в ногу. Считается, что это ранение оказалось смертельным. На самом деле, это не так. Рана вовсе не была опасной, но, как рассказывают очевидцы, узнав о падении Москвы, Багратион «впал в состояние аффекта и стал в ярости срывать с себя бинты». Это привело к заражению крови и последовавшей затем смерти полководца.

Народ по достоинству оценил полководческий талант Багратиона. В Петербурге фамилию князя Петра Ивановича с гордостью произносили: «Бог рати он» – и, пародируя известные слова Вольтера, сказанные им по другому случаю и в адрес другого человека, добавляли: «Если бы не было Багратиона, его надо бы изобрести».

4

Наиболее зримым вкладом иностранцев в петербургскую культуру по определению считается архитектура. А в ряду зодчих, составивших славу петербургского градостроения, первое место по праву принадлежит итальянцам. Юношеская мечта Петра создать на берегах Невы Новую Венецию не могла быть реализована без представителей этих блестящих прямых наследников античной цивилизации. Неслучайно в «дар от правительства Итальянской Республики и муниципалитета города Милана в год 300-летия Петербурга» в сквере на Манежной площади были установлены скульптурные бюсты четырех архитекторов итальянского происхождения: Доменико Трезини, Бартоломео Франческо Растрелли, Джакомо Кваренги и Карла Росси. Бронзовые бюсты укреплены на колонных основаниях с капителями четырех основных архитектурных орденов, ставших некими символами единства всей европейской культуры.

Первый архитектор Петербурга Доменико Трезини прибыл в Россию в 1703 году. Это он в наиболее значительном своем архитектурном проекте – Петропавловском соборе – смело начертал непривычный для русского глаза острый, уходящий в небо высокий шпиль на многоярусной колокольне. Будто бы так было ближе к Богу. И верующим легче с Ним общаться.

Может быть, это и так. Но вот современный прямой потомок первого петербургского зодчего, литератор и журналист, исследователь древнерусской литературы Андрей Юрьевич Чернов как-то поведал семейную легенду, согласно которой их знаменитый предок вовсе не ориентировался на средневековую европейскую традицию строительства Божьих храмов. Во всяком случае, не это было главным. Просто Трезини решил создать своеобразный памятник русскому царю, внешний облик которого так поразил его при встрече. И действительно, если долго и внимательно всматриваться в силуэт Петропавловской колокольни, то она и впрямь начинает чем-то напоминать долговязую фигуру неутомимого императора, широко и размашисто шагающего по «топким невским берегам».

Трезини был похоронен на Сампсониевском иноверческом кладбище – первом городском кладбище Петербурга, предназначенном для погребения странников, то есть пришельцев из дальних стран. Их покой охранял святой Сампсоний-странноприимец. В советское время кладбище снесли, и могила первого архитектора города, к сожалению, была безвозвратно утрачена.

Карл Росси был крупнейшим представителем петербургского классицизма в его наивысшей стадии – ампире. Росси родился в России. Его матерью была итальянская балерина, выступавшая в Петербурге. Подлинный отец зодчего неизвестен, но, по слухам, сопровождавшим всю жизнь актрисы, им был какой-то богатый русский аристократ. В великосветских салонах поговаривали чуть ли не о наследнике престола, будущем императоре Павле I.

Заслуги Росси в петербургском зодчестве неоценимы. Это о нем говорили: «Росси не строит домов, он создает ансамбли». И действительно, за свою долгую творческую жизнь он спроектировал в Петербурге двенадцать площадей и тринадцать улиц. Одна из них заслуженно носит его имя. И если мы называем Петербург классическим, то в первую очередь это заслуга Карла Росси.

Росси учился и воспитывался у архитектора итальянского происхождения Викентия Бренны. В Петербурге Бренну считают одним из авторов Михайловского замка. Он будто бы даже оставил на одной из внутренних стен замка свой автограф. Во всяком случае, согласно одной из легенд, лицо, изображенное на барельефном портрете на главной лестнице замка, принадлежит ему. Правда, оно столь идеализировано, что может принадлежать и другому человеку. Так это или нет, сказать трудно, но поговаривают, что Бренна мог предполагать о спорах вокруг авторства Михайловского замка и потому сам позаботился о таком своеобразном автографе. Среди многочисленных парковых павильонов, созданных по проекту Бренны, выделяется крепость Бип, построенная Бренной в Павловске, на высоком холме над водами реки Славянки. Своим романтическим средневековым обликом это сооружение по духу роднится с Михайловским замком, что еще более наводит на мысль о подлинном авторе замка.

Выдающийся итальянский театральный живописец Пьетро Гонзаго, основатель и ярчайший представитель ландшафтной архитектуры, приехал в Петербург в 1792 году. До сих пор поражают воображение его так называемые обманные картины, рассказы о которых как о блестяще исполненных фокусах в Петербурге передавались из уст в уста. Говорили, что на стенах Розового павильона в Павловском парке он ухитрился так изобразить стекло оранжереи, за которыми виднелись фруктовые деревья, что возникала полная иллюзия реальности. Существует предание о том, как некая «бедная собачка расквасила себе морду, пытаясь вбежать в несуществующее пространство фресок Гонзаго».

Гонзаго умер в Петербурге от холеры, в возрасте 80 лет, во время эпидемии этой страшной болезни. Похоронен на Волховом кладбище. В Италии заслуги Гонзаго признали поздно, уже после смерти художника. Но и на родине его предков итальянца до сих пор называют «русским художником».

Гонзаго приехал в Петербург по приглашению своего соотечественника, к тому времени более десяти лет уже работавшего в России архитектора Джакомо Кваренги. Кваренги был блестящим представителем архитектурного стиля, в значительной степени благодаря которому Петербург приобрел репутацию классического города.

Итальянцем по происхождению был видный художник, страстный адепт, последователь и приверженец классической школы живописи, автор знаменитого живописного полотна «Медный змий» Федор Антонович Бруни. Бруни закончил Петербургскую Академию художеств, а с 1855 года стал ее ректором.

Рождение будущего художника окутано романтической тайной. Согласно некоторым источникам, Бруни родился 10 июня 1799 года в Милане, хотя Энциклопедия Брокгауза и Эфрона авторитетно сообщает, что это событие произошло в Москве, причем в 1800 году. Между тем известно, что отцом художника был итальянец швейцарского происхождения, который занимался реставрацией картин и росписью живописных плафонов. В свое время в поисках заработка он переселился из Италии в Россию. Некоторое время был преподавателем рисования в Царскосельском лицее.

На этом туманном фоне в Петербурге жила странная легенда о том, что будущего художника нашел во время своего известного перехода через Альпы A.B. Суворов. Будто бы он обнаружил в горах замерзающего мальчика, обогрел его, приютил, а затем привез в Петербург. Якобы это и был будущий живописец.

С тех пор прошло более двух столетий. В современной России живет и успешно работает шестнадцатый по счету художник из рода Бруни. Он утверждает, что в жилах всех Бруни «течет не кровь, а акварель».

Говоря о петербургских зодчих, нельзя не сказать о Чарльзе Камероне, которого подарила нам далекая Шотландия. Камерон считается родоначальником русского классицизма. Свои основные архитектурные проекты он реализовал в парках Царского Села и Павловска. Благородное происхождение Камерона овеяно легендами.

Камерон прибыл в Петербург в 1779 году по приглашению Екатерины II. Он встретился с императрицей, после чего в Петербурге начинает бытовать романтическая биография архитектора, как оказалось впоследствии, выдуманная им самим. В разговоре с Екатериной он представился «племянником мисс Дженни», дочери знаменитого в Европе сэра Эвена Камерона, предводителя шотландцев, боровшихся в 1740-х годах за возведение на английский трон Стюартов. Этого Камерона в России знали. Мемуары его дочери, кстати оказавшиеся впоследствии умелой подделкой, были переведены на многие языки мира, в том числе на русский. Слава об этой женщине дошла до Петербурга и в течение долгого времени озаряла биографию архитектора.

Только из документов, обнаруженных в последнее время, выяснилось, что архитектор Камерон не имел к «мисс Дженни» никакого отношения. На самом деле, Камерон был членом гильдии плотников, которую возглавлял его отец Вальтер Камерон. Затем Чарльз Камерон приобрел профессию гравера и только потом стал исследователем античных терм. Зачем было ему, известному ученому, но всего лишь однофамильцу мятежного шотландского аристократа, присваивать чужую биографию, так и осталось неизвестным.

Пожалуй, Франция не менее, чем Италия, имеет право на создание в Петербурге мемориала французских архитекторов. Французом был замечательный архитектор XVIII века Жан Батист Леблон. Он приехал в Петербург в 1716 году, скончался всего лишь через три года. Однако, несмотря на раннюю смерть, успел создать первый генеральный план Петербурга в границах Васильевского острова. План не был осуществлен, но в памяти петербуржцев навсегда остался как образец регулярного европейского города. Сохранился в Петербурге и своеобразный топонимический памятник Леблону – линии Васильевского острова, каждая из которых, по плану архитектора, должна была стать набережной одного из многочисленных каналов, спроектированных им по образу итальянской Венеции.

Французами по происхождению были знаменитые братья Брюлловы. Младший, Александр, стал архитектором, автором здания Михайловского театра на площади Искусств, Штаба гвардейского корпуса на Дворцовой площади, комплекса зданий Пулковской обсерватории и других архитектурных сооружений.

Более известным оказался старший брат Брюлловых – Карл, один из крупнейших русских живописцев, автор нашумевшего в свое время живописного полотна «Последний день Помпеи». Восторженные современники присвоили художнику царское по форме и божественное по содержанию прозвище «Карл Великий» и по достоинству оценили его вклад в русское искусство: «И был „Последний день Помпеи“ / Для русской кисти первым днем».

Брюлловы происходили из старинного французского рода Брюлло, известного еще в XVII веке. В России Брюлловы жили со второй половины XVIII века. Братья родились в Петербурге и здесь же, в Петербургской Академии художеств, получили образование. По окончании Академии они были направлены за казенный счет в Италию для продолжения образования. Тогда же французская фамилия потомков гугенотов была русифицирована. Если верить фольклору, букву «в» в конце фамилии собственноручно приписал Александр I. Ему хотелось, чтобы фамилия талантливых, подающих надежды молодых людей из России звучала по-русски.

Из Франции в Петербург прибыл и создатель Исаакиевского собора Огюст Монферран, католик, сорок лет возводивший крупнейший в Северной столице православный храм и мечтавший быть похороненным под его сводами. Николай I, к сожалению, отказал в этой нижайшей просьбе иноверцу Монферрану, за что и поминается частенько недобрым словом в интернациональном и многоконфессиональном городе.

Франции Петербург обязан и тем, что в России работал замечательный скульптор Этьен Морис Фальконе, приглашенный Екатериной II в город на Неве для работы над монументом Петру I. Медный всадник, как начали называть в народе, стал не просто первым монументальным памятником в России, вписанным в городское пространство, но и художественным сооружением, с помощью которого фольклор определил свое отношение к петербургской многонациональности:

Когда б не инородец Фальконе,

И Петр не стоял бы на коне.

5

Великая, признанная во всем мире современная русская литература родилась в Петербурге. Пик ее наивысшего развития пришелся на XIX век. Практически она и началась всего лишь в середине второго десятилетия нового столетия, когда признанный мэтр русского классицизма в поэзии Гаврила Романович Державин, стареющий одописец екатерининской эпохи, передал литературное знамя XVIII века в руки юного лицеиста Александра Пушкина.

Державин происходил из древнего татарского рода. Его предок мурза Багрим покинул Орду еще в XV веке, во времена великого московского князя Василия Темного. Фамилия Державин происходит от прозвища внука этого мурзы – Державы. Державин гордился своим происхождением. Известно, что в 1783 году свою оду «К Фелице», адресованную Екатерине II, он подписал: «Татарский мурза, издавна поселившийся в Москве, а живущий по делам в Санкт-Петербурге».

Гаврила Романович родился в татарском селении, недалеко от Казани. В 1762 году начал службу солдатом, а затем офицером лейб-гвардии Преображенского полка. Участвовал в так называемой революции 1762 года, в результате которой на русский престол взошла Екатерина II. В течение двух лет был статс-секретарем императрицы. Затем занимал ряд других важных государственных постов.

Державин по праву считается лидером русской поэзии XVIII века. Однако с появлением в литературе Пушкина значение Державина резко снизилось. Его риторические оды на дни восшествия монархов и по поводу других важных государственных событий, традиция которых восходит к середине XVIII века, в начале XIX столетия вызывали снисходительные улыбки и откровенное раздражение представителей новейшей школы в поэзии.

Конечно, и талант Пушкина сформировался не на пустом месте, и литературным отцом поэта был не только Державин. Но при этом нельзя забывать, что ранние произведения лицеиста Пушкина проникнуты державинскими темами, мотивами и интонациями. Вся атмосфера нового и необычного для России XVIII столетия от Антиоха Кантемира и Феофана Прокоповича до Ломоносова и Тредиаковского создавала благоприятные условия для неожиданного взлета новой литературы. Просто Державин, как никто другой, это хорошо понимал. По одной из легенд, когда на лицейском экзамене он услышал от своего блистательного преемника:

Навис покров угрюмой ночи

Над сводом дремлющих небес,

то попробовал отшутиться. На глазах у всех он привстал и воскликнул: «Я не умер!» Увы, шутки из этого не вышло. Его век заканчивался фарсом. Рассказывают, что однажды, услышав об очередном выпаде против него, он для выяснения обстоятельств пришел к директору Публичной библиотеки Алексею Николаевичу Оленину, еще совсем недавно постоянно расхваливавшему его стихи. Как мальчишка, Державин бросился защищать свои произведения. Оленин смутился, не зная, что сказать. Но Державин понял и примирительно ответил: «Помилуй, Алексей Николаевич, если я от них отступлюсь, то кто же их защитит?»

К татарскому присутствию в русской поэзии мы еще вернемся, когда окажемся в XX веке, пока же обратимся к прозе.

Одним из тех, с кем Пушкин близко сошелся, еще будучи лицеистом, и кто оказал на формирование его мировоззрения несомненное влияние, был один из крупнейших русских писателей XVIII столетия Николай Михайлович Карамзин, основоположник целого направления в русской литературе – сентиментализма, автор хрестоматийно известной всем школьникам повести «Бедная Лиза». Однако более всего Карамзин известен как историк. О том, какое ошеломляющее впечатление на читающий Петербург произвела его «История государства Российского», можно судить по воспоминаниям одного современника. «В Петербурге оттого такая пустота на улицах, – пишет он, – что все углублены в царствование Иоанна Грозного в изложении Карамзина».

Род Карамзиных происходил из поволжских дворян, предки которых имели восточное происхождение. Отсюда первая часть его фамилии «Кара», что означает «черный». Как дворяне Карамзины были известны уже при Иване Грозном, на службе которого числился некий Семен Карамзин. Сам Николай Михайлович родился в деревне Карамзинке Симбирской губернии. Дружеским напоминанием о восточном происхождении Карамзина было прозвище его дочери Софьи Николаевны. Многочисленные гости историографа называли ее «Самовар – паша». Она всегда разливала чай, сидя у самовара и приветливо улыбаясь.

Городской фольклор сполна отдал должное Карамзину: он присвоил ему почетный титул «Граф истории» и наградил легендой о его порядочности и благородстве. Через два месяца после смерти Карамзина на Кронверке Петропавловской крепости казнили пятерых руководителей декабрьского восстания. До самого конца никто не верил, что приговор будет исполнен. От Николая I ожидали акта помилования. Не случилось. А в Петербурге родилась молва: «Будь жив Карамзин, казнь бы не совершилась».

Среди тех, кто так говорил о Карамзине, мог быть и Пушкин. Поэт хорошо помнил, что в деле о возвращении его из ссылки Карамзин сыграл едва ли не решающую роль. Он ходатайствовал за него перед царем. Связывает Пушкина с Карамзиным и то, что фамилия Пушкиных, как пишет сам Александр Сергеевич, «встречается поминутно в нашей истории» и не раз упоминалась летописцем нового времени Карамзиным в его многотомной «Истории государства Российского».

Род Пушкиных по отцовской линии ведется от некоего Радши, или Рачи, который еще во времена князя Александра Невского выехал в Россию из Славонии. В XIII веке такое название носили хорватские земли, расположенные в междуречье Дравы, Дуная и Савы. С XVI века это название стало официальным. В надписи под гербом Пушкиных эти земли называются Семиградскими: «Изъ Семиградской земли выехаль знатной славянской фамилш Мужъ честенъ Радша». Кстати, рисунок герба включает в себя изображение княжеской шапки на алой подушке, поднятую вверх руку с мечом и одноглавого орла с мечом и державой в когтях. Все это, согласно русской геральдической символике, говорит о знатном славянском происхождении обладателей герба.

Здесь надо сказать об одной особенности пушкинской родословной, которой исследователи не всегда предают должное значение. Дело в том, что Радша волею судьбы оказался предком Пушкиных по обеим линиям, и отцовской, и материнской. Предок Пушкина в шестнадцатом колене стольник Петр Петрович Пушкин, живший в 1644–1692 годах, имел двух сыновей. Старший, каптенармус Преображенского полка Александр Петрович, женатый на Евдокии Ивановне Головиной, стал прадедом Пушкина по отцу, а младший, Федор Петрович, взял в жены Ксению Ивановну Кореневу и стал предком Пушкина по материнской линии.

Среди более или менее знаменитых русских фамилий, которые пошли от этого Радши и были перечислены Пушкиным в «Автобиографии», есть и такие широко известные имена, как Мусины-Пушкины, Бутурлины, Мятлевы, Кологривовы.

Интересно отметить, что и сам Радша имел богатую и древнюю родословную. Только упоминание его далеких предков, а значит, и предков Пушкина – это увлекательнейший экскурс в историю Российского государства. Исследователи считают, что предком поэта в тридцать первом колене был сам легендарный Рюрик, а в двадцать втором колене – основатель Москвы Юрий Долгорукий. Предком поэта по прямой линии являлся Александр Невский. Родней Пушкину приходятся Дмитрий Пожарский и Михаил Кутузов. Предки Пушкина были известны во времена Ивана Грозного. Четверо Пушкиных подписались под грамотой об избрании на царство Романовых. Служили Пушкины и при Петре I.

Письменные свидетельства о фамилии Пушкиных впервые появляются в XV веке. Тогда под этой фамилией был записан дворянин Константин Пушкин, который был младшим сыном некоего Григория Александровича по прозвищу Пушка, принадлежавшего в свою очередь к седьмому колену от основателя рода легендарного Радши.

Если родословная отца Пушкина считалась в России довольно традиционной, то происхождение матери поэта, Надежды Осиповны, представляется более экзотичным. Прадедом Пушкина по материнской линии был русский военный инженер, генерал-аншеф, начинавший свою карьеру с должности камердинера и личного секретаря Петра I, африканец абиссинского происхождения Абрам Петрович Ганнибал.

Надежда Осиповна была дочерью сына Абрама Петровича – Осипа Абрамовича. В молодости она слыла необыкновенной красавицей, была украшением салонов, где ей постоянно ласково и любовно намекали на африканское происхождение. В глаза и за глаза ее называли «Прекрасной креолкой», или «Прекрасной африканкой». Правда, среди дворовых людей можно было услышать и более вульгарное прозвище «Арапка». Пушкину льстило древнее и благородное происхождение матери. Абиссинские цари считали себя прямыми потомками библейского царя Соломона и знаменитой царицы Савской.

Из истории известно, как Ганнибал появился в России. Русский посланник в Константинополе Савва Рагузинский в 1705 или 1706 году прислал приобретенного им на рынке рабов ребенка в подарок Петру I. Царь крестил десятилетнего мальчика, дав ему в качестве восприемника свои имя, отчество и фамилию: Петр Петрович Петров. Абрамом он стал по собственной инициативе. Будто бы, еще находясь в мусульманской Турции, он так привык к данному ему там имени Ибрагим, что выпросил разрешение называться в России русским аналогом этого имени.

С фамилией сложнее. Согласно одной легенде, Абрам Петрович получил ее лично от Петра в честь легендарного полководца Древнего мира – покорителя Карфагена Ганнибала, причем, скорее всего, первоначально Ганнибал было прозвищем чернокожего мальчика. Согласно другой легенде, фамилию Ганнибал он присвоил себе сам, в память о своем африканском происхождении. И произошло это гораздо позже, уже после смерти Петра I. Якобы во время ссылки в Сибирь он решил, что громкая фамилия поможет ему в его положении ссыльного. Во всяком случае, известно, что первоначально чернокожего генерала звали просто Абрам-арап или Абрам Петров, и только потом, через несколько десятилетий, «Петров» превратилось в «Петрович». Тогда же появилось и добавление – Ганнибал. Историкам известно и первое упоминание имени Ганнибал в качестве фамилии. Впервые оно появляется только в 1727 году, в официальном документе, связанном с приездом Абрама Петровича в Сибирь: «В декабре месяце прибыл из Тобольска лейб-гвардии, бомбардирной роты, поручик Абрам Петров, арап Ганнибал, для строения селингинской крепости».

Как попал чернокожий мальчик из Эфиопии, где он родился, в Турцию, – непонятно, но в семье Пушкиных сохранилась легенда о том, что единокровный брат Ганнибала однажды отправился на поиски Ибрагима. Не найдя Ибрагима у турецкого султана и узнав каким-то невероятным образом, где надо его искать, брат будто бы явился в Петербург с дарами в виде «ценного оружия и арабских рукописей», удостоверяющих княжеское происхождение Ибрагима. Братья встретились, но православный к тому времени Абрам Петрович Ганнибал, как рассказывает предание, не захотел вернуться к язычеству, и «брат пустился в обратный путь с большой скорбью с той и другой стороны». По другому преданию, Петр сам категорически отказал Ганнибалу в его возвращении на родину предков.

Младшим современником Пушкина был Лермонтов. Он родился в 1814 году, и к моменту гибели Пушкина ему было всего 22 года. Лермонтов происходил из старинного шотландского рода, один из представителей которого служил наемником в польской армии и был захвачен в плен русскими в 1613 году В свою очередь этот предок Лермонтова вел свое происхождение от некоего Лермонта, в роду которого, как утверждают легенды, еще в далеком XIII веке был шотландский поэт, «получивший поэтический дар от сказочной королевы-волшебницы». У Лермонтова этот волшебный дар проявился столь рано, что уже к семнадцати годам в его творческом багаже было около трехсот написанных им стихов, пятнадцать больших поэм, три драмы и один рассказ.

В сложной системе генеалогических связей Лермонтов приходился пятиюродным братом жене Пушкина Наталье Николаевне. В еще более давнем родстве, уходившем своими корнями за древнее и смутное десятое колено, Лермонтов находился в родстве и с самим Пушкиным. Правда, это не более чем предположение. Дело в том, что до сих пор не установлено, от первой или второй жены деда родилась мать Лермонтова. Впрочем, ни Пушкин, ни Наталья Николаевна, ни сам Лермонтов об этом ровно ничего не знали.

Формирование Золотого века русской литературы проходило на фоне небывалого общественного подъема и подлинного патриотизма, вызванного неслыханными победами 1812 года. Но, кроме блестящей победы и громогласной славы, молодые герои Двенадцатого года вынесли из Заграничных походов, длившихся целых два года, вольнолюбивые идеи, в ярких лучах которых отечественные концепции крепостничества и самодержавия представали совсем по-иному, не так, как они виделись их отцам и дедам. Само понятие патриотизма приобрело в эти годы новую окраску, взошло на качественно новую ступень. Петербург жаждал общения. Один за другим создавались кружки, возникали общества, появлялись новые салоны. Но если раньше, говоря современным языком, в их функции входила организация досуга, теперь эти социальные объединения становились способом общения, средством получения информации, методом формирования общественного мнения. Один из таких салонов возник в доме Алексея Николаевича Оленина на Фонтанке.

Род Олениных по мужской линии известен из «Дворянской родословной книги». Первым из Олениных слыл некий Невзор, живший в первой половине XVI века. Однако есть и иная версия происхождения рода Олениных. Герб Олениных представляет собой щит, на золотом поле которого изображен черный медведь с сидящей на его спине девушкой в красной одежде и с царской короной на голове. В верхней части щита находится рыцарский шлем и дворянская корона, которые венчают два оленьих рога. В сложную гербовую композицию включены и другие медведи: один стоит на задних лапах и нюхает розу, два других поддерживают щит по обе его стороны.

Многосложный рисунок герба является иллюстрацией к древней ирландской легенде о короле из рода О’Лейнов. Согласно легенде, умирая, король поделил все свое имущество между сыном и дочерью. Но брат, помня о старинном предсказании, что ирландский престол займет женщина, после смерти отца схватил сестру и бросил в клетку с медведями. Однако девушка не погибла. Она протянула медведям благоухающую розу и пленила их сердца. Тогда брат, смягчившись, выпустил сестру. Вскоре она стала королевой Ирландии, но продолжала жить среди медведей. У О’Лейнов были враги, которые претендовали на трон, и поэтому начали преследовать девушку. Тогда, чтобы спасти ее, медведица посадила ее на спину и переправилась с ней через пролив во Францию. А уж потом потомки королевы перебрались в Польшу, а затем, при царе Алексее Михайловиче, – в Россию, где стали Олениными.

Салон Олениных в собственном его доме на Фонтанке считался одним из самых модных в Петербурге. Его постоянными посетителями были Пушкин, Крылов, Гнедич, Кипренский, Карл и Александр Брюлловы, Батюшков, Стасов, Мартос, Федор Толстой и многие другие. В истории формирования их художественных вкусов и общественных взглядов салон Оленина сыграл выдающуюся роль.

6

Переосмысливая название драматических сцен Пушкина, давно уже ставшее художественной метафорой радостной и беспечной жизни во время общественных бедствий и потрясений, можно сказать, что Серебряный век русской культуры был «пиром во время чумы». Роскошный пир литературы и искусства во время страшной эпидемии революционной чумы, стремительно пожиравшей в начале XX века несчастную Россию, породил небывалый всплеск творческой активности интеллигенции, социальной задачей которой стала настоятельная необходимость выявить и обозначить напряженную, грозящую взрывом атмосферу, царившую в обществе. Чему больше способствовал этот процесс – тушению опасного пламени революции или его разжиганию, – сказать трудно, но то, что на развалинах разоренной страны недосягаемыми вершинами творчества на все времена остались имена Блока, Ахматовой, Гиппиус, – факт, пожалуй, ни у кого сомнений не вызывающий.

Наиболее яркой фигурой на поэтическом небосклоне рубежа веков был крупнейший русский поэт XX столетия Александр Блок.

По материнской линии Блок принадлежал к древнему дворянскому роду Бекетовых, известному по старинным родословным книгам Симбирской, Саратовской и Пензенской губерний. По линии отца корни Блоков уходят в Германию XVI столетия. Если верить семейным легендам, то в жилах Блоков течет кровь некоего фельдшера из Мекленбурга, который будто бы поступил на русскую службу и стал врачом при царе Алексее Михайловиче. Сам Блок искренне верил в эту «родословную версию».

Но даже если это не более чем легенда, то фамилия того мекленбургского фельдшера вполне реальная. Известно, что некий Иоганн Фридрих фон Блок изучал медицину в Ростокском и Берлинском университетах, поступил на русскую службу, в России женился на немке, прослыл искусным врачом, и в 1785 году был назначен лейб-хирургом при наследнике престола Павле Петровиче. В 1796 году Иван Леонтьевич Блок, как он стал сам себя называть, за долгую и безупречную службу был возведен в российское дворянство.

Внешний вид Блока был строгим, замкнутым и загадочным. Это вполне соответствовало представлениям петербургской читающей публики о поэтах – демонических властителях душ. Он был влюбчив, не отказывал себе в лишнем бокале вина, был завсегдатаем ресторанов с сомнительной репутацией. Среди друзей и знакомых его называли «Северным Дон Жуаном», намекая на сходство с героем поэмы Байрона «Дон Жуан». Это роднило Блока с его великим предшественником – Пушкиным, которого в Петербурге называли «Русским Байроном». И не только это. Согласно одной из легенд, незадолго до смерти Блок сказал: «Чем ближе к смерти, тем больше я люблю Пушкина. Только перед смертью можно до конца понять и оценить Пушкина» – и после короткой паузы добавил: «Чтобы умереть вместе с Пушкиным».

И действительно, их многое роднило. Даже в смерти. Блок умер в возрасте 41 года. Если вычесть четыре года, прошедшие с трагического октября 1917-го, когда рухнули все традиционные основы, на которых покоилась жизнь, и в представлении большинства подлинных интеллигентов фактическая смерть уже не имела никакого значения, то получится как раз 37 лет – возраст, в котором погиб Пушкин.

Блок был кумиром другого крупнейшего поэта Серебряного века – Анны Андреевны Ахматовой. Однажды она посетила поэта в его «Доме сером и высоком / У морских ворот Невы», в Коломне, на Офицерской улице. По Петербургу поползли слухи, что у них роман. Но мало ли что говорили об этой яркой, величественной, с царственным характерным профилем загадочной женщине, рано вошедшей в поэтический мир Петербурга начала XX столетия.

Подлинная фамилия Ахматовой – Горенко. Ее отец, инженер-механик, сначала служил на флоте, затем на железной дороге. Писателей не любил и, когда понял, что у его дочери проявился литературный талант, дал понять, что не желает, чтобы она подписывалась его именем. Тогда Анна взяла псевдоним Ахматова, по имени одного из предков своей матери, золотоордынского князя Ахмата, прямого потомка Чингиса.

По отцовской линии корни Анны Ахматовой уходили в легендарную Грецию. От отца у Ахматовой сохранился греческий профиль. По мнению самой Анны Андреевны, ее греческие предки были морскими разбойниками. О них сохранилась семейная легенда о том, как одна из женщин, у которой муж умер в море, сама довела корабль до берега. Вероятно, вся эта экзотика оказала немалое влияние на многочисленные прозвища, которыми ее щедро награждали современники впоследствии. Так, Ахматову называли «Татарской княжной», «Египетской мумией», «Последней херсонеситкой» и даже «Акумой», что в переводе с японского означало «Нечистая сила».

После революции Анна Ахматова не уехала за границу, как это сделала Зинаида Гиппиус, и не ушла из жизни, как это случилось с Блоком. Она осталась на своей родине и сполна прошла через все ужасы Железного века русской культуры. Ахматова пережила расстрел своего первого мужа Николая Гумилева, смерть на сибирской каторге второго мужа Николая Пунина, многочисленные аресты сына Льва, ГумиЛевушки, как его называли близкие. В августе 1946 года она стала жертвой печально знаменитого Постановления ЦК ВКП(б), прямым следствием которого стали беспрецедентные гонения на поэтессу. Ее стихи перестали печатать в газетах и журналах. О выпуске книг никакой речи не могло идти вообще. Чему ж удивляться, если редкие биографические сведения об Ахматовой обходили стыдливым молчанием ее происхождение. Большевики сделали все, чтобы превратить нас в манкуртов без роду и племени, или, как об этом исчерпывающе сказано в русском фольклоре, в Иванов, не помнящих родства своего.

Это касалось не только Ахматовой. Анкеты русских, а особенно советских, деятелей культуры, должны были быть чистыми, целомудренными и незапятнанными родством с предками дворянского, а тем паче иностранного, происхождения. Рядом с именами Достоевского, Шостаковича, Фрейндлих должно было стоять одно-единственное, раз навсегда канонизированное прилагательное: русский писатель, русский композитор, русская актриса. Тем более если эти имена становились символами эпохи. Так, например, совершенно неожиданно для широкой публики стало известно происхождение старинного рода ленинградской поэтессы Ольги Берггольц.

Оказалось, что ее предком был камер-юнкер Голыитинского герцога Ф.В. Берхгольц, который приехал в Россию вместе с юным Карлом Петром Ульрихом, будущим императором Петром III. Как мы уже говорили, Берхгольц оставил бесценные мемуарные свидетельства о жизни и быте России в XVIII веке. Так что склонность к литературному творчеству Ольга Федоровна унаследовала от своего немецкого предка.

Берггольц родилась в 1910 году, начала печататься рано. В 1934 году появился первый сборник ее стихов. Но особую известность Ольга Берггольц приобрела во время блокады, когда работала диктором на ленинградском радио. Она вела почти ежедневные радиопередачи. Ее голос был хорошо знаком всем блокадникам. Она была символом мужества, стойкости и надежды. Ее называли «Ленинградской мадонной», «Блокадной музой» и «Голосом Ленинграда».

Рассказывают, что в последние годы жизни она не раз говорила, что хотела бы быть похороненной на Пискаревском кладбище, где в братских могилах лежат около полумиллиона ленинградцев, погибших от голода и бомбежек во время страшной блокады 1941–1944 годов. И будто бы даже обращалась с этой просьбой к властям. Не разрешили.

Но с Пискаревским кладбищем она все-таки осталась связанной навеки. Когда в 1956 году на кладбище начали возводить мемориальный ансамбль, именно ей поручили написать памятный текст на центральной стеле. Выбитые на мемориальных камнях проникновенные слова «Никто не забыт и ничто не забыто» принадлежат ей. Они давно вошли в золотой фонд петербургской фразеологии и стали крылатыми. А прах самой Ольги Федоровны покоится на Литераторских мостках Волкова кладбища. Над ее могилой установлен простой деревянный крест с портретом поэтессы.

7

Понятно, что Петербург не может обладать монопольным правом на интернациональный состав своего населения. И другие города с более или менее крупным административным статусом славятся и гордятся своей многонациональностью. Эти города намного старше Петербурга. У них более древняя история. Рядом с их сединами Петербург с его десятью-одиннадцатью поколениями жителей, имевших место быть от его основания до наших дней, кажется непростительно юным. Скандинавские князья в Старой Ладоге, варяжские гости в Новгороде, немцы в знаменитой московской Лефортовой слободе появились задолго до основания Северной столицы. Да и предки многих героев нашего очерка выехали с иных земель в Московскую Русь в допетербургский период отечественной истории.

Но есть одно обстоятельство, позволяющее выделить Петербург из общего ряда подобных городов, – это уникальность самого возникновения Петербурга – вдруг, в непригодном для жизни месте, на самом краю империи, вдали от людских ресурсов, от природных богатств, от плодородной земли. Уже только одно это позволило превратить строящийся Петербург в уникальный полигон, лабораторию, где предоставлялась редкая возможность реализовать мощный потенциал наиболее пассионарной части как своих, так и иноземных народов. «Окно в Европу», прорубленное Петром Великим в 1703 году, открыло для этого невиданные возможности. В Петербург хлынул поток иностранцев из европейских государств, появилась армия иноязычных народов из собственных внутренних губерний. Потянулись на «вечное житье» в новую столицу потомки иностранных подданных, некогда явившихся на Русь княжить в Новгороде или Изборске, воевать на стороне Дмитрия Донского и Александра Невского, служить при дворе московского царя Алексея Михайловича.

Петербург с самого начала своего существования обладал такой магнетической силой, что созданные народной мудростью формулы: «От каждого порога на Питер дорога» и «Псковский да витебский – народ самый питерский» – в равной степени относятся как к своим собственным провинциалам, так и к выходцам из немецких, французских, польских, итальянских и иных земель. Все они по прибытии в Петербург становились петербуржцами в первом поколении.

Но в отличие от известной формулы «лоскутного одеяла», определяющего правила совместного сосуществования разных народов и национальностей, при котором границы между ними, как нитяные стежки между лоскутками на том самом пресловутом одеяле, все-таки заметны, Петербург был более склонен жить по иной формуле. Фигурально говоря, он стал «плавильным котлом», в котором все национальности переплавляются в единую общность, притом что расовые, этнические и иные особенности всех групп населения сохраняются. Универсальной дефиниции для подобной общности человечество пока еще не придумало, хотя региональный опыт такого именования в Петербурге уже есть. Так, если верить фольклору, на вопрос о национальности жители Петербурга все чаще отвечают: «Петербуржец».

Бродячие сюжеты европейского городского фольклора

1

В безбрежном тематическом море петербургского городского фольклора, отмеченного индивидуальной, чисто петербургской спецификой, встречаются редкие островки сюжетов, выходящих за исторические и географические границы Северной столицы. Это так называемые бродячие сюжеты, общие для мифологии абсолютного большинства крупных европейских городов. Они встречаются в легендах Лондона и Кракова, Варшавы и Праги, Парижа и Мадрида. Составной частью русской городской низовой культуры они стали одновременно с основанием Петербурга – первого европейского города России. Таких сюжетов немного. Условно их можно разделить на три группы: это легенды о призраках, о подземных ходах и кладах. И хотя эти легенды носят общеевропейский характер, важно понять не только, как и когда они появились в Европе, но и в чем их принципиальное отличие от петербургских легенд на ту же тему. Еще раз подчеркнем: речь идет исключительно о городском фольклоре. Легенды о сокровищах египетских пирамид, золоте Трои, богатствах скифских курганов или ценностях, покоящихся на дне морей и океанов, к ним отношения не имеют.

Начать придется издалека. В V веке нашей эры прекратила свое существование великая Римская империя во главе с вечным городом Римом, опустошенным, разграбленным и разрушенным дикими ордами восточногерманских племен: сначала (в 410 году) – вестготами и затем (в 455 году) – вандалами. В исторической памяти человечества благодаря этим драматическим событиям появилось понятие «вандализм», означающее бессмысленное уничтожение художественных ценностей. Казалось, Рим был стерт с лица Земли и навсегда канул в Лету, мифическую реку вечного забвения. Но в XIII–XIV веках нашей эры европейская цивилизация, проплутав чуть ли не тысячу лет по темным столетиям Средневековья, неожиданно проявила интерес к культурному наследию Древнего Рима. Началась эпоха Возрождения, сопровождавшаяся бурным развитием литературы, живописи, архитектуры и других изящных искусств.

Казалось бы, и городской фольклор, как один из жанров искусства, должен был получить импульс для своего развития и расцвета. Однако сразу это не произошло. Во-первых, городов в современном понимании этого слова еще не было. Старые античные полисы в качестве образцов для подражания не годились. Такие демократические признаки древних греческих и римских городов, как форумы для собраний, театры, ипподромы и цирки для представлений и состязаний, гимнасии для обучения и физического воспитания, семейные и общедоступные термы для отдыха и гигиены, общественные здания для управления и обеспечения жизнедеятельности крупных населенных образований, средневековой Европе были незнакомы. Экономические, политические и общественные формы феодальной жизни тогдашней Европы такой роскоши пока еще позволить себе не могли. Во-вторых, примеров городского бытового фольклора в античном мире вообще не было. Языческий фольклор Древней Греции и Рима, героями которого были олимпийские Боги и земные Герои, как правило рожденные божественными родителями, жестоко преследовался христианской религией. Ветхозаветные же и евангельские тексты фольклором как таковым не считались. Для них был даже изобретен специальный термин – библейские сказания. Подвергать сомнению достоверность изложенных в них фактов никому не дозволялось. Все эти тексты были канонизированы церковью, и уже только поэтому выпали из поля зрения низовой культуры.

Прошло немало времени, прежде чем появились предпосылки для появления первых, подлинно народных легенд и преданий бытового, житейского свойства. Они не имели аналогов в античном мире. Например, городские легенды о домашних призраках, подземных ходах и спрятанных кладах, впоследствии ставшие общими для всей европейской городской мифологии, в Древней Греции, как и в Древнем Риме, полностью отсутствовали. В современных достаточно подробных словарях античности нет ни статей, ни упоминаний, ни даже намеков на эту тему.

Скорее всего, появлению такого фольклора мы обязаны возникшей в феодальной Европе культуре рыцарства – влиятельного привилегированного сословия, сформировавшегося в описываемую нами эпоху. В XII–XIV веках рыцари являлись наиболее просвещенными представителями любого средневекового европейского государства. Они получали прекрасное по тем временам воспитание, их обучали так называемым семи рыцарским добродетелям: верховой езде, фехтованию, владению копьем, плаванью, охоте, игре в шашки, сочинению и пению стихов в честь дамы сердца. Они были храбрыми воинами на поле брани, благородными защитниками в семейном быту, преданными слугами своему суверену.

С рыцарством тесно связано превращение скромных феодальных усадебных построек в хорошо укрепленные, защищенные земляными валами и рвами с водой рыцарские замки с мощными каменными стенами и высокими смотровыми башнями – донжонами. Охранительные функции замков усиливались подземными ходами, позволявшими в случае острой необходимости обезопасить стариков, женщин и детей, незаметно уйти от неприятеля и скрыться или совершить какой-либо неожиданный хитроумный военный маневр. Иногда подземные тоннели составляли сложную систему ходов и переходов. Но со временем необходимость в подземных ходах исчезала, они обрушивались от сырости, засыпались землей и заливались грунтовыми водами, входы в них за ненадобностью заваливались камнями или замуровывались. С годами о них оставалась только память, благодаря которой рождались таинственные легенды и романтические предания.

Огромную роль в истории рыцарства сыграли Крестовые войны, длившиеся с перерывами более 170 лет, с 1096 по 1270 год.

Они радикальным образом повлияли на жизнь рыцарей, расширили их кругозор, изменили мировоззрение. Всего Крестовых походов было восемь. Некоторые продолжались по три-четыре года. Рыцари впервые надолго покидали свои дома. Многие из них на родину не вернулись. В народной памяти они остались героями, отдавшими свои жизни за святую веру. Легенды о них стали сюжетами средневековых романов, баллад и песен. Многие обогатились. Они вернулись в свои замки, отягощенные захваченными в боях и награбленными ценностями. Банковской системы в Европе еще не было, первые банкирские конторы появились в Италии только в XIV веке, и отправляясь в очередной поход против неверных, рыцари прятали свои ценности кто как мог. Отсюда многочисленные легенды о замурованных в башенных стенах, зарытых в земле, упрятанных в могилы предков и затопленных в естественные водоемы рыцарских кладах.

С формированием и совершенствованием наследственного права рыцарские замки, переходя из поколения в поколение в другие руки, тем не менее всегда оставались в фамильной собственности одного рода: при этом домашний культ предков возводился в наивысшую степень. Такая семейная добродетель, как жизнь по заветам отцов и дедов, считалась одной из главных. С языческих времен потомки верили, что предки способны влиять на их жизнь. Умерших хоронили тут же в замках, погребая в подполье или замуровывая в стенах, им поклонялись как домашним богам, и всякое проявление памяти о них воскрешало и оживляло их в сознании живущих. Пятна на каменных плитах пола воспринимались их следами, шум ветра в оконных и дверных проемах – их голосами, движущиеся тени от пробежавших домашних животных – их призраками. Души умерших становились властителями дум живущих.

Проходили столетия, память об ушедших в иной мир ослабевала, их подвиги со временем выглядели менее значительными, а имена забывались. И некогда правдоподобные легенды о них превращались в мифы, мало чем похожие на конкретные события давно канувших в Лету веков.

Мифы и легенды, являясь, казалось бы, весьма схожими плодами общей низовой культуры, на самом деле разнятся по самой сути своей. Древнегреческие мифы об олимпийских Богах имеют отношение к реальности исключительно потому, что гора Олимп в Греции действительно существует и только потому, что она является самой высокой вершиной в стране, около 3000 метров над уровнем моря. Это позволило древним грекам превратить Олимп в синоним неба и поселить там верховного небожителя Зевса со всем его олимпийским окружением. Все остальное – гениальный вымысел, красивая сказка, зрелый плод богатого воображения, еще неиспорченного цивилизацией, целомудренного человечества. Причем откровенный, но все-таки более или менее правдоподобный вымысел о богах, в точности созданных по образу и подобию человека, умело переплетался с архаичными народными сказками, герои которых – волшебники, циклопы, сфинксы, кентавры и прочие досужие выдумки первобытных людей, согласно законам природы, не могли существовать по определению. Вот почему так трудно обнаружить границу между мифом и сказкой. Иногда дефиниция того или иного повествования может быть как той, так и другой.

Другое дело – легенды. В их основе всегда лежат не выдуманные, а подлинные события реальной истории. Но и легендам свойственно с течением Времени трансформироваться в мифы, в реальность событийной основы которых трудно поверить. Правда, для этого Время должно быть долгим, очень долгим. Вот почему в Петербурге, городе непростительно юном по сравнению с другими крупными городами Европы, мифов как таковых практически нет, хотя зерна общеевропейской цивилизации упали в исключительно благоприятную почву жадной до всего нового петербургской культуры и проросли яркими цветами городской мифологии. Целые циклы легенд о таинственных подземных ходах, мистических призраках и фантастических кладах украшают богатые арсеналы петербургского городского фольклора. И все они принципиально отличаются от средневековых мифов.

Напомним, Петербургу чуть более 300 лет. От первого петербуржца – Петра Великого – нас отделяет всего одиннадцать-двенадцать поколений. Если учесть, что одновременно в этом мире проживают три, а то и четыре поколения, то от основателя Петербурга до наших дней минуло всего лишь три-четыре поколенческих семейных цикла. Петербуржец середины XIX века, мысленно протянув руки влево и вправо, мог руками своих сыновей и внуков коснуться пальцев петербуржцев как начала XVIII, так и начала XXI века. Мы очень близкие родственники. Степень нашего родства обозначается весьма ограниченным количеством приставок «пра»: прадед, прапрадед, прапрапрадед… Мы посещаем своих предков на кладбищах в так называемые родительские дни и разговариваем с ними, как с живыми. Мы вспоминаем о них в дни их рождений. Их имена мы передаем детям. Многие свои поступки мы объясняем обычаями, завещанными нам нашими предками. Вот почему так отличается, например, средневековый рассказ о призраке отца Гамлета, талантливо описанный Шекспиром, от легенды о призраке Петра I, явившегося его правнуку Павлу I, которого в России, кстати, называли «Русским Гамлетом». Шекспировский призрак не более чем обобщенный художественный образ, метафора, аллегория, литературный прием, а призрак Петра конкретен, и появление его связано с конкретным событием петербургской истории – с выбором места установки будущего Медного всадника, памятника ни кому-нибудь, а именно ему – Петру I. И кому же, как не ему самому определить это место? Во всяком случае, так это виделось в низовой культуре. Это вполне согласуется с комментариями Библии. Ориентируясь на древние народные верования, они считают призраки «душами умерших людей, которые являются по временам, как тени и бывают видимы людьми» под влиянием «возбужденной фантазии».

Столь же разнятся между собой и легенды о кладах. Если в средневековых мифах таинственные клады чаще всего связаны с наивными детскими снами человечества о случайном неожиданном обогащении, то петербургские легенды о кладах лишены мистической тайны. Чаще всего они просто воскрешают в памяти реальные события недавней истории. Так, например, послереволюционные легенды о кладах напоминают о драматических историях вынужденного бегства состоятельных петербуржцев из страны в ее самые «окаянные дни» большевистского переворота. В легендах присутствуют точные адреса и подлинные фамилии владельцев оставленных и спрятанных сокровищ. Причем это не были, как в случае с европейскими мифами, награбленные корсарами, флибустьерами, конкистадорами или крестоносцами ценности, а собственное имущество, приобретенное личным трудом или полученное в наследство.

Столь же объяснимо появление в Петербурге легенд и преданий о таинственных подземных ходах. Несмотря на то, что суровая романтика закованных в железо рыцарей не коснулась ледяных просторов Древней Руси, реминисценции, связанные с рыцарскими добродетелями средневековой Европы, время от времени посещали новую европейскую столицу азиатской России. Так, короткая эпоха царствования Павла I, русского императора и одновременно приора рыцарского Мальтийского ордена, оставила по себе два чуждых петербургскому зодчеству архитектурных памятника, один вид которых рождал в умах впечатлительных обывателей фантастические легенды о тайных подземных ходах. Да и сами архитектурные типы этих сооружений давно уже вышли из моды в европейском зодчестве. Оба сооружения появились исключительно благодаря не то царственной прихоти, не то болезненному капризу «Русского Гамлета». В самом центре Петербурга вырос средневековый Михайловский замок, а в ближнем пригороде столицы Павловске – рыцарская забава – крепость Бип. Оба сооружения городской фольклор окружил фантастическими легендами о подземных ходах, ведущих в одном случае к зимней, а в другом – к летней императорским резиденциям.

В России эти сооружения оказались последними «рудиментами» европейской эпохи рыцарства, прекратившей свое существование в Западной Европе еще за два века до основания Петербурга. Даже современники воспринимали эти пережитки с известной долей иронии. Достаточно напомнить, что название крепости в Павловске питерскими остроумцами было превращено в аббревиатуру и расшифровывалось как Большая Игрушка Павла. Однако не будем забывать, что благодаря именно этим атавистическим проявлениям рыцарства петербургскому городскому фольклору удалось обогатить свои арсеналы такими образцами народных легенд и преданий, которые до сих пор украшают историю Северной столицы, делают ее еще более выразительной и яркой.

2

Появление в Петербурге первого призрака городской фольклор датирует августом 1724 года, когда Петр I решает перенести останки святого покровителя новой столицы Александра Невского из Владимира в Александро-Невскую лавру Санкт-Петербурга. По легенде, Петр дважды привозил мощи Александра в Петербург, и каждый раз они не желали лежать в городе Антихриста и оказывались на старом месте, во Владимире. Когда останки благоверного князя привезли в третий раз, царь лично уложил их в раку, запер раку на ключ, а ключ бросил в Неву. Правда, как утверждает фольклор, не обошлось без события, воспоминания о котором не один год приводили в мистический ужас петербургских обывателей. Когда Петр в торжественной тишине запирал раку с мощами святого на ключ, то услышал позади себя негромкий голос: «Зачем все это? Всего на триста лет». Царь резко обернулся и успел заметить удаляющуюся фигуру в черном. Был ли это потревоженный дух Александра Невского, неизвестно, но следует напомнить, что князь Александр Ярославич был канонизирован Русской Православной церковью в 1547 году и в течение двух с половиной столетий, вплоть до начала XVIII века, изображался на иконах в черном монашеском одеянии, так как перед смертью принял постриг. И только по прямому указанию Петра монашеская одежда святого была заменена на воинские доспехи.

Через полгода после описанных нами событий Петр I умирает, а спустя еще полтора года фольклор впервые зафиксировал появление призрака почившего императора, который явился его вдове, императрице Екатерине I во сне. Это случилось накануне ее кончины. Ей приснилось, что она сидит за столом в окружении придворных. Вдруг появляется тень Петра в древнеримском одеянии. Петр зовет ее к себе, и они вместе уносятся под облака. Оттуда Екатерина видит своих детей, «окруженных толпою, составленною из всех наций, шумно спорящих между собою». Вскоре императрица действительно умирает, а в стране начинаются споры о наследовании престола.

Следующее появление призрака Петра I связано с установкой памятника ему в городе, основанном им и названном именем его небесного покровителя – святого апостола Петра. Памятник создавался по решению императрицы Екатерины II, которая для этого пригласила в Петербург французского скульптора Этьена Фальконе. Было известно и место установки памятника, определенное архитектором Юрием Матвеевичем Фельтеном еще во время работ по приведению в порядок набережных левого берега Невы. Для установки памятника он выбрал обширную площадь между западным павильоном Адмиралтейства и зданием старого Сената. Однако городской фольклор дает этому свое объяснение.

Согласно легендам, как-то вечером наследник престола Павел Петрович в сопровождении князя Куракина и двух слуг прогуливался вдоль набережной Невы. Вдруг впереди показался незнакомец, завернутый в широкий плащ. Казалось, он поджидал Павла и его спутников, и когда те приблизились, пошел рядом. Павел вздрогнул и обратился к Куракину: «С нами кто-то идет рядом». Однако тот никого не видел и пытался в этом убедить цесаревича. Между тем призрак заговорил: «Павел! Бедный Павел! Бедный князь! Я тот, кто принимает в тебе участие» – и пошел впереди путников, как бы ведя их. Затем незнакомец привел их на площадь у Сената и указал место будущему памятнику. «Павел, прощай, ты снова увидишь меня здесь». Уходя, он приподнял шляпу, и Павел с ужасом разглядел лицо Петра. Павел будто бы рассказал об этой мистической встрече своей матери императрице Екатерине II, и та приняла решение о месте установки памятника.

Еще раз Павел встретился с призраком своего великого предка уже в стенах торопливо выстроенного Михайловского замка. Сначала он услышал голос Петра, а затем увидел его тень. Прадед будто бы покинул могилу, чтобы предупредить своего правнука, что «дни его малы и конец их близок». Как мы знаем, предсказание вскоре исполнилось. Павел Петрович прожил в Михайловском замке всего сорок дней и был злодейски убит заговорщиками в собственной спальне.

Памятник Петру I был открыт в 1782 году. С тех пор подлинный образ императора и его бронзовая копия в сознании петербуржцев, многие из которых были его современниками, слились в одно неделимое целое. Ассоциации были настолько яркими, что многие при взгляде на монумент вскрикивали от изумления, уверенные в том, что всадник вот-вот сойдет с пьедестала и, как это было в недавние времена, проскачет на своем могучем коне по улицам своего города. По свидетельству одного из современников, во время открытия монумента впечатление было такое, будто «он прямо на глазах собравшихся въехал на поверхность огромного камня». Одна заезжая иностранка вспоминала, как вдруг увидела «скачущего по крутой скале великана на громадном коне». «Остановите его!» – в ужасе воскликнула пораженная женщина. Рождались соответствующие легенды.

Согласно одной из них, в 1812 году, сразу после того, как Наполеон перешел русскую границу и один из своих самых лучших отрядов направил в сторону Петербурга, некоего майора Батурина стал преследовать один и тот же таинственный сон: он видел себя на Сенатской площади, рядом с памятником Петру Великому.

Вдруг голова Петра поворачивается, всадник съезжает со скалы и по петербургским улицам направляется к Каменному острову, где жил в то время царствующий император Александр I. Бронзовый всадник въезжает во двор Каменноостровского дворца, из которого навстречу ему выходит озабоченный государь. «Молодой человек, до чего ты довел мою Россию, – говорит ему Петр Великий, – но пока я стою на своем месте, моему городу нечего опасаться!» Затем всадник поворачивает назад, и снова раздается звонкое цоканье бронзовых копыт его коня о мостовую. Майор добивается свидания с личным другом императора, князем Голицыным, и передает ему виденное во сне. Пораженный его рассказом, князь пересказывает сновидение царю, после чего, утверждает легенда, Александр отменяет свое решение о перевозке монумента в Вологодскую губернию, как это было предусмотрено планами по спасению художественных ценностей столицы от вражеского нашествия. Статуя Петра остается на месте и, как это и было обещано во сне майора Батурина, сапог наполеоновского солдата не коснулся петербургской земли.

Тема спасения города Петром Великим становится в городском фольклоре сквозной. Во время Великой Отечественной войны памятник Петру не был демонтирован, его оставили на своем месте, укрыв от прямого попадания снарядов и бомб досками и мешками с песком. Говорят, когда после войны памятник освободили от укрытия, на груди Петра оказалась звезда Героя Советского Союза, нарисованная кем-то мелом.

Если верить современному фольклору, Медный всадник и сегодня охраняет нас и спасает. Согласно одной легенде, во время приближения наводнений статуя Петра оживает, и царь на коне мечется по городу, предупреждая горожан об опасности. Согласно другой, он поворачивается на своем гранитном пьедестале как флюгер, указывая направление ветра истории.

А еще говорят, что едва на город опускается ночная тьма, как призрак Петра покидает свою могилу в Петропавловском соборе и, «стуча по каменным плитам каблуками своих исполинских ботфортов и поскрипывая дубинкой, в зеленом Преображенском мундире и прострелянной треуголке» проходит по городу, по-хозяйски осматривая и оценивая все вокруг. И только когда куранты собора начинают отбивать утренние часы, он возвращается в свою могилу.

Кроме Петра I, посмертной жизни в городском фольклоре удостоились и другие представители рода Романовых. Так, незадолго до своей кончины с собственным призраком встретилась Анна Иоанновна. Однажды ночью, когда императрица уже удалилась во внутренние покои и у Тронной залы был выставлен караул, а дежурный офицер присел отдохнуть, часовой вдруг скомандовал: «На караул!». Солдаты мгновенно выстроились, а офицер вынул шпагу, чтобы отдать честь вдруг появившейся в Тронной зале государыне, которая, не обращая ни на кого внимания, ходила взад и вперед по зале. Взвод замер в ожидании. Офицер, смущаясь странностью ночной прогулки и видя, что Анна Иоанновна не собирается идти к себе, решается выяснить о намерениях императрицы. Тут он встречает Бирона и докладывает о случившемся. «Не может быть, – отвечает тот, – я только что от государыни. Она ушла в спальню». – «Взгляните сами, – возражает офицер, – она в Тронной зале». Бирон идет туда и тоже видит женщину, удивительно похожую на императрицу «Это что-то не так. Здесь или заговор, или обман», – говорит он и бежит в спальню императрицы, уговаривая ее выйти, чтобы на глазах караула изобличить самозванку Императрица в сопровождении Бирона выходит и… сталкивается со своим двойником. «Дерзкая!» – говорит Бирон и вызывает караул. Солдаты видят, как стоят две Анны Иоанновны, и отличить их друг от друга совершенно невозможно. Императрица, постояв минуту в изумлении, подходит к самозванке: «Кто ты? Зачем ты пришла?» Не говоря ни слова, привидение пятится к трону и, не сводя глаз с императрицы, восходит на него. Затем неожиданно исчезает. Государыня произносит: «Это моя смерть» – и уходит к себе. Через несколько дней Анна Иоанновна скончалась.

До сих пор в покоях парковых сооружений Ораниенбаума мелькают тени их владельцев. Призрак Екатерины II, склонившийся над стеклярусной вышивкой, можно увидеть в окнах Китайского дворца, а тень ее мужа Петра III – в личном кабинете его дворца. Современные сотрудники дворца давно заметили, что предметы личного пользования императора имеют привычку менять свое положение. То шпага окажется не в том положении, то ботфорты развернутся, то обшлага мундира загнутся. Поэтому у музейщиков выработалась привычка, входя утром в комнату императора, произносить: «Здравствуйте, Ваше величество. Извините, что мы вас побеспокоили».

В 1814 году, находясь в Париже, Александр I, склонный, как известно, к мистицизму, побывал у знаменитой парижской гадалки Ленорман. Ему захотелось узнать о своем будущем. Мадам Ленорман подвела его к «волшебному зеркалу», в котором он увидел все, что произойдет в Петербурге с момента его смерти до восстания на Сенатской площади и воцарения Николая I. Сначала он увидел в зеркале самого себя, потом на мгновение мелькнул его брат Константин. Тень Константина заслонила «внушительная фигура» другого его брата – Николая. Призрак Николая долго оставался без движения. После этого Александр увидел какой-то хаос и трупы. Если вспомнить, как развивались, стремительно сменяя друг друга, события в период между смертью Александра I и воцарением Николая I, то надо признать, что «волшебное зеркало» Ленорман оказалось пророческим. Константин, который по праву старшинства должен был стать императором, от престола отказался, и его место занял Николай, чье царствование началось с хаоса подавления восстания декабристов на Сенатской площади.

Среди сотрудников Эрмитажа живут романтические легенды о призраках императоров – владельцев Зимнего дворца. Понятно, что ведут они себя по-разному. Николай I «молчалив и крайне необщителен». О том, что это император, можно судить разве что по осанке, бакенбардам и строгому мундиру. Тень императора Николая II неслышно ступает по музейным паркетам, он скромен и застенчив. Чаще всего он появляется в так называемом «темном коридоре», рядом с которым находится «восковая персона» Петра Великого.

Однако вряд ли кто-нибудь более подходил для посмертной жизни в образе призрака, чем самый мистический император в истории России Павел I. Сорок лет терпеливого и напряженного ожидания престола, который, как он сам не без оснований считал, принадлежал ему по праву рождения и был вероломно захвачен его матерью Екатериной II, наложил определенный отпечаток на его психику. Фактически он был отлучен от «большого двора» и прозябал со своим «малым двором» в Гатчине. Среди современников Гатчинский дворец называли «Русским Эльсинором». Его владелец, как мы уже говорили, ассоциировался с оскорбленным и униженным в своем достоинстве шекспировским Гамлетом. Роли Гертруды и Клавдия достались Екатерине II и ее любовнику Григорию Орлову.

Едва вступив на престол после кончины матери, Павел приказывает строить Михайловский замок, сыгравший столь трагическую роль в его судьбе. Здесь он прожил всего сорок дней, здесь был убит и здесь же родились первые легенды о появлении его призрака.

Призрак убитого императора имеет почти точную дату рождения. В 1819 году Михайловский замок, долгое время пустовавший, передали Инженерному училищу, юнкера которого уверяли, что каждую ночь, ровно в 12 часов, в окнах первого этажа появлялась тень Павла I с горящей свечой в руках. Правда, однажды выяснилось, что этой тенью оказался проказник-юнкер, который, завернувшись в казенную белую простыню, изображал умершего императора. В другой раз таким призраком представился еще один шалун, который решил пройти из одного окна в другое по наружному карнизу садового фасада замка. Еще один озорник, стоя однажды на дежурстве, решил отдать рапорт якобы увиденному им призраку Павла I. Говорят, сил у него хватило только на то, чтобы отрапортовать. Затем он упал в обморок и долго лежал без сознания, пока не был приведен в чувство случайно проходившими товарищами.

Так будто бы начиналась долгая история знаменитого призрака Михайловского замка. Правда, еще строители, ремонтировавшие Михайловский замок накануне передачи его Инженерному училищу, если верить легендам, «неоднократно сталкивались с невысоким человеком в треуголке и ботфортах, который появлялся ниоткуда, словно просочившись сквозь стены, важно расхаживал по коридорам взад и вперед и грозил работникам кулаком». Если верить фольклору, призрак очень напоминал экспансивного и эмоционального императора Павла Петровича.

Многие современные обитатели замка до сих пор утверждают, что неоднократно видели призрак императора, играющего на флажолете – старинном музыкальном инструменте наподобие флейты. До сих пор в гулких помещениях бывшей царской резиденции таинственно поскрипывает паркет, неожиданно и необъяснимо стучат двери и при полном отсутствии ветра настежь распахиваются старинные оконные форточки. Обитатели замка, как завороженные, отрываются от дел и тихо произносят: «Добрый день, Ваше величество».

Встречается призрак убиенного императора Павла Петровича и в Гатчинском дворце. С его неприкаянным духом будто бы по ночам можно встретиться в дворцовых залах. С ним не раз сталкивались современные работники дворца-музея. А еще в ночных коридорах Гатчинского дворца можно расслышать едва уловимый шорох платьев. Это, утверждают они, проскальзывает тень любовницы императора, фрейлины Екатерины Нелидовой. Мистика витает и вокруг дворца. Проходя Собственным садиком, ночные прохожие вздрагивают от мерного топота копыт и приглушенного лая собак. Это напоминают о себе погребенные здесь любимцы императора Павла I – животные, сопровождавшие его при жизни.

3

Персонификация призраков позволяет петербургскому городскому фольклору максимально приближать художественный вымысел к художественному правдоподобию и создавать соблазнительную иллюзию правды. Вот только один пример. Известно, что на последней встрече Николая II с Иоанном Кронштадтским император, предчувствуя свою трагическую кончину, сказал: «Могилу мою не ищите». Через много лет эта загадочная фраза породила легенду о верной и преданной фрейлине Анне Вырубовой. Будто бы один раз в году, в день рождения расстрелянного императора, призрак этой, по утверждению фольклора, вечной девственницы, оплеванной и оболганной потомками, на которую до сих пор низвергаются потоки грязи, покидает могилу и бродит в поисках места погребения последнего русского царя. Говорят, только после 1991 года, когда прах Николая II обрел наконец покой под сводами петербургского Петропавловского собора, призрак Вырубовой перестал появляться на земле.

В значительной степени репутацию Вырубовой подпортила ее дружба с Распутиным, этим развратившим империю «Вампиром, пролезшим в ампир». Он так втерся в доверие императорской семьи, что после его смерти императрица Александра Федоровна намеревалась «устроить нечто вроде мемориальной квартиры» в доме № 64 по Гороховой улице, где жил и «излечивал от похоти» суеверных представительниц высшего света неутомимый старец.

Появление в Петербурге призраков с конкретными подлинными именами известно давно. От Петровской эпохи достался нам призрак выездного лакея Петра I француза Николая Буржуа, поразившего императора своим гигантским ростом в 2 метра 26,7 сантиметра. Петр уговорил его приехать в Россию, а когда тот умер, велел его скелет выставить в Кунсткамере. В елизаветинские времена каким-то образом скелет утратил свой череп. Чтобы не смущать безголовым скелетом посетителей, работники Кунсткамеры укрепили на его шейных позвонках другой более или менее подходящий череп. Однако заметили, что с тех пор по ночам скелет Буржуа бродит по музейным залам в поисках собственного черепа.

С екатерининских времен разгуливает по городу призрак несчастной княжны Таракановой, жертвы коварного графа Алексея Орлова, который по приказанию Екатерины II отыскал самозванку в Европе, влюбил в себя, а затем клятвами, посулами и обещаниями заманил в Петербург и… сдал властям. Согласно легендам, Елизабет Тараканова погибла во время наводнения, не то забытая, не то специально оставленная в каземате Петропавловской крепости. Однако живет легенда, что не погибла несчастная женщина, а бродит по городу с ребенком от графа Орлова на руках, проклиная тот день, когда поверила вероломному обольстителю. Иногда ее призрак можно увидеть под стенами Петропавловской крепости, иногда возле Чесменского дворца, воздвигнутого в честь одной из блистательных побед графа.

В 1780 году в России появился известный авантюрист граф Калиостро. Долгое время Калиостро жил в доме Ивана Перфильевича Елагина на Елагином острове. Там, будто бы по его совету, глубоко под павильоном «Пристань» устроили секретный зал, куда из Елагина дворца вел подземный ход. Зал якобы предназначался для тайных масонских собраний.

Однажды Калиостро взялся вылечить безнадежно больного ребенка, а когда тот, не выдержав методов лечения шарлатана, умер, долго скрывал его смерть от родителей, продолжая «опыты» по оживлению уже умершего мальчика. Екатерина II воспользовалась этим чудовищным случаем и приказала немедленно выслать Калиостро за пределы страны. Правда, согласно некоторым легендам, это произошло потому, что императрице стало известно о любовной связи хорошенькой супруги Калиостро Лоренцо с князем Григорием Потемкиным. Так или иначе, Калиостро вместе с женой погрузили в кибитку и тайно вывезли в Митаву. А в Петербурге распространились слухи, будто бы его призрак видели одновременно на всех пятнадцати столичных заставах. Говорят, бродит где-то и призрак Ивана Перфильевича Елагина, одного из видных деятелей русского масонства. Место и время его появления никому не известны, только все в Петербурге знали, что при вскрытии его могилы гроб, как утверждает фольклор, оказался пустым.

Современные легенды утверждают, что в зеркалах Елагина дворца и сегодня время от времени появляется тень графа Калиостро с масонскими символами в руках – молотком и треугольником каменщика. Если удастся с ним встретиться глазами, то можно увидеть, как старый масон поднимает руки вверх, к небу, на миг застывает в этой загадочной позе, затем поворачивается и медленно уходит в зазеркалье.

В 1764 году Екатерина II учредила Академию художеств. Ее бессменным президентом на протяжении всего ее царствования был Иван Иванович Бецкой, а первым директором – архитектор Александр Филиппович Кокоринов. По его совместному с архитектором Валлен– Деламотом проекту, на Васильевском острове, на набережной Невы для Академии возвели специальное здание. По окончании строительства Екатерина выразила желание его осмотреть. Сопровождал высокую гостью Кокоринов. Во время осмотра Екатерина случайно прислонилась к свежевыкрашенной стене и испачкала платье. В сердцах она выразила неудовольствие, и «незадачливый архитектор не сумел пережить монаршего гнева». В ту же ночь, если верить легендам, он повесился на чердаке Академии. Впрочем, согласно документальным свидетельствам, Кокоринов вообще не покончил жизнь самоубийством, а умер в своей постели «от водяной болезни», был исповедан в Симеоновской церкви и погребен в ограде старейшего в Петербурге Сампсониевского собора на Выборгской стороне.

Легенда о самоубийстве первого ректора Академии художеств бытует и в наши дни. По вечерам, когда смолкают привычные дневные звуки и сумерки заполняют узкие коридоры Академии, нет-нет да раздаются редкие и непонятные шумы. Запоздавшие обитатели академических помещений в такие мгновения смолкают и обращают понимающие взоры к потолку. Это, утверждают они, тень легендарного архитектора, вооруженная чертежными инструментами, бродит по чердакам и лестничным переходам. И если встретится со студентом перед экзаменационной сессией, то это всегда приводит к несчастью – к несданному экзамену.

Младшим современником Кокоринова был скульптор Михаил Иванович Козловский. Он окончил Академию через год после смерти его первого ректора. Умер Козловский в 1802 году и похоронен на Смоленском кладбище, что находится недалеко от Академии. Сохранилась легенда, что по ночам во время наводнений призрак скульптора приходит к главным воротам Академии и, перекрикивая шум воды и вой ветра, умоляет впустить его внутрь: «Это я, скульптор Козловский, со Смоленского кладбища, весь в могиле измок и обледенел. Отворите».

Одним из самых загадочных районов Петербурга считается территория в границах от Фонтанки до Литейного и Владимирского проспектов по обе стороны Аничкова моста. Известно, что этому месту петербургская фольклорная традиция приписывает некоторые мистические свойства. В народе его называют «Районом двойников». Будто бы именно здесь, как мы уже говорили, во дворце, стоявшем на месте Троицкого подворья, Анна Иоанновна незадолго до смерти увидела своего двойника. Неслучайно по этим местам проводит героя своей повести «Двойник» Голядкина-младшего Федор Михайлович Достоевский. Здесь чаще всего можно столкнуться с призраками прошедших времен. О некоторых из них мы расскажем.

Вскоре после окончания строительства Шереметевского дворца на Фонтанке Екатерина II арендовала его, чтобы поселить там отмеченного монаршей милостью молодого красавца камер-юнкера Жихарева. Еще даже не приближенный к покоям любвеобильной государыни, новый претендент на роль фаворита тем не менее вызвал острую ненависть хозяина царской опочивальни Платона Зубова. Опасаясь близкой опалы, он будто бы «подослал к Жихареву наемных убийц, которые и настигли юношу в Белом зале дворца». С тех пор в Фонтанном доме, как называют в народе Шереметевский дворец, живет легенда о призраке камер-юнкера, взывающего к отмщению.

Другим призраком Фонтанного дома стала Прасковья Ивановна Жемчугова, известная крепостная актриса, которая выступала в подмосковном театре Шереметевых в Кускове. В середине 1790-х годов в нее страстно влюбился владелец усадьбы граф Николай Петрович Шереметев. В 1796 году Шереметев вместе со своей возлюбленной переехал в Петербург. Здесь они тайно обвенчались и начали готовиться к свадьбе. Перестраивали дворец на Фонтанке. Пристраивали так называемый Свадебный флигель. Но случилось несчастье. Вскоре после рождения сына Прасковья Ивановна умерла. С тех пор старинные стены Фонтанного дома хранят память о своей молодой хозяйке. В саду живы две липы, по преданию посаженные лично Прасковьей Ивановной, хотя оба дерева явно более позднего происхождения. И, как утверждают современные обитатели Шереметевского дворца, время от времени в дворцовых покоях можно встретиться с мелькающей тенью бывшей крепостной актрисы, ставшей некогда женой обер-камергера двора его императорского величества графа Шереметева.

В двух кварталах от Шереметевского дворца, на Загородном проспекте, жил лицейский товарищ Пушкина, издатель альманаха «Северные цветы» Антон Дельвиг. Суеверный и мистически настроенный, он постоянно чувствовал приближение ранней смерти. По воспоминаниям современников, Дельвиг любил рассуждать о загробном существовании и, в частности, об обещаниях, данных при жизни и исполненных после смерти. Как-то раз он вполне серьезно взял обещание со своего приятеля Н.В. Левашева, и в свою очередь, пообещал сам «явиться после смерти тому, кто останется после другого в живых». Разговор происходил за семь лет до преждевременной кончины Дельвига, и, конечно, Левашев о нем совершенно забыл. Но вот ровно через год после смерти поэта, как утверждал сам Левашев, «в двенадцать часов ночи Дельвиг молча явился в его кабинет, сел в кресло и потом, все так же не говоря ни слова, удалился».

Вблизи дома Дельвига проходила Троицкая улица, названная так по упомянутому нами Троицому подворью. В 1929 году улице присвоили имя композитора Антона Григорьевича Рубинштейна, жившего здесь, в доме № 38, с 1887 по 1891 год. Этот короткий период оставил заметный след в городском фольклоре, согласно которому призрак Рубинштейна, сопровождаемый звуками его музыки, льющейся из окон дома композитора и дирижера, время от времени появляется на улице его имени.

Покидая район двойников и призраков, вернемся к началу Невского проспекта. В марте 1881 года в Петербурге на Семеновском плацу казнили участницу покушения на Александра II молодую двадцативосьмилетнюю правнучку графа Кирилла Григорьевича Разумовского и дочь петербургского гражданского губернатора

Софью Перовскую. Однако в народе до сих пор живет легенда, что вовсе не повешена она на Семеновском плацу, что «жива она, не жива, но только призрак ее появляется». Каждый год в марте, когда Петербург темен и на улицах его пусто, а ветер и мокрый снег слепит глаза, ее призрак можно увидеть на крутом мостике, переброшенном через Екатерининский канал, как тогда, 1 марта, когда она взмахнула платком и «подала сигнал, чтобы бросить бомбу под черные сани императора».

4

Понятно, что среди призраков подлинных и хорошо известных персонажей петербургской истории встречаются и их безымянные коллеги по загробной жизни. В этом смысле в первую очередь надо отметить загадочный призрак Белой Дамы, доставшийся нам в наследство вместе с некоторыми другими странствующими героями средневековой европейской низовой культуры. В мифологии Франции, Германии или Чехии Белая Дама считается одним из главных персонажей. Появляется она в образе женщины неземной красоты, с длинными белокурыми волосами, и отождествляется с городскими привидениями или лесными духами. Иногда она помогает людям найти дорогу, сориентироваться в пространстве, обрести покой или уверенность. Но чаще всего Белая Дама предсказывает приближение смерти. Так, например, знаменитая берлинская Белая Дама предвосхитила смерть большинства прусских венценосцев. В то же время известно, какое сильное взаимовлияние оказывали прусская и русская культура друг на друга. Нельзя забывать и того факта, что большинство невест для русских царственных особ были подысканы в германских герцогствах. Многие из них становились русскими императрицами. Может быть, именно поэтому Белая Дама в качестве предсказательницы смерти прижилась в Петербурге.

Впервые, если верить фольклору, призрак Белой Дамы появился в Аничковом дворце. Поговаривали, что по дворцу бродит неприкаянная душа некой юной смолянки, которую совратил император Николай I, будучи еще наследником престола. Будто бы бедная девушка с горя кинулась в Фонтанку и утонула. А во дворце с тех самых пор поселился ее призрак. По свидетельству одной из фрейлин, призрак Белой Дамы видели во дворце за несколько дней до кончины Николая I. С призраком несчастной смолянки встречались и другие русские императоры. Александру II еще в юности Белая Дама предсказала, что он благополучно переживет несколько покушений на собственную персону. На свидании с Николаем II она коснулась его уст «холодной ладонью» и предсказала, что он станет последним русским царем. Видели призрак Белой Дамы в белом бальном платье и золотых туфельках незадолго до смерти императора Павла I и в Михайловском замке.

До революции призрак Белой Дамы несколько раз являлся гвардейцам Кавалергардского полка, шефом которого была императрица Александра Федоровна, кстати, тоже немка по происхождению. По ее желанию маршем полка стал марш из оперы Буальдье «Белая Дама». Кроме того, на гвардейском жаргоне «белой дамой» называли холодное оружие, то есть саблю, с которой гвардейцы никогда не расставались и которая считалась их верной подругой. Среди гвардейцев жила полковая легенда о том, что призрак женщины в белых одеждах появляется каждый раз накануне катастрофических событий. Так, по утверждению гвардейцев, один раз призрак Белой Дамы появился в Зимнем дворце накануне Первой мировой войны, второй раз – на бруствере окопа за два дня до отречения Николая II от престола.

Если верить фольклору, с призраком Белой Дамы можно встретиться и сегодня. Время от времени он появляется в Саблинских пещерах под Петербургом. Говорят, что это тень некогда заблудившейся и погибшей женщины-спелеолога. Тот, кто с ней повстречается, обязательно поддастся ее манящим приветливым жестам и будет все дальше и дальше удаляться от входа. В конце концов он обязательно заблудится в подземных лабиринтах и погибнет.

В марте 2008 года в Петербурге появилась еще одна Белая Дама. Некая девушка по имени Татьяна, из Краснодарского края, приехала в Петербург, купила билет и поднялась на колоннаду Исаакиевского собора. Неожиданно перелезла через ограждение на крышу и, как сообщали газеты, прыгнула вниз с высоты 30 метров. Предполагается, что она покончила с жизнью из-за ссоры с любимым. Через несколько дней средства массовой информации сообщили о том, что в Петербурге родилась легенда о призраке Белой Девы, которая в полночь появляется на ступенях Исаакиевского собора и бродит, останавливаясь на мгновение у каждой колонны.

Появился призрак барышни в платье начала XX века и в стенах Мариинского дворца. Его видели некоторые депутаты Законодательного собрания с фантастически богатым воображением. Призрак появился в так называемом Помпейском коридоре. Как потом выяснилось, в 1903 году в этом коридоре будто бы и в самом деле была убита некая юная барышня.

По законам отражения, исправно действующим в мире легенд и сказок, наличие призрака Белой Дамы предполагает существование призрака Черной Дамы. Так оно и оказалось на самом деле. Традиция средневековой Европы возложила на Черную Даму роль блюстительницы нравов. Тень женщины в черном следила за поведением красивых молодых женщин, особенно перед их вступлением в брачный союз, предостерегающе напоминала об избыточно декольтированных или слишком коротких платьях, развязных жестах, вызывающих взглядах и двусмысленных улыбках.

В практике русского городского фольклора призрак в черных одеждах лишен гендерных свойств. Это чаще всего бесполое существо в темных монашеских одеяниях. В одном случае это призрак замурованной в стене Смольного монастыря монахини, пугающей по ночам боязливых смолянок; в другом – призрак монаха в черном, стерегущего спрятанные сокровища дворца Бобринских на Галерной улице; в третьем – призрак расстрелянного священника Владимирской церкви, который с укоризной проходит сквозь оцепеневших от ужаса сотрудников книгохранилища Академии наук, располагавшегося в здании церкви после ее закрытия для верующих. Впрочем, иногда тень в черном платье обретает отчетливые женские формы. Например, такой призрак с лицом, закрытым черной вуалью, появляется в Русском музее. Тень женщины в черном молча стоит, прислонившись к стене, и тихо наблюдает за поведением посетителей. Но стоит посмотреть на нее в упор, как тень Черной Дамы тут же «растворяется в воздухе».

Происхождение того или иного призрака может быть самым невероятным. Так, в середине XIX века в одном окраинном районе Петербурга жила со своей юной воспитанницей некая старушка. К ним в дом зачастил молодой «чиновник приятной наружности». Вскоре стало ясно, что обе женщины влюбились в него. Понятно, что он предпочел молодую. Влюбленные повенчались, затем сыграли свадьбу и переехали на другую квартиру Старушка осталась одна. Но долго выдержать одиночество не смогла. Однажды она отправилась на поиски дома, где поселилась ее счастливая соперница, отыскала его, взошла на последний этаж, позвонила в дверь и, не дожидаясь ответа, выбросилась из окна на каменные плиты двора. Дом этот еще совсем недавно стоял на углу Фонтанки и Невского проспекта. В советские времена в нем располагался районный исполнительный комитет. И жила в этом доме легенда о призраке влюбленной старушки, которая по вечерам «подстерегает запоздалых жильцов мужского пола и раскрывает им свои безжизненные объятия».

В конце XX века появилась легенда о призраке летящего мальчика, который жил в новом доме на Березовой аллее, на территории бывшего пригородного совхоза «Ручьи». Однажды мальчику показалось, что он умеет летать. Забравшись на вершину одной из берез, он раскинул руки и… полетел в сторону другой березы. Мальчик погиб. Но с тех пор жители местных кварталов утверждают, что если очень захотеть, то и сегодня можно разглядеть между двумя березами тень летящего человека.

Иногда призраки приобретают самые неожиданные формы. В марте 1917 года был разгромлен и сожжен старинный Литовский замок на берегу Крюкова канала. Это необычное для Петербурга романтичное здание было возведено в 1787 году. Его фасады украшали семь башен, отчего в народе он назывался Семибашенным. В начале XIX века, когда в нем разместили так называемый Литовский мушкетерский полк, замок окрестили Литовским. С 1823 года его мрачные сырые помещения использовали в качестве следственной тюрьмы, которая просуществовала вплоть до Февральской революции 1917 года.

Тюрьма имела собственную церковь, крышу которой украшала фигура ангела с крестом в руках. Такой же ангел охранял одну из тюремных башен. Один из ангелов, согласно преданию, по ночам обходил тюремные камеры. Арестанты будто бы слышали его звонкие шаги и видели блестящие крылья. Знали, что, если он постучит в камеру к кому-то из смертников, того в эту же ночь казнят. Однажды в Страстную субботу ангел якобы выломал решетку на окне камеры «одного невинно осужденного и, усыпив часовых, вывел его за ворота тюрьмы». Два раза в году, на Пасху и в Рождество, ангел являлся заключенным во сне, благословлял их и приносил вести от родных.

Когда заключенные впервые входили в тюрьму, они обращали взор на крышу замка. Им казалось, что ангел едва выдерживает тяжесть креста, и во все долгие дни и ночи заключения им верилось, что «настанет день, когда ангел уронит крест, и все выйдут на свободу». Так оно и случилось. В марте 1917 года толпы революционно настроенных петроградцев подожгли и затем разрушили этот зловещий символ ненавистной монархии, а всех заключенных выпустили на свободу.

Сказать, что призраки совсем уж заполонили Петербург, нельзя. Однако в старом Петербурге полиции было известно более двадцати домов, в которых происходили таинственные мистические события, объяснить которые земной логикой было невозможно. Одним из таких домов был особняк в Песках, считавшийся среди обывателей клубом самоубийц. По ночам из этого дома слышались стоны и похоронная музыка, а в окнах можно было разглядеть мятущиеся призрачные тени. Среди местных жителей Петроградской стороны дурной славой пользовался дом на Большой Дворянской улице. Рассказывали, что здесь «замаскированные покойники» играли в карты при свете черепов, «глазницы которых горели неземным огнем». Известен был и «заколдованный дом» на Университетской набережной, рядом с Академией художеств. Со стороны Академического переулка дом был закрыт глухим забором и не имел подъезда. В доме никто не жил, но по ночам там происходило нечто загадочное, «летали шашки паркетного пола и выли привидения». Таинственные духи летали и над таинственным безлюдным домом на Каменном острове.

В 1780-1790-х годах на пересечении Гороховой улицы и реки Фонтанки сложился небольшой архитектурный ансамбль предмостной Семеновской площади. Один из домов по набережной реки Фонтанки № 81, принадлежал Яковлеву, затем перешел в собственность к Евментьеву, по фамилии которого и вошел в списки памятников архитектуры Петербурга. Внутри этого дома до сих пор сохранилась так называемая Ротонда – круглое в плане помещение с трехэтажной парадной винтовой каменной лестницей, украшенное колоннами на первом этаже и пилястрами – на третьем. В конце 1960-1970-х годов Ротонда превратилась в одно из самых мистических мест Ленинграда. Здесь происходили регулярные, чуть ли не ежедневные неформальные встречи, или, как тогда говорили, тусовки ленинградской молодежи. Если верить глухим преданиям старины, то в этом доме еще в XVIII столетии собирались петербургские масоны, о чем в прежние времена свидетельствовали непонятные символы и таинственные знаки на стенах. Ныне, выкрашенные в грязновато-зеленый цвет, они сверху донизу оказались заполнены граффити самого разного содержания – от милых интимных записочек и номеров домашних телефонов, адресованных любимым, до патетических обращений к неведомым силам и смиренных просьб к Богу. Считалось, что каждый, кто оставит запись на стене Ротонды, тем самым духовно очистится.

Винтовая лестница в Ротонде заканчивается площадкой, обладающей удивительными акустическими свойствами. Отсюда слышны даже самые тихие звуки, раздающиеся на лестнице. Однако при этом нет даже намека на какое бы то ни было эхо. Согласно поверьям, лестница ведет в никуда. Знатоки утверждают: если с закрытыми глазами попытаться по ней пройти, то добраться до конца никогда не удастся. Старожилы молодежных тусовок помнят, что некогда под высоким куполом Ротонды висела загадочная длинная веревка. Веревка окружена мистическим ореолом тайны. Легенды утверждают, что на ней когда-то повесилась юная задумчивая красавица в темно-синем свитере, которая ежедневно одиноко сидела на верхней ступеньке лестницы и тихо напевала. Как она входила в Ротонду или выходила оттуда, никто не знает. Однажды она в Ротонде вообще не появилась, и с тех пор ее уже никто никогда не видел.

Судя по местному фольклору, в Ротонде произошел еще один удивительный случай, правда закончившийся не столь трагически. На одной из площадок винтовой лестницы некогда находилась дверь. Затем дверь замуровали. Сейчас вряд ли кто знает, что за ней находилось. Однажды в Ротонде появился молодой человек, который несколько дней долго и пристально всматривался в штукатурку, под которой были едва заметны контуры кирпичей, закрывавших дверной проем. Потом юноша на глазах изумленных очевидцев сделал шаг к стене и неожиданно растворился в ней. Отсутствовал таинственный пришелец недолго. Говорят, не более пятнадцати минут. Но когда вышел, все остолбенели. Перед ними стоял семидесятилетний старик. А штукатурка на месте бывшего дверного проема вновь приняла свой обычный вид. Как будто ничего не произошло.

Кроме отдельных зданий, на подозрении полицейских чинов были целые районы. Так, постоянно появляются призраки в пустующих корпусах старинных конюшен в Знаменке. В конце XIX века можно было услышать страшные рассказы о духах, прогуливающихся по ночам среди развалин Стрельны. Призраки замученных жертв появлялись на берегах Фонтанки и Ждановки, где во времена Анны Иоанновны находились тайные службы герцога Бирона.

С легендами о жертвах бироновщины перекликаются современные легенды о жертвах сталинского террора. Сохранилась страшная легенда о водолазах, которые по просьбе некой вдовы искали на дне Невы тело ее мужа – офицера, убитого в подвалах «Большого дома». Первый из них в буквальном смысле слова сошел с ума от увиденного. Когда в воду спустился другой водолаз, то сразу же «подал тревожный сигнал»: «У них тут митинг», – в ужасе кричал он в телефонную трубку. Оказалось, что к ногам убитых и потопленных был привязан груз. Сильным течением тела мертвецов подняло и «трепало так, что они размахивали руками, качали головами», и создавалась жуткая картина митинга мертвецов.

5

Мы уже говорили, что попытка реанимации эпохи рыцарства в условиях России была предпринята самым безнадежным идеалистом и романтиком XVIII столетия императором Павлом I. Игрушечная крепость Бип была официально внесена в реестр военных укреплений Российской империи. Михайловский замок, со всех четырех сторон окруженный реками и каналами, на ночь отделялся от города подъемными мостами и становился неприступным. Гатчинский дворец охранялся от внешнего мира средневековыми сторожевыми башнями. Чтобы усилить связь с Европой, по велению Павла русские солдаты стали носить прусскую военную форму. И наконец, император продемонстрировал всему миру свое рыцарство эффектным политическим ходом. В 1798 году, после захвата острова Мальта французскими войсками под командованием Бонапарта и разгона рыцарского Мальтийского ордена госпитальеров, Павел возлагает на себя обязанности Великого приора Мальтийского ордена с учреждением приората на территории России. Для этого в Гатчине строится Приоратский дворец, а в Петербурге – Мальтийская капелла с троном Гроссмейстера ордена.

Эпоха рыцарства в России оказалась короткой. С гибелью Павла I она закончилась. Однако легенды о ней живут до сих пор. И в первую очередь, легенды о многочисленных подземных ходах, якобы культивировавшихся в Петербурге по воле императора. Это не совсем так. Первый и, пожалуй, самый легендарный подземный ход достался Павлу Петровичу по наследству от прежнего владельца Гатчины графа Орлова. Это чисто декоративное парковое сооружение на берегу Серебряного озера, широко известное как Грот «Эхо», на самом деле представляет собой выход из подземной галереи, которую соорудил Григорий Орлов между дворцом и озером, будто бы для того, чтобы не оказаться застигнутым врасплох в случае неожиданной опасности. Со временем эта функция подземного хода была забыта, а о Гроте начали говорить как об уникальном акустическом сооружении, насладиться эффектами которого многие специально приезжали из Петербурга. Рассказывали, что, если, приблизившись к решетке Грота, произнести какую-нибудь фразу, «она сейчас же бесследно пропадет, но секунд через сорок, обежав по разным подземным извилинам лабиринта, вдруг, когда вы уже совсем позабыли о ней, огласится и повторится с необъяснимой ясностью и чистотой каким-то замогильным басовым голосом». Говорят, что если крикнуть: «Павел!», то в ответ из темноты подземелья раздастся зловещее: «Умер». А если придать вопросу еще и поэтический ритм, то эхо тут же подхватит правила игры и ответит тем же:

– Кто здесь правил?

– Павел. Павел.

В Гатчине живет легенда и о другом подземном ходе. Якобы Павел приказал соединить свой личный кабинет в Часовой башне Большого императорского дворца с кабинетом приора Мальтийского ордена в Приоратском дворце. Рассказывают и о других подземных ходах, либо малоизвестных, либо совершенно забытых во времени. Иногда они напоминают о себе самым неожиданным образом. Так, когда в 1950-х годах бесследно исчез памятник Ленину, гатчинцы уверяли, что он провалился в один из таких ходов.

О подземном ходе, прорытом под рекой Славянкой и ведущем из крепости Бип в Павловский дворец, мы уже говорили. А вот о подземном ходе от Невы к церкви Иоанна Предтечи на Каменном острове мало кто знает. Говорят, по этому ходу император тайно проникал в свой семейный храм и пел в хоре.

Наиболее драматические легенды о подземных ходах времени царствования Павла Петровича связаны с Михайловским замком. Один из них якобы был прорыт из спальни императора под фундамент памятника Петру I перед замком. Будто бы застигнутый убийцами в ночь с 11 на 12 марта 1801 года врасплох, Павел просто не успел воспользоваться этим единственным шансом на спасение и погиб, навеки унеся с собой в могилу его тайну

Со смертью Павла жизнь Михайловского замка в фольклоре не прервалась. Продолжали рождаться все новые и новые легенды, в том числе о подземных ходах. Один из них вел из замка в Мальтийскую капеллу, другой – в казармы Павловского полка, третий – в Михайловский замок из дома № 16 по набережной реки Фонтанки, где с 1826 года располагалось пресловутое Третье отделение. В скобках отметим одну важную особенность, свойственную исключительно фольклору. Ни современных казарм Павловского полка, ни Третьего отделения в эпоху Павла I еще не существовало, а Михайловский замок ко времени появления этих легенд уже никакой административной или политической функции не выполнял. И тем не менее легенды появились. Видимо, значение всех этих архитектурных реалий и исторических событий, связанных с ними, для жизни Петербурга было так велико, что смешение хронологической последовательности для фольклора уже не имело никакого значения. В отличие от официальной историографии, он мог себе это позволить.

Количество подземных ходов в Петербурге впечатляет. Только из Зимнего дворца, если верить фольклору, в разные направления ведет целых одиннадцать подземных тоннелей. Так, существует легенда о подземном ходе во дворец из Капеллы. Им пользовались юные певчие, чтобы никакая питерская непогода не могла повлиять ни на их голоса, ни на своевременность их прибытия. Вели специальные подземные ходы в Исаакиевский и в Петропавловский соборы. Секретный подземный ход соединял Зимний дворец с Манежем. Если верить легендам, он позволял проехать по нему верхом на коне.

Возможно, все эти легендарные истории, в свою очередь, породили легенду о «царском метро», которое будто бы проложили в последней четверти XIX столетия между всеми дворцами вдоль Дворцовой набережной, от Мраморного до Зимнего, чтобы «уберечь их царственных владельцев от бомб террористов».

Кроме Зимнего дворца, подземными ходами были снабжены и другие здания культового или культурного назначения. Если верить фольклору, тайными подземными переходами соединялись между собой Аничков дворец и дворец Белосельских-Белозерских. Пользовались подземным ходом актеры, играя одновременно на сцене Театра комедии и Александринского театра. Между Мечетью и домом эмира Бухарского на Каменноостровском проспекте был прорыт еще один подземный ход. Свои подземные ходы городской фольклор приписывает церкви святой Екатерины на Кадетской линии Васильевского острова, местной церкви в Графской Славянке, которой пользовалась известная светская львица николаевского царствования Юлия Самойлова.

Задолго до эпохи метростроения многочисленные подземные ходы пересекали каменное ложе Невы. Из Таврического дворца на правый берег Невы вел подземный ход, по которому князь Потемкин-Таврический будто бы мог проехать в карете, запряженной четверкой коней. Подземный ход, прорытый под Невой якобы по приказанию Николая II, использовался им для посещения Матильды Кшесинской, особняк которой находился на противоположной стороне реки.

В 1820 году на правом берегу Невы митрополитом Михаилом был основан загородный архиерейский дом для больных и престарелых монахов Александро-Невской лавры. Постепенно это общежитие, или по-гречески Киновия, расширилось, обросло хозяйственными и служебными постройками, объединенными не то подземными переходами, не то подвалами для хранения продуктов. Народная фантазия создала таинственную легенду о том, что подземный ход проходил под Невой и связывал Киновию с Лаврой, и что некоторые «пронырливые лаврские монахи, каким-то образом про него пронюхав, пользовались им для посещений охтинок». По воспоминаниям старожилов, один из этих подземных ходов существовал еще перед Первой мировой войной. Он выходил к Неве, и какой-то монах пользовался им «для своих занятий моржеванием». Вся система подземных переходов погибла якобы при строительстве набережной в 1930-х годах.

Век XX-й возложил на подземные ходы новые, не свойственные им ранее функции. С началом Первой мировой войны Петроград погрузился в кошмар шовинистического угара. Всюду мерещились шпионы. Ими слыли владельцы гостиницы «Астория», по национальности немцы. Шпионами считались все сотрудники немецкого посольства, здание которого находилось напротив «Астории». Утверждали, что между посольством и гостиницей, под Исаакиевской площадью, прорыт подземный ход. Разъяренные лавочники начали крушить все немецкое, что попадалось под руку. Били стекла витрин немецких магазинов. Громили немецкие булочные. Расправлялись с прохожими, говорящими не по-русски. На ненавистных коней на крыше Германского посольства накинули аркан. Сотни патриотических рук ухватились за веревку, и кони рухнули на землю. Чрево одного из них, как утверждают легенды, разверзлось, и изумленная толпа увидела радиопередатчик.

По наследству от царских времен шпиономания досталась советской власти. Шпионы чудились всюду. Под особым подозрением числилась творческая интеллигенция. Особенно опасными казались писатели. Говорят, между «Большим домом» на Литейном проспекте и Домом писателей на улице Воинова был прорыт подземный ход, по которому туда и обратно сновали люди в штатском. Одни присматривали за интеллигенцией по должности, другие доносили на коллег по цеху и товарищей по перу по зову сердца.

Отдельную страницу городского фольклора составляют подлинные, вымышленные или легендарные подземные ходы царскосельских парков. Их много. Если верить фольклору, то Екатерининский дворец еще во времена Екатерины II был соединен ими со всеми основными павильонами и сооружениями обоих парков – Александровского и Екатерининского, а также с казармами лейб-гвардейских полков, располагавшихся на углу Церковной и Малой улиц. Это будто бы позволяло императрице наносить личные, а то и интимные визиты, избегая особой огласки. В 1970-х годах во время проведения ремонтно-реставрационных работ вблизи дворца будто был обнаружен вход во все эти подземные тоннели. Но, как это и было принято в те времена, о находке доложили в соответствующие органы КГБ, которые тут же прибыли на место и наглухо замуровали все обнаруженные входы в подземелья и выходы из него.

В основном легенды подземных ходов Царского Села делятся на две группы. Одна из них связана с поисками знаменитой Янтарной комнаты, другая – с таинственными работами по созданию так называемого царскосельского метро.

Впервые о таком наиболее неординарном и эффективном способе обеспечения безопасности императорской семьи, как подземное метро, заговорили после тревожных январских событий 1905 года в Петербурге. В том же году Николай II с семьей переезжает на постоянное жительство в Александровский дворец Царского Села. Будто бы тогда-то в обстановке строжайшей секретности и «началось строительство царскосельской ветки метро» протяженностью от дворца до царского железнодорожного вокзала на окраине Александровского парка. С началом Первой мировой войны работы приостановились, а затем и вообще были свернуты. Входы частично замуровали бетонными пробками, частично замаскировали под канализационные и иные коллекторы.

Время от времени разговоры о «царском метро» реанимировались в связи с таинственными находками в царскосельских парках. Так, в начале XX века «некие любопытные революционеры» в подземном тоннеле обнаружили клад, забитый долларами и фунтами стерлингов, которые будто бы пополнили партийную кассу эсеров. В 1930-х годах, с началом строительства московского метро, в Детское Село, как тогда называлось старинное Царское Село, для проверки сведений о легендарном «царском метро» была направлена правительственная комиссия во главе с самим Кагановичем. К ее приезду из подземных тоннелей откачали воду, выложили несколько метров рельсовой колеи, отремонтировали насосную станцию и привели все в относительный порядок. Комиссия все внимательно осмотрела. Но тут, если, конечно, верить фольклору, неожиданно случилось невероятное. Каганович предложил опробовать устройство аварийного затопления тоннелей. «Специалисты» из органов с лакейской готовностью рванули рычаг… «и тоннели под хохот присутствовавших за полчаса были затоплены».

И без того легендарная история Янтарной комнаты с момента ее исчезновения из Екатерининского дворца в период фашистской оккупации города Пушкина до наших дней постепенно приобретала все более и более ярко выраженный детективный характер.

Долгие годы вопрос о территории поиска Янтарной комнаты в фольклоре сомнений не вызывал. Было очевидно, что место ее возможного захоронения могло быть где угодно, только не в Царском Селе и не в Екатерининском дворце. Если «янтарное чудо» и можно было найти, то только за пределами Советского Союза. Так велика и так безусловна была вина фашистских оккупантов в массовой утрате художественных ценностей страны, что думать по-другому просто не хотелось. Между тем со временем появляется все больше и больше других версий, многие из которых не более чем легенды.

По одной из них, в память о подписании пакта «Риббентроп – Молотов» Сталин решил сделать Гитлеру необыкновенный подарок. Долго не мог выбрать. Наконец, вызвал к себе Алексея Толстого: «Вы понимаете в культуре, – сказал он ему, – так скажите, что советский народ должен подарить немецкому народу – своему брату на век… со следующей недели?» Напомним, на «следующей неделе» должен был быть опубликован в печати пакт о дружбе и сотрудничестве между немецким и советским народом. Толстой жил в то время в бывшем Царском Селе и поэтому ответил первое, что пришло в голову: «Янтарную комнату», – воскликнул он. Сталин поругал его за «такую расточительность», но с идеей согласился: «Только с одной поправкой: дарить немцам надо копию». И тут же были заказаны две копии. Остается только неизвестным, что подарили Гитлеру, а что осталось в Советском Союзе и где это находится.

Если верить другим легендам, одна копия была подарена «небезызвестному другу СССР Арманду Хаммеру, оказавшему советскому правительству важные услуги в первые месяцы войны». Другая копия осталась в экспозиции Екатерининского дворца, и именно ее немцы похитили при отступлении из Царского Села. А оригинал перед самой войной «замуровали в катакомбах царскосельских дворцовых подвалов», где она будто бы до сих пор и находится. Еще по одной легенде, подлинник Янтарной комнаты спрятан или в подвалах казарм царскосельской лейб-гвардии, или в подземных переходах между Екатерининским дворцом и павильоном «Арсенал» в Александровском парке.

Но если все эти рассказанные нами легенды все-таки дают хоть какой-то шанс когда-нибудь найти Янтарную комнату, то

другие не оставляют на этот счет никакой надежды. Во всяком случае на территории Царского Села. Так, например, есть легенда, что Янтарная комната давным-давно найдена. Еще в советские времена ее по распоряжению ЦК КПСС будто бы надежно упрятали в секретных подвалах одного из швейцарских банков. На всякий случай.

6

Как мы знаем, Петербург построен на гиблых финских болотах, основное население которых составляли, по выражению Пушкина, «убогие чухонцы», едва сводившие концы с концами. Ни о каком богатстве, тем более о его накоплении, речи быть не могло. Вот почему первые петербургские легенды о кладах связаны не с Петербургом как таковым, а с Северной войной и шведским оккупационным присутствием в этих краях. Так, известна легенда о шведах, оборонявших крепость Копорье. Перед сдачей крепости русским они будто бы закопали золотую карету и королевскую корону в надежде скоро туда вернуться. В мае 1703 года у реки Сестры Петром была разгромлен большой шведский отряд под командованием Крониорта. Убегая, шведы зарыли армейскую кассу «с 1600 золотых крон и гульденов» под одним из дубов на Дубковском мысу. Они собирались сюда вернуться. Собирались шведы вернуться и в Ниеншанц. Накануне падения крепости они начали рыть подземный ход, чтобы вывезти через него сокровища Ниена или сохранить этот клад до своего возвращения. Но не смогли справиться с пресловутыми питерскими грунтами. Подземный ход, в который они уже затащили сундуки с золотом и драгоценностями, затопило невской водой. Единственное, что успели сделать шведы, так это искусно замаскировать следы подземных работ.

Первая известная нам легенда о собственно петербургском кладе – морская. Легенда рассказывает о неком займе, который Петр I предоставил дружественной Голландии в виде слитков золота. Золото погрузили на один из первых голландских торговых кораблей, посетивших Петербург. Но корабль на обратном пути был застигнут бурей и затонул «где-то далеко за Кронштадтом». Попытки отыскать затонувшее судно к успеху не привели, и петровское золото до сих пор будоражит неуемные умы кладоискателей.

Забегая вперед, скажем, что петербургскому городскому фольклору известна еще одна легенда о затонувшем золоте. Жители Невской Дубровки рассказывают предание о барже, на которой по повелению Александра III перевозили золото по Неве. Баржа будто бы затонула в непосредственной близости от дачи императора, находившейся в версте от Московской Дубровки.

С золотом связана и одна из первых, если можно так выразиться, «земных» легенд о кладах. Собственно, это даже не клад в обычном понимании слова, но все-таки то, что может привести к обогащению, если, конечно, будет найдено. Согласно этой старинной легенде, в екатерининские времена все подземные реки, питавшие небольшие пруды и лесные ручейки царскосельских парков, были забраны в золотые трубы и объединены в одну общую систему. Понятно, что секрет этот тщательно оберегается от посторонних, дабы исключить возможность частных раскопок.

С Екатериной связана и другая легенда, согласно которой по ее личному указанию были спрятаны сокровища в особняке Бобринского на Галерной улице, построенном ею для своего незаконнорожденного сына от Григория Орлова. Клад недоступен для посторонних, более 200 лет он ревностно охраняется молчаливой тенью монаха в черной одежде, о котором мы уже говорили. Последние из рода Бобринских, вынужденные после революции 1917 года покинуть родину, однажды предложили советским руководителям указать место, где спрятан клад. Единственным условием было передать половину обнаруженных ценностей им. Говорят, большевики в надежде отыскать сокровища самим, не приняли этих условий.

До сих пор не удалось воспользоваться и другим кладом, который «стережет» сама императрица. Он будто бы находится под фундаментом памятника, открытого к столетию со дня вступления Екатерины на престол, в сквере на Невском проспекте, перед главным фасадом Александринского театра. При закладке присутствовали все высшие сановники государства, включая членов императорской фамилии и иерархов Священного Синода. Во время торжественного ритуала одна экзальтированная высокопоставленная особа, не справившись с нахлынувшими чувствами, сорвала с себя перстень и бросила в котлован. Ее примеру последовали другие дамы, а затем и все остальные. В советские времена, если верить слухам, у городских властей не раз возникала мысль об извлечении сокровищ из-под памятника, но каждый раз этому мешали какие-то обстоятельства: то финансовые трудности, то смена первых секретарей обкома партии, то еще что-нибудь.

Традиция зарывать драгоценности в основание строящихся объектов – давняя, восходящая к языческим временам человечества. Они служили залогом долговечности здания или сооружения, его оберегами от злых духов, от сглаза, от разрушения, от стихийных напастей и катастроф. Сохранилась легенда о четырех полновесных слитках золота, специально отлитых петербургскими биржевиками и уложенных под четыре угла фундамента при закладке Торговой биржи на Стрелке Васильевского острова.

Та же охранительная роль возлагалась и на якобы отлитое из чистого золота и выкрашенное в черный цвет одно из звеньев знаменитой ограды Летнего сада со стороны Невы. Надежным оберегом должна была служить и необычная заклепка Большеохтинского моста, породившая одну из самых романтических легенд Петербурга. Мост клепаный. Все его многочисленные детали скреплены между собой миллионами металлических заклепок, красиво обнаживших свои геометрически безупречные сферические головки. Выкрашенные в один цвет, они бережно хранят одну, затерянную среди них золотую. Найти ее невозможно.

Говорят, при очередном ремонте моста в конце прошлого века строители вмонтировали еще одну специально изготовленную заклепку, на этот раз серебряную. Но закрасить не успели. И через два дня она была похищена.

Если верить фольклору, в Петербурге есть и другие золотые клады. Перед зданием Академии художеств на набережной Невы в 1832 году начались работы по устройству пристани. Композиция была украшена привезенными в Петербург древнеегипетскими сфинксами. Они были найдены при раскопках в Фивах и приобретены с одобрения Академии художеств и по решению Николая I русским путешественником А.Н. Муравьевым. Мистические сфинксы с лицом Аменхотепа III пришлись как нельзя более кстати в Северной столице.

Загадочные и прекрасные египетские чудища порождают легенды. Одна из них родилась в современном Петербурге. Легенда рассказывает о египтянине, который обнаружил у себя на родине древний папирус. В нем сообщалось о кладе, спрятанном в Северной столице. Точное местонахождение клада могут указать только сфинксы, перебравшиеся туда из Египта. Надо было в определенное время встать между ними и слушаться их указаний. Египтянин приехал в Петербург и сделал все, как было указано на папирусе. Вскоре он услышал внутренний голос, повелевающий двинуться в сторону Невы. Египтянин дошел до лестничного спуска, украшенного по обеим сторонам бронзовыми Грифонами, сошел по ступеням к воде, вошел в Неву, медленно опустился под воду. И уже никогда не вернулся оттуда.

Об упомянутых Грифонах следует сказать особо. В греческой мифологии эти чудовищные птицы, или «собаки Зевса», как их иногда называют, являются хранителями золота в стране гипербореев, то есть на Крайнем Севере, в стране бога северного ветра Борея. В представлении древних греков, страна гипербореев находилась на самом краю Ойкумены, на берегах холодного Балтийского моря, известного в Греции как Сарматский океан; как раз там, где через тысячи лет был основан Петербург, или Северная Пальмира, как его называют до сих пор. Может быть, поэтому скульптурными изображениями четырех Грифонов решили украсить Банковский мостик, ведущий через Екатерининский канал к Государственному банку, в подвалах которого до революции хранился золотой запас России. Украшают Грифоны в Северной столице и невскую набережную перед Академией художеств. После революции Грифоны с набережной бесследно исчезли. По времени это странным образом совпало с исчезновением в Сибири золотого запаса России, вывезенного Колчаком. Только в 1959 году Грифоны были вновь отлиты и установлены на своих исторических местах. Возможно, тогда и родилась легенда о кладе, охраняемом Грифонами под надзором бдительных сфинксов.

Целый цикл городских легенд посвящен кладам, оставленным в Петербурге их владельцами, бежавшими от большевиков за границу после октября 1917 года. Самая известная из них – легенда о золотой люстре Елисеевского магазина. Будто бы одни из самых состоятельных людей в России – купцы Елисеевы, владельцы богатейшего магазина колониальных товаров на Невском проспекте, покидая страну, перелили все свои золотые запасы в огромную люстру и повесили ее в центре торгового зала. Люстра должна была дождаться возвращения своих хозяев после падения советской власти. На самом деле никакой люстры в Елисеевском магазине до революции не было. Она не была предусмотрена проектом, да в ней и не было никакой нужды. Торговые места освещались настенными бра. Люстра появилась только в 1930-х годах, когда в центре зала были установлены механические кассы, для работы с которыми требовалось дополнительное освещение.

Однако легенда упорно продолжала жить, принимая различные, и порой самые невероятные, варианты. Согласно одному из них, золотая люстра Елисеевыми все-таки была изготовлена, но только повесить они ее не успели. Смонтировали люстру действительно уже при советской власти, но при очередном ремонте магазина во время пресловутой Перестройки ее заменили на обыкновенную. Куда делась золотая, никто не знает. Не иначе как висит на какой-нибудь даче так называемых новых русских.

Если верить городскому фольклору, елисеевские богатства были упрятаны не только в хрустальную люстру. При поддержке Горького в конце 1919 года в Петрограде был организован знаменитый Дом искусств, вошедший в литературную историю под аббревиатурой ДИСК. Он разместился в доме, построенном в свое время для обер-полицмейстера Санкт-Петербурга Н.И. Чичерина. С середины XIX века дом перешел в собственность купцов Елисеевых, которые, по легенде, сразу после большевистского переворота замуровали в его стены серебряную посуду и ювелирные изделия. По воспоминаниям очевидцев, обитатели Дома искусств – писатели и художники, сценаристы и режиссеры – после очередного получения «особо экзотического пайка, состоявшего из лаврового листа и душистого перца, с голодным блеском в глазах бросались выстукивать коридоры» в поисках пресловутого «елисеевского серебра».

В современном Петербурге живут и другие легенды о спрятанных кладах. Один из них будто бы находится в доме Набокова на Большой Морской, другой – в самом сердце Петербурга, на Дворцовой площади – его под охраной солдаток Женского батальона, глубокой ночью будто бы лично закопал председатель Временного правительства Керенский.

В феврале 1917 года покинула революционный Петроград балерина Мариинского театра Матильда Кшесинская. В апреле того же года в ее опустевший особняк на Петербургской стороне въехали новые хозяева. В нем разместился Центральный комитет партии большевиков и так называемая Военная организация РСДРП, или «Военка», как ее называли в народе. Тогда же, согласно легендам, во дворе особняка были зарыты огромные деньги, будто бы полученные большевиками от германского Генерального штаба для организации революционного переворота в России. Через 80 лет эта фантастическая легенда трансформировалась в предание о том, будто бы этот клад к «немецким деньгам» большевиков не имеет никакого отношения. Будто бы сама Матильда Кшесинская перед бегством из Петрограда зарыла свои сокровища. В современном варианте эту легенду реанимировал двоюродный правнук балерины, депутат Государственной думы Константин Севенард. Он же будто бы собирается этот клад откопать.

Легенды о кладах на пустом месте не рождаются. Их корни, как правило, уходят в глубины реальных событий. Так, во время одной из крупнейших большевистских акций в Тифлисе было захвачено 250 тысяч рублей. Однако использовать эти деньги на революционные цели не было никакой возможности. Все номера купюр загодя были переписаны и известны полиции. Тогда большевики решили подделать номера денежных знаков. Операция была проделана художниками так искусно, что забракованы были только две купюры, первые цифры в номерах которых были несколько сдвинуты. И тогда, согласно легенде, кому-то из экспроприаторов пришла в голову мысль сохранить эти купюры для истории. Их запаяли в бутылку и упрятали в землю. Ныне эти купюры будто бы хранятся в Музее политической истории России, развернутом в помещениях особняка Кшесинской.

Не дают покоя кладоискателям и сокровища знаменитого петербургского ювелира Карла Фаберже, покинувшего Россию в 1918 году Дачу его сына Агафона в пригородном поселке Левашов о современники называли «Малым Эрмитажем». Интерьеры дачи были украшены антикварной мебелью, старинными коврами, гобеленами, скульптурой. О самом Агафоне после революции, с легкой руки сотрудников ЧК, распространяли легенды, будто бы он вывез за границу «мешок, набитый царскими бриллиантами». А ценности, которые вывезти не сумел, он якобы зарыл на даче. Летом 1919 года дача будто бы была разграблена чекистами. Сотрудникам ЧК фольклор приписывает и похищение «шести чемоданов и саквояжа с золотом», которые Карл Фаберже решил спрятать в сейфах то ли швейцарского, то ли норвежского посольства.

Иногда клады в фольклоре теряют свой конкретный ценностный смысл, выраженный в слитках драгоценного металла, в ювелирных изделиях или в денежных купюрах, и приобретают характерные черты мощного художественного образа, удачно найденной метафоры. Однажды со скоростью молнии по городу пронеслась информация о том, что Петербургу не грозит топливный кризис. Раскрыта будто бы еще одна таинственная страница петербургской истории. Обнаружен документ, подтверждающий давние, самые смелые догадки краеведов. Оказывается, под нами находится подземное море нефти, размеры которого не поддаются описанию. Наиболее близко к поверхности земли это гигантское нефтехранилище подходит в районе Дворцовой площади. Археологам это было известно еще в начале XIX века. Именно они будто бы и рекомендовали использовать возводимую в то время Александровскую колонну в качестве своеобразной многотонной затычки, способной удержать рвущийся из-под земли фонтан. В свете этого замечательного открытия становится понятным, почему гигантская колонна не врыта в землю, что, казалось бы, должно было обеспечить ей дополнительную устойчивость, а свободно стоит на своем основании и удерживается собственным весом.

7

Попытки отыскать клады предпринимались всегда. Иногда они заканчивались удачей. Пыляев рассказывает о кладе, упрятанном на даче Дашковой в Кирьянове. Одно время дача принадлежала графу Завадовскому. Однажды в припадке умопомешательства граф «заложил в стене или зарыл в земле» все свои фамильные драгоценности. Случайно их обнаружил какой-то купец, и «находка послужила началом его значительных богатств».

Но чаще всего поиски кладов заканчивались или неудачами, или курьезами, которые, в свою очередь, становились сюжетами городского фольклора. Однажды героем такого фольклора стал безымянный наследник умершего в эмиграции петербургского креза, сумевшего будто бы перед бегством из Петрограда спрятать золото под полом одного из номеров гостиницы «Европейская». Его наследнику удалось после войны ненадолго, в составе какой-то делегации приехать в Ленинград. Он поселился в том же номере «Европейской» и, едва дождавшись ночи, лихорадочно начал вскрывать паркет и обнаружил-таки металлическую коробку, укрепленную мощным болтом на межэтажном перекрытии.

Полночи ушло на преодоление сопротивления металла. Наконец, последняя перемычка была перепилена. И в это мгновение гробовую тишину ленинградской ночи взорвал страшный грохот… рухнувшей в ресторанном зале хрустальной люстры. Интурист в ужасе отшатнулся от образовавшегося в полу пролома и, уж никто не знает, когда и как, постарался навсегда покинуть Россию.

Однако неудачные опыты обладания чужими богатствами тем не менее не приводят неуемных кладоискателей ни к признанию окончательного поражения, ни к безнадежному отчаянию. Ради будущего обогащения они, как утверждает фольклор, готовы вложить пальцы в пасть Грифона на спуске возле Академии художеств и терпеливо ждать, когда загаданное счастье обрушится на них с неба, вырвется из-под земли или всплывет со дна Невы.

Между тем в арсенале городского фольклора есть свои способы мгновенного обогащения. Например, достаточно, ни разу не дрогнув, простоять с монетой на голове под одним из Американских мостов, что перекинут через Обводный канал вдоль Витебской линии железной дороги, когда над головой со страшным грохотом проносится железнодорожный состав.

Удачи вам, дорогие читатели!

Острая словарная необходимость. Место и роль городского фольклора в системе межчеловеческого общения

1

Пожалуй, наиболее убедительным признаком жизнеспособности любого национального языка является его постоянное стремление к расширению своего словарного запаса. В основном это происходит двумя проверенными многовековым опытом способами: либо с помощью внутриязыковых словообразовательных процессов, либо за счет внешних заимствований из других языков. Первый инструментальный способ пополнения словника носит скорее качественный смысловой характер и имеет отношение к художественным, живописным возможностям языка. В этом случае необходимость каждого нового слова, образованного, скажем, с помощью суффикса, приставки, окончания или иным образом, чаще всего определяется индивидуальной необходимостью в нем отдельного творца и уже затем становится собственностью всех остальных потребителей языка. Составители толковых словарей хорошо знают, как это важно, и потому каждый раз стараются привести примеры употребления того или иного слова в художественной литературе. Иногда это не происходит, и тогда слово так и остается за пределами академических словарей. Например, многие словесные изобретения, предложенные Александром Исаевичем Солженицыным, так и остались невостребованными словарной системой русского языка.

Второй способ пополнения национального языкового арсенала напрямую связан с конкретной экономической, политической или культурной исторической ситуацией, в которой в разное время находится страна и ее народ – носитель языка. В России таких заметных периодов было несколько. Впервые древний праславянский язык серьезно пополнился новыми словами в период христианизации Руси, когда вместе с первыми переводами Библии и церковными службами в русский язык пришли греческие, а затем и церковнославянские словообразования. Через несколько веков русский язык почувствовал на себе мощное воздействие тюркских языков, связанное с татаро-монгольским нашествием и позднее – с непосредственной близостью влиятельной Оттоманской империи. В XVI веке, в так называемое Смутное время, на Русь хлынул заметный поток слов из польского языка. В XVIII веке с началом петровских преобразований русский язык обогатился экономическими, морскими и военными терминами из нидерландского и немецкого языков. Одновременно русский грамматический словарь начал пополняться французскими и итальянскими словами из области культуры и быта. Процесс этот непрерывен, он имеет ярко выраженный перманентный характер. Например, в настоящее время русский язык испытывает серьезное влияние англицизмов.

К огорчению современных последователей небезызвестного адмирала Шишкова, ратующих за стерильную чистоту русского языка, абсолютное большинство заимствованных слов носит не замещающий, как им кажется, а дополняющий характер. Еще древние римляне говорили: «Rem verbe seguentur», что означает: «Слова следуют за вещами». Английское слово «киллер» появилось в русском языке вовсе не потому, что в нем не было слова «убийца». Просто в современной России появились представители нового социально-криминального явления, условно обозначавшиеся двумя словами «наемный убийца». Язык, всегда тяготеющий к словарной лапидарности, отказался от двухсловной дефиниции и предпочел более лаконичный вариант, предложенный английским языком. При этом английский язык ничего не потерял, а русский – продолжил короткий до того синонимический ряд к понятию «убийца» еще одним словом. Пользователям отечественных словарей хорошо известно, что чем длиннее синонимический ряд, тем богаче, ярче, выразительнее и разнообразнее родной язык. Синонимы придают языку тонкие смысловые оттенки, окрашивают речь дополнительными нюансами эмоциональных или стилистических красок. Уже один тот факт, что полных синонимов, то есть двух или нескольких слов, абсолютно тождественных друг другу, не бывает по определению, говорит в пользу исключительной ценности длинных синонимических рядов. Если внимательно вслушаться в два современных русских слова: «учитель» и «преподаватель», то при всем внешнем сходстве понятий, ими обозначаемых, легко заметить разницу в определении вроде бы одной и той же профессии. А ведь эту разницу можно было и безвозвратно утратить, откажись в свое время русский язык добавить к исконно русскому «преподаватель» греческое слово «учитель». Подобных примеров много.

Кроме словообразовательных практик и внешних заимствований, у языка есть еще один мощный источник пополнения лексических запасов, расширения и обогащения словарных фондов; этот резерв – внутренний. Условно его можно отнести к устной низовой культуре, которая включает в себя местные диалекты, народные говоры, профессиональный жаргон, молодежный сленг, студенческое арго, «блатную музыку» и прочие подобные лексические пласты языковой народной культуры. К этому ряду следует отнести и городской фольклор.

Количественно степень участия городского фольклора в создании общенационального словника не столь велика. Примеров попадания фольклорных образований в академические словари не так много. Гораздо большее участие принимает фольклор в отображении языковых процессов, происходящих в обществе, в их комментировании и осмыслении. Романтические легенды о появлении в языке тех или иных новых лексем, убийственные анекдоты об их неумелом использовании в русской вербальной практике, блестящие опыты осмеяния труднопроизносимых и вовсе непроизносимых открытий советского канцелярско-бюрократического языка являют собой бесценные примеры подлинно ревностного отношения народа к своему языку, к его сохранению и обогащению.

Особенно богатый материал на эту тему содержится в топонимическом своде Петербурга и Ленинградской области, в котором многие современные официальные названия местных географических и административных реалий в прошлом представляли собой простонародные, русифицированные или искаженные варианты иноязычных или труднопроизносимых русских старинных топонимов. Извилистые пути их эволюционного, а порой и революционного развития прослеживаются в старинных преданиях и легендах, дошедших до нас из глубины трехсотлетней истории Петербурга. Но не только. Полуграмотные петровские солдаты и безграмотные мужики, согнанные со всей страны на строительство новой столицы, легко поигрывая доставшимися им от финских и шведских аборигенов Невского края незнакомыми географическими названиями, не только превращали Купсино в Купчино, Уллялу в Ульянку или Сарское Село в Царское. Они не только оставили прекрасные легенды о купцах и купчих крепостях, о молочнице Саре и красавице Ульяне, справно варившей уху, но и стали создателями и соавторами современного Топонимического словаря.

В словарной лексике есть примеры появления и так называемых именных слов, то есть слов, образованных от имени или фамилии конкретного исторического персонажа. Как правило, такие словообразования имеют фольклорное происхождение. Их этимологическое значение трудно переоценить, так как многие из таких слов для современного читателя давно уже потеряли свою смысловую связь со своим происхождением. Особенно когда этимология легко поддается многовариантному толкованию, как, например, в слове «кутузка». Его можно возвести и к древнерусскому слову «кут» в значении «угол», «каморка», и к фамилии генерал-губернатора Петербурга П.В. Голенищев а-Кутузов а, который якобы первым изобрел новый способ предварительного изолирования подозреваемых преступников при полицейских управах. Ценность такой этимологии остается бесспорной, даже если она признается вульгарной, как это снисходительно называется в строгом научном сообществе.

Язык – это тонкая и легкоранимая знаковая система. Она не терпит грубого внешнего вмешательства, нарушающего внутренние и хорошо отлаженные механизмы словообразования. Что получается в случае пренебрежения этим неписаным законом, ярко изобразил в своем провидческом романе «1984» Джордж Оруэлл.

В нем для обозначения языка тоталитарного общества, изуродованного партийной идеологией, он предложил выразительный термин «новояз», образованный по известному принципу создания аббревиатур. Это была пародия на новый советский язык с его трескучей риторикой и высокопарной демагогией в изображении фантастических коммунистических химер. С тех пор как роман увидел свет, удачно найденный термин вошел в широкое употребление и даже приобрел расширительное значение. Новоязом стали называть всякий нелепый искусственный язык, созданный вопреки его естественным нормам возникновения и развития.

Но еще задолго до Оруэлла петербургский городской фольклор живо откликнулся на неизлечимую страсть большевиков к аббревиатурам, грубо внедряемым в повседневную жизнь населения независимо от того, согласуются они с вербальными законами правильного произношения или уродуют и коверкают язык, нанося непоправимый вред врожденной грамотной речи. С убийственной беспощадностью фольклор предложил такие деаббревиации насаждаемых сверху немыслимых сокращений, от которых, очень может быть, до сих пор ворочаются в гробу или поеживаются в одном из кругов ада их неуемные создатели.

Опасность, если можно так выразиться, аббревиатизации языка состояла еще и в том, что она распространялась на такую священную область языкознания, как собственное имя, сакральный характер которого не подвергался сомнению в течение долгих тысячелетий. Новые революционные имена, создаваемые по образу и подобию аббревиатур, позволяли с помощью одной-двух букв зашифровывать в новообразованной именной конструкции идеологизированную информацию в таком количестве, что счастливые обладатели нового коммунистического имени порой не выдерживали ее тяжести и либо искали возможность отказаться от него, либо всю жизнь стеснялись его партийного происхождения. Видимо, не зря аббревиатуру СССР в народной, низовой культуре расшифровывали: «Страна Сумасшедших Сокращений Речи». Только в лакейском болезненном сознании партийных холуев могли родиться такие шедевры извращенной психики, как РОЖБЛЕН (РОЖденный Быть ЛЕНинцем) или ЛОРИКЭРИК (Ленин, Октябрьская Революция, Индустриализация, Коллективизация, Электрификация, Радиофикация И Коммунизм). Поистине, сон разума рождает чудовищ. Единственно, что можно добавить к этой испанской народной мудрости, так это то, что чудовища, рожденные безумием, в конце концов набрасываются на своих создателей. Мы знаем многие имена, от которых в приказном порядке приходилось отказываться только потому, что в них были зашифрованы имена революционных деятелей, провинившихся перед партией. Подробнее мы об этом расскажем в соответствующей главе настоящего очерка.

Можно привести еще более выразительные примеры убийственного сарказма городского фольклора. Так, ленинградцы превратили в аббревиатуру название знаменитого линкора «Парижская коммуна», и в просторечии его называли не иначе как «Пар коммуны».

Возможности фольклора практически неограниченны. Иногда достаточно одной буквы, чтобы не только изменить смысл сказанного, но и создать новое слово. В ответ на высокопарный призыв ослепленного коммунистической пропагандой Маяковского считать, что «Ленин и теперь живее всех живых!» фольклор предложил свой вариант лозунга. Он не только оспаривал поэтическую метафору «трибуна революции», умело внедренную партийными функционерами в массовое сознание и готовую вот-вот материализоваться в новую религию, но и создавал иное видение огромной проблемы: «Ленин и теперь лживее всех лживых!» А создать новое видение проблемы – это значит дать людям надежду на ее решение.

2

Первыми иноязычными словами, с которыми в начале XVIII века столкнулись петровские гвардейцы, едва ступив на топкие берега Приневья, были финские. Нева, Ладога, Лахта, Вуокса, Охта, Кавголово, Лемболово, Дудерово, Пулково, Лигово и многие другие географические и административные названия существовали задолго до появления на карте Ингерманландии русско-немецко-голландского топонима Санкт-Питер-Бурх. Иногда мы об этом даже не подозреваем. Например, кажущееся вполне русским название речки Карповка на самом деле является русифицированной формой финского топонима Корпийоки, что переводится как «лесная речка».

Угро-финские племена пришли сюда за тысячи лет до Христианской эры. Движимые инстинктом выживания и в поисках лучших земель для расселения, они покинули отчие места в предгорьях Алтая, преодолели Уральский хребет и осели на равнинах

Северо-Восточной низменности европейского континента. На пути своего длительного следования они оставляли языковые меты в виде многочисленных названий географических реалий, временных стоянок, а затем и выбранных мест для оседлого проживания.

Славяне пришли сюда значительно позже, однако им хватило мудрости не менять сложившийся веками топонимический свод Приневского края. Правда, в народе непривычные для русского слуха и труднопроизносимые фонетические конструкции подверглись трансформации. Их старались русифицировать, приспособить к понятной обыденной речи, сделать более близкими по звучанию к исконно русским словам. При этом, как бы оправдываясь за невольное вмешательство в естественные законы словообразования, народ создавал легенды, объясняющие возникающие языковые изменения. Сегодня эти легенды представляют собой уникальный арсенал так называемой вульгарной, или народной, этимологии. Она ни в коем случае не отменяет и не замещает научных представлений о происхождении тех или иных древних топонимов, но без нее эти представления выглядят довольно пресными, если не сказать, вообще несъедобными, как русские щи без крупицы экзотической приправы или щепотки поваренной соли.

Так, например, хорошо известная по старинным финским и шведским географическим картам финская деревушка Аутов о вошла в русские словари в своем русифицированном варианте как Автово. Согласно городскому фольклору, это название родилось в 1824 году, после страшного наводнения, затопившего и разорившего чуть ли не половину города. Объезжая наиболее пострадавшие места, Александр I разговорился с толпой разоренных крестьян. Он спросил, что потеряли они от наводнения. «Все, батюшка, все погибло! Вот у афтова домишко весь унесло и с рухлядью, и с животом, а у афтова двух коней, четырех коров затопило, у афтова…» – «Хорошо, хорошо, – нетерпеливо прервал царь, – это все у Афтова, а у других что погибло?» Тогда-то и объяснили императору, что старик употреблял слово «афтово» вместо «этого». Александр искренне рассмеялся и приказал выстроить нынешнюю красивую деревню и назвать ее Афтово. Затем уже это название приобрело современное написание.

То же можно сказать и об историческом районе Петербурга Ульянка, названном будто бы, по одной легенде, по имени некой Ульяны, которую встретил на местной дороге Петр I, а по другой, по тому же имени, но принадлежавшему другой Ульяне. Как мы уже знаем, она варила такую уху, что на нее съезжались гастрономические гурманы со всего Петербурга. Хотя на самом деле Ульянка, как мы уже знаем, – это всего лишь искаженный вариант финского топонима Улляла.

Любопытна судьба другого финского топонима: Siestar. В переводе он означает «черная смородина». Так древние угро-финские племена за характерный цвет воды называли живописную речку, некогда служившую государственной границей между Финляндией и Россией, а затем Советским Союзом. На берегу финской Siestar Петр I основал промышленный городок с оружейным заводом и назвал Сестрорецком, то есть городом на реке Сестре. Уж очень походило звучание финского топонима на русское слово «сестра».

Кроме этимологических словников, финским присутствием отмечены и русские фразеологические словари. Например, добродушное ругательство «чухна парголовская» и сегодня напоминает о преимущественно компактном проживании финнов на территории Петербурга и области. Чухнами называли представителей древнего финно-угорского племени чудь, одним из районов расселения которых была деревня, давным-давно названная по финскому имени Парко. Название этого племени сохранилось и в известном гидрониме «Чудское озеро».

Парголово было одним из многочисленных звеньев сложившегося в дореволюционные годы так называемого Финского пояса Петербурга, обитатели которого долгое время успешно справлялись с задачей обеспечения петербуржцев молочными продуктами. Поэтический образ охтенки-молочницы навеян Пушкину именно этим финским промыслом. Репутация финских поставщиков и качество их товаров были в Петербурге исключительно высоки. Русские производители этой же продукции, расхваливая покупателям свой товар, намеренно коверкали родной язык и выкрикивали «молоко», «масло», «мясо» с заметным финским акцентом. Современные петербургские финны утверждают, что и пословица «Почем фунт лиха?» этимологически восходит к финскому слову liho, что в переводе означает «мясо». Пригородные финны в избытке завозили его на питерские рынки и фунтами продавали горожанам. Фунт мяса стоил не так дешево, и финское liho со временем трансформировалось в русское «лихо», что по-русски означает «беду» или «несчастье».

Взаимопроникновение двух языковых культур не раз обыгрывалось в фольклоре. Вот один из анекдотов.

Приехал чухна на Пасху в Петербург и по совету русских приятелей пошел в церковь. «Ну, как, – спросили его приятели, когда тот вернулся. – Понравилось?» – «Понравилось-то, понравилось, только вот ничего не понял». – «?..» – «Выходит поп и кричит: „Крестовский остров!“ А толпа ему хором отвечает: „Васильевский остров!» Русские хохочут над простодушным финном, которому в восклицаниях «Христос Воскрес!» и «Воистину Воскрес!» слышатся названия питерских островов. Финн не понимает, но тоже смеется.

Хронологически Голландию можно считать второй европейской страной, пополнившей петербургский лексикон новыми словарными единицами. В Голландии Петр I еще до основания Петербурга учился корабельному делу. Голландские корабли первыми доставили чужеземные товары в Петербург. От Голландии в основном нам достались термины кораблестроения и судоходства. Но не только. Следы голландского присутствия сохранились в современном Петербурге в виде топонимов «Голландский дом», как называют здание голландской церкви на Невском проспекте дом № 20, «Голландский квартал» – квартал вокруг него. Кроме того, в Петербурге есть Новая Голландия – островок в устье Мойки, превращенный Петром I в склады для хранения и сушки корабельного леса по новой для того времени голландской технологии.

Наконец, голландцы постоянно напоминают о себе широко известным фразеологизмом, окрашенным на российской почве в откровенно вульгарные тона. Давняя дефиниция моряка, прибывшего из Голландии: «Herr aus Holland», в переводе означает всего лишь «господин из Голландии». Попав в русский язык, дефиниция прижилась, но расцвела уже в новом качестве. Первая часть этой лексической конструкции, созвучная с названием двадцать третьей буквы славянской кириллицы «х», утратила мягкость своего голландского выговора и стала в отечественном варианте произноситься твердо: «хер», а вся лексема в русской транскрипции превратилась в расхожее ругательство.

Степень немецкого вмешательства в состав и структуру русского языка, судя по городскому фольклору, невелика, несмотря на широкие и весьма эффективные экономические, политические и межчеловеческие связи между двумя народами – немецким и русским. Этому есть причины. Сама этимология слова «немец», восходящая к древнеславянскому понятию «немой», «непонятно говорящий», говорит об осторожном, недоверчивом отношении вообще ко всем пришлым людям. Немцами называли в Древней Руси чужих пришельцев. Не зря Петр I, затеявший непонятные простому люду реформы, противоречащие традициям и обычаям отцов и дедов, в народе ассоциировался или с врагом человечества «антихристом», или с «немчином», засланным на Святую Русь. По некоторым легендам, о которых мы уже говорили, он считался «лефортовым сыном», подброшенным москвичам из немецкой, Лефортовой слободы. Преодолеть этот страх перед «чужим» было непросто.

Основания для беспокойства были серьезные. Ситуация тяготела к развитию. При Павле I солдат, переодетых в новую форму, сшитую по немецкому образцу, презрительно называли «русс а ля прусс». Согласно легендам, Николая I «залечил до смерти» лейб-медик немец Манд. Императрицу Александру Федоровну, супругу Николая II, уроженку Германии и немку по крови, считали немецкой шпионкой, и солдаты на фронте отказывались брать награды из ее рук.

Кто-то подсчитал, что к началу Первой мировой войны немецкие фамилии имели более 15 % офицеров русской армии и около 30 % членов Государственного совета. На этом фоне даже Николай II выглядел русским, что называется, на все сто процентов. Сохранился анекдот, как Николай Александрович в сопровождении свиты шел по Красной площади к помосту, с которого собирался зачитать москвичам манифест об объявлении войны Германии.

Собралась толпа. Один мужик спрашивает соседа: «Кто это?» – «Граф Фредерикс». – «А энтот?» – «Граф Бенкендорф». – «А этот?» – «Барон Корф». – «А энтот?»

– «Фон Грюнвальд». – «А энтот?» – «Флигель-адъютант Дрентельн». – «Ишь ты, сколько немцев в плен забрал. Да только зачем энто он их с собой возит?»

Нельзя сказать, что немцев в России не жаловали. В Петербурге с давних времен сохранилась идиома «Василеостровский немец». Она стала символом добропорядочности, трудолюбия, благополучия и солидности. Когда кого-то хотели похвалить, так и говорили: «Какой-то весь насквозь добротный, на иностранный лад, вроде Василеостровского немца». И все же к ним относились настороженно.

Тем не менее в топонимических словарях Петербурга есть напоминание и о немецком языке. Так, по одной из легенд, название исторического района Коломна произошло от немецкого слова Colonie, в переводе означающее «селение». После Второй мировой войны на углу Невского проспекта и улицы Рубинштейна открылось первое в Ленинграде современное кафе-автомат. Ленинградцам кафе полюбилось, и они прозвали его за быстроту обслуживания «Американкой» и «Пулеметом». Но качество пищи было настолько отвратительным, что название «Пулемет» сразу же приобрело второй смысл и трансформировалось в идиому «Пуля в живот». Отсюда было недалеко и до второго названия – «Гастрит».

Но есть и легенда, опровергающая эту версию и предлагающая свой вариант происхождения названия кафе. Согласно ему, первыми кафе-автомат облюбовали для своих встреч демобилизованные офицеры, вернувшиеся в 1945 году из Германии. Между собой они называли кафе «Гаштетом» – от немецкого «ресторанчик». И только много позже, уже при новом поколении постоянных посетителей этого кафе, «Гаштет» превратился в «Гастрит».

В сравнении с немецким, французскому языку повезло больше. Он сохранился в городском фольклоре, что называется, в чистом виде. Так, известную и влиятельную в светских кругах княгиню Наталью Петровну Голицыну, ставшую прототипом главной героини пушкинской повести «Пиковая дама», в Петербурге за глаза называли La princesse Moustache (от французского moustache – усы), чаще, чем по-русски: «Княгиня усатая». В молодости она слыла красавицей, но к старости обросла усами и приобрела весьма непривлекательную внешность.

Музыкальный павильон в Павловском парке в кругах питерских меломанов был широко известен как Salon de musigue, хотя простой народ пользовался русским каламбуром, построенным по законам звукового соответствия: «Соленый мужик».

В XVIII веке в узком Тюремном переулке существовал крупнейший в столице картежный притон. Здесь проигрывались казенные деньги и личные состояния, игроки стрелялись и сходили с ума. Скандалы, грозившие закрытием притона, следовали один за другим, но каждый раз влиятельным игрокам удавалось их замять. Картежники стояли насмерть и готовы были скорее погибнуть, как древние спартанцы в легендарном Фермопильском ущелье, нежели лишиться своего игорного дома. С тех пор в Петербурге Тюремный переулок стали называть по-французски Le passage des Thermopyies.

В начале XX века в Петербурге был открыт Народный дом Николая II, который пользовался среди петербуржцев необыкновенной популярностью. Он считался образцом современной архитектуры. Его изображения часто появлялись в специальной и массовой литературе. Среди петербургских филокартистов бытует легенда о том, как однажды в Стокгольме была заказана партия открыток с изображением этого дома. Из-за досадной ошибки иностранного переводчика в надписи на открытке слово «народный» было переведено как «публичный». Тираж открыток прибыл в Кронштадт, где при досмотре с ужасом обнаружили прекрасно отпечатанный текст: «Публичный дом императора Николая II». Вся партия якобы тут же была уничтожена.

Это был не единственный курьез, связанный с буквальным переводом названия «Народный дом». Однажды, во время визита в Петербург французских военных кораблей, в Народном доме был устроен прием в честь моряков дружественного государства. На другой день во всех французских газетах появились крупные заголовки: «Reception dans la maison publique de Saint Petersbourg», что в переводе на русский язык означало: «Прием в публичном доме Санкт-Петербурга».

Впрочем, чужие языки таили в себе и политические опасности. Однажды их удалось избежать исключительно с помощью изящного лингвистического приема. За неделю до начала Первой мировой войны в Петербург с официальным визитом прибыл президент Французской Республики Раймон Пуанкаре. Ему устроили пышную встречу, в обязательную программу которой входило исполнение «Марсельезы» – мятежного марша восставших марсельцев, ставшего государственным гимном Франции. И, чтобы скрыть от русских исполнителей свободолюбивый текст революционной песни, пришлось прибегнуть к маленькой хитрости. К нотам, выданным музыкантам, был приложен невинный текст с бессмысленным набором русских слов: «Алена салом нос потри…», имитирующим бессмертные слова французского гимна: «Вперед, сыны отечества…» («Alons, enfants de la Patrie…»). С помощью такой мнемонической уловки будто бы было легче запомнить ритм марсельского марша и при этом не заразиться опасными идеями от подлинного текста.

Обращение к оригинальным текстам, минуя услуги переводчиков, придавали городскому фольклору не только некоторую пикантность, но и окрашивали его благородной патиной интеллектуального блеска, тем более когда это касалось фразеологических конструкций с использованием подлинных латинских крылатых выражений, дошедших до нас через века и тысячелетия. Так, знаменитое донесение Юлия Цезаря римскому сенату о победе над понтийским царем «Veni, vidi, vici» («Пришел, увидел, победил») стало смысловой частью пародийного двустишия, посвященного петербургскому ресторану «Вена»:

В «Вене» три девицы:

Veni, vidi, vici.

Ресторан «Вена» находился на Малой Морской улице. Недалеко от него, на Невском проспекте, в первом этаже дома № 46 в начале XX века распахнул двери посетителям другой популярный ресторан «Квисисана». Название представляет собой русскую транскрипцию латинской фразы: «Qui si sana», то есть «там, где оздоровляют». Sana является латинским корнем, знакомым нам по таким словам, как санаторий, санация, санитар и т. д. Так что питерские гастрономы не лукавили, когда отмечали, что такое название вполне соответствовало безупречной ресторанной кухне, вполне отвечавшей высоким требованиям петербургских любителей изощренной кулинарии. Завораживала и звучная ритмика заморского названия, которая вызывала такие сложные ассоциации, что в петербургском салонном фольклоре появилась поговорка, которую щеголи той поры любили произносить по латыни: «Mens sana In Quisisana» – «Здоровый дух в „Квисисане“». Именно так говорили древние римляне, формулируя свое отношение к гармоническому развитию духовных и физических сил гражданина и воина: «Mens sana In corpore sano» – «В здоровом теле здоровый дух».

3

В мировой истории словообразования личное имя занимает одно из самых почетных мест. Слова, образованные от собственного имени или фамилии, называются именными. Мы с ними хорошо знакомы с детства, порой даже не догадываясь об этом. Многие названия календарных месяцев происходят от имен римских императоров, «мавзолей» – от имени карийского царя Мавзола, «дизель» – от имени немецкого инженера Рудольфа Дизеля, «асфальт» – от имени баварского землевладельца Леопольда Асфальта, «одеколон» – от имени города Кёльна и так далее, и так далее. Есть такие слова и в петербургском лексиконе. В создании многих из них сыграл свою созидательную роль городской фольклор.

Среди именных слов, сохранившихся с конца XVIII века, в речевом обиходе бытуют фольклорные названия первых бумажных денежных знаков, введенных в обращение Екатериной II. Сторублевые купюры с изображением портрета императрицы в народе получили названия «катя», «катюха», «катеринка», «катенька». Купюры достоинством в 500 рублей, украшенные портретом Петра I, назывались «петенька». Традиция присваивать деньгам нарицательные имена, образованные от имен собственных, сохранилась и в дальнейшем. Бумажные денежные знаки, выпущенные Временным правительством Керенского, в фольклоре назывались «керенками». Во время Гражданской войны свои собственные деньги имели и области, контролируемые генералом Деникиным. Они имели подпись министра финансов деникинского правительства Н.В. Чайковского. Среди коллекционеров такие купюры до сих пор называются «чайковками». Первые советские бумажные деньги с изображением Ленина в народе получили название «ленинки». В скобках заметим, что уже давно в словари городского жаргона попало и нарицательное название всех без исключения денег: «бабки», по изображению Екатерины II – «бабушки» русских бумажных денег.

Мы уже знаем об арестантских комнатах при полицейских управлениях, широко известных в народе как «кутузки». Есть и другие примеры образования подобных именных слов. В старом Петербурге одно время вошли в моду высокие тугие галстуки, которые в обиходной речи называли «горголии» по имени известного щеголя, действительного статского советника, сенатора и обер-полицмейстера Петербурга в 1811–1821 годах Ивана Савича

Горголи. Придуманную неистощимой фантазией неисправимого романтика Александра Грина воображаемую страну, описанную им в повестях и романах, современники называли «Гринландией». После революции завхозом в Доме ученых работал известный владелец знаменитого в свое время ресторана «Вилла Родэ» – Адольф Родэ. По воспоминаниям современников, в голодное послереволюционное время он много сделал, чтобы облегчить жизнь петроградских ученых. Неслучайно Дом ученых называли «РОДЭвспомогательный дом». «Проскурятником» и «Запесочницей», по именам своих ректоров Н.М. Проскурякова и A.C. Запесоцкого, называют студенты Горного института и Гуманитарного университета профсоюзов свои Alma mater. «Доминиканцами» в дореволюционном Петербурге окрестили постоянных посетителей первого петербургского кафе «Доминик», владельцем которого был швейцарец Доминик Риц-а-Порта. В 1930-х годах на Невском проспекте начал работать первый кукольный театр марионеток под управлением Евгения Деммени. Впоследствии театру было присвоено его имя. По аналогии с «доминиканцами» посетителей театра ленинградцы называли «демминиканцами».

Многие персонажи петербургской истории, исключительно благодаря стилистическим, фонетическим или иным особенностям своих имен, вошли в такие популярные смеховые жанры городского фольклора, как анекдоты и каламбуры. В 1960-х годах, после разоблачения культа личности Сталина и ужасов сталинского террора, в народе началась интенсивная эксплуатация «говорящей» фамилии архитектора Растрелли. Вот один из них:

Берия на экскурсии по Ленинграду. Экскурсовод обращается к высокому гостю: «Лаврентий Павлович, кто из петербургских архитекторов вам ближе всего по душе? Монферран? Кваренги?..» – «Растрелли».

В другом анекдоте экскурсовод увлеченно перечисляет:

«Перед вами дворец, построенный Растрелли… Это особняк, возведенный Растрелли… Это площадь, названная именем Растрелли…» Один из экскурсантов не выдерживает: «Да мы уже поняли, что строителей расстреляли, но, может быть, теперь можно назвать их фамилии?»

Сергей Довлатов отметил в записной книжке: «Мемориальная доска: „Архитектор Расстреллян“».

Надо сказать, что каламбур, умело и к месту использованный, в известном смысле может сыграть и серьезную образовательную роль. В 1920-х годах об архитекторе Карле Росси знал разве что узкий круг специалистов. Краеведение было, мягко выражаясь, не в чести. Да и общий образовательный уровень населения не отличался высоким качеством. Широкой известностью один из крупнейших петербургских зодчих не пользовался. И когда в 1923 году Театральную улицу, созданную им, переименовали в улицу Зодчего Росси, возникли немалые сложности с произношением этого непривычного русскому слуху топонима. По воспоминаниям современников, даже кондукторы автобусов объявляли остановку на свой манер: «Улица Заячья Роща». Но имя архитектора Карла Росси становилось с тех пор все более и более известным широким кругам ленинградцев.

Похожая история с труднопроизносимыми топонимами повторилась через несколько лет. После войны четыре параллельные улицы на северо-западе Ленинграда были названы именами героев Советского Союза, воевавших на Ленинградском фронте, – улицы Пограничника Гарькавого, Генерала Симоняка, Тамбасова и Солдата Корзуна. О том, во что это вылилось в городском фольклоре, мы расскажем в очерке «Смертный грех переименований».

Салонный, уличный или профессиональный каламбур в Петербурге стал одним из любимых жанров язвительных пересмешников. «Петербургским литератором КраеЖским» называли известного журналиста и издателя A.A. Краевского, который в развернувшемся в середине XIX века споре, как правильно говорить: «петербургский» или «петербурЖский», – особенно рьяно настаивал на «петербурЖском» варианте. Не очень повезло и Достоевскому. Его стилистические длинноты, бесконечные отступления, морализаторские монологи и прочие текстовые особенности в фольклоре породили такие понятия, как «достоевщинка», в смысле «разговор по душам до потери пульса», «достоёвщина» – навязывание собственных рефлексий (доставать + Достоевский).

Героями каламбуров стали и другие персонажи петербургской истории. Полководца М.Б. Барклая-де-Толли за его кажущуюся медлительность в военных действиях против Наполеона и отступательную тактику прозвали Болтай-да-Только. Крупнейшего русского полководца A.B. Суворова поминали неологизмом «пересуворить», в смысле «перехитрить». «Суворова никто не пересуворит», – говаривали о нем петербуржцы. Деятельность петербургского военного губернатора П.Н. Игнатьева сопровождал ядовитый каламбур: «Гнать, и гнать, И ГНАТЬ ЕГО». Поставщик соли двора его императорского величества, купец 1-й гильдии А.И. Перетц остался в истории в том числе благодаря насмешливому каламбуру: «Где соль, там и Перетц». О композиторе Исааке Осиповиче Дунаевском злоязычные завистники говорили: «Исаак Иссякович или Иссяк Осипович». О Ленине, когда вопрос о выносе его тела из мавзолея зашел в тупик, стали говорить: «Невыносимый Ленин».

Приходится только удивляться неисчерпаемым возможностям каламбура – этого удивительного по красоте и ажурной легкости художественного жанра, способного игрой всего лишь одного-двух слов достичь глубины смысла, сравнимой с глубиной многостраничного специального исследования. Хорошо известно негативное отношение петербуржцев ко всяким изменениям в сложившейся архитектурной среде. Об этом говорит и мгновенная реакция фольклора на любое вмешательство в архитектурный облик города. В конце XIX века архитектор Альберт Бенуа предпринял попытку реконструкции Гостиного Двора. К немалому удивлению петербуржцев, на фасаде со стороны Невского проспекта появились вычурные украшения, аллегорические фигуры, барочные вазы и пышный купол над центральным входом. В 50-х годах XX века исторический облик здания был восстановлен, но в истории петербургского градостроения остался убийственный каламбур: «Бенуёвские переделки». То же самое произошло с автором реконструкции Благовещенского моста инженером Т.Н. Передерием, который в 1930-х годах практически не столько переделал, сколько заменил старый мост на новый. В Ленинграде такое бесцеремонное вмешательство в первоначальный замысел заклеймили безжалостным каламбуром: «Передерий передерил».

Иногда игра слов приводила к совершенно неожиданным результатам. Так, доходный дом на углу Лиговского проспекта и Обводного канала называют «Дурдинкой» не только потому, что он некогда принадлежал известному до революции богатому домовладельцу Дурдину, но и потому, что напротив него, на противоположном берегу канала, находится больница для умственно отсталых, в просторечии дурдом. И «бесстыжевками» консервативные петербуржцы окрестили слушательниц Высших женских курсов, основанных профессором К.Н. Бестужевым-Рюминым, не за стремление получить образование, а за политическую неблагонадежность и бесстыдное, вызывающее с точки зрения общества поведение. Они ходили с коротко остриженными волосами, носили очки синего цвета, небрежно одевались да еще демонстративно курили папиросы. Понятно, что городская молва приписывала им вольные нравы.

Безоговорочная точность фольклорных формулировок поражает. Невский проспект во время НЭПа называли «Нэпским проспектом», Обводный канал, превратившийся благодаря промышленным предприятиям вдоль его берегов в зловонную сточную канаву, – «Обвонным каналом», развилку на дороге к поселку Кипень, украшенную бронзовой фигурой женщины с венком – «поворотом у Кипениной матери». А Смольный, куда вселилось первое демократическое правительство Петербурга во главе с мэром Анатолием Александровичем Собчаком, злоязычные остроумцы окрестили «МэрЗким местом».

Однако при всем своем критическом настрое по отношению к отдельным городским объектам или их именованиям сам город вызывал в фольклоре исключительно положительную, позитивную реакцию. Представителей иных городов и стран, хоть раз побывавших в Северной столице, петербуржцы называли: «оленинграженный» или «эрмитажированный» – и с удвоенной энергией заботились о будущем своего города. Например, во время строительства пресловутой дамбы опасения за сохранение собственной среды обитания вылилось в непримиримую формулу: «На заливе дамба – Ленинграду амба!» – или еще более категоричный лозунг: «Ленинграду – д’АМБА!».

4

Обнаруженная людьми еще в седой древности связь между словом звучащим и его символическим изображением привела человечество не только к изобретению письменности, но и к пониманию взаимозависимости устного языка и буквенного письма. И то и другое стало речью. Только в одном случае это была речь устная, в другом – письменная. И если звук был услышанным, то есть зафиксированным слухом воплощением мысли, то письмо стало зрительным воплощением этого звука. Оставалось только понять механизм взаимозависимости одного и другого. На самом деле он оказался простым и естественным. Как только искусство устной речи достигало очередной ступени художественной выразительности, оно влекло за собой реформирование письменности. И наоборот.

Чаще всего реформ письменного языка требовали общественно-политические процессы, происходившие в стране. Так, в допетровской Руси единственная на то время московская типография печатала религиозную литературу на церковно-славянском языке, и, когда потребовалось издавать воинские уставы, светские азбуки, календари и художественную литературу, Петр I вынужден был провести реформу письменности и печати. В результате был создан так называемый гражданский шрифт для печатания книг светского содержания. В его основу была положена одна из славянских азбук – кириллица, на которой в Московской Руси издавались церковнославянские книги. В новую шрифтовую графику добавлялись некоторые элементы латинского алфавита. Количество букв старого алфавита в новом должно было значительно сократиться. Отменялись все лишние и дублирующие буквы, например, такие как «ижица», «кси», «фита» и некоторые другие.

Требования, предъявляемые к печатному тексту, сводились к простоте, ясности и максимально возможному приближению написания к произношению. Все это должно было не только облегчить чтение, но и обеспечить контроль печатной продукции со стороны светских властей. Так оно и случилось. Из года в год, из десятилетия в десятилетие ужесточалась цензура за содержанием текстов и за правильностью набора. При советской власти эта система достигла своего полного совершенства. Присмотр за печатью был поручен боевому отряду партии – верным и беззаветно преданным чекистам. 6 июня 1922 года было принято Постановление о создании в стране Государственного управления по литературе (Гослита). В Москве, в Петрограде и в других областных центрах сразу появились местные отделения этого мощного центрального учреждения – Горлиты. Сотрудники Горлита отвечали за все. Но и в этой рутинной работе случались проколы, за которые несли неслыханные наказания как авторы текстов, так и другие участники издательского процесса: редакторы, корректоры, руководители издательств, да и сами цензоры. Это те знаменитые опечатки, которые давно уже вошли в петербургскую мифологию. В основном они связаны с ошибками, допущенными при наборе текста в типографиях. То есть речь идет об обыкновенных опечатках, без которых, как это следует из мировой истории печатного дела, обойтись практически невозможно. Но в условиях советской действительности именно они дают представление о тяжелой атмосфере всеобщей подозрительности, в которой приходилось работать литераторам. Вот только некоторые из курьезных опечаток.

В 1936 году в газете «Юный пролетарий» была обнаружена грубейшая опечатка: в кроссворде вместо слов «Пустота в дереве» напечатано: «Пустота в деревне».

Некая районная типография отпечатала тираж официальных повесток о вызове призывников в военкомат, и вместо слов «указанные лица», по чьей-то оплошности, в них было написано «укаканные лица».

В ленинградской газете «Спартак» в отчете о спортивных соревнованиях в предложении «Мелкий тоскливый дождь сеял над зеркальным прудом стадиона» вместо слова «дождь» было напечатано «вождь».

В учебном плане одного из семинаров по работам Ленина, по недосмотру редактора, при сокращении была допущена «грубейшая ошибка»: вместо «Ленин. Материализм и эмпириокритицизм» было напечатано: «Ленин. Мат и эмп».

В другой газете фраза «Ленин охотился в Брянском лесу» была напечатана со словом «окотился».

В передовой статье журнала «Звезда» была фраза: «Удар, нанесенный немцам и под Ленинградом, является радостным событием». При наборе литера «и» близко подскочила к слову «немцам», отчего фраза приобрела обратный смысл: «Удар, нанесенный немцами», якобы стал «радостным событием».

Понятно, что все это, как утверждали неусыпные представители органов НКВД, делалось намеренно и «с определенным умыслом – грубо извратить смысл в контрреволюционном духе». Надо ли говорить, как сложилась дальнейшая судьба «виновников» подобных опечаток?

Но вернемся к реформе письменности. По преданию, эскизы рисунков гражданского шрифта делал сам Петр, а рисовальщиком, доводившим эскизы до совершенства, был чертежник Куленбах, состоявший при Штабе армии. Дело спорилось. Однако из-за яростного сопротивления церкви радикальной реформы не получилось. Избавиться от «яти», «ижицы» и «фиты» в то время не удалось.

Если верить фольклору, завершить петровскую реформу не удалось из-за чистой случайности. Склонившись над старой азбукой, Петр I беспощадно вычеркивал из нее одну за другой церковнославянские литеры, а когда дошел до буквы «ять», кто-то прервал его занятие более важным делом. Так будто бы в гражданской азбуке сохранилось несколько старинных букв.

Буквы «ять», «ижица» и «фита» были исключены из русского алфавита в результате орфографической реформы 1918–1919 годов. Более всего сожалели о «яти». Как ни странно, у нее оказалось много поклонников среди образованной интеллигенции. Говорили, что с помощью буквы «ять» можно отличить настоящее письмо от вульгарной подделки. Со временем буква приобрела даже некое статусное значение. Согласно одной легенде, император Николай I, повстречавшись как-то на улице с Гречем, спросил его: «Скажи, пожалуйста, Греч, к чему служит в русском языке буква „ять“?» – «Она служит, ваше величество, как знак отличия грамотных от неграмотных», – ответил Греч. Впоследствии это различие приобрело еще более глубокий характер. Многие начали сравнивать «ять» с родовой частицей «фон» в дворянских фамилиях немецкого происхождения и настоятельно боролись за ее сохранение. Будто бы это было единственным оставшимся в России отличительным знаком родовитости.

Вместе с исчезновением признаков древности происхождения в подвалах ЧК, а затем НКВД исчезали и сами представители старинных дворянских родов. В основном это были носители отечественной культуры и ревнители правильного русского языка. Язык начал стремительно упрощаться. Первыми признаками упрощения стали аббревиатуры, нездоровая страсть к которым преследовала большевиков все долгие десятилетия их царствования. Болезнь переросла в эпидемию. Аббревиатуры типа «колхоз» (Коллективное ХОЗяйство), «комсомол» (Коммунистический СОюз МОЛодежи), «торгсин» (ТОРГовля С Иностранцами), «универмаг» (УНИВЕРсальный МАГазин), «перпетун» (ПЕРвый ПЕТроградский Университет), «трепетун» (ТРЕтий ПЕТроградский Университет), «ликбез» (ЛИКвидация БЕЗграмотности) и другие легли в основу большевистского новояза – советского канцелярского языка и демагогической риторики, избавиться от которой не удается до сих пор.

Зачастую аббревиатуры грозили их изобретателям политическими преследованиями, избежать которые можно было только за счет еще большего посягательства на правильный русский язык. Так произошло с аббревиатурой ДЛТ (Дом Ленинградской Торговли), которая совпадала с инициалами опального к тому времени бывшего председателя Петросовета Льва Давидовича Троцкого. О том, что из этого вышло, мы расскажем в очерке о псевдонимах.

Можно привести и другой пример ханжеского лицемерия подобного рода. Известная аббревиатура ЗЭКа, применяемая к многочисленным обитателям тюрем и лагерей, чаще всего принимается за простое сокращение слова «заключенный». Однако это не так. На самом деле ЗЭКа расшифровывается: «Заключенные Кан ало Армейцы». На советском новоязе так называли строителей Беломоро-Балтийского канала им. И.В. Сталина, согнанных со всей страны якобы для трудового перевоспитания в коммунистическом духе. О том, что означало такое «перевоспитание», можно судить по цифрам. На рытье канала по некоторым сведениям постоянно работало до 100 тысяч заключенных, ежедневная смертность достигала чудовищной цифры в 700 человек, но общее количество «строителей коммунизма» не уменьшалось. На стройку постоянно привозили пополнение.

Строительством канала руководила бывшая ЧК, к тому времени переименованная в НКВД. О том, как относился народ к этим организациям, свидетельствует фольклор. «Чем отличается ЦК от ЧК?» – «ЦК – цикает, ЧК – чикает». В 1920-х годах питерские рафинированные интеллигенты, встречаясь на улице, приветствовали друг друга аббревиатурой старинного дворянского приветствия «ЧиК», которая еще в недавние дореволюционные времена означала: «Честь имею кланяться». Понятно, какой смысл они стали вкладывать в это зловещее сокращение после большевистского переворота. Не случайно впоследствии события октября 1917 года в фольклоре были обозначены двумя выразительными аббревиатурами: «КРОВоЛЮЦИЯ» и «РАЗВо-ЛЮЦИЯ». Как говорили в крестьянской среде, после свержения Николая II Россия «ОбНИКОЛАилась», то есть ничего ни у кого не осталось – НИ КОЛА, ни двора.

О крови собственного народа, пролитой победителями во имя коммунизма, говорить вообще не приходится. Об этом достаточно красноречиво говорят уничижительные прозвища, присвоенные фольклором руководителям большевистского переворота. Ленин заслужил красноречивую аббревиатуру ВОР, что прочитывалось как «Вождь Октябрьской Революции». Досталось от фольклора и другим революционным деятелям. Например, Лариса Рейснер, жена знаменитого комиссара по морским делам России, полуграмотного балтийского моряка Федора Раскольникова, именовалась ЗАМКОМ ПО МОРДЕ (ЗАМестительница КОМиссара ПО МОРским ДЕлам). Она так освоилась в новой роли, что жила в квартире царского морского министра в здании Адмиралтейства, в голодном Петрограде угощала красной икрой своих посетителей и ходила в роскошных театральных нарядах, взятых в костюмерной Мариинского театра. Сама себя эта Муза революции, как ее называли в партийных кругах, согласно языковой моде того времени, великодушно величала Коморси – Командующая МОРскими СИлами.

Надо сказать, мода на аббревиацию или деаббревиацию появилась задолго до 1917 года. Старинный город Кемь будто бы назван так потому, что Петр I, отправляя в северную ссылку провинившихся или неугодных чиновников, писал на соответствующих указах: «К Е… Матери».

Подверглось превращению в аббревиатуру с последующей дешифровкой и название крепости Бип в Павловске, построенной по прихоти императора Павла I. Возведенная в стиле средневекового замка крепость была включена в реестр фортификационных сооружений империи и виделась Павлу Петровичу форпостом на подступах к Петербургу Первоначально необычное название крепости воспринималось всего лишь как дань всеобщей безобидной европейской моде на имена парковых павильонов. В том же Павловском парке к тому времени уже были выстроены охотничьи домики «Крик» и «Крак». И только Бип впоследствии стали расшифровывать: «Бастион Императора Павла». Правда, питерские остроумцы предложили иной вариант прочтения: «Большая Игрушка Павла». И то и другое вполне соответствовало характеристике императора – большого любителя поиграть в солдатики. Подверглась беспощадной расшифровке и фамилия ненавистного фаворита царской семьи Григория Распутина. В фольклоре ее связали с одной из причин падения монархии, как это виделось в народе: «Романова Александра Своим Поведением Уничтожила Трон Императора Николая». О самом императоре Николае II говорили: «ОТМАХАЛ», имея в виду пятерых детей: Ольгу, Татьяну, Марию, Анастасию, АЛексея. Не был забыт изобретательным фольклором и один выкидыш, случившийся у Александры Федоровны и безжалостно отмеченный в аббревиатуре буквой «X».

В советские времена традиция народной игры в дешифровку продолжилась. Первого секретаря Ленинградского обкома КПСС Григория Васильевича Романова сослуживцы за глаза подчеркнуто уничижительно называли только двумя инициалами: «ГэВэ». Композитор Василий Павлович Соловьев-Седой, напротив, заслужил аббревиатуру из четырех литер: ВПСС. Уж очень она походила по созвучию на известную аббревиатуру коммунистической партии – КПСС. Василий Павлович и в самом деле был ее верным и преданным сыном, за что партия благоволила к нему, как мать к своему любимцу.

Всеобщая эпидемия аббревиатизации страны привела к тому, что аббревиатуры стали превращаться в ругательства. Если верить фольклору, едва ли не первой советской бранной аббревиатурой стало общее название обитателей Городского Общежития Пролетариата, или ГОПа. Общежитие находилось на углу Невского и Лиговского проспектов. Сюда свозили выловленных чекистами на Московском вокзале юных беспризорников, карманных воришек, малолетних мошенников и других асоциальных элементов. Эти ГОПники наводили ужас на обывателей, и, хотя задача ГОПа сводилась к их перевоспитанию и социализации, вскоре аббревиатура превратилась в расхожее питерское ругательство, метившее вообще всех без исключения несовершеннолетних преступников. Родилась даже формула социального неблагополучия: «Количество гопников измеряется в лигах», в которой единица измерения «лига» произведена из названия одного из самых неблагополучных районов города того времени – Лиговского проспекта.

Эвфемизмом матерной ругани стала аббревиатура Государственной Инспекции Охраны Памятников – ГИОП. С молчаливого согласия или полного бездействия этой организации в Ленинграде за годы советской власти было утрачено огромное количество памятников культуры и искусства. В бранном словаре ленинградской творческой интеллигенции советского времени сохранилось ругательство: «ГИОП твою мать».

Еще одно ругательство появилось в связи с отставкой губернатора Петербурга В.А. Яковлева. По мнению многих, Яковлев считался весьма посредственным хозяйственником и вовсе никаким политиком. Все понимали, что на своей должности он долго не удержится. Так оно и случилось. Едва отгремели последние залпы праздничного салюта по случаю 300-летия Петербурга, как было объявлено, что Яковлев подал заявление об отставке с поста губернатора. В тот же день ему была предложена должность вице-премьера правительства Российской Федерации по жилищно-коммунальному хозяйству (ЖКХ). Поскольку должность эта в народе считалась заведомо провальной, заговорили о том, что Яковлева просто «послали в Ж… КХ».

Наивысшую степень опасности русский язык испытал во время беспрецедентной массированной атаки на традиционный именослов. Населению огромной христианской страны предлагали отказаться от библейских, античных и исконно русских имен и навязывали новорожденным детям новые коммунистические имена, образованные по принципу аббревиатур из имен партийных вождей и слов революционной лексики. Такие «красные крестины» стали называться «октябрение», «октябрины», или «звездины». В результате словари русских имен пополнились целым рядом новых лингвистических образований, абсолютное большинство которых являют собой пример самого откровенного издевательства над русским языком.

Самыми популярными стали имена, образованные от инициалов вождя революции и всего прогрессивного человечества Ленина: ВИЛ, ВИЛА (Владимир Ильич Ленин), ВИЛЕНИН (В.И. ЛЕНИН), ВИУЛЕН (В.И. Ульянов – ЛЕНин), ВЛАДЛЕН (ВЛАДимир ЛЕНин), ЛЕНИЖ (ЛЕНИн Жив), ВИЛОНАР (В.И. Ленин – Отец НАРодов), ЛЕОМАРК (ЛЕнин, Отечество, МАРКс), ВИЛЬЯМС (В.И. Ленин – Яркий Мыслитель Социализма), МАРЛЕН (МАРкс, ЛЕНин) и даже НИНЕЛЬ (обратное чтение фамилии ЛЕНИН).

За ними шел целый синонимический ряд имен, так или иначе связанных с Лениным: РОЖБЛЕН (РОЖденный Быть ЛЕНинцем), ЭРЛЕН (ЭРа ЛЕНина), СИЛЕН (СИла ЛЕНина), РОБЛЕН (РОдился Быть ЛЕНинцем), ЛЕНИЗ (ЛЕНИнские Заветы), ИД-ЛЕН (ИДеи ЛЕНина), ВИДЛЕН (Великие ИДеи ЛЕНина), ИЛЬКОМ (ИЛЬич, КОМмуна), ВОЛЕН (ВОля ЛЕНина), ДЕЛЕЖ (ДЕло ЛЕнина Живет), ЛЕНИНИД (ЛЕНИНские ИДеи), ЛУНИО (Ленин Умер, Но Идеи Остались), ЛУИДЖИ (Ленин Умер, ИДеи Живы), ПРАВЛЕН (ПРАВда ЛЕНина).

Весьма популярными были имена, утверждавшие торжество Ленина и его идей во всем мире: ТОМИЛ (Торжество Маркса И Ленина), ЛЕНЭРА (ЛЕНинская ЭРА), ВИНУН (Владимир Ильич Не Умрет Никогда), ЛЕДРУД (ЛЕнин ДРУг Детей), ЛЕЛЮД (ЛЕнин ЛЮбит Детей), ВИЛЮР (Владимир Ильич ЛЮбит Россию), ЛЕНИНИЗМ (ЛЕНИН И Знамя Марксизма), ЛЕНИМИР (ЛЕНин И МИР).

Столь же велико количество имен, произведенных от слова «революция»: ВЕОР (ВЕликая Октябрьская Революция), РЕВДИТ (РЕВолюционное ДИТя), РЕВВОЛЯ (РЕВолюционная ВОЛЯ), ОЛОР (Одиннадцать Лет Октябрьской Революции), РЕВ и ЛЮЦИЯ (РЕВОЛЮЦИЯ – слово, разделенное на две части), ВИЛИ-ОР (В.И. Ленин И Октябрьская Революция), ВИЛОР, ВИЛОРА (В.И. Ленин – Организатор Революции), ЛЕМИР, ЛЕМИРА (ЛЕнин, МИровая Революция), ЛЕНИОР (ЛЕНин И Октябрьская Революция).

Огромное количество имен посвящалось работе Ленина по созданию новых советских структур, в первую очередь, новой рабоче-крестьянской армии. Появились такие имена, как АРВИЛЬ (АРмия В.И. Ленина), АРЛЕН (АРмия ЛЕНина), ВАРЛЕН (Великая АРмия ЛЕНина), ЛЕНАР (ЛЕНинская Армия), ЛЕНТА (ЛЕНинская Трудовая Армия), ПЛИНТА (Партия Ленина И Народная Трудовая Армия).

Новые имена должны были напоминать и о других организаторских достижениях вождя. Для этого были придуманы специальные именные конструкции: ВИЛАН (В.И. Ленин и Академия Наук), ВИЛОРД (В.И. Ленин – Организатор Рабочего Движения), ВИЛОРК (В.И. Ленин – Организатор Рабочей Коммуны), ЛЕН-ГЕРБ (ЛЕНинский ГЕРБ).

Не обошлось и без верных соратников. Их имена вошли в большевистские «святцы» и навеки остались в словарях русских имен. До сих пор в заветных семейных шкатулках хранятся метрические свидетельства с вписанными в них самыми невероятными именами, скорее похожими на клички: ЛЕНСТ (ЛЕНин, Сталин), ДАЛИС (ДА здравствуют Ленин И Сталин), ЛЕС (ЛЕнин, Сталин), ЛЕСТАК (ЛЕнин, СТАлин, Коммунизм), ПОЛЕС (ПОмни ЛЕнина, Сталина), ЛИСТ (Ленин И Сталин), МАРЭНЛЕНСТ (МАРкс, ЭНгельс, ЛЕНин, Сталин), МЫСЛИС (МЫСли Ленина И Сталина), МЭЛИС (Маркс, Энгельс, Ленин И Сталин), МЭЛС (Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин), СТАЛЕН (СТАлин, ЛЕНин), ПРАВЛЕС (ПРАВда ЛЕнина, Сталина), ЛЕДАВ (ЛЕв ДАВидович), ЛЕДАТ (ЛЕв ДАвидович Троцкий), ФЭД (Феликс Эдмундович Дзержинский), ТРОЛЕН (ТРОцкий, ЛЕНин), ТРОЛЕЗИН (ТРОцкий, ЛЕнин, ЗИНовьев), ЛЕНТРОШ (ЛЕНин, ТРОцкий, Шаумян), ТАКЛИС (ТАКтика Ленина И Сталина).

Особую категорию составили имена, выражавшие личное отношение к вождю. Их не так много, но именно они характеризуют, до какой степени было изуродовано сознание советских людей большевистской пропагандой: МОТВИЛ (Мы ОТ В.И. Ленина), РОМБЛЕН (РОжден Могущим Быть ЛЕНинцем), ЛЮБЛЕН (ЛЮБлю ЛЕНина), ЯСЛЕН (Я С ЛЕНиным), ЯСЛЕНИК (Я С ЛЕНиным И Крупской). Прямо как в анекдоте, появившемся накануне столетия со дня рождения Ленина.

К празднованию юбилея вождя мирового пролетариата Ленинградская мебельная фабрика выпустила в продажу трехспальную кровать «Ленин с нами».

Впечатляют и такие изощренные формы имен, в которых проявлялось непреодолимое желание вложить в одно слово все свое отношение к советской власти, дабы никто не смог заподозрить в отсутствии лояльности к родине: ЛОРИЭКС (Ленин, Октябрьская Революция, Индустриализация, Электрификация, Коллективизация, Социализм). Но если вы думаете, что на этом исчерпывается изобретательность и фантазия советских чиновников, то вы ошибаетесь. Возможно, среди нас до сих пор живут люди с именем ЛОРИКЭРИК (Ленин, Октябрьская Революция, Индустриализация, Коллективизация, Электрификация, Радиофикация И Коммунизм). Поистине идеи коммунизма, вложенные в головы несчастных сограждан идеологами марксизма-ленинизма, оказались неисчерпаемыми.

Сегодня эти имена, большинство из которых и сами по себе представляют не более чем филологический курьез, вызывают снисходительную улыбку. Однако в свое время даже в страшном сне не могло присниться, чем мог обернуться искренний материнский порыв юных комсомолок, наивно ожидавших от партии благодарности за помощь, оказанную ими в решении демографических проблем родной страны. Рассказывают, как одна девочка, рожденная в начале 1920-х годов, получила имя в честь трех верных ленинцев Зиновьева, КАменева и ТРоцкого – ЗИКАТРА. Необычное красивое имя вызывало обостренное чувство любви у родителей и зависть у окружающих. Но прошло несколько лет, и перепуганные родители девочки были вызваны в НКВД, где у них строго потребовали сменить имя дочери, так как все ее «небесные покровители» к тому времени оказались врагами народа. По категорическому настоянию человека в погонах девочка превратилась в обыкновенную Зину. И, надо полагать, это был не самый худший вариант примирения с большевистской действительностью. Менее сговорчивые могли поплатиться за это свободой, а то и жизнью.

5

Кроме языка вербального и языка письменного, существуют и другие способы межчеловеческого общения. Одни из них сегодня являются архаизмами прошлого, другие сохранили свою актуальность до наших дней, третьи трансформировались и приспособились к нуждам современной цивилизации. Ушел в прошлое так называемый «язык любви», на котором изъяснялись светские дамы с помощью специальных бумажных или матерчатых «мушек», наклеенных на определенные части лица, груди или плеч. Сохранился в первозданном виде древний язык цветов. Ветхозаветный язык сигнальных костров сегодня преобразован в световой язык электрических огней. Неизгладимые следы некогда популярного и затем утраченного языка символов и «эмблематов» сейчас легко разглядеть во всемирном языке Интернета. Сегодняшние петербуржцы разучились понимать язык черных шаров на мачтах полицейских смотровых башен, но до сих пор прислушиваются к полуденному голосу сигнальной пушки со стен Петропавловской крепости. Не сдает своих позиций древнейший мистический язык цифр и чисел. Не утратил актуальности язык мимики и жестов, развивается язык танца. «Великой немой» называли современники Галину Уланову, сумевшую в бессловесном танце воплотить всю многосложную гамму человеческих чувств и переживаний. Исчезают одни, но появляются другие языки общения. Мы коснемся только тех из них, которые так или иначе проявили себя в петербургской истории, остались в совокупной памяти петербуржцев и были отмечены вниманием петербургского городского фольклора.

Выбор наиболее эффективного языка общения в организованном обществе определяется требованиями повседневной жизни. Так, в Петербурге для мгновенного оповещения жителей о пожаре на смотровые башни полицейских частей поднимали черные сигнальные шары, по размерам и количеству которых определялось, в какой из административных частей города случилось несчастье. О приближающемся наводнении население оповещалось выстрелом из пушки со стен Петропавловской крепости. Пушечный выстрел был многофункциональным. Он мог извещать горожан о рождении наследника престола, о тезоименитстве, о прибытии важного иностранного гостя, и так далее. Разница была только в частоте и количестве залпов. До наших дней эта традиция дожила в виде полуденного выстрела, по которому еще в XVIII веке петербуржцы сверяли дневное время. С тех пор сохранилась питерская поговорка: «Точно, как из пушки». В городской фразеологии осталась память и о сигнальных шарах над башнями полицейских участков. «Ночевать под шарами» означало быть арестованным и посаженным в «кутузку» за непотребное поведение или еще какой-либо уличный проступок.

Особенно важным для общения государства со своими подданными был язык символов, в основе которого лежало знание метафорических смыслов библейских сюжетов, античных мифов и нравоучительных фабул широко распространенных литературных произведений, в частности басен. В огромной стране с полуграмотным, а то и вовсе безграмотным населением такие символы использовались в основном в пропагандистских и образовательных целях. В Летнем саду среди кустов и деревьев были расставлены скульптурные композиции на сюжеты назидательных басен Эзопа и Лафонтена. Для большей убедительности посетителей встречала огромная скульптурная фигура самого древнегреческого баснописца. В Петергофе на всеобщее обозрение была выставлена позолоченная свинцовая фигура библейского героя Самсона, раздирающего пасть льву. Для верующего христианина эта аллегория была более чем прозрачна: Самсон олицетворял Россию, одержавшую победу над казавшейся непобедимой Швецией, на государственном флаге которой был изображен лев. Да и вообще весь знаменитый петергофский каскад, низвергающий струящиеся воды фонтанов с верхних ступеней, над которыми возвышался символ государственной власти – царский дворец, к берегу Финского залива, символизировал выход России к морю. В обязанность создателям этой грандиозной парковой композиции вменялась задача рассказать об этом «городу и миру» на языке, понятном всем иноязычным народам и государствам.

От метафорического языка символов не отказывались даже в тех случаях, когда символические изображения допускали разночтения, иногда доходящие до полной противоположности смыслов. Так, изображение змеи, известное практически во всех ранних мировых культурах, могло олицетворять как жизнь, так и смерть. Змея может убивать ядовитыми зубами и исцелять малыми дозами яда. Она, конечно, тварь, но в то же время – тварь Божья. А поскольку смерть в мифологиях всех народов считается точкой перехода из кратковременной земной жизни в потустороннее бессмертие, то и змея, свернувшаяся в кольцо и кусающая свой хвост, превратилась в выразительный символ вечности.

В таком вариативном качестве змея присутствует в монументальных скульптурных композициях, в декоративном оформлении фасадов, на кладбищенских мемориальных памятниках, в эмблемах медицинских служб. Наиболее известное скульптурное изображение змеи можно увидеть в композиции Медного всадника. Образ змеи, или «Какиморы», как называли ее в народе, придавленной копытом задней ноги коня, стал одной из интереснейших композиционных находок Фальконе. С одной стороны, змея, изваянная в бронзе скульптором Ф.Г. Гордеевым, стала еще одной, дополнительной точкой опоры для всего монумента, с другой – это символ преодоленных внутренних и внешних препятствий, стоявших на пути к преобразованию России. В фольклоре такое авторское понимание художественного замысла было расширено. В Петербурге многие считали памятник Петру неким мистическим символом. Городские ясновидящие утверждали, что «это благое место на Сенатской площади соединено невидимой обычному глазу „пуповиной“ или „столбом“ с Небесным ангелом – хранителем города». А многие детали самого монумента сами по себе не только символичны, но и выполняют вполне конкретные охранительные функции. Так, например, под Сенатской площадью, согласно старинным верованиям, живет гигантский змей, до поры до времени не проявляя никаких признаков жизни. Но старые люди были уверены, что, как только змей зашевелится, городу наступит конец. Знал будто бы об этом и Фальконе. Вот почему, утверждает фольклор, он включил в композицию памятника изображение священного змея, будто бы заявляя нечистой силе на все грядущие времена: «Чур меня!»

Согласно одной любопытной народной легенде, записанной в Сибири, Медный всадник – это не столько памятник Петру I, сколько змее, однажды спасшей его. Если верить этой легенде, Петр как-то сильно заболел. В горячке вышел на берег Невы, и чудится ему будто шведы с другого берега идут Питер брать. Вскочил он на своего коня и хотел уже с берега в воду скакнуть. И тут змей, что в пещере на берегу жил, коню ноги обмотал, как удавка. Не дал прыгнуть. Спас царя. Вот памятник ему и поставлен.

Еще один позитивный образ змеи появился в Ленинграде в 1930 году. Это было скульптурное изображение одного из древнейших медицинских символов: змея, изливающая целительный яд в лабораторную чашу. Композиция стояла на Литейном проспекте перед зданием Мариинской больницы, на месте снесенного большевиками памятника племяннику Николая I, управляющему Ведомством императрицы Марии, «просвещенному благотворителю», как его называли современники, герцогу Петру Георгиевичу Ольденбургскому. Правда, городские острословы и тут ухитрились приземлить возвышенный целительный образ некогда священного пресмыкающегося, придать ему уничижительный смысл. В городском фольклоре скульптурная композиция «Чаша со змеей» известна под именем «Тещин язык».

Механизм понимания языка символов был безотказен. Он срабатывал на уровне подсознания. Этому способствовал общий образовательный опыт всего социума. Так, дети понимают материнский язык задолго до того, как научатся говорить сами. Однако случались и сбои. Как правило, это происходило тоже благодаря предшествующему опыту. Но опыту отрицательному, негативному Известно, что масонские знаки в православной России воспринимались как меты дьявола. Одним из таких знаков был треугольник, на самом деле считающийся всего лишь графическим изображением профессионального инструмента каменщика – мастерка. Но в России масонских символов боялись. Ими пугали детей. Достаточно напомнить, что бранное слово «фармазон» произведено из названия французских масонских или, как тогда говорили, франкмасонских лож. Доморощенных отечественных масонов так и называли: франкмасоны. Дело дошло до того, что в начале XX века, в преддверии грядущих революций, охваченные дьяволоманией мистики увидели в фабричной марке фабрики «Треугольник» – два скрещенных красных треугольника, помещенные на внутреннюю сторону резиновой обуви, – признак того, что дьявол уже явился на землю и местом своего пребывания избрал Петроград.

Символизм, господствовавший в обществе, проникал и в бытовое сознание горожан. Осенью 1917 года владельцы многих домов были обеспокоены тем, что на наружных дверях появились «загадочные кресты в сочетании с другими непонятными знаками». Известный предсказатель Сар-Даноил дал этим метам мистическое толкование. Заговорили о неминуемой гибели всех, чьи квартиры были помечены этими знаками. В ходе расследования оказалось, что так китайцы, которых было в то время много в Петрограде, помечают свои квартиры. В их иероглифах «десять» имеет вид удлиненного креста, а «единица» напоминает восклицательный знак. Но паника была посеяна. Заговорили о конце света.

Язык государственной символики известен давно. Флаг аборигенов Приневья ингерманландцев был трехцветным: желтое поле означало достояние, хлеб, изобилие; голубые полосы – вода, Нева, озера; красный – власть. По преданию, каменные стены крепости Ниеншанц были выкрашены в красный цвет. Насколько серьезно относился к государственной символике Петр I, можно судить по фольклору о происхождении Андреевского флага. Известно, что Андреевский флаг был учрежден в 1699 году, за четыре года до основания Петербурга. Он представлял собой диагональный небесно-голубой крест на фоне прямоугольного ослепительно белого полотнища. Россия была не единственной страной, использовавшей этот популярный в христианских странах символ. Косой Андреевский крест присутствует на флаге Шотландии, он легко прочитывается в рисунке флага Великобритании, изображен на флагах некоторых американских штатов и на флагах других государств, областей и провинций. И в каждой из этих стран и земель есть этому свои объяснения.

Существует и петербургская легенда о происхождении знаменитого флага. Будто бы однажды Петр размышлял о флаге, находясь в собственном домике на Петербургской стороне. Размашисто шагал по покою, от окна к двери… от двери к окну. Неожиданно остановился и выглянул в окошко. А там, на земле, распластался крест – темная тень от оконных переплетов. Петр вздрогнул, почувствовав в этом какое-то знамение. Тень от окна будто бы натолкнула Петра на мысль об Андреевском кресте. Впрочем, есть и другая версия появления на Руси Андреевского флага. Как известно, флаг представляет собой точную копию государственного символа Шотландии. Если верить фольклору, его предложил использовать для России ближайший сподвижник Петра Яков Брюс, по происхождению шотландец и выходец из этой страны. А Петру эта мысль понравилась. Андрей Первозванный слыл покровителем Шотландии. Пусть будет и покровителем новой России.

К чести петербургской низовой культуры, городской фольклор не позволил себе никаких сомнительных игр с этим почетным символом. Даже тогда, когда, казалось бы, для этого представилась возможность. В марте 1988 года, в разгар так называемой горбачевской перестройки, в газете «Советская Россия» появилось открытое письмо никому до того не известного преподавателя химии Ленинградского технологического института Нины Андреевой с красноречивым заголовком: «Не могу поступиться принципами». В статье, насквозь пронизанной животным страхом перед наступившими переменами, содержались откровенные призывы сохранить основные идеологические и политические принципы, выработанные за годы советской власти, остановить или круто изменить ход начавшихся реформ, прекратить либеральные демократические преобразования, начавшиеся в стране. Под ее знамена начали стекаться все прокоммунистические силы. Нину Андрееву окрестили «Генсек Нин Андреев», а «флаг» всех антиперестроечных сил, поднятый ею и подхваченный коммунистами-ленинцами, умело дистанцировали от священного государственного символа и обозвали всего лишь «НинаАндреевским флагом».

Испокон веков в традициях межгосударственных взаимоотношений краеугольным камнем был принцип уважения к государственным символам других стран. Неуважение к ним, как правило, вело к дипломатическим конфликтам, а то и к разрыву отношений. Мы уже рассказывали о вынужденном официальном исполнении гимна демократической Франции на территории монархической России. Другое дело, когда государственные символы получают единодушное осуждение всего международного сообщества, как это случилось с символами фашистской Германии после окончания Второй мировой войны. В Петербурге с этим обстоятельством связана одна городская легенда. Она рассказывает о том, как озлобленные поражением пленные немецкие солдаты, занятые после войны в восстановлении разрушенного бомбежками и артобстрелами Ленинграда, будто бы специально включили знак свастики в орнамент фасада ничем не примечательного жилого дома № 7 в Угловом переулке.

Действительно, построенный по проекту архитектора Г.В. Пранга в 1875 году дом выложен серым кирпичом и пестро орнаментирован краснокирпичными вставками. В его орнаменте и в самом деле хорошо различим знак свастики. Однако к немцам или к поверженной Германии он не имеет никакого отношения. Этот древний символ света и щедрости присутствует в традиционных орнаментах многих народов мира. Известен он и в России. Он представлял собой один из вариантов креста и считался источником движения, эмблемой божественного начала. Свастика была домашним символом дома Романовых и изображалась на капотах царских автомашин, на личных конвертах императрицы, на поздравительных открытках. Свастику даже планировали разместить на новых денежных купюрах, которые готовили к выпуску после окончания Первой мировой войны. Но в XX веке знак свастики был использован немецкими нацистами в качестве эмблемы «арийского» начала и в современном восприятии вызывает однозначные ассоциации с фашизмом, ужасами войны, уничтожением и смертью.

В этом контексте уже не имело особого значения, кто возводил или ремонтировал именно этот дом, не имело значения даже время его возведения. Для создания легенды было вполне достаточно того факта, что пленные немецкие солдаты в самом деле участвовали в восстановлении Ленинграда и на фасаде дома в Угловом переулке, хорошо видном с набережной Обводного канала, многократно повторенный, действительно присутствует этот одиозный знак.

Справедливости ради надо сказать, что и в родном Отечестве нет-нет да и появляются силы, позволяющие себе иронизировать или издеваться над собственными государственными символами. Так, во время Русско-японской войны 1904–1905 годов появилась пародия на русский гимн «Боже, царя храни»:

Боже, царя возьми,

Он нам не нужен.

В лоб он контужен

Я-пон-ца-ми.

Напомним, что еще в 1891 году, будучи наследником престола, Николай Александрович посетил Японию. Там на него было совершено покушение. Японский городовой ударил будущего русского императора шашкой по голове. Слава богу, все обошлось, но питерские пересмешники связали это обстоятельство с неумелыми действиями России в войне с Японией, гибелью русского флота в Цусимском проливе и окончательным поражением в 1905 году.

Отдельная страничка в мировой истории межличностных отношений принадлежит языку цветов. В Европу этот загадочный язык влюбленных был ввезен с Востока в эпоху романтизма и сразу завоевал популярность в среде городского населения. В немалой степени этому способствовало сочинение персидского автора «Селам, или язык цветов», которым зачитывалась молодежь. В 1830 году книга была переведена на русский язык. Особый смысл придавался не только каждому сорту растений или окрасу его бутонов, но и общему числу цветов в букете. Количество от одного до двенадцати выражало разную степень положительных чувств, от легкой приязни и товарищеской дружбы до пылкой любви и бурной страсти. Букет из тринадцати цветов означал: «Я ненавижу тебя и презираю». Имел значение и подбор цветов по определенным названиям.

После победного 1812 года, когда волна всеобщей любви к русскому императору Александру I докатилась до Европы, немецкие дамы ввели в моду так называемые александровские букеты, состоявшие из цветов и растений, начальные буквы названий которых должны были составить имя русского императора: Alexander (Anemone – анемон; Lilie – лилия; Eicheln – желуди; Xerant henum – амарант; Accazie – акация; Nelke – гвоздика; Dreifaltigkeitsblume – анютины глазки; Ephju – плющ; Rose – роза).

Поскольку смысловой диапазон языка цветов был достаточно широк, то нет ничего удивительного в том, что цветы использовались в различных пророчествах и предсказаниях. Так, известная в театральных кругах пророчица и балетоманка графиня Бенкендорф предсказала знаменитой балерине Анне Павловой, что для нее цветы станут орудием судьбы, а «перед смертью знак будет».

Это странное пророчество о неких таинственных знаках, которые судьба станет подавать в конце жизни ставшей уже всемирно известной балерине, самым неожиданным образом сбылось. Если верить преданиям, Анна Павлова «всю жизнь не любила красные розы». Она с откровенной неохотой принимала их от поклонников, осторожно обходила букеты ярких роз в цветочных магазинах, пугливо остерегалась цветущих кустов роз в садах и парках. Об этом хорошо знали ее друзья. Одна из ее русских подруг во Франции даже высадила в своем саду специально для Анны роскошный куст белых роз. Однажды, находясь в гостях у подруги, благодарная Анна залюбовалась прекрасными белоснежными бутонами и не заметила, как приблизилась к ним на опасно близкое расстояние. Вдруг она вскрикнула от боли. В палец вонзился шип. Ничтожная капля алой крови так поразила балерину, что она тут же вспомнила старое пророчество. «Это знак судьбы, о котором говорила графиня, – воскликнула она. – Мы теперь с этой розой одной крови». Через несколько дней подруга Анны, прогуливаясь по саду, пришла в ужас, обнаружив, что «куст белых роз покрылся красными наростами». В тот же день ей сообщили, что великая русская балерина Анна Павлова скончалась.

Причудливой оказалась судьба еще одного коммуникативного языка – татуировки. В диком племенном обществе татуировка выполняла две основные функции: она идентифицировала члена сообщества по социальному признаку среди «своих» и запугивала, устрашала «чужих». Соответствующими были и рисунки, наносимые на кожу путем накалывания с последующим втиранием красящих веществ. Они были либо эмоционально отличными одни от других, либо угрожающими, воинственными. Первыми европейцами, которые подхватили этот варварский обычай у аборигенов Новой Зеландии, были моряки Джеймса Кука. Затем татуировка, не найдя приверженцев в законопослушной светской среде, ушла в криминальный мир. Здесь она продолжала выполнять опознавательную роль. Так, среди петербургских уголовников, отсидевших в знаменитых «Крестах», были модны наколки на пальцах в виде перстней, которые прочитывались: «Прошел „Кресты“, или «Переход из „Крестов“ в зону». Иногда татуировка выполняла важные в уголовном мире охранительные функции. В советские времена многие отпетые преступники накалывали на груди и спине портреты Ленина и Сталина, в уверенности, что по ним чекисты не решатся бить или стрелять.

Сегодняшняя повальная мода на татуировки – не более чем социальный курьез, о котором общество очень скоро будет вспоминать со стыдом и смущением в глазах и досадой на самое себя в сердце.

6

Пожалуй, самым загадочным языком общения на протяжении всей истории человеческой цивилизации остается мистический язык цифр и чисел. Происхождение этого таинственного языка теряется в глубине седой древности. Приобретению цифрами и числами мистического смысла в значительной степени способствовало то обстоятельство, что в письменностях многих народов первоначально не было специальных знаков для обозначения счета. Его записывали с помощью букв, а те в свою очередь, кроме численного количества, обозначали еще и различные устойчивые понятия и представления. Вспомним, что еще сравнительно недавно буквы русского алфавита произносились полностью: аз, буки, веди, глагол, добро, земля, люди и так далее. Так было и в других алфавитах. Это не могло не влиять на восприятие самих цифровых символов. Например, на иврите цифра «13» и понятие «смерть» обозначались одинаковым знаком. В одном из центральных сюжетов всех известных нам Евангелий – Тайной вечере – участвуют 13 человек: Иисус Христос и двенадцать апостолов. И один из них оказался предателем. Чему же удивляться, что это число несет в себе исключительно негативное содержание.

Со времени изобретения цифр каждой из них придавалось свое особое значение, свойсобственный сакральный смысл. В разных культурах он был различным. В христианском мире знак «1» означал мужчину, «2» – женщину, «3» – единство, «4» – совершенство, «7» – разум, «10» – мировой порядок, «12» – высшее совершенство, «13» – мировое зло, чертову дюжину. Знаком «0» обозначали небытие. Древние нумерологи вывели и пресловутое число Антихриста, или «число зверя», которое, согласно 18-му стиху 13-й главы Апокалипсиса, равнялось шестистам шестидесяти шести (666).

Если верить фольклору, в России были известны несколько исторических персонажей, которых в народе считали Антихристами. Первым из них в современной истории был Петр I. «Звериное число» 666 вывели из чисел, связанных с его царствованием. Противники предпринятых им реформ называли Петра «окаянным, лютым, змееподобным, зверем, губителем, миру всему явленным, гордым и лютым ловителем».

Другим Антихристом и губителем православной веры называли в России французского императора Наполеона. Это нашло свое отражение даже в официальной историографии. В 1806 году, в связи с вступлением России в антифранцузскую коалицию, Священный Синод Российской империи объявил Наполеона Антихристом, чтобы «русским рекрутам было понятно, ради чего они умирают в болотах Пруссии». Прозвище укоренилось. Оно вполне укладывалось в мифологическое сознание народа, хорошо знакомого с откровениями Иоанна Богослова, который предупреждал: «Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть». «Имеющие ум» считали. Как и русские, французские буквы имеют свои числовые аналоги, и если по этой азбуке написать цифрами слова: L’Empereur Napoleon (император Наполеон), то сумма этих чисел будет равна 666. Значит, Наполеон и есть тот зверь, появление которого предсказал вещий Иоанн. В 1812 году, когда Наполеон пересек границу России и пошел на Москву, это подтвердилось.

С пресловутым «числом зверя» столкнулся и Николай II в 1914 году. Как известно, в 1248 году князь Александр Ярославич, прозванный в народе Невским, стоял перед трудным выбором – начать войну с могущественной Ордой или заключить мир, пусть даже унизительный, но спасительный для России. Александр выбрал мир. С тех пор прошло ровно 666 лет. И вот, перед таким же выбором оказался и Николай II. В отличие от древнерусского князя, он выбрал войну с Германией. Чем это закончилось, стало ясно в октябре 1917 года.

Интересно, что еще в XVI веке французский ученый, один из основателей современной исторической хронологии Жозеф Жюст Скалигер путем сложных математических вычислений указал на год смерти последнего европейского Антихриста, воплотившегося в человека. Понятно, что никакое конкретное имя в этих расчетах фигурировать не могло, но, как выяснилось уже в наше время, год смерти «губителя рода человеческого» – 1953 – мистическим образом совпал с годом кончины Сталина.

Таинственная магия чисел завораживала и зачаровывала не одно поколение петербуржцев. В цифровых совпадениях, кажущихся на первый взгляд случайными и необязательными, виделся скрытый смысл происходящих событий и напоминание о том, что все проходит и все повторяется. Накануне нового, 1801 года на Смоленском кладбище, что на Васильевском острове, появилась юродивая, которая прорицала императору Павлу I скорую смерть. Количество лет жизни императора, пророчила она, будет равно количеству букв в тексте изречения над главными воротами Михайловского замка. Из уст в уста передавалось это жуткое предсказание. С суеверным страхом вчитывались обыватели в библейский текст на фасаде замка: «Дому твоему подобаетъ святыня Господня въ долготу дней». Букв, с учетом обязательного в то время твердого знака, было 47. С ужасом ожидали наступления 1801 года, в котором императору должно было исполниться столько же лет. Пророчество сбылось в ночь с 11 на 12 марта того же года.

Уже после смерти Павла Петровича в его мистическую биографию решили внести свой вклад петербургские нумерологи. Оказалось, что Павел I царствовал четыре года, четыре месяца и четыре дня. Из суммы трех четверок сложилось роковое число двенадцать – дата его смерти: 12 марта. И это еще не все. Вспомним количество букв в надписи на фронтоне Михайловского замка. Их было ровно 47. Столько же лет прожил Павел Петрович. И ровно столько же дней – 47 – можно насчитать от дня его рождения 20 сентября до вступления на престол – 6 ноября. Во всех этих числах присутствует роковая четверка – мистическая для Павла I цифра.

И как бы в подтверждение их выводов родилась легенда. Она утверждает, что каждую ночь, в 0 часов 47 минут, в окне комнаты Михайловского замка, где находился смертный одр убитого в возрасте 47 лет императора, появляется призрак Павла I. Призрак со свечой в руках стоит до тех пор, пока мимо не пройдет 47-й прохожий.

Тревожная мистика чисел настигла и сына Павла I, императора Александра I. Собираясь однажды в путешествие по России, Александр I посетил схимника Александро-Невской лавры и попросил у него благословения. Старец благословил императора, сказав при этом загадочные слова: «И посла мiрови ангела кротости». Долго император и его приближенные искали разгадку этой таинственной фразы. А заключалась она в том, что буквы славянской грамоты имеют одновременно и цифровые значения: и – 8, п – 80, о – 70, с – 200, л – 30, а – 1, м – 40, i – 10, р – 100, в – 2, н – 50, г – 3, е – 5, к – 20, т – 300. Так вот, если буквы сказанного схимником изречения обратить в числа, то сумма их будет равна году рождения императора Александра I:

8 + (80 + 70 + 200 + 30 + 1) + (40 + 10 + 100 + 70 + 2 + 8) + (1 + 50 + 3 + 5 + 30 + 1) + (20 + 100 + 70 + 300 + 70 + 200 + 300 + 8) = 1777

Но и это еще не все. Столь же знаменательным оказалось совпадение чисел, полученных при сложении годов, месяцев и дат таких событий, как рождение, вступление на престол и кончина Александра Благословенного. Он родился 12 декабря 1777 года, вступил на престол 12 марта 1801 года и скончался 19 ноября 1825 года. Если эти даты расположить вертикально и сложить, то итог такого сложения даст и число лет жизни, и число лет царствования.

Вот как изображали эту удивительную мистическую таблицу современники:

Петербургские мистики не в первый раз обращались к символике чисел, пытаясь разгадать судьбу Александра I. Особое значение придавалось связи крупнейших петербургских наводнений с датами рождения и смерти императора. Судьбоносным оказалось число «12». Александр родился 12 декабря 1777 года, через 12 недель после разрушительного наводнения, случившегося 21 сентября этого года, а умер через 12 месяцев и 12 дней после наводнения 1824 года. Даже число «21» при чтении справа налево можно было принять за «12».

Наводнения 1777 и 1824 годов были самыми разрушительными в истории Петербурга. Жители помнили, как во время посещения Александром одного из разрушенных районов столицы после наводнения 1824 года кто-то за спиной императора проговорил: «За грехи наши Бог нас карает». – «Нет, за мои», – будто бы пробормотал царь в наступившей тишине. Напомним, что Александр I всю жизнь не мог простить себе невольное участие в заговоре против своего отца. Если верить фольклору, его отказ от царствования, уход из светской жизни и превращение в загадочного сибирского старца Федора Кузьмича был связан с желанием императора вымолить у Бога прощение за свой проступок.

Свои «роковые цифры» нумерологии вычислили и для многих других персонажей петербургской истории. Для герцога Бирона, по его же собственным рассказам, особую, мистическую роль в жизни сыграла цифра «2». И действительно, 22 года он верой и правдой служил Анне Иоанновне, сначала в Курляндии, затем в Петербурге, 22 дня был регентом и 22 года провел в ссылке. Наконец, когда герцог скончался, нумерологи отметили, что и это произошло не без вмешательства пресловутой двойки. Он умер на 82-м году жизни.

Дамокловым мечом нависало роковое число «18» над трагической судьбой Александра II. Он родился в 1818 году, графически изображавшимся двумя одинаковыми числами «18», поставленными рядом, и жил до тех пор, пока вторая половина его года рождения не рухнула и не перевернулась, мистическим образом превратив год рождения в год смерти. В 1881 году Александр II пал жертвой террористического акта народовольцев.

Для Николая II «роковым» стало число «17». При крушении императорского поезда 17 октября 1888 года только чудом удалось избежать трагедии. Царь подписал знаменитый Манифест о гражданских свободах 17 октября 1905 года и тем самым, по мнению большинства историков, подписал себе приговор. Роковым для всей династии Романовых стал 1917 год, в течение которого сначала он отрекся от престола, а затем произошли сразу две революции. И, наконец, в ночь на 17 июля 1918 года в Екатеринбурге по приказу ленинского правительства Николай II вместе со своей семьей был расстрелян.

Но это еще не все. В феврале 1917 года первая возлюбленная Николая II Матильда Кшесинская, потрясенная крушением монархии, которой она была искренне предана не только по убеждениям, а и по родству, поскольку к тому времени была замужем за великим князем Андреем Владимировичем, покинула Петроград и поселилась в Европе. С 1920 года жила во Франции. Там она пристрастилась к игре в рулетку. В память о печальных событиях 1917 года ставила только на цифру «17», за что французы ее так и прозвали «Мадам Дизсептьем» (dix-sept – семнадцать). И все это по мнению убежденных нумерологов, имело прямое отношение как к самому Николаю II, так и к его «роковому» числу. Они познакомились, когда юной балерине Мариинского театра было 17 лет, и в 1917 году его отняли как лично у нее, так и у всей России.

Зловещая «семерка» вкрадывалась даже в посмертные судьбы. Известно, что царский фаворит Распутин был убит в результате заговора в ночь на 17 декабря 1916 года. Тело старца предали земле в Царском Селе 21 декабря. Через 79 дней по решению Временного правительства гроб выкопали из могилы для перевозки и перезахоронения у подножья Поклонной горы. Но на пути произошла авария автомашины, и, согласно одной малоизвестной легенде, тело Распутина до Поклонной горы вообще не было довезено, а кремировано в котельной Политехнического института. А через 79 лет, в декабре 1995 года, как раз на месте той злополучной аварии произошел прорыв плывуна, в результате чего на несколько лет был закрыт перегон между станциями метро «Лесная» – «Площадь Мужества».

Своя мистическая «семерка» была и у Пушкина. Известно, что поэт отличался взрывным характером, в пылу спора мог обидеть, оскорбить, не раз дрался на дуэли. Последняя дуэль в его жизни, по некоторым подсчетам, была 7-й. Она состоялась 27 января 1837 года, в 17 часов вечера. Пушкину к тому времени исполнилось 37 лет.

Цифра «7» в христианской нумерологии считается святым числом. Не случайно ее можно обнаружить в судьбах православных культовых сооружений. Так, любители математического языка цифр обращают внимание на то, что Смольный собор строился 87 лет, 87 лет он был открыт для посещения. Затем после революции был закрыт и в течение 87 лет использовался не по назначению.

Магическая «семерка» не минула судьбы и другого петербургского храма – Спаса на Крови. Его освятили в 1887 году. В 1907-м над его главным куполом водрузили крест. В 1927 году храм был передан иосифлянам, которые стояли в оппозиции к официальной Русской церкви и терпимо относились к советской власти.

Кроме «семерки», в фольклоре широко использовались и другие цифры. В основном это происходило в определенных ситуационных обстоятельствах и только по отношению к личности, оценка которой ставилась в некую ассоциативную зависимость от другого лица, хорошо известного и уже оцененного историей. Любовницу Александра II Екатерину Долгорукую, готовящуюся и не успевшую из-за трагической смерти императора стать его официальной супругой, называли Екатериной III. Верховного главнокомандующего русской армией в Первой мировой войне великого князя Николая Николаевича (Младшего), метившего, по мнению многих, в императоры, в народе окрестили Николаем III. Властолюбивого и амбициозного Председателя Временного правительства Александра Федоровича Керенского прозвали Александром IV. Эта таинственная нумерологическая традиция не изжила себя и в современной России. Владимира Путина то ли за его улыбчивость, то ли за абсолютную монополизацию власти в стране называют Владимиром II, вторым после любимого героя народных былин и сказаний Владимира Красное Солнышко.

7

Утверждение лингвистов, что повседневная устная речь петербуржцев тяготеет к письменной литературной норме, в то время как московская – к традиционному народному говору, имеет под собой достаточно серьезные основания. Об этом говорит и солидная разница в возрасте этих столичных городов, и скорость их статусного взросления. Сравнительно медленная эволюция Москвы от небольшого укрепленного городка на Боровицком холме к столице огромного государства позволила ей на протяжении долгих веков не только собрать вокруг себя различные земли и народы, но и впитывая в себя их многочисленные говоры, наречия и диалекты, постепенно создать единый государственный язык. Москва, таким образом, вольно или невольно обрекла себя на историческую роль хранительницы языковых традиций.

У Петербурга на это времени не было. И хотя на него навалилось не меньшее количество самых разных, в том числе иностранных языков, он их в силу стремительной скорости своего развития не впитывал, а смешивал. Кроме того, рождение Петербурга практически совпало с зарождением современной литературы – культурологического явления, равного по силе воздействия на общественное сознание таким цивилизационным процессам как промышленная или финансовая революции. В этих условиях петербургский язык приобретал некоторые характерные признаки, во многом отличные от традиционной московской речи. Кажется, первыми эти различия обнаружили публицисты, затем их зафиксировали лингвисты. Городскому фольклору оставалось только как-то на это отреагировать.

Особый петербургский язык начал складываться давно, и процесс этот продолжается до сих пор. В XIX веке появилось петербургское слово, которым городской фольклор окрестил своих, петербургских мошенников, мелких плутов, карманных воришек. Слово для обозначения таких людей в России существовало давно. Их называли старинным нарицательным именем с общеславянским корнем «жулик». Однако в Петербурге для их дефиниции было использовано немецкое слово Mauser, то есть вор. На русском языке оно стало звучать как «мазурик». Лексема «мазурик» в качестве словарной единицы появилась не сразу. Сначала на блатном жаргоне возникло слово «маза», которое означало «учитель» или «вор-профессионал», и только затем появилось обозначение его ученика – мазурик.

В 1940-х годах возникло петербургское слово для обозначения сетчатой продуктовой сумки. В Москве такая кошелка называлась сеткой. Некоторое время это название бытовало и в Питере. После войны ленинградские женщины не выходили на улицу без такой легкой сумочки. Брали ее на всякий случай, на авось, вдруг что-нибудь удастся получить на продовольственные карточки или достать каким-нибудь иным способом. И прозвали такие сетки авоськами. Если верить фольклору, это произошло после одного из выступлений Аркадия Райкина, в котором он озвучил это ставшее сегодня привычным название.

Можно привести целый список параллельных петербургских и московских названий одних и тех же предметов быта или явлений жизни. До сих пор москвичи задают один и тот же вопрос, когда петербуржцы говорят, что их квартира расположена в такой-то парадной: «Вы что, живете во дворцах?» В отличие от наших квартир, квартиры москвичей располагаются в подъездах. В Петербурге носят сапоги и едят пышки, в Москве – ходят в ботинках и кушают пончики. Петербуржцы отдыхают на уличных скамейках, которые в Ленинграде, кстати, назывались «ленинградскими диванами», москвичи усаживаются для этого на лавочки. В Петербурге писали короткими деревянными палочками с прорезанной щелью, в которую вставляли металлическое перо, и потому всю эту нехитрую конструкцию называли вставочкой. Вставочки служили удобным продолжением руки, и поэтому в Москве их называли ручками. У нас женщины носят передники, у них – фартуки. В Питере в магазинах продаются батоны, бублики, свекла, кура, в Москве – булки, баранки, свёкла, курицы. Мы входим в арку, они – в ворота. Мы платим за услуги ЖКХ по квитанциям, москвичи – по жировкам. У нас последний человек в очереди так и называется: последний, в Москве он крайний.

Между тем принцип синонимичности в подборе лексических московско-петербургских пар срабатывал не всегда. Так, в петербургский бытовой лексикон с начала 1920-х годов навсегда вписано слово «буржуйка», аналогов которому нет ни в одном региональном словаре. «Буржуйка» – это переносная печь с выводом дымохода в оконную форточку. Впервые такие приспособления для обогрева появились во время первой петроградской блокады в годы Гражданской войны, когда повсеместно было отключено центральное отопление. Первоначально печи были двух видов. Их различие состояло в том, что одни изготавливались из тяжелого и прочного чугуна, другие – из легкой дешевой жести. Первые были доступны не всем и назывались «буржуйками», вторые – «пролетарками». В историю ленинградской блокады и те и другие вошли под общим именем: «буржуйки». В старых ленинградских квартирах до сих пор сохранились их следы – темные несмываемые пятна посреди комнат. Среди пожилых блокадников существует суеверная примета: если эти пятна закрасить или уничтожить, все может повториться снова.

Особые отношения у Москвы и Петербурга сложились с французским словом «тротуар» и голландским «панель». В пресловутом многовековом диалоге двух столиц Москва из небогатого синонимического ряда предпочитала слово «тротуар», а Петербург – «панель». Этому есть объяснение. В Петербурге пешеходная часть центральных улиц выкладывалась каменными плитами, или панелями, как их здесь называли. Благодаря городскому фольклору, сохранился даже такой лингвистический монстр, как «плитуар», которым одно время небезуспешно пытались пользоваться строгие ревнители исконно русского языка:

Не ходи по плитуару,

Не бренчи калошами.

Все равно любить не буду,

И не сумлевайся.

В этом не было бы ничего особенного, если бы не одно обстоятельство. Для Невского проспекта Петербург сделал принципиальное исключение. Пытаясь преодолеть двусмысленность, связанную с известным словосочетанием «пойти на панель», он предпочел для пешеходных мостовых Невского проспекта синоним «тротуар».

Фольклор оказался исключительно изобретательным. Переносный смысл он оставил для художников, готовых в любое время выйти на Невский проспект и «отдаться» на милость невзыскательных заказчиков, рисуя их портреты прямо на улице. Это получило название: «выйти на панель». Пресловутая панель запечатлена и в питерском фразеологизме «служить у графа Панельного». На языке питерского фольклора это значит «ничего не делать полезного» или просто «бездельничать». Это легко укладывалось в один ряд с петербургской поговоркой: «Шлифовать тротуары Невского проспекта». Что же касается универсального «пойти на панель» в смысле «заняться проституцией», фольклор предложил свою питерскую формулу: «Пойти на Невский». В широко известных в свое время стихах об этом сказано откровенно и недвусмысленно:

Нынче я уже не прачка,

Больше не стираю.

Я по Невскому хожу,

Граждан примечаю.

Сомнительный с точки зрения общепринятой морали дамский промысел на Невском проспекте в свое время приобрел чуть ли не официальный характер. Похоже, существовал некий общественный договор, согласно которому все делали вид, что Невский проспект и создан-то был исключительно для этого. Вот анекдот начала XX века.

«Городовой! Не можете ли указать поблизости недорогой ресторан?» – «А вот, барышня, идите прямо по Невскому до Аничкова моста… Потом повернете обратно, до Конюшенной… От Конюшенной поверните опять к Аничкову – пока к вам не пристанет какой-нибудь господин. Вот тут вам недорогой ресторан будет совсем близко».

Кстати, упомянутые в одной из приведенных нами частушек калоши московские ревнители русского языка назвали бы галошами. И правильно бы сделали. К какому бы языку – немецкому, французскому или даже латинскому – ни возводить этимологию русского названия этой «галльской обуви» для грязной сырой погоды, везде слышится и пишется буква «г». В конце концов московская норма победила и в петербургской литературной речи. В XX веке мы уже говорим и пишем, как и москвичи, «галоши».

Справедливости ради надо сказать, что подобное примирение скорее исключение, чем правило. И москвичи, и петербуржцы ревностно следят за сохранением лексических признаков собственной самости. В городском фольклоре Москвы и Петербурга определена даже демаркационная линия, разделяющая сферы влияния. Она проходит как раз посередине, на равном расстоянии от обеих столиц. Трудно сказать, кто первый – москвич или петербуржец – ввел в речевой оборот остроумную дипломатическую формулу языковой суверенности, но она существует и похоже, всех устраивает: «В Бологом поребрик переходит в бордюр», то есть заканчивается Петербург и начинается Москва. И наоборот.

Впрочем, что бы там не говорили лингвисты о неизбежном или гипотетическом сближении московского и петербургского языков, петербургский городской фольклор в большей степени волнуют различия в ментальности петербуржцев и москвичей. И даже если эти различия когда-нибудь сгладятся и станут незаметными, все равно в арсеналах городского фольклора останется сегодняшний анекдот.

В трамвай входит дама. Молодой человек уступает ей место.

«Вы ленинградец?» – спрашивает дама. – «Да. Как вы узнали?»

– «Москвич бы не уступил». – «А вы москвичка?»

– «Да. Но как вы узнали?» – «А вы не сказали спасибо».

8

Как мы видим, в отсутствие словарной необходимости новые слова не рождаются. Иногда эта необходимость бывает более острой, иногда менее, но чаще всего преодолеть надобность в слове невозможно. И именно она, эта непреодолимая потребность в новой, обновленной или измененной лексике является обязательным условием обогащения национального словника.

Однако лингвистический процесс словообразования рождается не на пустом месте. На примере Петербурга это особенно заметно. Петербург в силу своей исторической судьбы стал лабораторией для формирования новой структуры межчеловеческого общения в жестких условиях социального общежития. На улицах Петербурга наряду с русской слышалась французская, немецкая, итальянская и иная речь. Рядом с друг другом соседствовали православные церкви, католические костелы, лютеранские кирхи и другие молельные дома. На фабриках и заводах мастера с иностранными фамилиями управляли петербуржцами в первом поколении, недавними крестьянскими парнями, еще не знакомыми с носовыми платками и столовыми вилками. Французские гувернеры обучали купеческих дочек европейским танцам и современному политесу. Невский проспект пестрел серебряным шитьем чиновничьих мундиров, золотом гвардейских эполет и обманным блеском галунов выездных лакеев. Наши первые академики были иностранцами, первый архитектор – итальянцем швейцарского происхождения, любимая матушка-императрица – немкой, а предком первого поэта и создателя современного русского литературного языка, которым мы сегодня пользуемся, был эфиоп.

Петербург представлял собой одно единое неделимое множество, притом что все составляющие этого множества были исключительно разными и неоднородными. Еще в начале XIX века писатель Владимир Соллогуб в повести «Тарантас» заметил, что «петербургские улицы разделяются, по табели о рангах, на благородные, высокоблагородные и превосходительные». Другой писатель Леонид Борисов через 100 лет в повести об Александре Грине «Волшебник из Гель-Гью» сделал изящное уточнение: «Был поздний холодный вечер… Питеряне в этот час ужинали, петербуржцы сидели в театрах, жители Санкт-Петербурга собирались на балы и рауты». И все это в границах только одного города. Что же оставалось, как не найти общую форму общения, понятную одновременно всем и каждому в отдельности. Петербургу это удалось. И если Москву традиционно принято считать собирательницей русских земель, то Петербургу по праву принадлежит роль собирателя европейских языков. Через прорубленное и распахнутое настежь Петром I окно в Европу в Россию хлынул поток иноязычной лексики. Петербуржцы умело трансформировали ее в русскую речь и приспособили к повседневному бытованию.

В значительной степени это происходило не без участия городского фольклора. В академические толковые словари, определяющие национальную языковую норму, эти слова вошли уже в качестве русских.

В этом нет ничего удивительного. Подобное происходит со всеми странами и народами. За исключением тех, которые остановились в своем развитии.

Эпоха просвещения в фольклоре петербургского студенчества

1

Петербургской период истории России безо всякой натяжки можно назвать эпохой русского Просвещения. Здесь, в Петербурге, в самом начале XVIII века почти одновременно с основанием города церковь впервые была лишена многовекового монопольного права на предоставление знаний. Появились первые, сначала военные, а затем и светские учебные заведения, организованные по европейским образцам. Незадолго до своей смерти Петр I успел сформулировать идею универсального университетского образования, а его дочь, императрица Елизавета Петровна, подписала указ о создании государственного Университета в Москве. Первое профессиональное образование появилось в Петербурге одновременно с созданием Берг-коллегии, руководившей добывающими отраслями зарождающейся промышленности. При Екатерине II было положено начало женскому образованию. И наконец, в 1801 году впервые в России создается Министерство народного образования, ставшее во главе сформированной цельной и строго регламентированной системы образовательных учреждений в стране. В целом такая структура, пройдя сквозь три столетия самых невероятных социально-политических испытаний, сохранилась до настоящего времени.

Между тем первые попытки просвещения взрослого населения были наивными и носили игровой, развлекательный характер, сродни современным опытам подготовки к поступлению в общеобразовательную школу в подготовительных группах детских воспитательных учреждений. По совету немецкого философа-идеалиста Готфрида Вильгельма Лейбница, который одним из путей просвещения считал собирание всяческих редкостей и создание на их основе просветительских общедоступных собраний, Петр I основал первый в России музей. Приводя в суеверный ужас невежд и ретроградов, он издает указ «О принесении родившихся уродов». Коллекция начинает складываться еще в допетербургский период, в Москве, куда свозятся приобретенные самим царем и подаренные ему необычные вещи, редкие инструменты, книги – все то, что, по мнению Лейбница, «может наставлять и нравиться», а по выражению Петра – «зело старо и необыкновенно». В 1714 году коллекцию перевозят в Петербург и размещают в Летнем дворце, в специально выделенном для этого помещении, названном «Куншткамерой», что в переводе с немецкого означает «кабинет редкостей». Однако коллекция стремительно растет и очень скоро грозит вытеснить из Летнего дворца его обитателей. В 1719 году ее переводят в палаты казненного к тому времени сподвижника царя Александра Кикина на Береговую линию, вскоре переименованную в Шпалерную. Здесь, в Кикиных палатах, и открывается первый в России общедоступный музей – Кунсткамера.

Однажды, как рассказывает старинное предание, Петр I пришел в Кунсткамеру в сопровождении знатнейших людей. Указав на выставленные там редкости, царь будто бы сказал: «Теперь представляется полная возможность знакомить всех как с устройством тела человека и животных, так и с породами множества насекомых. Пусть народ наглядно видит богатство обитателей земного шара». Генерал-прокурор Сената граф Павел Иванович Ягужинский, имея в виду, что Кунсткамере нужна финансовая поддержка, чтобы приобретать новые редкости, предложил Петру брать с посетителей плату по одному рублю. Это предложение не понравилось Петру. «Нет, Павел Иванович, – сказал он Ягужинскому, – чем брать, я скорее соглашусь угощать каждого пришедшего чаем, кофе или водкой».

И действительно, вскоре главному смотрителю Кунсткамеры выделили 400 рублей в год на угощение посетителей. Этот обычай просуществовал долго. Еще при императрице Анне Иоанновне посетителей угощали по желанию кофе, бутербродом или водкой, и Кунсткамера была открыта для всех без исключения сословий.

Но удаленность Кикиных палат от центра Петербурга снижала то значение, которое придавал Кунсткамере Петр I, поэтому начали подыскивать место для строительства специального здания. Однажды, согласно легенде, прогуливаясь по Васильевскому острову, Петр наткнулся на две необыкновенные сосны. Ветвь одной из них так вросла в ствол другой, что было невозможно определить, какой из двух сосен она принадлежит. Такой раритет будто бы и подал Петру мысль именно на этом месте выстроить музей редкостей.

Кунсткамеру возвели по проекту архитектора Георга Маттарнови, хотя в строительстве здания принимали участие и такие известные зодчие, как Н. Гербель, Г. Киавери и М. Земцов. Открытие нового музея состоялось в 1728 году. Говорят, достойное место в его экспозиции занял кусок той необыкновенной сосновой ветви.

Еще один подобный опыт просвещения был предпринят Петром в Летнем саду. Летний сад был разбит по инициативе и по личному указанию самого Петра в 1704 году на месте старинной, еще допетербургской усадьбы шведского майора Конау. Заразившись просветительскими идеями Готфрида Лейбница, Петр хотел, чтобы Летний сад, как и Кунсткамера, служил просвещению. Якоб Штелин, приехавший в Петербург в 1735 году, записал любопытное предание.

«Шведский садовник Шредер, отделывая прекрасный сад при Летнем дворце, между прочим, сделал две куртины, или небольшие парки, окруженные высокими шпалерами, с местами для сидений. Государь часто приходил смотреть его работу и, увидавши сии парки, тотчас вздумал сделать в сем увеселительном месте что-нибудь поучительное. Он приказал позвать садовника и сказал ему: „Я очень доволен твоею работою и изрядными украшениями. Однако не прогневайся, что прикажу тебе боковые куртины переделать. Я желал бы, чтобы люди, которые будут гулять здесь в саду, находили в нем что-нибудь поучительное. Как же нам это сделать?“ – „Я не знаю, как это иначе сделать, – отвечал садовник, – разве ваше величество прикажете разложить по местам книги, прикрывши их от дождя, чтобы гуляющие, садясь, могли их читать“ Государь смеялся сему предложению и сказал: „Ты почти угадал; однако читать книги в публичном саду неловко. Моя выдумка лучше. Я думаю поместить здесь изображения Езоповых басен“. <…> В каждом углу сделан был фонтан, представляющий какую-нибудь Езопову басню. <…> Все изображенные животные сделаны были по большей части в натуральной величине из свинца и позолочены. <…> Таких фонтанов сделано было более шестидесяти; при входе же поставлена свинцовая вызолоченная статуя горбатого Эзопа. <…> Государь приказал подле каждого фонтана поставить столб с белой жестью, на котором четким русским письмом написана была каждая басня с толкованием».

Просветительской цели служили и античные скульптуры, специально закупленные Петром I в Италии. Таблички, установленные рядом с ними, сообщали посетителям краткие исторические и культурологические сведения, связанные со скульптурами. К середине XVIII века количество скульптур в Летнем саду приближалось к 250. Остается только сожалеть, что большинство из них погибли в результате разрушительных наводнений 1777 и 1824 годов. Сохранилось только 89 скульптур, среди которых наиболее известна «Нимфа Летнего сада» – беломраморная Флора, выполненная в начале XVIII века неизвестным итальянским скульптором. К 1735 году, когда в Петербург приехал Якоб Штелин, в Летнем саду было устроено более 30 фонтанов, хотя в предании, отрывок из которого мы привели, упоминается о шестидесяти. К сожалению, все фонтаны погибли во время наводнения 1777 года. Впоследствии их решили вообще не восстанавливать.

Сколь трудным и непредсказуемым оказалось благородное дело просвещения, можно понять из истории Венеры Таврической. Эта подлинная античная статуя III века до н. э., найденная во время раскопок в Риме в 1718 году, была привезена в Россию стараниями агента Петра I Юрия Кологривова и дипломата Саввы Рагузинского. Венеру удалось обменять на мощи святой Бригитты, хотя надпись на бронзовом кольце пьедестала и напоминает о том, что Венера подарена Петру I папой Климентом XI.

С огромными предосторожностями, в специальном «каретном станке» статуя была доставлена в Петербург и установлена в Летнем саду «всем на обозрение и удивление». Появление Венеры в «мраморной галерее царского огорода» было воспринято далеко не однозначно. Венеру называли «Срамной девкой», «Блудницей Вавилонской» и «Белой дьяволицей», и, по свидетельству современников, многие плевались в ее сторону. У скульптуры пришлось поставить караульного.

В конце концов, после разрушительного наводнения 1777 года, когда часть скульптур серьезно пострадала от стихии, Венеру из Летнего сада убрали. Она попала в Таврический дворец, откуда в середине XIX века была перенесена в Эрмитаж. Тогда-то за ней и закрепилось современное название – Таврическая.

В октябре 1917 года, сразу после штурма Зимнего дворца, во избежание неконтролируемых искушений возле безрукой нагой богини, как и в далеком начале XVIII века, был поставлен вооруженный матрос. Если верить фольклору, время от времени он выкрикивал: «Кто руки обломал? Ноги повыдергиваю!» Но мы забежали вперед. Вернемся в начало XVIII столетия.

2

Одной из важнейших причин, побудивших Петра I незамедлительно приступить к военной реформе, было полное отсутствие в русской армии Московского государства регулярной и систематизированной военной подготовки. Отсюда пугающее преобладание среди командиров и военачальников выходцев из других государств и питомцев других, порою враждебных, армий. Даже несмотря на личную преданность абсолютного большинства наемных офицеров своей новой родине и общеевропейскую традицию того времени, которая поощряла волонтерскую службу в иностранных войсках, введение института военной подготовки офицеров стало насущной необходимостью. Армии требовались национальные кадры.

Так в России появилось новое французское слово – кадет. Этим словом, означающим в буквальном переводе «младший», в дореволюционной России назывались воспитанники привилегированных закрытых средних военно-учебных заведений – кадетских корпусов. В Петербурге находились Первый, Второй, Павловский, Константиновский, Николаевский и два Александровских (один в самом городе и один в Царском Селе) кадетских корпуса. Как правило, кадетами становились дворянские дети, которые через семь лет учебы выпускались из корпусов офицерами армии.

Кадеты носили форму, которая в разных корпусах отличалась цветом погон, петлиц и околышков фуражек. Так, например, у воспитанников Второго кадетского корпуса, который находился на набережной реки Ждановки, то есть у самой воды, они были синими. По цвету воды и цвету морских гигантов их называли «китами». Обязательным элементом кадетской формы был штык, который будущие офицеры носили на поясе. В городе воспитанников военных училищ дразнили: «Кадет на палочку надет». Иногда эта дразнилка приобретала рифмованный вид:

Кадет на палочку надет.

Палочка трещит,

Кадет пищит.

Чаще всего дразнилки содержали в себе шуточные характеристики, свойственные тем или другим кадетским корпусам. Так, василеостровские кадеты Горного, Сухопутного и Морского корпусов обменивались друг с другом соответственными веселыми кличками: «морские-воровские», «горные-задорные», «сухопутные-беспутные».

Почетными опекунами Кадетских корпусов обычно были самые высокородные особы, вплоть до членов императорской семьи. В круг их забот входило не только обучение будущих командиров армии, но и нравственное воспитание кадетов. Иногда методы воспитания принимали самые анекдотические формы. Со временем рассказы о них превращались в кадетские легенды и предания. Например, когда Павел I приобрел для своей фаворитки дом на набережной Невы, то будто бы даже издал указ о том, чтобы воспитанники кадетских корпусов, проходя мимо, по команде отворачивали от этого здания головы.

Старейшим военно-учебным заведением для подготовки офицеров военно-морского флота был основанный еще Петром I в 1701 году в Москве Морской корпус. За свою более чем 300-летнюю историю училище несколько раз меняло название. В 1715 году оно было преобразовано в Морскую академию, затем, при императрице Елизавете Петровне стало называться Морским шляхетским корпусом, а с 1802 года – Морским кадетским корпусом. В советское время корпус стал называться Высшим военно-морским училищем имени М.В. Фрунзе. В настоящее время он вновь стал Морским корпусом. Но как бы оно ни называлось, его воспитанники считают, что самое достойное название для их училища – «Старейшее»:

На набережной Шмидта,

Где вывеска прибита

О том, что здесь

«Старейшее» стоит.

В начале XVIII века на месте современного училища стояли дома Остермана и Барятинского. Затем оба дома были пожалованы графу Б.Х. Миниху, который перестроил их в собственный дворец, богато декорированный лепкой и скульптурой. В 1796–1798 годах дворец Миниха был в очередной раз перестроен по проекту архитектора П.И. Волкова для размещения в нем кадетского училища.

В училище есть так называемый Компасный зал, паркетный пол которого изображает компасную картушку со всеми мельчайшими подробностями, выложенную из ценных пород дерева. Компасный зал издавна знаменит своими традициями. Одна из них – давняя и ныне отменена. Согласно этой традиции, на картушку ставили наказанных кадетов. Рассказывают, что в некоторые дни весь круг до отказа заполнялся провинившимися воспитанниками. В местном фольклоре это называлось «стоять на компасе». Затем появилась и с некоторых пор свято соблюдается другая традиция. Теперь ходить непосредственно через картушку могут только адмиралы. Остальные офицеры должны аккуратно обходить изображение, старательно прижимаясь к стенкам зала.

Имя своего боевого покровителя Михаила Васильевича Фрунзе училище получило в 1926 году. Вероятно, тогда же появились и обиходное название училища – «Фрунзенка», и прозвище его курсантов и выпускников – «фрунзаки». Причем прозвище, что бывает не так часто с местным фольклором, вышло далеко за пределы не только училища, но и всего Петербурга. «Фрунзаками» называют всех офицеров российского флота, когда бы то ни было закончивших Высшее военно-морское училище им. М.В. Фрунзе.

С 1827 по 1842 год директором Морского кадетского корпуса был его выпускник, известный мореплаватель, адмирал Иван Федорович Крузенштерн. В 1873 году на набережной Невы, напротив входа в училище ему был установлен памятник, выполненный по модели скульптора И.Н. Шредера. Была в этом замечательном монументе одна курьезная особенность, подмеченная в свое время фольклором и сразу же ставшая известной всему Петербургу. Если смотреть на памятник, медленно обходя его вокруг, то в какой-то момент начинаешь поражаться сходству щеголеватого морского офицера с античным сатиром во время разнузданных сатурналий. Это ощущение эротичности возникало в связи с торчащей рукоятью офицерского кортика, укрепленного под определенным углом к бедру адмирала. Бытует легенда, будто бы этот образ скульптор создал в отместку за то, что Крузенштерн наставил ему рога. На самом деле скульптору Шредеру было всего 11 лет, когда великий мореплаватель ушел из жизни.

Легенда оказалась настолько живучей, что городские власти через 100 лет после установки памятника не удержались и в рамках борьбы с сексом, которого, как известно, в стране победившего социализма просто не могло быть, изменили положение злосчастного кортика и расположили его строго вдоль бедра морехода, не вызывая никаких дурных ассоциаций. Блюстители нравственности попытались этим высокоморальным актом убить и второго зайца. Прервалась давняя традиция, раздражавшая руководство. Теперь в ночь перед выпуском будущие офицеры из Высшего военно-морского училища имени М.В. Фрунзе перестали до блеска начищать пастой ГОИ личное оружие адмирала. Во многом это утратило смысл.

В настоящее время историческая справедливость восстановлена, и кортик адмирала, как и прежде, будоражит неокрепшие умы современных продвинутых тинейджеров.

Памятник Ивану Федоровичу Крузенштерну прочно вошел в местный кадетский фольклор. Курсанты Военно-морского училища ласково называют его «Ваней», или «Железным Ваней», и рассказывают веселую историю об одной незадачливой выпускнице школьной десятилетки, которая познакомилась с юным первокурсником, проводила его до проходной училища и, счастливая, простилась, не успев ничего узнать о курсанте. Единственное, что она знала наверняка, – это имя своего избранника. Через несколько дней она вновь пришла к училищу и робко спросила у дежурных, нельзя ли вызвать на проходную ее Ваню. Часовые переглянулись и, едва сдерживая смех, дружно показали на набережную: «Там твой Ваня». Девушка доверчиво перебежала трамвайные пути, долго озиралась по сторонам, несколько раз обошла памятник Крузенштерну, пока повлажневшие глаза ее не остановились на бронзовой доске с надписью: «Первому русскому плавателю вокруг света Ивану Федоровичу Крузенштерну от почитателей его заслуг». Никто не знает, чем закончилась эта невинная шутка для девушки, но с тех пор такой розыгрыш стал любимым развлечением молодых курсантов. «Приходи к проходной, спроси Ваню Крузенштерна. Меня всякий знает», – шутят курсанты, торопливо прощаясь со своими случайными подругами.

С памятником великому флотоводцу связана старая курсантская традиция. В ночь перед выпуском будущие морские офицеры из собственных тельняшек шьют одну гигантскую полосатую фуфайку и перед рассветом натягивают ее на бронзовые плечи адмирала. Считается, что только после этого ритуала путь в море для них становится открытым.

В 1731 году в Петербурге был основан Сухопутный шляхетский корпус, с историей которого связано имя одного из его директоров, Федора Ангальта. Его подлинное имя – граф Фридрих Ангальт. Он был сыном наследного принца Вильгельма-Августа Ангальт-Дессауского и приходился дальним родственником императрице Екатерине II, хотя, по некоторым источникам, сам принц вовсе не считал себя немцем и при случае любил подчеркивать, что по национальности он якобы француз. В 1783 году Ангальт, к тому времени уже всерьез прославившийся на своей родине, покидает службу и вступает в русскую армию, получив сразу звание генерал-адъютанта и должность генерал-инспектора войск, расположенных в Ингерманландии, Эстляндии и Финляндии. А 8 ноября 1786 года Екатерина II собственным именным указом назначает «Генерал-поручика и Кавалера Графа Федора Евстафьевича Ангальта», как «человека высокопросвещенного», директором Сухопутного шляхетского корпуса.

На устах петербуржцев имя Ангальта появилось после того, как они вдруг обнаружили, что одна из наружных стен Шляхетского корпуса сплошь покрыта различными изображениями из всемирной истории, арифметическими и алгебраическими задачами и формулами, шарадами и головоломками на французском и русском языках. Говорили, что Ангальт придумал это «для назидания кадет, а отчасти и прохожих». Петербуржцы по достоинству оценили выдумку директора Корпуса и прозвали стену «Говорящей».

Через некоторое время в Корпусе была расписана и другая наружная стена. На ней художник изобразил все народы земного шара в национальных костюмах. Среди них только один народ был изображен в виде голого человека с куском сукна в руках. Согласно преданию, на вопрос Ангальта, что хотел этим изображением сказать художник, тот будто бы ответил: «Это я написал француза, и так как у них мода ежедневно меняется, то в настоящее время я не знаю, какого покроя французы носят свое платье».

В 1759 году в Петербурге было основано училище для воспитания пажей и камер-пажей. В 1802 году оно реорганизуется по типу кадетских корпусов и получает название Пажеский корпус. Это было весьма привилегированное учебное заведение, прием в которое контролировали едва ли не сами императорские особы. Среди легенд и анекдотов об императоре Николае I сохранился рассказ о резолюции, якобы поставленной им на прошении некоего отставного генерал-майора принять его сына в Пажеский корпус. Дело происходило в сентябре, и прошение начиналось с обращения: «Сентябрейший государь…» Император начертал: «Принять, дабы не вырос таким же дураком, как отец».

До 1802 года Пажеский корпус размещался в так называемом Лейб-компанском доме на Миллионной улице, 33. Затем на набережной реки Фонтанки, 6, и только с 1810 года – в Воронцовском дворце на Садовой улице. С тех пор в петербургском свете кадеты и выпускники Пажеского корпуса имели почетное прозвище «мальтийские рыцари», по Мальтийской капелле, как называли Мальтийскую церковь Святого Иоанна Иерусалимского, построенную по проекту архитектора Джакомо Кваренги на территории воронцовской усадьбы в 1800 году. Будущие пажи имели и другие прозвища. Младших воспитанников называли «черненькими», а старших – «беленькими».

Самоощущение кадетов Пажеского корпуса было довольно высоким. Они ценили не только свое образование, но и положение в обществе, которое им было обещано в будущем. Им была уготована судьба дипломатов или государственных служащих достаточно высокого ранга. В воспоминаниях современников можно встретить анекдот о том, как однажды кто-то попытался урезонить одного расшалившегося кадета: «Какой вы сын отечества!» – «Я не сын отечества, я вестник Европы», – услышал в ответ офицер. В то время в Петербурге было всего три газеты: «Петербургские ведомости», «Сын отечества» и «Вестник Европы». Оказывается, ни с Петербургом, ни с Отечеством воспитанники Пажеского корпуса свои судьбы не связывали. Все их помыслы были сопряжены с Европой.

Между тем в гвардейской среде их не очень жаловали. Близость к царскому двору вызывала определенное чувство ревности и некоторой зависти: «Пред начальством как ужи извиваются пажи», а яркая, расшитая золотом форма пажей – снисходительное пренебрежение: «Попугаем разодет – это пажеский кадет».

В 1918 году училище закрыли. В 1955 году в стенах Пажеского корпуса разместилось вновь созданное Суворовское училище. Если его воспитанники и считают свое училище правопреемником Пажеского корпуса, то до уровня мировоззрения бывших кадетов, видимо, еще не близко. На вопрос: «Почему училище называется Суворовским?» – они могут еще ответить: «Потому что здесь учился Суворов».

Высшее военно-морское училище им. Ф.Э. Дзержинского для подготовки офицеров-инженеров Военно-морского флота, в том числе специалистов по ядерным реакторам, ведет свое начало от Училища корабельной архитектуры, основанного в Петербурге в 1798 году. С 1832 года училище располагается в здании Адмиралтейства. По давно сложившейся фольклорной традиции, училище в обиходной речи называют «Дзержинкой».

Среди курсантских традиций, бытующих в стенах училища, есть одна, резко выделяющаяся на традиционном фоне шуточных предвыпускных ритуалов. Наиболее отличившиеся на выпускных экзаменах курсанты «Дзержинки» накануне присвоения им первого офицерского звания прыгают в парадной форме в бассейн фонтана перед Адмиралтейством. А еще более отчаянные совершают этот прыжок в Неву с гранитного парапета Адмиралтейской пристани.

В смутные 1990-е годы городской фольклор не покидали обывательские кошмары, связанные с неопределенностью времени, неустроенностью жизни и естественным страхом перед будущим. Согласно некоторым современным легендам, над Петербургом висит постоянная угроза радиоактивного заражения. Будто бы в самом центре города, прямо под шпилем Адмиралтейства, глубоко под землей расположен учебный класс Военно-морского училища, оборудованный самым настоящим действующим атомным реактором. Правда, неуверенно успокаивает легенда, между шпилем и этим реактором, на одной оси с ними, находится кабинет начальника училища, который, как заложник, с утра до вечера сидит на этой пороховой, то бишь атомной, бочке. «Но мало ли что…» – тревожно добавляют рассказчики.

В 1798 году в Петербурге была учреждена Военно-медицинская академия. Первоначально она располагалась в корпусах так называемой госпитальной «слободы для инвалидов», основанной на правом берегу Невы Петром I еще в 1715 году. Здание для нее строилось по проекту доктора Арескина под руководством первого архитектора Петербурга Доменико Трезини. В 1798 году по проекту архитектора А. Порто возводится новый центральный корпус Академии, выходящий на современную улицу Академика Лебедева. Здание, расположенное в глубине парадного двора, украшено шестиколонным портиком и увенчано куполом. Перед центральным портиком установлен фонтан, украшенный скульптурой древнегреческой Гигиеи, дочери Асклепия, олицетворяющей здоровье.

Военно-медицинская академия с начала своего существования стала едва ли не главным учебным, научным и лечебным центром Петербурга. Между тем глухая Выборгская сторона пользовалась у столичного населения дурной славой. Да и тогдашним медикам простой народ не очень доверял.

Если верить газетам того времени, «ни один извозчик, ни за какие деньги не соглашался везти седока далее Литейного моста». По городу расползались слухи, одни невероятнее другого. Согласно одному из них, студенты-медики Академии, или, как тогда ее называли, «Клиники», по ночам подкарауливают запоздавших прохожих и душат их для того, «чтобы иметь тело для опыта». В народной драме «Шайка разбойников», которая с успехом исполнялась в балаганах на петербургских площадях во время масленичных и пасхальных гуляний, была популярна песня доктора:

Я не русский, не французский,

Сам я доктор петербургский.

Лечу на славу,

Хоть Фому, хоть Савву,

Чирьи вырезаю,

Вереда вставляю,

На тот свет отправляю.

Я хорошо лечить умею

И уморить всегда поспею.

Этим телам для припарки

Сенной трухи поднести

Да раз десять кнутом оплести, —

Вот и выздоровеют.

Понятно, что о медиках с Выборгской стороны говорили с известной осторожностью, опаской и насмешливым пренебрежением: «Лекарь – из-под Литейного моста аптекарь».

Рядом с Военно-медицинской академией в 1820 году было создано Михайловское артиллерийское училище для подготовки офицеров артиллерии. Училище названо именем великого князя Михаила Павловича, за год до этого вступившего в управление артиллерийским ведомством. Располагалось оно на Арсенальной набережной, 17. Жаргонным прозвищем юнкеров училища, зафиксированным не только в воспоминаниях современников, но и в известном рукописном журнале кадетов «Журавле», было «михайлоны»: «В Петербурге держит тон только юнкер михайлон». В XX веке почтительное мнение о «михайлонах» резко изменилось. В 1917 году училище в полном составе перешло на сторону восставших большевиков. Этот факт нашел немедленное отражение в гвардейском фольклоре. В том же «Журавле» о них сказано уже в другом тоне: «Как присяге изменить? У михайловцев спросить».

В 1823 году в Петербурге было основано Николаевское кавалерийское училище. Первоначально оно называлось Школой гвардейских подпрапорщиков и располагалось в помещениях дворца Чернышева на Исаакиевской площади. Затем училище перевели в специальное здание на Лермонтовском проспекте, 54. Училище закончили многие общественные, политические и культурные деятели России, в том числе Михаил Юрьевич Лермонтов, памятник которому установлен перед этим зданием. Кстати, Лермонтову молва приписывает некоторые стихи известного собрания гвардейского фольклора «Журавель». В частности, о кадетах Кавалерийского училища в «Журавле» сказано: «В Петербурге целый век спорит с плеткой томный стек». Николаевским училище названо только в 1859 году в честь императора Николая I. Тогда же в Петербурге его стали называть «Николаевкой».

В 1859 году на базе Константиновского кадетского корпуса было создано Константиновское артиллерийское военное училище. Константиновским училище названо в память великого князя Константина Павловича. Училище располагалось в доме № 17 по Московскому проспекту, построенному в 1808–1809 годах по проекту архитектора А.Е. Штауберта для Военно-сиротского дома. Из кадетского фольклора известно, что на офицерском жаргоне все будущие артиллеристы этого училища назывались «констапупами», а юнкера младших классов – «козерогами». На них, будущих артиллеристов, возлагались надежды, которые связывались с древнейшими представлениями человека об астрологической системе символов. Созвездию Козерога и его зодиакальному знаку в ней всегда придавалось особое значение. Они символизировали орудия. Первоначально это были орудия охоты, затем приспособления для ручного труда, потом – стенобитные машины и наконец, вообще все боевые огнестрельные орудия. Единый рог олицетворял точность прицела и мощную силу выстрела.

В 1918 году в стенах упомянутого здания разместилось Высшее артиллерийское командное училище. Перед его фасадом установлены старинные пушки, стволы которых направлены на противоположную сторону улицы. В 1970-х годах ленинградцы стали невольными свидетелями необычного сочетания. Над полевыми орудиями на фасаде училища долгое время красовался стандартный лозунг, курьезная двусмысленность которого была столь очевидной, что может быть, именно поэтому никем из официальных лиц так и не была обнаружена: «Наша цель – коммунизм».

В 1863 году для специальной подготовки офицеров пехоты в Петербурге основывается Павловское военное училище. Первоначально оно располагалось в бывшем Меншиковском дворце на Васильевском острове. В 1887 году переехало в здание казарм бывшего Дворянского полка на Большой Спасской улице, 8 (ныне улица Красного Курсанта). Названо в честь императора Павла I. Кадеты Павловского полка имели в Петербурге соответствующее прозвище – «павлоны».

Владимирское военное училище открыло свои двери для курсантов в 1869 году. Владимирским оно названо в память великого князя Владимира Александровича, президента Академии художеств, почетного члена Академии наук и командующего войсками гвардии и Петербургского военного округа. Размещалось на Большой Гребецкой улице, 18. В известном «Журавле» о юнкерах Владимирского училища говорится: «На куль овса похожи все владимирские рожи».

Постоянное совершенствование способов и средств ведения войн требовало новых подходов к подготовке офицерских кадров. Появлялись все новые и новые военно-учебные заведения. Одним из таких вузов стал Военно-транспортный университет железнодорожных войск министерства обороны, который расположился в бывших казармах военных кантонистов, на набережной реки Мойки, 96, перестроенных в 1866 году военным инженером В.И. Миллером. В свое время университет носил имя своего «небесного покровителя» М.В. Фрунзе. Белоснежный памятник этому видному революционному деятелю до сих пор стоит во дворе учебного заведения. Сохранилась и давняя традиция. В ночь перед выпуском будущие офицеры-железнодорожники начищают сапоги прославленного полководца Гражданской войны либо черной краской, либо обыкновенной ваксой. Понятно, что наутро все курсанты, от первокурсников до новоиспеченных лейтенантов, становятся свидетелями вынужденного ежегодного полуофициального ритуала. На виду всего университета памятник Фрунзе приводят в порядок, его вновь белят и чистят, возвращая борцу за народное счастье исторический белоснежный облик.

В 1924 году на базе переведенных в Ленинград Егорьевской авиационной школы и Киевского военного училища Красного Воздушного Флота была основана Инженерно-космическая академия им. А.Ф. Можайского. Вновь созданное военное учебное заведение разместили в здании бывшего Павловского военного училища на улице Красного Флота и назвали Военно-теоретической школой Красного Воздушного Флота. В обиходной речи училище сразу же стали называть «Теркой». В 1931 году ему было присвоено имя Ленинского комсомола. В 1941 году уже на базе ставшей знаменитой «Терки» была основана Военно-воздушная инженерная академия, позднее получившая имя создателя первого в мире самолета Александра Федоровича Можайского. Одновременно с этим в Ленинграде появились и новые микротопонимы. Академию стали называть «Можайкой», или «Бомжайкой».

В обиходной речи курсанты Высшее военно-морское училище радиоэлектроники им. A.C. Попова, имеющее сложную и непроизносимую аббревиатуру ВВМУРЭ давно называют «Высшее Вокально-Музыкальное Училище Работников Эстрады имени Попова». Правда, подразумевают при этом не великого изобретателя радио, а не менее великого циркового клоуна Олега Попова. Так или иначе, но училище более известно просто как «Поповка». Однако и языколомная аббревиатура сумела попасть в курсантский рифмованный фольклор. С нескрываемой гордостью за свою будущую морскую судьбу они готовы без конца декламировать две строчки, якобы сочиненные безвестными поклонницами:

Мне б слепого иль хромого,

Только из ВВМУРЭ Попова.

Девичья страсть к загадочным аббревиатурам подвигла и самих курсантов к мифотворчеству. Так появилось курсантское название внутриучилищного кафе «Экипаж». В училище оно известно по аббревиатуре ЧПОК, что расшифровывается как «Чрезвычайная Помощь Оголодавшим Курсантам». Надо сказать, что воспитанники этого училища вообще внесли значительный вклад в арсенал петербургского фольклора военных училищ. Это они придумали новый праздник «День зачатия», который отмечается ровно за девять месяцев до выпуска.

Училище находится в Петродворце. У него свои давние традиции. В ночь перед выпуском курсанты пробираются на террасу Нижнего парка и наряжают скульптуру Нептуна в заранее заготовленную матросскую тельняшку, отмечая этим традиционным ритуалом получение первого офицерского звания.

В 1930 году в Ленинграде началась преподавательская деятельность Ленинградского механического института – одного из самых секретных учебных заведений в городе, простенькая аббревиатура которого – ЛМИ – расшифровывалась студентами: «Лучше Иди Мимо». Это исключительно точно характеризовало закрытый военный профиль института. Попасть туда учиться было весьма затруднительно. Строгий отбор требовал от абитуриентов особой, исключительно стерильной анкетной чистоты. Впоследствии название института изменилось. Оно стало более прозрачным: Ленинградский военно-механический институт (ЛВМИ). Одновременно со старинной, хорошо знакомой всем ленинградцам аббревиатурой «Военмех» бытовала расшифровка ЛВМИ, которая для этого вполне подходила: «Лучший В Мире Институт». Правда, мнения самих студиозусов на этот счет почему-то расходились. Вместе с речевкой: «Военмех – лучше всех» – бытовало и менее восторженное: «Лучше лбом колоть орехи, чем учиться в Военмехе». Но со временем все, видимо, улеглось, и появились общие, примирительные современные атрибуты студенческой жизни: «Курите травку ради смеха в коридорах Военмеха». Ныне это высшее учебное заведение называется Балтийский технический университет «Военмех».

Нахимовское военно-морское училище раскрыло свои двери перед юными курсантами в разгар Великой Отечественной войны, едва ли не сразу после окончательного снятия блокады Ленинграда, в 1944 году. Одной из главных задач, стоявших перед училищем, был прием на обучение мальчиков, оставшихся без отцов, погибших в боях за Родину. Для нужд нового военного учебного заведения приспособили здание бывшего Училищного дома Петра Великого на берегу Большой Невки, построенное в 1909–1911 годах по проекту архитектора А.И. Дмитриева. Училищный дом выстроен в формах раннего петровского барокко с характерными белыми наличниками, лепными картушами и высокой кровлей с переломом. Это был яркий образец стилизаторских тенденций в архитектуре начала XX века. В нише на уровне третьего этажа со стороны главного фасада установлен полутораметровый бюст Петра I, выполненный по модели скульптора В.В. Кузнецова.

По одной из современных легенд, здание перешло к Нахимовскому училищу по инициативе его автора, архитектора Дмитриева. Будто бы академик архитектуры, в то время профессор Московского института коммунального строительства, лично предложил наркому Военно-Морского флота Н.Г. Кузнецову для нового учебного заведения свое «любимое детище».

Интересно, что юные будущие адмиралы и флотоводцы должны были бы, следуя всеобщей традиции всех петербургских военно-морских училищ, в ночь перед выпуском надраивать пастой ГОИ какой-нибудь фрагмент «собственного» памятника Петру. Однако, не имея в буквальном смысле слова бюста под рукой и понимая, что уровень третьего этажа наружной стороны дома для них просто недоступен, курсанты используют для этого ритуала бюст Петра I, что стоит перед Домиком основателя русского военно-морского флота.

В последнее время в мире голубого, или как теперь принято говорить, «другого», Петербурга, появилось еще одно понятие, связанное с Нахимовским училищем. Если верить словарям русского жаргона, выпускники училища с нетрадиционной сексуальной ориентацией называются «адмиральши». Сами курсанты называют друг друга «питонами», от «воспитанника», «воспитона». Впрочем, первокурсников они же называют не иначе как «рыбы» или «караси».

3

Первым высшим учебным заведением для подготовки технических кадров гражданского профиля стало Горное училище, основанное в 1773 году при Берг-коллегии. В 1804 году оно преобразовалось в Горный кадетский корпус. Ныне это Горный институт. Он находится на Васильевском острове, в конце набережной

Лейтенанта Шмидта, в величественном здании, специально построенном в 1806–1811 годах архитектором А.Н. Воронихиным.

Среди редких образцов кадетского фольклора, дошедшего до наших дней в основном из мемуарной литературы, сохранилась шуточная расшифровка инициалов «ГИ» на касках воспитанников Горного корпуса. Буквально они означали: «горные инженеры». Но петербургских острословов не устраивала социальная индифферентность этой простейшей аббревиатуры, и они обострили ее содержание: «голодные инженеры» или «голоштанные инженеры». Как мы уже знаем, кличка кадетов Горного корпуса была горные-задорные. Выпускник Горного института, известный современный поэт Александр Городницкий в одном из своих стихотворений вспоминает, что в 1950-х годах на погонах будущих горняков были «приклепаны» уже три буквы: ЛГИ (Ленинградский Горный Институт), которые в глазах студентов приобретали совершенно новое качество:

Понимали не сразу мы, кто нам друзья и враги,

Но все явственней слышался птиц прилетающих гомон,

И редели потемки, и нам говорили: «не ЛГИ»

Три латунные буквы, приклепанные к погонам.

К судьбе этой аббревиатуры в петербургском студенческом фольклоре мы еще вернемся. А пока только напомним, что Горный институт – это последнее звено в цепи самых различных гражданских и военных научных, образовательных и учебных заведений, расположенных на василеостровской набережной Большой Невы. Один за другим на набережной находятся Военно-морской музей, Кунсткамера, Университет, Академия наук, Академия художеств, Морской корпус. Ведущее положение в этой неразрывной цепи по праву занимает Университет. Даже формально он находится на первом месте. Университетской набережной и следующей за ней набережной Лейтенанта Шмидта, на которых расположены эти учреждения, студенты давно уже присвоили один общий топоним: «Набережная науки».

Горный институт всегда считался одним из самых престижных вузов Петербурга. Однако современная фразеология горняков сконструирована по хорошо известному принципу доказательства от противного. О себе они говорят: «Умный в Горный не пойдет», а название своего вуза, о чем мы однажды уже говорили, производят от фамилии одного из ректоров института Н.В. Проскурякова: «Проскурятник».

В 1803 году в Петербурге начал свою деятельность Лесной институт. Первоначально он находился в Царском Селе и назывался Практическим лесным училищем. В 1811 году училище получило статус института, в 1862-м институт был еще раз реорганизован, после чего стал Академией.

Современные студенты Лесной академии понимают свою родственную связь с основным предметом изучения исключительно буквально и поэтому любимую Alma mater называют не иначе как «Деревяшкой», «Лесопилкой», «Дубовым колледжем», «Деревянной академией». Да и сами себя с солидной долей самоиронии они называют «короедами». Те же профессиональные ассоциации вызывают у молодых людей и образы представительниц лучшей половины студенчества. Им они присвоили ласковое прозвище «сексопилки из Лесопилки».

Корпуса Лесотехнической академии раскинулись вдоль Институтского переулка, посреди парка, который на студенческом сленге известен как «Парк короедов».

В 1809 году по инициативе известного инженера-механика A.A. Бетанкура в Петербурге был основан Университет путей сообщения. Первоначально он занимал здание Юсуповского дворца на Фонтанке. Затем были построены дополнительные здания на Московском проспекте – дома № 9 (1823, арх. А.Д. Готман), № 11 (1893–1895 гг., арх. И.С. Китнер), № 13 (1949–1952 гг., арх. B.И. Кузнецов и В.В. Поздняков). Многие выпускники университета, ставшие впоследствии выдающимися инженерами, внесли значительный вклад в петербургское мостостроение.

В Петербурге студенты-путейцы пользовались известным уважением, хотя инициалы «ПС» на их форменных касках и расшифровывались «Плутуй Смелее!».

В недавнем прошлом Университет назывался Ленинградским институтом инженеров железнодорожного транспорта. Аббревиатура института – ЛИИЖТ – была хорошо известна ленинградцам. Традиционная интерпретация этого казенного буквенного обозначения не отличалась оригинальностью и сводилась к оценке внеучебной студенческой жизни. Тем не менее она представляет несомненный интерес, поскольку сохраняет черты уходящего времени, его дух, который вне самовыражения легко выветривается и исчезает. Вот как студенты расшифровывали аббревиатуру ЛИИЖТ: «Ленинградский Институт Изучения Женского Тела», затем, после незначительной паузы, добавляли: «при Министерстве Половых Сношений». Это значит: «при МПС», то есть при Министерстве путей сообщения, в подчинении которого институт находился.

Традиционному остракизму подвергаются в Университете «движки». Так студенты называют учащихся факультета движенья. О них говорят: «Курица не птица, движок не человек», и «Ученье свет, а неученье – факультет движенья».

В 1832 году в Петербурге основывается Училище гражданских инженеров. Ныне это Архитектурно-строительный университет. Он находится на 2-й Красноармейской улице, в здании, построенном выпускником Училища гражданских инженеров архитектором И.С. Китнером в 1881–1883 годах. Историю Университета, кроме Китнера, украшают такие имена, как П.Ю. Сюзор, А.И. Гоген, А.И. Дмитриев, Л.А. Ильин, М.М. Перетяткович, Г.В. Барановский, А.Ф. Бубырь, А.И. Гегелло и многие другие, творчество которых оставило неизгладимый след в петербургском зодчестве. Все они в разное время были студентами или преподавателями института. Их имена увековечены на нетленных страницах каменной летописи нашего города.

По воспоминаниям выпускников училища дореволюционной поры, на их форменных касках красовались инициалы «СУ», то есть Строительное Училище. Питерскими остроумцами они расшифровывались: «Сайку! Сайку Украл». В советские времена институт был широко известен по аббревиатуре ЛИСИ (Ленинградский Инженерно-Строительный Институт), а его студенты и выпускники, в полном соответствии с законами фольклорного жанра – по кличкам: «лисички» или «лисята». По аналогии с другими вузами расшифровка аббревиатуры ЛИСИ несла в себе те же студенческие раздумья: «Любого Идиота Сделаем Инженером» и «Ленинградский Институт Сексуальных Извращений». На этом фоне особенно оригинальным выглядит фольклор студентов сантехнического факультета. У них существует традиционный обычай приветствовать друг друга характерным движением согнутой в локте руки сверху вниз, имитирующим слив воды в туалете. Такая самоирония делает честь будущим знатокам туалетных устройств и кухонных моек.

Одно из старейших учебных заведений Петербурга – Педагогический университет ведет свою историю от Воспитательного дома, основанного по инициативе крупного общественного деятеля екатерининской эпохи Ивана Ивановича Бецкого. Об этом напоминает сквер перед одним из корпусов бывшего Воспитательного дома на территории современного Педагогического университета, куда тогдашние мамы подбрасывали своих нежелательно родившихся детей. В фольклоре сквер называется «Мамкин сад».

В советское время Педагогическому институту присваивается имя известного писателя и философа XIX века А.И. Герцена. В начале 1990-х годов, при переименовании института в университет, имя «небесного покровителя» сохранилось. Хотя первоначально название «Государственный Педагогический Институт» (ГПУ) и ассоциировалось с печально известным Главным Политическим Управлением (ГПУ). К чести студенческого фольклора, он с достоинством сумел выйти из этого положения, превратив все название в замысловатую грамматическую конструкцию, состоящую из аббревиатур собственно ПЕДагогического Университета и Государственной Автоинспекции: «ПЕДУН имени ГАИ», которая расшифровывалась как «ПЕДагогический Университет имени Герцена Александра Ивановича». Впрочем, можно пользоваться и более упрощенным прозвищем – «Герцовник». В социалистическом Ленинграде полное название этого учебного заведения – Ленинградский Государственный Педагогический Институт – укладывалось в привычную аббревиатуру ЛГПИ, что в переводе со студенческого означало: «Ленинградский Государственный Педерастический Институт» или «Ленинградский Государственный Приют Идиотов».

В копилку петербургского городского фольклора герценовцы внесли немалый вклад. В основном весь их фольклор ироничен и составлен по известному нам принципу доказательства от противного – этакий всеобщий универсальный способ самоутверждения: «Ума нет – иди в Пед», «Пользы ни хрена от института Герцена» или «Пользы – хер цена от института Герцена».

В 1819 году на базе Педагогического института был основан Главный педагогический институт, который вскоре преобразуется в Петербургский университет. Его официальное открытие состоялось в 1820 году. Попытки вывести дату происхождения Университета от Академического университета, основанного Петром I в 1724 году в составе Академии наук, ничего кроме снисходительных легенд не порождает. Да, утверждает фольклор, если в документах XVIII века не упоминается Петербургский университет, значит, его существование подразумевается по умолчанию. Известно, что в указе Екатерины II об открытии университетов в России упоминаются города Тамбов и Пенза. А Петербург не упоминается. Из этого следует, что в Петербурге он уже есть.

Но если оставить за скобками вопрос о возрасте, то Университет все равно является одним из крупнейших и авторитетнейших отечественных вузов. В 1802 году часть здания Двенадцати коллегий была передана Педагогическому институту, а после преобразования его в Университет к нему перешла и остальная часть. Видимо, тогда же знаменитый четырехсотметровый университетский коридор получил одновременно два прозвища: «Булонский лес» и «Второй Невский проспект». В 1920-1930-е годы этот знаменитый коридор приобрел новый, на этот раз зловещий смысл. Его называли «Коридор смерти», или «Арестометр». По нему уводили на допросы арестованных преподавателей и студентов. Тем не менее и тогда авторитет Университета оставался исключительно высоким. Его уважительно называли «Сарбонна», и доверительно – «Универ». А когда в начале 1990-х годов многие петербургские институты и академии присвоили себе статус университетов, Петербургский государственный в народе стали величать «Большим Университетом».

В социалистическом Ленинграде Университет носил имя первого секретаря обкома ВКП(б) A.A. Жданова. В то время в Жданов был переименован и старинный портовый город Мариуполь на Азовском море. Пародируя неизлечимую страсть большевиков к увековечению собственных имен, студенты превратили свой вуз в «Университет имени Мариуполя». Иногда в просторечном обиходе можно было услышать: «Ждановка». Общей для всех многочисленных университетских факультетов стала расшифровка аббревиатуры ЛГУ (Ленинградский государственный университет): «Лучшие Годы Уходят».

Существовал в Университете и индивидуальный факультетский фольклор. По воспоминаниям академика Дмитрия Сергеевича Лихачева, в 1920-е годы факультет общественных наук (ФОН) был известен как «Факультет Ожидающих Невест». В полном соответствии с официальным названием Кафедры Геоботаники студенты называют ее зловещей аббревиатурой Комитета государственной безопасности «КГБ», в то время как Кафедру Физиологии и Биохимии – не менее страшноватыми литерами аналогичной американской службы – «ФБР». Современный филологический факультет, или «Новый свет», с его подвальными «Катакомбами» и вторым этажом – «Школой», слывет «факультетом невест». Западное отделение того же факультета известно как «Западня». Выпускники исторического факультета утверждают: «Мы все из Мавродии» – по фамилии известного историка, профессора Университета Владимира Васильевича Мавродина. Есть свое фольклорное имя и у психологического факультета. На студенческом сленге это «Фрейд-фак».

Университет – это огромный комплекс, учебные здания, лаборатории и общежития которого находятся как непосредственно на Васильевском острове, рядом со зданием Двенадцати коллегий, так и во многих других районах Петербурга и области. Большинство из них, так или иначе, нашли отражение в городском фольклоре. В начале XX века здание Университета, как и некоторые другие петербургские сооружения, в том числе Зимний дворец, было выкрашено в темно-коричневый цвет. Тогда в петербургский обиход вошел микротопоним, которым часто пользовались, говоря о здании Двенадцати коллегий: «Красный дом».

В глубине современного университетского двора возвышается мрачноватое здание так называемого Старофизического кабинета. Считается, что оно строилось в 1771–1773 годах по проекту не то А.Ф. Кокоринова, не то В.П. Стасова. Однако среди университетских сотрудников бытует старинное предание, будто эта, как говорили в старом Петербурге, «несуразная постройка» была возведена еще при Петре I пленными шведами. Она предназначалась для игры в мяч. Ее даже называли калькой с французского «Jeu de pommea» – «Домом для игры в мяч».

В 1960-х годах в поселке Мартышкино вблизи Петродворца для Университета был выстроен новый учебный комплекс, который студенты прозвали широко известной московской аббревиатурой МГУ, расшифровывая первую литеру как «Мартышкин».

Кадры для советской журналистики готовил одноименный факультет Университета. Он был создан в 1946 году. С 1974 года факультет располагается в бывшем доходном доме № 26 по 1-й линии Васильевского острова, построенном в 1913–1915 годах техником портового таможенного ведомства М.Ф. Переулочным для А.Г. фон Нидермиллера. После революции здесь в разное время размещались школьные заведения, в том числе 13-я единая трудовая школа национальных меньшинств и средняя городская школа № 24.

Между тем благородная «образовательная» функция, которую исполняет факультет журналистики, вовсе не мешает будущим «акулам пера» передавать из поколения в поколение легенду о том, что в свое время в этом здании размещался известный в гвардейских полках Петербурга офицерский публичный дом. По утверждению ироничных носителей этого студенческого фольклора, такой легендарный факт не компрометирует студентов, а всего лишь убедительно доказывает преемственность и близкое сходство двух древнейших профессий, одну из которых они профессионально постигают в стенах здания, некогда принадлежавшего представительницам другой профессии.

Слабым, но все-таки утешением для особенно брезгливых и привередливых может послужить то обстоятельство, что и другие места обитания юных универсантов в фольклоре тесно переплетаются с легендами о петербургских тайных публичных домах. Так, общежитие университета на набережной реки Мойки, 104, в народе вообще имело прозвище «Публичный дом» – столь откровенным было поведение проживающих там студентов во внеурочное время.

Другое студенческое общежитие на Мытнинской набережной, 5/2, известное в обиходной речи как «Мытня», будто бы также располагается в помещениях бывшего публичного дома. Общежитие находится в доходном доме, который построен в 1910–1914 годах архитектором И.И. Долгиновым для семейства купцов Кириковых. В верхних этажах здания сдавались меблированные комнаты с претенциозным названием «Княжий двор». В начале XX века петербуржцы называли его «Нью-Йорк». Если верить современному студенческому фольклору, в доме Кириковых находился тайный публичный дом, о чем будто бы можно и сегодня судить по маленьким женским головкам, украшающим фасад здания со стороны набережной, и грациозным кариатидам, поддерживающим эркеры.

«Мытня» – один из наиболее известных в Петербурге микротопонимов. Он часто упоминается в воспоминаниях и мемуарах выпускников Университета. По преданию, в середине XIX века меблированные комнаты в «Мытне» однажды посетил знаменитый покоритель Средней Азии и освободитель Болгарии от турецкого ига Белый генерал – М.Д. Скобелев. Визит оказался роковым. Боевой генерал неожиданно скончался в одном из номеров притона, находясь, как утверждает легенда, в самом «ответственном» положении. И хотя известно, что Скобелев скончался в Москве, правда в обстоятельствах весьма схожих с изложенными в нашей легенде, петербургский фольклор настаивает на своем.

Если верить легендам, публичному дому принадлежало и университетское студенческое общежитие на 5-й линии Васильевского острова.

Для полноты картины напомним, что профессиональное поведенческое сходство представителей двух известных профессий отмечают не только студенты Университета. Вот анекдот, попавший на язык неунывающих студентов на самой заре перестройки. Совещание в кабинете ректора Университета: «Как вы полагаете, сколько будет стоить переоборудование Университета в публичный дом?» – «Отремонтировать помещения… закупить мебель… перекрасить фасады… За 10 ООО управимся». В кабинете ректора Педагогического института имени Герцена. Ответ на тот же вопрос: «Закупить кровати… вывесить фонарь… сменить вывеску… В 5000 уложимся». В кабинете ректора Института культуры имени Крупской. Ректор даже не приглашает сесть. «По две копейки на каждого студента». – «Почему только по две?» – «Оповестим всех по телефону, что переходим на легальное положение, и начнем работать». Для современных читателей напомним, что две копейки – это стоимость одного телефонного разговора из городского телефона-автомата.

Рассказ о студенческом фольклоре Университета был неполным, если бы мы не напомнили историю возникновения праздника российского студенчества – Татьянина дня, который отмечается ежегодно 25 января (12-го по старому стилю), в день поминовения святой христианской мученицы времен Римской империи Татианы. До 1917 года этот праздник считался официальным. Днем во всех учебных заведениях проводились торжественные мероприятия, вечером – неофициальные товарищеские вечеринки студентов и выпускников вузов. Отмечали Татьянин день и преподаватели.

История праздника связана с открытием Московского университета. Как известно из энциклопедических справочников, университет был основан в 1755 году по инициативе Михаила Васильевича Ломоносова. Однако это не совсем так. Ломоносов, конечно, ратовал за создание университета, но у истоков его стоял другой человек – фаворит императрицы Елизаветы Петровны, один из просвещеннейших людей своего времени Иван Иванович Шувалов. Именно он подготовил указ о создании Университета и довольно долгое время ходатайствовал перед императрицей о его подписании. А Елизавета будто бы сознательно тянула время, чтобы приурочить подписание к 12 января – дню Татьяны Крещенской. Таким образом она хотела доказать бабью преданность своему фавориту. Мать Ивана Ивановича, Татьяна Петровна, справляла именины 12 января. Она была названа в честь Татианы. В России дочь римского патриция диакониссу Татиану, жестоко пострадавшую за то, что тайно исповедовала христианство, звали Татьяной Крещенской. Церковный праздник, посвященный ей, следует за праздником Крещения Господня, приходится как раз на середину зимы и, как правило, сопровождается сильными морозами, прозванными в народе крещенскими.

Между тем это еще не был Татьянин день в сегодняшнем понимании этого слова. Дело в том, что фактическое открытие Университета состоялось в мае 1755 года, и именно этот майский день в течение целых восьмидесяти лет отмечался как университетский праздник. Только в 1835 году последовало высочайшее повеление отмечать не открытие Университета, а подписание указа о его учреждении. Так появился официальный Татьянин день – праздник, связанный, как мы видим, не столько с Москвой, сколько с Петербургом. А Татьяна Крещенская со временем стала еще и Татьяной Студенческой – покровительницей не только университетского, но и всего русского студенчества.

В 1886 году в Петербурге был основан Электротехнический университет. Первоначально это было Техническое училище почтово-телеграфного ведомства. Корпуса университета находятся по адресу: улица Профессора Попова, 5. Сегодняшний университет еще совсем недавно имел статус института, и на своей титульной доске обозначался короткой и звучной аббревиатурой ЛЭТИ (Ленинградский Электротехнический Институт). Аббревиатура удачно эксплуатировалась вузовскими пересмешниками. Образцы этого искрометного юмора долго не задерживались в стенах аудиторий и в короткое время становились достоянием всего города: «Если некуда идти, поступайте к нам в ЛЭТИ»; «Как вЛЭТИшь, так и выЛЭТИшь»; «Ах, ЛЭТИ, ЛЭТИ, мать твою ети»; «ЛЭТИ, ЛЭТИ, но не выЛЭТИ».

В начале 1960-х годов, в благословенные времена знаменитой хрущевской оттепели, имя Ленинградского электротехнического института неожиданно оказалось на устах всех без исключения ленинградцев. В институте силами студенческой самодеятельности был поставлен спектакль «Весна в ЛЭТИ». По яркости, остроте, раскованности и откровенности как текста, так и исполнения ему не было равных. В это время родились новые расшифровки привычной аббревиатуры: «Ленинградский Эстрадно-Танцевальный Институт» и «Спортивно-музыкальный вуз с небольшим электротехническим уклоном».

Студенческая мифология не обошла своим вниманием и корпуса института, один из которых – четвертый – прозвали «Бастилией», пятый – «Эрмитажем», постройку между пятым и седьмым корпусами – «Гробницей Тутанхамона», институтскую церковь – «Крестами».

В 1897 году на территории Петропавловской больницы на Петроградской стороне основан Женский медицинский институт. Больница, которой после революции присвоили имя швейцарского врача Ф.Ф. Эрисмана, стала клинической базой института. Тогда же и институт стал называться Первым медицинским, в просторечии – «Пермед». Правда, в социалистическом Ленинграде простые и понятные имена были не в чести, и поэтому институт официально назывался удивительной труднопроизносимой аббревиатурой: 1-й ЛОТКЗМИ (Первый Ленинградский Ордена Трудового Красного Знамени Медицинский Институт). Понятно, что это стало удобным материалом для студенческого каламбура: «Лодка змеи». Видимо, под змеей подразумевалась медицинская эмблема. Что означает лодка, остается только догадываться. Может быть, чаша, куда стекает яд?

Через два года, в 1899 году, в Петербурге основывается Политехнический институт. С 1902 года он размещается в специально построенном по проекту архитектора Э.Ф. Вирриха комплексе зданий в районе так называемой Дороги в Сосновку, часть которой в те же годы переименовывается в Политехническую улицу. В то время это была глухая городская окраина, легенды о которой до сих пор передаются из уст в уста в «Политехе», как называют свой институт студенты и преподаватели. Будто бы один из первых профессоров института был съеден волками в лесу, вплотную подступавшем к институту. Со временем эта легенда превратилась в бесхитростный розыгрыш, которым пытаются припугнуть первокурсников, которые вместо подготовки к занятиям ночами напролет гуляют в том самом лесу.

Институт пользовался популярностью среди абитуриентов и их родителей. Если судить по студенческому фольклору достигалось это самыми разнообразными способами. Юные пересмешники пользовались даже известными приемами доказательства от противного, когда на положительный имидж любимой Alma mater успешно срабатывали даже негативные оценки: «У кого нет ума – иди в Пед, у кого нет стыда – иди в Мед, у кого ни тех, ни тех – иди в Политех», «Лучше лбом колоть орехи, чем учиться в Политехе». Даже аббревиатура ЛПИ (Ленинградский Политехнический Институт) была подвергнута собственной дешифровке: «Ленинградский Питомник Идиотов» или «Помоги Тупому Устроиться».

С изменением статуса «Политеха» начались проблемы с новой аббревиатурой. Вместо привычного ЛПИ (Ленинградский политехнический институт) он превратился в ПТУ (Петербургский Технический Университет). Однако такой аббревиатурой издавна в стране назывались средние профессиональные Производственно-Технические Училища, чья репутация в обществе была довольно скверной. Аббревиатура не требовала дополнительной расшифровки. «Пэтэушники» стояли едва ли не на самой низкой ступени социальной лестницы. Так или иначе, но принцип доказательства от противного сработал и на этот раз. Свой университет студенты называют простой и понятной аббревиатурой ПТУ

Количественный рост высших учебных заведений стал особенно заметным в период ускоренной индустриализации страны в 1930-х годах. В Ленинграде один за другим открываются новые вузы. Стране нужны были специалисты для современной промышленности и новейших отраслей производства. Прежде всего, появились инженерно-экономические и торгово-экономические институты, затем – институты по подготовке профессионалов для проектирования и обслуживания авиации, связи, электротехнических устройств, механических и оптических приборов и прочих новинок стремительно развивающейся науки и техники.

Одним из первых был создан Торгово-экономический институт. В свое время этот институт на Новороссийской улице, 50, назывался Институтом советской торговли. Характерное название вызывало столь же характерное отношение к выпускникам этого института, которые в условиях перманентного советского дефицита автоматически становились представителями привилегированного слоя советских граждан. Адекватными были и названия института, сохранившиеся в арсенале городского фольклора: «Хап-хап», «Крысятник», «Институт хищников».

Одновременно в старинном здании по набережной реки Мойки, 61, открыли Электротехнический институт связи. Институт носит имя известного ученого, стоявшего на заре отечественной радиотехники, организатора первого производства электронных ламп Михаила Александровича Бонч-Бруевича. В отличие от других многочисленных носителей этой яркой фамилии – ученых, военачальников и партийных деятелей, своего – Бонч-Бруевича студенты называют запросто Бонч. Этим именем они окрестили и любимую Alma mater. Стараясь не отстать от всеобщей студенческой моды на расшифровки собственных аббревиатур, студенты бывшего ЛЭИСа (Ленинградского Электротехнического Института Связи) называют свой технический вуз «Ленинградским Экспериментальным Институтом Секса».

В 1930 году был основан Институт точной механики и оптики. В его распоряжение было отдано здание бывшего Дома городских учреждений, построенное по проекту архитектора М.М. Перетятковича в 1912–1913 годах на Кронверкском проспекте. В советское время, когда в названии института присутствовало обязательное определение «Ленинградский», официальной аббревиатурой института была хорошо знакомая ленинградцам буквенная конструкция ЛИТМО. Ироничные студенты широко пользовались этой аббревиатурой, оставив в городском фольклоре замечательные образцы самодеятельного творчества. Вариации на тему аббревиатуры их Alma mater отличаются бескомпромиссной категоричностью: «Чмо из ЛИТМО», «Лошадь И Та Может Окончить», «Лентяям И Тунеядцам Место Обеспечено» и даже «Ленинградский Институт Тайных Международных Отношений». Что это: намек на незаконное использование иностранных образцов при проектировании отечественных оптических приборов или нечто иное, автору выяснить не удалось.

Впрочем, свой институт вот уже многие годы студенты традиционно называют «Биржей труда». Известно, что в 1920 году в здании бывшего Дома городских учреждений работала крупнейшая в Ленинграде биржа труда. Дом на Кронверкском ленинградцы так и называли: «Городской дом», или «Биржа труда». Вадим Шефнер в повести «Имя для птицы» приводит короткое приветствие, которым обменивались ленинградцы в те годы: «Ты куда?» – «На биржу труда». Об обстановке с трудоустройством, царившей тогда в Ленинграде, можно судить по воспоминаниям одного пожилого ленинградца, который поделился с автором этого очерка загадкой, популярной во времена НЭПа: «Спереди газ, сзади пар. Ходит, ходит, ничего не выходит. Что это такое?» – «Это мой брат ГасПар ходит на биржу труда».

В 1914 году на участке № 8 по Большой Морской улице по проекту архитекторов Л.Н. Бенуа и Ф.И. Лидваля началось возведение здания торгового банка. Однако начавшаяся Первая мировая война, а затем и разразившаяся революция не позволили завершить его сооружение. Только в 1934 году по проекту уже другого ленинградского архитектора – Л.В. Руднева – оно было достроено. В 1935 году в нем разместился только что основанный Ленинградский институт текстильной и легкой промышленности – на студенческом сленге «Тряпочка». Поскольку учились в институте в основном девушки, его называли: «Лен. Баб. Сбыт», а его аббревиатуру ЛИТЛП расшифровывали: «Ленинградский Институт Танцев и Легкого Поведения». С начала 1990-х годов он называется Университетом технологии и дизайна.

Современная Академия космического приборостроения ведет начало своей истории с 1941 года, когда в Ленинграде открылся Институт авиационного приборостроения, более известный ленинградцам по аббревиатуре ЛИАП. К этой родной и незабываемой аббревиатуре, которая так легко поддавалась остракизму, тяготеют и сегодняшние студенты Академии: «Ленинградский Институт Алкоголиков-Профессионалов», «Лепят Инженеров – Алкоголики Получаются», «вЛИАПаться», «Из ЛИАПа можно вылететь и в нелетную погоду». Чего здесь больше – зубоскальства, издевательства над неудачниками или добродушной самоиронии, судить трудно. Институт всегда пользовался повышенной популярностью среди выпускников школ, абитуриентов и их родителей. Академия расположена рядом с Поцелуевым мостом на правом берегу Мойки, в одном из зданий, построенных в 1840-х годах для Конногвардейского полка архитектором И.Д. Черником.

4

При формировании сложной и упорядоченной системы профессионального образования с самого начала огромное значение придавалось гуманитарным или, как тогда говорили, художественным, наукам. Первые попытки предоставить возможность способным молодым людям повысить и усовершенствовать свои знания осуществлялись методом пенсионерских поездок за границу В первой половине XVIII века этот способ расширения и углубления знаний был единственным. Затем появились собственные, отечественные учебные заведения. В 1757 году Елизавета Петровна учреждает Академию «трех знатнейших художеств» – живописи, архитектуры и скульптуры. В 1764 году Екатерина II преобразует ее в Академию художеств.

Первоначально Академия помещалась в доме И.И. Шувалова на Невском проспекте. Затем Академии был предоставлен дом, стоявший на месте нынешнего здания Академии художеств на набережной Васильевского острова. Вскоре Академии придали статус Императорской. Первым директором Академии стал архитектор Александр Филиппович Кокоринов. Именно по его, совместному с архитектором Валлен-Деламотом проекту в том же 1764 году на набережной Невы на Васильевском острове для Академии возводится специальное здание. Одно из условий проекта Екатерина будто бы оговорила сама. Она приказала построить здание так, чтобы в середине его был круглый двор. Удивленный такой прихотью, канцлер A.A. Безбородко якобы спросил у нее, зачем Академии художеств нужен круглый двор, да еще определенного размера. «Для того чтобы все дети, которые учиться будут, имели бы перед собой величину купола собора святого Петра в Риме и в своих будущих архитектурных проектах постоянно с ним соотносились», – ответила Екатерина. Мудрая Екатерина знала, что говорила. Корни русской культуры должны были питаться из общего европейского источника – античности.

Вечные противоречия между поколениями, не прекращающиеся ни на миг споры отцов и детей, борьба традиционалистов и авангардистов породили среди воспитанников Академии микротопоним, адресная направленность которого, как правило, носит обоюдоострый характер. Академию художеств сами «академики» называют «Академией убожеств». Здесь же родилась, а затем и распространилась повсеместно такая фразеологическая конструкция, как «академические позы». Так, намекая на позы натурщиков в рисовальных классах Академии художеств, говорят об искусственно-изысканных, театрально-жеманных позах вообще.

При Институте живописи, скульптуры и архитектуры им. И.Е. Репина, который находился в системе Академии, работала детская средняя художественная школа, основанная в 1933 году. В советское время это было единственное среднее учебное заведение, подчинявшееся не районным отделам народного образования (роно), а напрямую Академии художеств. Это обстоятельство вносило некоторое разнообразие в учебный процесс, что в свою очередь каким-то образом отражалось в школьном фольклоре. Так, всех своих учителей, независимо от предмета преподавания, воспитанники школы, или «СХШастики», называли «аттиками». По воспоминаниям одного из учеников Школы, известного театрального художника Эдуарда Кочергина, именно на совести этой Школы оказалось рождение популярной в свое время идиомы «сойти с рельс», в смысле «тронуться умом». По одному из школьных преданий, это произошло из-за некой весьма нелюбимой воспитанниками учительницы, которую почему-то прозвали «Трамвай». Ее постоянно разыгрывали, безжалостно пугая имитацией трамвайных звонков и дребезжания вагонов по рельсам. В конце концов, пожилая дама оказалась в сумасшедшем доме. О своей вине мальчишки не задумывались, а один из «СХШастиков» даже прокомментировал это событие, случившееся с их «Трамваем»: «Сошла с рельс».

В 1839 году в Петербурге начинает работу Художественное училище. Оно ведет свою историю от так называемых Рисовальных классов на Бирже. Одно время училище располагалось в доме № 35 по Таврической улице, и в городе было известно под названием «Таврига». С 1961 года оно находилось на площади Пролетарской Диктатуры, в доме № 5, построенном еще в 1903 году архитектором В.К. Вейсом для детского приюта. В 1968 году училищу было присвоено имя известного советского художника, одного из наиболее ярких представителей государственного направления в искусстве – социалистического реализма – В.А. Серова. Протестуя против такого патронирования, будущие художники, пародируя фамилию своего небесного покровителя, прозвали училище «Серуха» и «Серовник».

В настоящее время училище находится на Гражданском проспекте, 88, и носит имя другого художника – Николая Константиновича Рериха.

В 1876 году в Петербурге основано Центральное училище технического рисования барона А.Л. Штиглица. В 1879–1883 годах на территории так называемого Соляного городка по проекту архитекторов А.И. Крокау и P.A. Гедике для училища построили специальное здание. Еще через два года рядом с ним по проекту зодчего М.Е. Месмахера возвели здание музея училища. Строительство обоих зданий осуществлялось на средства А.Л. Штиглица. С 1953 года училище носило имя советского скульптора, автора знаменитой скульптурной композиции «Рабочий и колхозница» В.И. Мухиной.

Именно с тех пор городской фольклор Ленинграда периодически пополнялся фразеологией, неизменно демонстрирующей внутреннее неприятие студентами своей почетной патронессы. Ее фамилия стала источником бесконечного количества каламбуров. Наряду с такими характерными топонимами, как «Муха», «Мухинка», «Мухенвальд», появилась энергичная поговорка «Штиглиц – наш отец, Мухина – наша мачеха». Студенты и выпускники училища, будущие дизайнеры, носили беспощадные прозвища: «мухеноиды» и «шизайнеры из Мухенвальда». Однажды, если, конечно, можно верить тем, кто называет себя очевидцами, на старательно обернутом медицинскими бинтами бюсте Мухиной, что находился в вестибюле училища, появился дерзкий лозунг: «Свободу узникам Мухенвальда!» Напомним, что дело происходило в 1970-х годах. Тогда это выглядело довольно опасным и смелым вызовом, требованием творческой свободы и художественной независимости.

В советские времена Училище технического рисования было переименовано. Оно стало называться Ленинградское Высшее Художественно-Промышленное Училище или сокращенно ЛВХПУ. Следуя давней студенческой традиции, этой труднопроизносимой аббревиатуре мухинские остроумцы придумали простую и запоминающуюся расшифровку: «Лодырь, Выпить Хочешь, Потрудись Усердно». Оставалось выяснить, какими таинственными нитями это может быть связано с двумя любопытными обстоятельствами: с фамилией Веры Ивановны Мухиной и с давней русской идиомой «под мухой», означающей «быть в легком подпитии». Тем более что пивную на соседней с училищем Гагаринской улице среди студентов также называют «Под мухой».

И что же вы думаете? Оказывается, в 1930-1940-х годах Вера Ивановна Мухина работала на заводе художественного стекла в Ленинграде. Сохранилась легенда, что в это время именно по ее эскизам началось массовое изготовление знаменитых в советские времена граненых стаканов и граненых пивных пол-литровых кружек. Придумала она их сама или использовала чью-то идею, неизвестно. Граненые стаканы к тому времени вроде бы уже существовали. Во всяком случае, такой стакан изображен на картине Петрова-Водкина «Утренний натюрморт», написанной еще в 1918 году. Но для нашего случая это значения не имеет. Легенда есть легенда. Из всех жанров искусства она, пожалуй, одна имеет право на смешение во времени и пространстве фактов истории и вымыслов фольклора. В этом и состоит неповторимая прелесть городской мифологии.

В 1918 году для подготовки актеров драматических театров в Петрограде была открыта Школа актерского мастерства. Ей предоставили здание на Моховой улице, 34, в бывшем особняке Н.В. Безобразовой, построенном архитекторами Ю.Ю. Бенуа и А.И. Владовским в 1902–1904 годах. За свою многолетнюю историю Школа несколько раз меняла свое название. Сначала она была переименована в Институт сценического искусства. Затем, в 1922 году, Институт стал Техникумом театрального искусства. Через несколько лет, в 1936 году, статус техникума был повышен до Центрального театрального училища. В 1939 году училище стало вузом, то есть высшим учебным заведением. С 1948 года его полное официальное название звучало: Ленинградский театральный институт им. А.Н. Островского.

Наконец, в 1962 году после его объединения с Ленинградским научно-исследовательским институтом театра, музыки и кино он стал Институтом театра, музыки и кинематографии им. Н.К. Черкасова. Постепенно к названию привыкли. Нашли просторечные эквиваленты. По топонимическому признаку институт называли «Моховик», а по имени небесного покровителя – «Черкасовка».

С наступлением новой общественно-политической эры – перестройки, в обществе вновь обострилась давняя болезненная страсть к переименованиям. Если верить фольклору, кому-то очень захотелось превратить институт в университет. Слава богу, спохватились. Санкт-Петербургский театральный университет при переводе в аббревиатуру неожиданно превращался в С ПТУ, что при расшифровке прочитывалось как «специальное производственно-техническое училище». Это были модные в советские времена средние технические учебные заведения для подготовки рабочих кадров для заводов и фабрик. Литеры СПТУ еще совсем недавно красовались на фасадах специально построенных зданий во всех районах города. От идеи спешно отказались. Возможно, не хватило той самоиронии, что позволила студентам «Политеха» закрепить в вузовской мифологии аббревиатуру ПТУ, о чем мы уже говорили выше. Но если не школа, не училище, не институт и не университет, то что же тогда? И бывшая Школа актерского мастерства на Моховой улице взошла на высшую статусную ступеньку. Она стала называться Академией театрального искусства. Как это отразится в городском или студенческом фольклоре, покажет время.

В 1918 году в Петрограде на базе одного из первых основанных при советской власти высших учебных заведений – Института внешкольного образования – возник Институт культуры. За годы своего существования он несколько раз преобразовывался, последовательно меняя свои названия: Педагогический институт политпросветработы, Библиотечный институт, Институт культуры, Академия культуры и, наконец, Университет культуры и искусств. На протяжении многих лет институт носил имя верной подруги Ленина Надежды Константиновны Крупской.

У этого учебного заведения ничуть не меньше и фольклорных названий. Все они так или иначе отражают специфическую особенность студенческого состава и характер работы будущих выпускников. Академию не зря во все времена называли «Ярмаркой провинциальных невест». Большинство выпускников составляли девушки, культурно-просветительская работа которых, как известно, среди широкой общественности всерьез никогда не воспринималась. Были, правда, и мальчики. Но в местном фольклоре они все равно слыли «бибдевочками».

На известную тональность фольклорной студенческой микротопонимики влиял и хрестоматийный образ невзрачной и незаметной патронессы, над которой, кажется, только ленивый не насмешничал и не иронизировал. Институт называли «Кулек», «Крупа», «Каша», «Институт культуры имени дуры», «Бордель пани Крупской», «Институт вечной (или светлой) памяти культуры», «Институт культуры и отдыха», «Два притопа, три прихлопа», «Большой кулек», в отличие от «Малого кулька» – Ленинградского училища культуры, «Прачечная». Помните, известный анекдот:

«Алло, это прачечная?» – «Срачечная! Институт культуры».

Столь же однозначным был клич, адресованный выпускникам средних общеобразовательных школ: «Поступайте, дуры, в институт культуры!», в первую очередь на один из его факультетов – культурно-просветительской работы, на котором, согласно фольклору, «Ученье свет, а неученье – Культпросвет». Понятно, что речь в призыве шла вовсе не о том, что там ничему не учат, а о том, что можно, не прикладывая особенных усилий, получить полновесный советский диплом о высшем образовании. Пословичным формам студенческого фольклора ничуть не уступали рифмованные жанры:

Не хочу я быть матросом,

Не нужны мне якоря.

А пойду учиться я

На библиотекаря.

Очень рядышком с Невой

Хорошо учиться.

Если сильно надоест —

Можно утопиться.

Идея всеобщего образования, захлестнувшая в 1920-е годы все слои общества, подвигла профсоюзное рабочее движение на создание собственного вуза. Профсоюзам хотелось иметь свои образованные кадры. В 1926 году в Ленинграде появилась так называемая Школа Ленгубсовпрофа. Затем она была преобразована в Высшую профсоюзную школу культуры (ВПШК). Наследником ВПШК стал современный Гуманитарный университет профсоюзов. Студентами ВПШК в основном становились не в результате традиционного экзаменационного отбора, а по направлению профсоюзных комитетов для дальнейшего продвижения по служебной лестнице. Для профсоюзных посланцев аббревиатура ВПШК чаще всего становилась окончательным и бесповоротным приговором сослуживцев: «Ваш Последний Шанс, Коллега».

С начала 1980-х годов Университет расположен в Купчине, в специально построенном комплексе краснокирпичных зданий на углу улиц Фучика и Бухарестской. Внешний вид студенческого городка среди его обитателей вызвал понятный всплеск мифотворчества. Университет называют «Пентагоном» или «Бастилией», а расположенный тут же так называемый Дом студентов, за сходство его въездных арок с арками на знаменитой телевизионной заставке известного сериала – «Санта-Барбара». С переездом в новые помещения повысился и статус Школы. Она стал Университетом, который, по фамилии его бессменного ректора A.C. Запесоцкого, в студенческой среде зовется «Запесочницей». Александр Сергеевич, и в самом деле, печется о студентах Гуманитарного Университета Профсоюзов, или сокращенно ГУП, как о собственных детях, и они с благодарностью утверждают, что жизнь их с поступлением в Университет приобрела качественно новый смысл: «Были гопники, стали гупники».

Улица Фучика, или «Фучик-стрит» на студенческом сленге, проходит вдоль границы одного из старейших петербургских кладбищ – Волковского. На том же студенческом жаргоне «посетить лекции» называется «сходить на кладбище».

Студенты Университета, или, как они сами себя называют, «фучики», не очень обольщаются по поводу формально высокого статуса своего учебного заведения. Университет они называют «Университетом миллионов», то ли по известному высказыванию Ленина, то ли из-за высокой платы за обучение, установленной здесь. Официальную аббревиатуру одной из кафедр: СКД (кафедра Социально-Культурной Деятельности) расшифровывают: «Симуляция Кипучей Деятельности». А родителей будущих абитуриентов своего ГУПа иронично предупреждают: «Если твой ребенок глуп – отдай его в СПбГУП».

5

Петербург по праву может гордиться тем, что он стал родоначальником женского образования в России. Этот поистине революционный шаг в эпохе русского Просвещения связан с именем государственного и общественного деятеля екатерининской поры Ивана Ивановича Бецкого, внебрачного сына князя Ивана Юрьевича Трубецкого, чью усеченную фамилию, как это было в то время принято, он и получил при рождении. Родился Бецкой в Стокгольме, где князь Трубецкой находился тогда в качестве военнопленного. Бецкой получил прекрасное образование, много путешествовал по Европе. В Париже был представлен принцессе Иоганне-Елизавете, будущей матери Екатерины II. Это обстоятельство впоследствии породило легенду о том, что Бецкой был ее любовником, а по некоторым вариантам той же легенды, отцом ее ребенка – будущей русской императрицы.

В 1762 году, при воцарении Петра III на русском престоле, Бецкой был востребован на своей исторической родине и вызван в Петербург. Здесь он был приближен Екатериной II. В 1763 году Бецкой предложил грандиозный проект реорганизации всей системы российского народного образования и воспитания. В рамках этого проекта были основаны Воспитательный дом, Смольный институт, училище при Академии художеств и некоторые другие учебные заведения.

Смольный институт среди них стал самым знаменитым. Воспитанницами этого учебно-воспитательного учреждения становились девочки трехлетнего возраста. Неслучайно в Петербурге основателя института прозвали: «Бецкой – воспитатель детской». В моде была веселая песенка:

Иван Иванович Бецкой,

Человек немецкой,

Воспитатель детской

Через двенадцать лет

Выпустил в свет

Шестьдесят кур

Набитых дур.

В другом варианте той же самой песенки «набитые дуры» называются еще и «монастырскими курами», что более соответствовало истине. Во-первых, выпускницы Смольного института для благородных девиц были не такими уж дурами, а во-вторых, сам институт первоначально, пока для него не было построено специальное здание, располагался в монастырских кельях Смольного собора. Да и роль самого Бецкого как воспитателя, «наседки» при «монастырских курах», в этом варианте выглядит более яркой и запоминающейся.

В Петербурге память о Бецком сохраняется не только в фольклоре. В Благовещенской усыпальнице Александро-Невской лавры у его могилы установлен пристенный памятник. В саду бывшего Воспитательного дома, ныне находящегося на территории Педагогического университета им. А.И. Герцена, в 1868 году ему был установлен бюст, исполненный скульптором H.A. Лаверецким. Бронзовая скульптура Бецкого находится и в ряду самых выдающихся военных, общественных и культурных деятелей славной екатерининской эпохи в композиции памятника императрице в сквере перед Александринским театром.

В 1806–1808 годах по проекту архитектора Джакомо Кваренги для Воспитательного общества было построено специальное здание, но годы, проведенные «смолянками», как их стали называть в Петербурге, в монастырских кельях, оставили свои характерные следы в городском фольклоре. В народе их окрестили «девушки-монастырки». Воспитание «смолянок» носило закрытый характер. Им старались привить красивые манеры и строгое, богобоязненное, приличное поведение. Тщательно отгороженные от мира, они и в самом деле производили впечатление робких и застенчивых весталок. В фольклоре сохранились идиомы, достаточно ярко характеризующие эти качества: ироничное «благородные девицы», жеманное «трепетать, как смолянка» и насмешливое «Я что, барышня из Смольного?!» – в смысле: «Я что, недотрога какая?!» Многочисленные варианты бытующих в городе поговорок только подтверждают сказанное. Например, когда хотят сказать, что нечего церемониться, говорят: «Это вам не Институт благородных девиц», а если требуется кого-то поставить на место, достаточно сказать: «Не из Института благородных девиц».

У каждой группы воспитанниц Смольного были свои прозвища. Так, учениц низшей ступени называли «кофейницы», по кофейному цвету форменных платьев с белыми коленкоровыми передниками. Воспитанниц средней группы, которые по традиции славились отчаянностью и с которыми не было никакого сладу, называли «голубыми». И только старшеклассниц называли по цвету их будущих выпускных платьев «белыми». В повседневной практике они носили обыкновенные зеленые платья. Общее, собирательное, с малопонятной этимологией прозвище «смолянок» было «полосатки».

В словаре «Меткое московское слово» Е. Иванова есть любопытная пословица о петербургских «смолянках»: «Ах, какие полосаточки в Петербурге были». На наш взгляд, происхождение этого странного прозвища может иметь две причины. Во-первых, «полосатик» на уголовном жаргоне обозначает заключенного в колонии особо строгого режима. Это каким-то образом могло ассоциироваться со строгим, закрытым характером содержания «смолянок». Во-вторых, один из видов китов – полосатки – названы так благодаря продольным полосам-складкам на коже в области горла. Это в свою очередь могло напоминать спортивную форму «смолянок», которая включала в себя блузу с трехполосным матросским воротничком.

Сразу после Октябрьской революции Смольный институт был упразднен. Об отношении к нему новых властей можно судить по анекдоту того времени: «Собираюсь разводиться…» – «Как… Вы столько лет вместе… Ваша жена прекрасная добродетельная женщина…» – «Все это так. Но в прошлом она окончила Смольный. А нынче я даже имени этого института не переношу».

Прошли годы. Время от времени можно услышать разговоры о возрождении Смольного института. Но, как утверждает городской фольклор, «идея возвратить Смольный Институт благородных девиц реализована быть не может из-за отсутствия… таких девиц».

Если создание Смольного института явилось вообще первым российским опытом в области женского образования, то открытые в 1878 году Петербургские высшие женские курсы стали первым в России высшим женским учебным заведением. Курсы располагались на 10-й линии Васильевского острова, в домах № 31, 33 и 35, специально для этого построенных архитектором А.Ф. Красовским. Не очень внятное официальное наименование Курсов не прижилось, и их стали называть Бестужевскими, по имени официального учредителя и первого директора профессора К.Н. Бестужева-Рюмина. Соответственно, слушательниц Курсов в Петербурге называли «бестужевками».

Вскоре слово «бестужевка» стало крылатым. Чаще всего его применяли в смысле «идеалистка», «вроде юродивой». С таким значением оно вошло в известный словарь М.И. Михельсона «Опыт русской фразеологии». По воспоминаниям современников, в полицейском ведомстве Бестужевские курсы считались неблагонадежными и находились «под сильным подозрением». Сомнительной была репутация слушательниц Курсов и у петербуржцев. К тому времени свободные, раскованные, эмансипированные женщины, какими чувствовали себя «бестужевки», еще не вызывали ни восхищения, ни одобрения обывателей. Их сторонились, от общения с ними оберегали малолетних подростков, частенько их уничижительно называли «бестыжевками».

В 1918 году Бестужевские курсы были преобразованы в университет, точнее, в ТРЕтий ПЕТроградский Университет, что сразу же было переведено на любимый после революции язык сокращенных обозначений – аббревиатур: ТРЕПЕТУН. Впрочем, самостоятельная жизнь нового вуза длилась недолго, в 1919 году ТРЕПЕТУН вошел в состав Петроградского университета.

6

После революции надобность в специальных женских учебных заведениях вообще отпала. Девушки и юноши получили равные права при поступлении в вузы.

Одновременно в системе высшего образования начались заметные качественные изменения. Вроде бы ничего принципиально нового в формально сложившемся механизме обучения не появилось, однако советская власть добавила в общий котел знаний такую несъедобную идеологическую приправу, что образование приобрело отталкивающий привкус и стало трудноперевариваемым. Учебный процесс стал подчиняться не столько образовательным, сколько воспитательным целям. В первую очередь из студентов старались выковать беззаветно преданных и верных делу партии солдат армии строителей коммунизма. Знания при этом невольно оказывались на втором месте. Идеологизация образования была доведена до такого уровня, что даже при изучении, скажем, ядерной физики или условий размножения океанических пород рыб требовались обязательные ссылки на классиков марксизма-ленинизма. В каких-то вузах такой подход к обучению приобретал более уродливые формы, в каких-то – менее. Например, считалось, что в Университете по сравнению с Горным институтом образование было менее либеральным и идеологически более выверенным с марксистско-ленинским курсом партии и правительства.

Как эти изменения влияли на авторитет советской системы обучения, которая, как это следовало из патетических утверждений советской пропаганды, была «самой лучшей в мире», видно из студенческого фольклора. Напомним, что в городе, который в советские времена назывался Ленинградом, все учебные заведения в своих обязательных аббревиатурных вариантах названий содержали литеру «Л», то есть «Ленинградский». Имели такие литеры аббревиатуры и Ленинградского Государственного Университета – ЛГУ, и Ленинградского Горного Института – ЛГИ. Близкие по форме и по звучанию, они не могли не спровоцировать соответствующие ассоциации. В студенческом фольклоре родился своеобразный диалог двух вузов, до сих пор поражающий своей остротой и актуальностью: «ЛГИ!» – командует с одного конца Набережной науки Горный институт. «ЛГУ», – с готовностью отвечает с другого конца набережной Университет.

Фольклор ничему не учит и ни на чем не настаивает. Он всего лишь констатирует. Давайте прислушаемся к нему Он того стоит.

Античное совершенство питерской фразеологии. Пословицы, поговорки, афоризмы, каламбуры и прочее

1

Небольшой возраст городов, особенно городов с царственной столичной судьбой, имеет как свои недостатки, так и свои достоинства. Отсутствие опыта длительного существования во времени с лихвой окупается счастливыми особенностями совокупной памяти поколений, еще не успевших в силу недостаточности времени забыть или растерять на длинных дорогах многочисленных веков, а то и тысячелетий точные даты, конкретные имена и подлинные события собственной истории. Об истинной дате основания Петербурга, о строительстве его первого дома, о первом петербуржце мы знаем не по результатам археологических раскопок или итогам логических умозаключений высоколобых ученых мужей, а из свидетельств наших соотечественников, переданных нам непосредственно из уст в уста по мощным информационным ветвям общего генеалогического древа.

Процессы фиксации во времени исторических событий, происходившие в области практической, материальной деятельности, распространялись и на культуру, причем в сравнительно равной степени как на высокую, художественную, так и на низовую, народную. С максимально приближенной к истине точностью мы, например, знаем, когда и при каких обстоятельствах родилась петербургская фразеология. Это тем более важно, что с момента своего бытования пословицы, поговорки или другие краткие изречения, иносказательно выражающие некую житейскую мудрость, сами становятся бесценными историческими источниками, из которых можно черпать и черпать необходимые сведения об ушедших эпохах.

Культура создания неделимых лексических конструкций известна с древнейших времен. Житейские премудрости, облеченные в краткую метрическую запоминающуюся форму, широко использовались ветхозаветными мудрецами, древнегреческими учителями, римскими философами и евангельскими проповедниками. По сути, они и легли в основу всех европейских национальных фразеологических словарей Нового времени. Первые сборники старинных пословиц и поговорок появились в Средние века. С тех пор переведенные, адаптированные или просто калькированные, они завоевывали один народ за другим, провоцируя, как на дальнейшие заимствования, так и на создание новых, собственных образцов народной мудрости. Самые ранние пословицы и поговорки на Руси зафиксированы в первых русских литературных источниках XII–XIII веков. С тех пор их число год от года стремительно возрастало, и сегодня количество русских пословиц, поговорок, крылатых выражений, афоризмов и других метких словосочетаний поражает воображение и не поддается арифметическому исчислению.

Большинство национальных фразеологизмов носит общий, универсальный характер и без особого ущерба может быть в хорошем смысле слова присвоено любым регионом России. Такие пословицы и поговорки выражают общечеловеческое содержание, и их смысл понятен без дополнительных знаний местной терминологии. Но есть особый пласт народной фразеологии. Он отмечен уникальной, исключительно региональной географической, топонимической, архитектурной, исторической или какой-либо иной узнаваемой метой. Его не спутаешь ни с каким другим региональным или общечеловеческим фольклором, и потому он представляет особую историческую ценность.

Непреходящее значение такого фольклора состоит еще и в том, что он уникален по своему происхождению. Он ни у кого не заимствован и, в силу непереводимости отдельных специфических терминологических составляющих, никем не может быть заимствован сам. Он рожден конкретным городом и, по праву рождения, принадлежит только ему одному.

Есть, впрочем, небольшое количество пословиц и поговорок, региональная питерская принадлежность которых внешне никак не проявлена. Ее территориальную прописку нужно разглядеть, а иногда еще и аргументированно доказать. Так, например, в широко известной формуле деловой обязательности и пунктуальности «Точно, как из пушки» нет никаких видимых петербургских признаков. О том, что эта поговорка питерская, можно узнать, только углубившись в историю города. В первые десятилетия существования Петербурга никаких личных хронометров у петербуржцев не было. Время определялось по солнцу, заводским гудкам, церковным звонам и прочим подобным приметам. Понятно, что оно было неточным, приблизительным. Но один раз в день его можно было сверить по полуденному пушечному выстрелу. Этот порядок определил Петр I. Сначала пушка стояла на Адмиралтейском дворе, затем ее перенесли в Петропавловскую крепость. За точным совпадением выстрела с моментом наступления астрономического полдня тщательно следили. Это было «точно, как из пушки». Традиция, за исключением незначительных периодов, строго соблюдалась и дожила до наших дней, полностью сохранив свой первоначальный смысл.

Другой пример скрытой петербургской принадлежности являет собой пословица, появившаяся в Петербурге во второй четверти XIX века после строительства на территории Новой Голландии здания Морской следственной тюрьмы. Проект тюрьмы выполнил архитектор военного ведомства А.Е. Штауберт. Здание представляет собой круглое в плане краснокирпичное сооружение с толстыми стенами и внутренним двором для прогулок заключенных. Сам архитектор еще во время проектирования называл его «Башней». Об этом знали в Петербурге, и название подхватила стоустая молва. Передаваясь изустно от человека к человеку, оно уточнялось, корректировалось и совершенствовалось. В конце концов, фольклор остановился на окончательном варианте – «Бутылка». Возможно, это произошло благодаря созвучию с названием подобного исправительного учреждения в Москве. В продолжающемся споре двух столиц прозвучала новая реплика: «В Москве – Бутырка, в Питере – Бутылка». Так или иначе, но в Петербурге появилась поговорка: «Не лезь в бутылку», то есть веди себя достойно, благоразумно и тихо, не нарывайся на неприятности, иначе можешь надолго оказаться в «Бутылке».

У Петербурга богатый фразеологический словник. Как всякий жанр городского фольклора, он постоянно пополняется. На сегодняшний день автору настоящего очерка удалось собрать более 1200 образцов петербургской городской фразеологии. Однако понятно, что все увидеть на печатных страницах или услышать из уст петербуржцев автору не удалось. Многое так и осталось на многомиллиардностраничной Книге о Петербурге, а многое и вообще, сорвавшись однажды с чьего-то языка и не зафиксированное письменно, безвозвратно затерялось во времени и пространстве. Если благодаря читателям словарь городской фразеологии удастся пополнить, то цель этого очерка будет достигнута.

2

Если верить фольклору, первая петербургская поговорка появилась одновременно с первым петербургским анекдотом. И тому и другому почти столько же лет, сколько самому городу. Можно предположить, что они родились едва ли не в первые пять-десять лет после его основания. Немногим фразеологизмам того времени удалось, передаваясь из уст в уста, сохраниться, достичь античного совершенства и навеки осесть в памяти петербуржцев. Этому удалось. Правда, шуту Ивашке Балакиреву, которому приписывают авторство и анекдота, и поговорки, не исполнилось тогда и десяти-пятнадцати лет, да и шутом Петра I он стал намного позже. Но фольклор эти обстоятельства ни чуточки не смущают. Фольклору свойственно перепутывать факты, переставлять даты и смешивать имена. В этом, как мы уже не раз говорили, и состоит его особая художественная прелесть и очарование. Важнее другое – понять причины, побудившие первых петербуржцев так точно, так кратко и так мудро сформулировать свое отношение и к новому городу, и к условиям существования в нем.

Природа сурово обошлась с Невским краем. Поскупилась на солнечные дни. В среднем их количество в Петербурге не превышает тридцати одного в году. Поскупилась на тепло. По преданию, Екатерина II однажды остроумно заметила: «В Петербурге лета не бывает, а бывает две зимы: одна белая, другая зеленая». Поскупилась на светлое время суток. Правда, как бы извиняясь за свою скаредность, озолотила Приневье короткими белыми ночами, но по сравнению с темными днями их так мало, что ожидание кажется продолжительнее самой их длительности.

Зато природа щедро «одарила» этот край болотами, дождями и наводнениями. Непролазная грязь, «питерская моросявка» и непредсказуемые набеги невской стихии наложили определенный отпечаток на всю жизнь аборигенов Ингерманландии. Рассказывали, что обитатели этих мест никогда не строили прочных домов. Жили в небольших избушках, которые при угрожающих подъемах воды разбирались, превращаясь в удобные плоты. На них складывали нехитрый скарб, привязывали повыше к стволам деревьев, а сами спасались на ближайших возвышенностях – Дудоровой горе, Пулковских высотах, Поклонной горе. Едва Нева вновь входила в свои берега и успокаивалась, жители благополучно возвращались к своим плотам, превращали их в избы, и жизнь продолжалась до следующего разгула стихии.

Чтобы понять, какую опасность для строительства города представляли в то время наводнения, напомним, что в XX веке, для того чтобы Нева вышла из берегов, ее уровень должен был повыситься более чем на полтора метра. В XIX веке этот показатель составлял около одного метра, а в начале XVIII столетия достаточно было сорока сантиметров подъема воды, чтобы вся территория тогдашнего Петербурга превратилась в одно сплошное непроходимое болото. Было от чего прийти в замешательство. Сохранилось предание, будто еще в мае 1703 года местный рыбак на Заячьем острове показал Петру I березу с зарубками, до которых доходила вода при наводнениях, и предупреждал, что здесь жить нельзя. Ответ Петра был скор и категоричен: «Березу срубить, крепость строить».

Природа услышала дерзкий вызов безумного одиночки и сделала ему последнее предупреждение. В августе 1703 года она обрушила на город страшное наводнение. Вода поднялась на два метра выше уровня ординара. Город был полностью затоплен. Такого не помнили даже местные старожилы. О том, что наводнения неизбежны, они знали. Но в августе? Этого быть не должно. Все крупные наводнения приходились на позднюю осень. Значит, это Божье предупреждение: строить нельзя. Люди не знали, что делать: пасть на колени и молить Всевышнего о пощаде или броситься вон из города дьявола и антихриста. А Петр смеялся и продолжал строить, пренебрегая знаками, знамениями, пророчествами и предсказаниями.

А через несколько лет, в минуту блаженного отдыха, оглядываясь на свой город, Петр спросил любимого шута Балакирева: «Что говорят о моем Петербурге, шут?» И услышал в ответ: «Да что говорят! С одной стороны море, с другой – горе, с третьей – мох, а с четвертой – ох». И поплатился. Петр схватил свою знаменитую дубинку и с хохотом начал прогуливаться ею по спине незадачливого шута, приговаривая при этом: «Вот тебе море… Вот тебе горе… Вот тебе мох… И вот тебе ох».

Так повествуется в историческом анекдоте. Нам же остается понять, что было раньше. Анекдот, рассказывая который Петру I, Балакирев импровизировал, остроумно формулируя отношение простого народа – солдат, землекопов, каменщиков – к новому городу? Или поговорка, которая уже бытовала в Петербурге и которую шут просто вовремя вспомнил и к месту использовал? Так или иначе, но сегодня, восхищаясь своим Петербургом, награждая его лестными и восторженными эпитетами и считая самым прекрасным городом в мире, не будем забывать о содержании самой первой петербургской поговорки: «С одной стороны море, с другой – горе, с третьей – мох, а с четвертой – ох».

Надо сказать, природная среда обитания оказала немалое влияние на развитие всего городского фольклора, в том числе питерской фразеологии. Лапидарная точность пословиц и поговорок как нельзя более кстати для этого подходила. Невольные эмоциональные выкрики, неожиданные возгласы и внезапные восклицания по поводу непогоды в точности соответствовали лингвистической форме жанра. Если верить фольклору, даже старинный финский топоним Охта своим происхождением обязан не давним аборигенам этого края, а Петру I, который однажды посетив Охту и по пояс увязнув в грязи, будто бы с досадой воскликнул: «ОХ, ТА сторона!» В арсенале городского фольклора сохранилось немало подобных сокровищ на эту тему: «В Москве климат дрянь, в Петербурге еще хуже», «В Ленинграде всегда ветер и всегда в лицо», «Везде дождь идет из туч, а в Ленинграде – из неба», «В Ленинграде три месяца зима, остальное – осень», «Жди горя с моря, беды – от воды».

Перманентное ожидание беды порождало все новые и новые поговорки. Всплеску фольклорной активности способствовало любое вмешательство человека в естественные природные процессы. Предполагаемые результаты не имели никакого значения. Ожидалось всегда только самое худшее. Так, при строительстве защитных сооружений от наводнений в Ленинграде родились поговорки: «На заливе дамба, Ленинграду – амба!» и «Ленинграду – д’амба».

С ожиданиями неминуемой гибели Петербурга от стихийного наводнения связаны эсхатологические настроения, которые в начале XVIII века умело культивировались яростными противниками петровских реформ. Предсказаниям гибели ненавистного города антихриста от разбушевавшейся воды не было конца. Достаточно сказать, что и смерть Петра от простуды, подхваченной им во время спасения тонущих от наводнения моряков, рассматривалась в фольклоре как Божье наказание. А сами волны, нахлынувшие на город во время осеннего наводнения 1724 года, в глазах народа виделись ожившими посланцами Бога, отправленными им за многогрешной душой Антихриста – Петра I.

Ненависть к петровским реформам и надежды на катастрофу и на возвращение к старым, московским, допетровским порядкам и обычаям были столь велики, что оставили яркий след в ранней питерской фразеологии. Истерические кликушества и безумные пророчества в конце концов выкристаллизовались в пословичную формулу: «Быть Петербургу пусту!» Об этом мечтала сосланная в монастырь первая жена Петра I, царица Авдотья Лопухина, которую во все годы заточения не покидала мечта вернуть себе любовь царствующего супруга, а сделать это можно было, только отняв у него любимое его детище – Петербург. Будто бы она однажды и воскликнула в отчаянье: «Быть Петербургу пусту!» И, пройдя сквозь монастырские стены, этот бабий плач вдовствующей при живом муже царицы достиг жадного слуха противников, врагов, ненавистников и прочих ревнителей старины, на долгие годы став их знаменным кличем.

По другой легенде, это заклинание выдохнул сын Петра I, царевич Алексей, вздернутый по приказанию отца на дыбу в мрачном застенке Петропавловской крепости. «Быть Петербургу пусту!» – выплюнул он в лицо палача и проклял город, ради которого Петр не щадил ни жену свою, ни сына своего, ни близких, никого. Потом уже народ связал это проклятие с ужасами, постигшими Петербург на дорогах Истории – с хаосом революции, обрушившейся на него в октябре 1917 года, с разрухой, опустошением и голодом в Гражданскую войну, с 900-дневной блокадой, в результате которой Ленинград должен был превратиться в ледяную пустыню.

На обочинах этого крестного пути фольклорными жемчужинами рассеяны пословицы и поговорки, свидетельствующие о мужестве и стойкости петербуржцев – петроградцев – ленинградцев, сумевших отстоять право своего города на существование. «Революция октябрьская, а праздник ноябрьский». «Бежал Юденич, ужасом объят, забыв про Петроград». «Наши бойцы-други разбили Юденича в Луге». «Будет немцам хуже ада за страданья Ленинграда». «На реке Тосне стало немцам тошно». «Поворот от ленинградских ворот». «Ям-Ижору отстоим, нам Ижору, яму – им». «Хорош блиндаж, да жаль, что седьмой этаж». На седьмом этаже Дома радио на протяжении всей блокады располагалась радийная студия, откуда велись непрерывные радиопередачи, вдохновлявшие ленинградцев на стойкость и мужество в борьбе за свой город. Казалось, студия была заговоренной, в нее не попала ни одна бомба и ни один снаряд. Это только некоторые образцы пословиц и поговорок, хранящихся в богатых арсеналах петербургского городского фольклора.

Последнее суровое испытание выпало на долю Ленинграда во время пресловутой Перестройки конца 1980 – начала 1990-х годов – периода, когда вопрос стоял не столько о жизни, сколько о выживании. В одночасье потеряв всякие ориентиры, город метался в поисках Символа Веры. На кого равняться? Кем стать? Куда идти? Как не оказаться в тупике? Преобладала растерянность и неопределенность, свойственные любому переходному периоду. И, пожалуй, только городской фольклор оказался последовательным, удивительно точно сформулировав тогдашнее промежуточное и, надо признаться, далеко не устойчивое состояние города: «Уже не Одесса, но еще не Петербург».

3

Стремительная статусная эволюция претендующего на первые роли нового амбициозного административного образования на самом северо-западном краю огромного государства воспринималась непростительным вызовом старой патриархальной Москве. Задуманный первоначально как военная оборонительная крепость, начавший застраиваться как торговый порт, город вдруг заявил о себе как Вторая, а затем и как Первая столица империи. Две столицы равными не могли быть по определению. Кто-то должен был одержать перевес. Победила молодая Северная столица. И тогда началось длительное, продолжающееся до сих пор противостояние Москвы и Петербурга.

Случайные попытки примирить или хотя бы сблизить эти противоположные полюсы мировоззрения, как правило, начинались с курьезов и заканчивались провалом. В 1920-х годах «красный хмель», бродивший в неокрепших головах юных строителей нового мира, среди прочих химер XX века породил утопическую идею слияния двух крупнейших русских городов. Не мудрствуя лукаво, некий поэт предложил строить дома в Петрограде и Москве исключительно вдоль линии Октябрьской железной дороги. Через десять лет оба города должны были слиться в один мегаполис с центральной улицей – «КузНевским моспектом». От этого «петербургско-московского гибрида» в истории ничего не осталось, кроме неуклюжего топонима, уготованного авторами проекта для нового административно-территориального образования – «Петросква».

Однако и от такого новоязовского камешка круги по воде пошли. Наряду с «Петросквой» появился проект незатейливого «Москволенинграда» и витиевато-причудливой «Санкт-Московии». Правда, в этом случае фактическое объединение столиц уже не предполагалось. «Москволенинград» должен был представлять собой новоявленный конгломерат неких двух «линейных» городов, возведенных вдоль идеально прямой железной дороги. Из этих «солнечных городов», по замыслу их авторов, можно было бы на несколько часов «съездить по скоростной магистрали в Москву или в Ленинград – посмотреть музеи того и другого города». Москве и Ленинграду в этом фантастическом проекте позволялось сохранить свои первородные имена, но в целом их соединение нарекалось «Москволенинградом».

Что же касается сказочной «Санкт-Московии», то здесь вообще речь, вероятнее всего, не шла ни о Москве, ни о Санкт-Петербурге и даже не о том, что стоит за этими понятиями, что они олицетворяют. Скорее всего, «Санкт-Московия» – это ни то ни другое. Не Москва, не Петербург. Не Европа, не Азия. Нечто среднее. Размытое и неопределенное. Проницательные и прагматичные иностранные путешественники по этому поводу подарили нам вполне уместную поговорку, обогатившую свод питерской фразеологии: «По дороге из Петербурга в Москву переходишь границу Азии».

Как мы видим, ни формально, ни фигурально объединить две столицы не удается. Даже в фольклоре, где, казалось бы, уместна и фантастическая реальность, и сказочная быль. Это и понятно. Практически нет ни одной фольклорной записи, где бы при упоминании этих двух городов-антиподов не была бы подчеркнута их полярная противоположность. Купеческое высокомерие Москвы, замешанное на традиционных вековых обычаях и дедовских устоях, столкнулось с аристократическим максимализмом неофита, с легкостью разрушающего привычные стереотипы. Владимир Даль записывает пословицу: «Москва создана веками, Питер миллионами». Напомним, что во времена Даля Петербургу едва исполнилось 100 лет. Затем эта пословица, передаваясь из уст в уста и совершенствуясь, приобретает два новых варианта. Один из них просто уточняет и конкретизирует ситуацию: «Питер строился рублями, Москва – веками». Второй более замысловат, однако, кажется, именно он наиболее точно отражает суть межстоличных противоречий: «Москва выросла, Петербург выращен». Вот этого-то, как оказалось, и невозможно было простить юному выскочке, посягнувшему на лидерство.

Даже в середине XIX века, через полтора столетия после основания Петербурга, москвичей не покидала тайная надежда, что Петербургу суждено окончить свои дни, уйдя в болото. Герой повести Н.С. Лескова «Смех и горе» так рассказывает об отношении москвичей к Северной столице: «Здесь Петербург не чествуют: там, говорят, все искривлялись: кто с кем согласен и кто о чем спорит – и того не разберешь. Они скоро все провалятся в свою финскую яму. Давно, я помню, в Москве все ждут этого петербургского провала и все еще не теряют надежды, что эта благая радость свершится». Далее происходит примечательный диалог: «А все, любопытствую, – Бог милует, не боитесь провалиться?» – «Ну, мы!.. Петербург, брат, – говорит, – строен миллионами, а Москва веками. Под нами земля прочная. Там в Петербурге-то, у вас уж, говорят, отцов режут, да на матерях женятся, а нас этим не увлечешь: тут у нас и храмы, и мощи – это наша святыня, да и в учености наша молодежь своих светильников имеет… предания».

Отвлечемся ненадолго от Лескова и всмотримся в сегодняшний день. Ничего не изменилось и через полтора столетия. Разве что реалии стали другими. «Почему петербуржцы не болеют СПИДом?» – «Потому что в Москве их никто не любит».

Но что говорить о вымышленных героях художественной литературы, если боевым кличем или, если хотите, лозунгом целого направления русской общественной мысли середины XIX века – славянофильства – было: «Да здравствует Москва и да погибнет Петербург!» А ведь славянофильство исповедовали такие крупные деятели русской культуры, как братья Аксаковы, Хомяков, Тютчев.

После такого принципиального выпада Москвы начался, что называется, обмен любезностями, длящийся с переменным успехом до сих пор. Петербург обозвал Москву «Большой деревней», а москвичей – «пролетариями». С издевательской насмешливостью москвичи воскликнули: «Что за петербуржество?» – и бросили в сторону Петербурга оскорбительное: «Аристократы». На московском сленге идиома «петербурщина» стало выражением крайне презрительного отношения ко всему петербургскому. Северная столица не замедлила с ответом: «Отольются Москве невские слезки». А Москва и не скрывала своего отношения к Петербургу: «При упоминании о Северной столице у членов правительства меняются лица». Петербург отвечал тем же: «По ком промахнется Москва, по тому попадет Питер».

Однако такого рода перепалка не была самоцелью ни с той ни с другой стороны. Спор шел не о привилегиях, но о приоритетах. Среди петербургских пословиц значительное место занимают такие, как «Питер – голова, Москва – сердце»; «Петербург – это мозг, Москва – это чрево»; «Питер – кормило, Москва – корм»; «Новгород – отец, Киев – мать, Москва – сердце, Петербург – голова»; «Москва – сердце России, Питер – ум, а Нижний Новгород – тугой карман»; «Москва от сердца, Петербург от головы».

Во второй половине XIX века в разговор о столицах активно включились Добролюбов, Герцен, Белинский, Гоголь. Их афористические оценки вошли в золотой фонд петербургского фольклора. Анатомический ассортимент частей человеческого организма в сравнительном анализе достоинств и недостатков двух столиц пополнился новым органом: «Москва – голова России, Петербург – ее легкие». Надо полагать, легкие, которыми Россия дышит свежим воздухом мировой цивилизации. В то же время категоричные и недвусмысленные утверждения одних прерываются осторожными сомнениями других. Даже неистовый петербуржец Виссарион Белинский выступил в неблагодарной роли примирителя: «Москва нужна России; для Петербурга нужна Россия».

Щеголеватый и деятельный, аристократический, исполненный царственного достоинства, облаченный либо в великолепный фрак, либо в ослепительный мундир Петербург, чье имя мужского рода так подходит к его классическому облику, в фольклоре противопоставляется чинной и обстоятельной купеческой Москве. Мало того что «В Москве место красит человека, в Петербурге – человек – место», так еще: «Москва женского рода, Петербург – мужского»; «Москва матушка, а Петербург – батюшка» и «Москва – матушка, Петербург – отец».

Сразу после 1712 года, когда в Петербурге была официально, в присутствии царского двора и дипломатического корпуса, специально прибывшего из Москвы, торжественно сыграна свадьба Петра и Екатерины, давно уже, впрочем, состоявших в светском браке, пошла по Руси гулять пословица: «Питер женится, Москву замуж берет». Через 100 лет Владимир Даль уточняет – причем уточнение носит принципиальный характер: «Питер женится, Москва – замуж идет». Сама. Добровольно. С тех пор «Москва невестится, Петербург женихается». Отсюда было недалеко и до обобщения: «Москва – девичья, Петербург – прихожая». Пусть в этой прихожей толпятся и маются в ожидании разрешения войти в девичью, где все говорит о заветной устойчивости и традиционном благополучии. Пусть-ка Петербург еще пройдет тот путь, что прошла на своем веку Москва.

В XIX веке Петербург действительно был городом преимущественно мужским. Его население составляли чиновники правительственных ведомств, офицеры гвардейских полков, церковные служащие, студенты университета, кадеты военных училищ, фабричные и заводские рабочие. Более двух третей жителей Петербурга были мужчины. Но и в 1970-х годах, когда этой разницы уже давно не существовало, в городе бытовала пословица: «В Ленинграде женихи, в Москве невесты». И это не было данью традиции. Скорее всего, речь шла уже не только о численности женихов и невест. Высоко ценились традиционно сложившиеся в Москве и в Петербурге гендерные качества представителей противоположных полов: просвещенность и образованность, внутренняя культура и цивилизованность молодых ленинградцев, с одной стороны, и пресловутая домовитость, хозяйственность московских красавиц – с другой.

Явные и скрытые признаки мужского и женского начала в столицах отмечены не только на уровне низовой, фольклорной культуры. Вкус к раскрытым в пространство проспектам и прямолинейным улицам, тяготение к прямым углам в зодчестве и к логической завершенности градостроительных перспектив заметно отличали Петербург от Москвы с ее лабиринтами переулков, тупичков и проездов, уютными домашними двориками и тихими особнячками чуть ли не в самом центре города. На фоне подчеркнуто ровного, уверенного и достаточно твердого петербургского произношения, которое москвичи язвительно приписывали гнилому воздуху финских болот и дрянной погоде, когда «не хочется и рта раскрыть», выигрышно выделяется мягкость и певучесть московского говора. Роковой юношеский максимализм революционного Петрограда противопоставляется степенной осмотрительности сдержанной и флегматичной матушки Москвы. Наконец, не случайно Москву называют столицей – словом женского грамматического рода, в то время как Петербург – стольным градом.

При желании можно найти и другие различия на противоположных концах московско-петербургской оси, вращающей общественную и политическую жизнь России последних трех столетий. Они отмечены поговорками – пренебрежительной московской: «Наша Москва не чета Петербургу», заносчивыми петербургскими: «Питер – город, Москва – огород», «Если Москва ничего не делает, то Петербург делает ничего» и «Москва только думает, а Питер уже работает». В общем, как считали петербуржцы: «Питер Москве нос вытер».

Петербург действительно в короткий срок превратился в один огромный созидательный цех, где все работают или служат, что-то делают, совершают поступки. Деятельность как таковая становится знаком Петербурга, его символом. «Спать ложиться – в Питере не появиться, утром вставать – век его не видать», – говорили в России в XVIII–XIX веках.

На Руси традиционно инертной, смиренной и безропотной миграционные процессы не были результатом свободного выбора, чаще всего они носили принудительный, подневольный характер. Достаточно вспомнить поименные сенатские списки начала XVIII века, согласно которым многие московские купцы, бояре и просто ремесленный люд должны были переселиться на вечное житье в новую столицу, и многочисленные указы Петра о том, чтобы «беглых солдат бить кнутом и ссылать в новостроящийся город Санкт-Петербург». Прививка, полученная в первой четверти XVIII века, оказалась такой мощной и долговременной, что очень скоро Россия, как сказано в фольклоре, уже смотрела «одним глазом в Москву, другим в Питер», и интерес к последнему стремительно рос и рос. Выбор формировался вполне сознательно, несмотря на то что «Питер бока повытер, да и Москва бьет с носка». Владимир Даль дважды записывает эту пословицу, меняя всего лишь местами названия городов. В первом случае: «Питер бока повытер…» и во втором: «Москва бьет с носка, а Питер бока повытер». Право выбора на Руси всегда было делом нелегким, едва ли не непосильным.

И все-таки предпочтение чаще всего отдавалось Петербургу, где градус кипения общественной жизни был значительно выше московского и где духовная атмосфера выгодно отличалась от московской. Вскоре роли двух столиц в общественной и деловой жизни определились: «Москве – торговать, Питеру – думать». Да и набор развлечений, предлагаемых Северной столицей, оказывался шире, разнообразнее и предпочтительнее, чем унылая роспись знаменитых старосветских обедов и обязательных воскресных семейных слушаний церковных проповедей под неусыпным приглядом московских тетушек. В Вологодской, Архангелогородской и других северных губерниях бытовала недвусмысленная пословица: «В Питер – по ветер, в Москву – по тоску».

В Питере было вольготней и проще. В арсенале петербургской городской фразеологии сохранилась пословица: «Москва живет домами, Петербург – площадями», и ее более поздний вариант: «Москвичи живут в своих квартирах, петербуржцы – в своем городе».

В одном ряду с традиционными московскими реалиями, набор которых в фольклоре весьма ограничен, в пословицах и поговорках появляются новые ценности уже петербургского периода русской истории: «Славна Москва калачами, Петербург – усачами»; «Славна Москва калачами, Петербург – сигами»; «Славна Москва калачами, Петербург – пиджаками». Однообразие «калачей» в пословицах, записанных в разное время и разными исследователями, очевидно, адекватно пословичной «тоске», упоминавшейся выше. И напротив, многочисленность аргументов в пользу Петербурга – от сигов, напоминающих о невском просторе, до пиджаков или сюртуков европейского покроя и усов, исключительную привилегию носить которые имели только блистательные императорские гвардейцы («Видно птицу по полету, а гвардейца – по усам»), свидетельствует о бесспорных преимуществах Петербурга в глазах российского обывателя.

Жизненный ритм новой столицы напрочь опрокидывал привычные представления о бытовавшем на Руси традиционном укладе. В Петербурге, как, впрочем, и в Москве, рано вставали. Но ни сам факт раннего подъема, ни следствие этого факта в обеих столицах не были тождественны. Москва шла к заутрене, Петербург – на государственную службу. Именно это безошибочно сформулировано в фольклоре: «В Москве живут как принято, в Петербурге как должно»; «Петербург будит барабан, Москву – колокол». И это вовсе не значит, что в Петербурге отсутствовали церкви. К началу XX века их насчитывалось около шестисот. Но не они определяли биение общественного пульса столицы. Главное состояло в том, что «Москва веселится, Петербург служит».

Все в Петербурге не так, как в Москве. И уж, конечно, как считают петербуржцы, лучше, чем в Москве. На амбициозноспесивом языке партийных чиновников образованной в 1918 году так называемой «Северной коммуны» с центром в Петрограде это звучало так: «Нам Москва не указ» и «Не из Москвы воля, а из Питера». Впрочем, не исключено, что правы и москвичи. Придумали же они замечательную поговорку: «Москву любят, о Петербурге рассуждают».

В 1930-х годах, после убийства Кирова и последовавших затем судебных и внесудебных расправ, Москва мрачно торжествовала очередную победу над вольнолюбивым и независимым Питером. В какой-то степени дух ленинградцев был сломлен. Изменился менталитет. В летопись взаимоотношений двух городов фольклор вписывает одни из самых горьких и унизительных пословиц: «В Москве чихнут, в Ленинграде аспирин принимают»; «В Москве играют, в Ленинграде пляшут»; «В Москве рубят, в Питер стружки летят»; «Когда в Москве подстригают ногти, в Питере отрубают пальцы». И что самое удивительное, все более и более слышными становились уничижительные нотки непротивления: «Чем бы Москва ни тешилась, лишь бы питерцы не плакали».

Ситуация начала меняться только к середине 1990-х годов. Забрезжила надежда. Петербургские средства массовой информации обратили внимание на то, что «едва ли не от каждой посещавшей нас зарубежной делегации» можно было услышать тезис, выраженный в подчеркнуто пословичной форме: «Петербург – еще не первый, но все-таки не второй город в России».

Между тем спор, начатый в 1703 году, продолжается. Памятуя о том, что Москва почти что за 900 лет своей славной истории не однажды сгорала дотла, каждый раз, как птица Феникс, возрождаясь из пепла, а Петербург не раз выходил победителем в жесточайшей битве с морской стихией, городской фольклор общими усилиями и того и другого города вывел, наконец, единую формулу существования обеих столиц: «Несгораемая Москва, непотопляемый Петербург». И осторожно предупредил спорящие стороны: «Чтобы между Москвой и Петербургом не было никаких недоразумений типа Бологого».

4

К середине XVIII века нужда в принудительном переселении «на вечное житье» в Петербург отпала. К тому времени город сам превратился в мощный магнетический центр, притягательная сила которого с каждым годом росла. Всем желающим Петербург предоставлял невиданные возможности: оплачиваемую работу семейным, доступные развлечения холостякам, яркие впечатления романтикам и неожиданные приключения мошенникам и авантюристам. С окончанием уборочных работ на селе начинались хлопоты по отправке мужиков на сезонные работы в ближайшие города. Петербург был наиболее предпочтительным. Об этом свидетельствует сохранившаяся с тех пор провинциальная поговорка: «От каждого порога на Питер дорога». Работа была тяжелой. В деревнях знали, что «в Петербурге денег много, только даром не дают». В Пудожском уезде Петербургской губернии записана пословица: «В Питери деньги у потоки не вися». Потока – это нижний свес кровли, желоб, по которому самотеком стекает вода. Так что метафора весьма убедительна, деньги с неба не падают. Другая пословица услышана в Вологодской губернии. Она столь же образна и наглядна: «В Питере денег кадка, да опущена лопатка; кадка-то узка, а лопатка-то склизка». Конечно, Питер предоставляет огромные возможности для заработка, обогащения и даже продвижения по карьерной лестнице, но добиться этого совсем непросто. Претендентов на первые, вторые, десятые и другие места было более чем достаточно. В Петербург надо было не только влюбиться самому и ждать от него милостей, но и влюбить его в себя. Приезжие провинциалы хорошо знали: «Кого Питер не полюбит, последнюю рубаху слупит».

В середине XVIII века, с увеличением количества наемных извозчиков и транспортной теснотой, на улицах была предпринята первая попытка введения правил дорожного движения, предписывавших ограничение скорости движения конных экипажей до двенадцати верст в час. Среди ямщиков родилась профессиональная поговорка: «В Питере всех не объедешь». Первоначально она служила неким вынужденным оправданием перед нетерпеливыми седоками. Но со временем смысл поговорки углубился и расширился. Он приобрел ярко выраженную социальную окраску. Поговорка стала универсальной и применимой ко всем слоям общества – от пролетарских низов до государственных служащих.

Особенно тяжелой в Петербурге считалась поденная работа по разгрузке кирпичей с барж на Калашниковой набережной. На берег их переносили на спинах, на деревянных поддонах, укрепленных специальными проволочными крючьями, накинутыми на плечи. Красная кирпичная пыль насквозь пропитывала потные полотняные рубахи поденщиков. Стряхивать или отстирывать было бесполезно. Тяжелая въедливая пыль навечно впитывалась в ткань и долго еще напоминала о себе. «Наша деревня Питером красна», – говорили парни, возвращаясь домой, и трудно сказать, чего здесь было больше: обидной досады на свою нелегкую провинциальную судьбу или гордости за возможность прикоснуться к столичной жизни.

Не менее тяжелым и неблагодарным был труд и на промышленных предприятиях. В Петербурге заводы и фабрики в основном строились вдоль берегов самых выгодных и дешевых транспортных магистралей – Невы, Обводного канала, Финского залива. Городской фольклор одним из первых обратил внимание на эту географическую особенность трудового Петербурга. Появились пословицы: «Вошь да крыса до Елагина мыса»; «Матушка Нева испромыла нам бока»; «Батюшка-Питер бока наши вытер, братцы-заводы унесли годы, а матушка-канава и совсем доконала». Канавой в старом Петербурге называли грязный, зловонный и замусоренный отходами промышленного производства Обводный канал.

Со временем образы рек и каналов Петербурга в низовой культуре стали использоваться в качестве удобного материала для иносказательных, аллегорических лексических построений. Но и тогда они не смогли избавиться от первоначального смысла, связанного с безысходностью тяжкого существования. Например, вместо грубого «утопиться» или казенного «совершить самоубийство» фольклор предложил изящный эвфемизм: «Броситься в объятия красавицы-Невы». А после трагических событий в январе 1837 года, взамен банального вызова на дуэль с помощью общеевропейской формулы «бросить перчатку», Петербург изобрел свой собственный, уникальный, чисто петербургский речевой оборот: «Пригласить на Черную речку».

Не отличались удобствами не только условия труда, но и условия быта рабочих. Скученность и антисанитария казарменных общежитий вошла в пословицы и поговорки. Одна из них родилась на Бумагопрядильной мануфактуре, принадлежавшей владельцу многих текстильных предприятий барону Кнопу: «Что ни церковь – то поп, что ни казарма – то клоп, что ни фабрика – то Кноп». Не лучше обстояло дело и на Спасо-Петровской мануфактуре за Невской заставой, управляющим которой был англичанин Максвелль: «Кто у Максвелля не живал, тот и горюшка не знал». Иногда трудности быта формулировались в яркой сравнительной форме. Так, в советское время работники фабрики «Скороход» с завистью отзывались о рабочих соседнего вагоностроительного завода имени Егорова: «Здорово у ворот Егорова, а у „Скорохода“ все наоборот». А о качестве продукции знаменитого в свое время Ленинградского оптико-механического объединения, хорошо известного ленинградцам по аббревиатуре ЛОМО, в городе говорили: «Все, что делает ЛОМО, то ломается само».

Вместе с тем в Петербурге было немало промышленных предприятий, которыми рабочие гордились и работать на которых считалось престижным. Это находило отражение в городском фольклоре. Об английском инженере Чарлзе Берде, основателе одного из старейших судостроительных предприятий в Петербурге, мы уже говорили в очерке «Кровное родство». Другим успешным предприятием, вошедшим в питерскую фразеологию, была Экспедиция заготовления государственных бумаг – фабрика, основанная в начале XIX века на левом берегу Фонтанки для изготовления бумажных денежных знаков, вексельных документов, государственных бланков, почтовых марок и других гербовых бумаг. По тем временам это был современный промышленный городок с казармами для охраны, домами для рабочих, производственными цехами, собственной типографией, литографией и другими сооружениями. Ныне это фабрика «Гознак». В XIX веке она пользовалась исключительным уважением и высочайшей репутацией. В Петербурге сложилась даже этакая шутливая формула ворчания при просьбе дать денег взаймы: «У меня не Экспедиция заготовления бумаг».

Промышленной революции, произошедшей в России в XIX веке, в немалой степени способствовало стремительное развитие железнодорожной сети. Для страны, раскинувшейся на многие тысячи километров по территориям сразу двух континентов – Европы и Азии, железные дороги превратились в кровеносные сосуды, поддерживающие жизнь могучего организма огромного государства. Железные дороги позволили не только упростить, удешевить и ускорить доставку сырья и вывоз готовой продукции, но и в значительной степени изменить социальный состав крупных промышленных центров. Миграционные процессы, до того носившие локальный характер и развивавшиеся в сравнительно незначительном ареале вокруг столичных и губернских городов, стали приобретать всеобщий характер.

Рост производства требовал все нового и нового привлечения рабочей силы. Это в свою очередь привело к росту численности городского населения. Петербург, который к моменту отмены крепостного права в 1861 году насчитывал всего полмиллиона жителей, к началу XX века занял четвертое место в мире по количеству населения, уступая лишь Лондону, Парижу и Константинополю. Причем, согласно переписи 1900 года, из полутора миллионов жителей столицы более половины составляли крестьяне, переселившиеся в Петербург из 53 губерний необъятной России.

Не считая пригородной железнодорожной колеи до Царского Села, первая полноценная железная дорога дальнего следования из Петербурга в южном направлении прошла по землям Псковской и Витебской губерний. Она и сегодня известна как Витебская. Благодаря этому, в Петербург в буквальном смысле слова хлынул поток сезонных, временных и постоянных рабочих. Судьба их складывалась по-разному Многие потрепанные жизнью и понявшие, что «Питер, кому дорог, а кому – ворог», вдоволь «напитирившись», возвращались в свои деревни. Особенно не везло юным беглянкам, мечтавшим избавиться от дедовских домостроевских порядков и обрести в большом городе личное женское счастье. Получалось это далеко не всегда. Чаще всего они возвращались в деревни с младенцами, прижитыми от неизвестных или отказавшихся от своих чад отцов. В деревнях о таких бедолагах говорили: «В Питер с котомочкой, из Питера с ребеночком».

Но многие все-таки выдерживали суровые испытания Питером и становились петербуржцами в первом поколении. Они растворялись среди горожан, ассимилировались, становились на ноги, образовывались, обзаводились семьями, рожали детей, создавали поколения – второе, третье… И сегодня, пытаясь обнаружить наши генеалогические корни, многие из нас могут с гордостью констатировать, что «псковский да витебский – народ самый питерский».

По наблюдениям остроумного и проницательного фольклора, петербуржцами в полном смысле этого слова становились не сразу. В одном случае о них можно было сказать: «Всякий – сам себе Исаакий», в другом – «Парголовский иностранец», как говорили о провинциалах с претензиями на рафинированных аристократов. Но все они были «граждане и гражданки от Купчина до Ульянки» и все, в конце концов, заслуживали одного общего собирательного имени – петербуржцы. В советские времена о них говорили: «Братцы-ленинградцы».

5

По законам языковой практики всякое собирательное имя предполагает его внутренне деление на самостоятельные составляющие, то есть на собственные, личные имена. В фольклоре такое конкретное имя может стать редким, но исключительно важным элементом фразеологической конструкции. Оно придает пословице или поговорке особую лингвистическую устойчивость. Персонифицированная фраза обладает удивительной особенностью. Она углубляет смысл сказанного, придает информации более убедительный, достоверный и доверительный характер. Если согласиться с тем, что фольклор – это душа города, то личное имя в фольклоре – это и есть та неуловимая субстанция, которая поддерживает в душе жизненную инерцию. Имя, по определению, обладающее первородной сакральностью, придает пословице дополнительную значимость. Оно сродни поцелую Бога на челе гения. Такая несмываемая мета дорогого стоит.

Попасть в пословицу или поговорку – большая привилегия и еще более высокая честь. Пословичный жанр настолько немногословен, что выбор строительного материала для создания устойчивой лексической конструкции весьма ограничен по определению. Для того чтобы попасть в половицу, слово должно обладать максимальной точностью и быть самым необходимым. А уж если выбор падает на личное имя, то, можно с уверенностью сказать, что оно достойно того. При этом неважно, какой оценочный знак это имя заслужило в истории. Для создания нарицательного образа фольклору годятся все имена как положительные, так и отрицательные. Равное право на продолжение жизни в городском фольклоре получили и великий полководец Кутузов, спасший Россию от наполеоновского нашествия, и бесславный генерал-губернатор Петербурга Эссен, которого считали олицетворением николаевской эпохи и говорили, что он ничего не делает не от недостатка усердия, но за совершенным неумением: «Пришел Кутузов бить французов» и «Эссен – умом тесен».

Яркими образными метафорами стали и многие другие имена, вошедшие в городскую фразеологию: «Петр, да не первый»; «Я что, Пушкин, чтобы много знать?!»; «Шаляпин непризнанный»; «Райкин нашего двора»; «Темен, как Ганнибал». Последняя лексема особенно характерна своим переносным значением, поскольку речь в ней идет вовсе не о цвете кожи знаменитого африканского предка Пушкина – арапа Петра Великого – Абрама Петровича Ганнибала, а о характеристике всякого невежественного или некомпетентного человека.

О некоторых именах мы уже довольно подробно говорили в связи со словосочетаниями «завод Чарлза Берда», «фабрика Максвелля», «завод имени Егорова». Но здесь эти имена не обладают понятийной или смысловой самодостаточностью и играют, скорее, вспомогательную роль, являясь всего лишь составной частью неделимого названия. Между тем у фольклора есть и другой опыт использования имени. В 1827 году некий предприимчивый немец Корнелиус Отто Шитт основал в Петербурге семейную торговую фирму по продаже вина. Дело оказалось выгодным, фирма процветала. К началу XX века, когда дело возглавил его внук Вильгельм Эдуардович Шитт, в Петербурге насчитывалось 37 винных погребов в самых различных районах города, от Невского и Вознесенского в центре до Забалканского и Сампсониевского проспектов на рабочих окраинах. Практически весь Петербург был опутан хорошо продуманной сетью рюмочных, распивочных, винниц, кабачков, закусочных и иных подобных торговых точек. Большинство из них располагались на самых выгодных местах: в угловых частях зданий, на людных перекрестках, возле заводских и фабричных проходных. С тех пор имя купца 1-й гильдии, коммерции советника и потомственного почетного гражданина города Василия Эдуардовича Шитта, как его звали в Петербурге, стало нарицательным и вошло в золотой фонд городской фразеологии: «Шитт на углу пришит» и «В Петербурге все углы сШиты».

Любопытное применение в фольклоре нашло имя потомственного почетного гражданина Петербурга Жоржа Бормана, знаменитого владельца шоколадной фабрики на Английском проспекте и многочисленных кондитерских магазинов на улицах, проспектах и в переулках города. Имя Жоржа Бормана красовалось на всех обертках, коробках и упаковках его сладких изделий. Рекламные страницы газет и журналов пестрели призывами: «Лучше нету угощенья, чем Жоржа Бормана печенье». Дополнительную рекламу его товарам создавала питерская детвора, скандируя из-под каждой подворотни дразнилки: «Жоржик Борман нос оторван» и «Жорж Борман наср… в карман». Видимо, такие примитивные физиологические ассоциации вызывал вид шоколадных плиток, расплавленных от температуры жарких ребячьих тел в карманах дворовых мальчишек.

В городской фразеологии социалистического Ленинграда особой популярностью пользовались два имени, олицетворявшие дореволюционную жизнь, с утратой которой долгое время втайне не могла примириться советская интеллигенция. Одним из них ленинградцы с завидной настойчивостью называли гастроном № 1 на Невском проспекте, который до революции принадлежал одному из самых богатых петербургских купцов Елисееву. Другое имя всплыло в фольклоре неожиданно, когда первым секретарем ленинградского обкома КПСС был назначен случайный однофамилец царского рода Григорий Васильевич Романов. Родилась ностальгическая поговорка, пытавшаяся соединить и примирить две непримиримые эпохи: «Елисеев торгует, Мариинка танцует, Романов правит». Напомним, что третье имя в этой поговорке принадлежит супруге императора Александра II Марии Александровне, в честь которой был назван петербургский театр оперы и балета. В советское время он был переименован в театр им. С.М. Кирова, но в народе так и остался «Мариинкой», или в просторечии – «Маринкой».

Советская эпоха была суровой, и возможностей для того, чтобы остановиться и задуматься, было не так много. Но все-таки они были. В 1947 году на Московском проспекте был установлен памятник Чернышевскому, автору знаменитого романа «Что делать?». Писатель изображен сидящим на скамье, установленной на высоком пьедестале. В руках у него книга. По иронии судьбы, в 1964 году позади памятника было выстроено здание гостиницы с выразительным говорящим названием «Россия». Знал ли об этом автор монумента скульптор Лишев при выборе места установки памятника, а тем более мог ли предполагать, какой будет реакция на это городского фольклора, сказать трудно, но она последовала незамедлительно: «Чернышевский сидит спиной к „России“ и думает, что делать».

С началом Перестройки раскрепостились закованные в партийные догмы души и освободились задавленные идеологическим прессом умы. Вырвались из темноты слепого подчинения и развязались языки. То, что говорилось в рабочих курилках, во время богемных застолий и на домашних кухнях, стало достоянием улицы. Уходили в прошлое запретные темы. Расширились и возможности фольклора. Выбор материала для строительства новых лексем стал практически неограниченным. Не стало неприкасаемых имен. Фольклор обратился к образу Ленина, мощный метафорический потенциал которого до тех пор был востребован довольно односторонне. Спектр возможностей при этом раздвинулся от невинного «Рванулся точно Ленин в Петроград» и нейтрального «Ленин умер, но тело его живет» до небезопасного на первых порах гласности «Ленин и теперь лживее всех лживых».

Из последних образцов городской фразеологии с использованием питерского именослова можно привести пословицу-восклицание, появившуюся в фольклоре в связи с неоднократными попытками московского скульптора Зураба Церетели внедрить свои творения в петербургскую архитектурную среду. Однажды ему это удалось. Не надеясь на положительное решение городских властей, он просто по окончании своей персональной выставки оставил одну из скульптур Петра I на ступенях Манежа, оформив ее как подарок Петербургу. С трудом нашли памятнику подходящее место. Его установили на площади перед зданием гостиницы «Прибалтийская» на Васильевском острове. Но возмутилась творческая общественность, и при очередном предложении Церетели отозвалась возмущенным: «Поменять Растрелли на Церетели?!»

6

На протяжении теперь уже более чем трех столетий своей истории петербуржцы всегда отличались бережным отношением к городским реалиям. Послереволюционный отказ от исторических памятников, будь то снос монументов царских особ или разрушение церковных построек, сопровождался возмущенной реакцией городского фольклора. Использование материала разобранных церквей для возведения новых зданий называлось «производство кирпича по системе Ильича». О реакции ленинградцев на разрушение памятников истории и культуры, которое происходило с молчаливого согласия ГИОПа – Государственной инспекции охраны памятников, мы уже знаем. Интеллигентское ругательство «Гиоп твою мать!» до сих пор сохраняется в памяти ленинградцев старшего поколения.

Пик восторженного отношения петербуржцев к архитектуре своего города пришелся на период так называемого Александровского классицизма, или ампира, – архитектурного стиля, в котором воплотилась идея могущества государства, победившего в Отечественной войне 1812 года. Один за другим в Петербурге вырастали величественные ансамбли, каждый из которых был олицетворением этой великой победы. В честь победителей воздвигались Триумфальные ворота, возносились Колесницы славы, устанавливались Колонны победы. В полную силу расцвел удивительный талант Карла Росси, который впервые в отечественной архитектурной практике проектировал и строил не отдельные дома и сооружения, а целый город, улицы и площади которого должны были составлять единый ансамбль. Как мы уже говорили: «Росси не строит домов – он создает ансамбли». За свою долгую жизнь он спроектировал и построил классические ансамбли двенадцати площадей и тринадцати улиц Петербурга. Среди них ансамбль Александринского театра с центральной улицей, впоследствии названной именем архитектора – улицей Зодчего Росси.

Архитектура в этот период претендует не только на ведущее положение в искусстве, но и на законное присутствие во всех других его видах и жанрах. Классический Петербург властно вошел в художественную литературу, для чего достаточно вспомнить поэму Пушкина «Медный всадник», неслучайно названную им петербургской повестью. Петербургская архитектура в значительной степени повлияла на развитие жанра художественного отражения городского пространства в живописи и графике. Пышно расцвел жанр так называемой ведутной, или видовой, живописи, главным изобразительным материалом которой стали петербургские архитектурные сюжеты. Архитектурные виды Петербурга, оформленные в тоновые паспарту и обрамленные в золотые багеты, включаются в домашние интерьеры петербуржцев. Ими украшают стены кабинетов, гостиных и столовых. Город в изобразительном искусстве перестает быть пространством, на фоне которого разворачиваются те или иные события, оживленные старательно выписанным стаффажем. Он сам становится персонажем, героем этих событий. Он одушевляется.

Сходные процессы происходят в это время и в низовой культуре Петербурга. Архитектурные сооружения все чаще и чаще используются фольклором для создания формул прямых или переносных смыслов. Яркие зрительные образы, созданные великими архитекторами, вызывали нужные ассоциации у привычного к языку символов горожанина.

К 20-летию победы над Наполеоном в Петербурге было приурочено открытие двух мемориальных сооружений: Нарвских триумфальных ворот на границе города и Александровской колонны в центре Дворцовой площади. Первые триумфальные ворота были установлены вблизи Обводного канала еще в 1814 году. Они предназначались для торжественного прохождения гвардейских частей русской армии – победителей Наполеона, возвращавшихся из Парижа в столицу Отечества. Ворота строились по проекту архитектора Джакомо Кваренги. Это была величественная однопролетная арка, украшенная колоннами ионического ордера и увенчанная фигурой Славы, управляющей шестеркой коней. Все лето 1814 года через Триумфальные ворота, приветствуемые ликующими петербуржцами, в город вступали полки, славные имена которых золотом сияли на фасадах ворот.

Но возведенные из недолговечных материалов – дерева и алебастра, – ворота постепенно ветшали и через десять лет уже представляли серьезную угрозу для прохожих. В то же время все понимали, что столица империи не может лишиться памятника славы и доблести в Отечественной войне 1812 года. Еще живы были ветераны. Еще свежи были воспоминания.

Ворота решили возобновить. Но уже из более прочных материалов. «В мраморе, граните и меди», как об этом было сказано в «высочайшем рескрипте». К тому времени граница города передвинулась на запад от Обводного канала, и новые ворота решено было установить на новом месте. Проектирование ворот было поручено другому архитектору – В.П. Стасову. Короче, и ворота были уже и те, и не те. И архитектор не тот, хотя Стасов и сумел сохранить основные принципы, которыми руководствовался Кваренги. И место установки другое. И тогда, глядя на новые ворота, остроумные петербуржцы предложили уникальную формулу приблизительности, неточности, неопределенности: «Плюс-минус Нарвские ворота».

В том же 1834 году была торжественно открыта Колонна победы, или Александрийский столп, созданный по проекту французского архитектора Огюста Монферрана. Почти сразу мифология Колонны обогатилась блестящим каламбуром, авторство которого молва приписывает профессору Санкт-Петербургского университета B.C. Порошину: «Столб столба столбу». Петербуржцы хорошо понимали, кто кем был в этом маленьком фразеологическом шедевре. Столп возводился по воле столпа самодержавия Николая I в честь своего предшественника на царском троне Александра I. Изменение всего лишь одной буквы позволило фольклору до бесконечности расширить ассоциативное поле. В дальнейшем некоторые из этих ассоциаций приобрели пословичные формы: «Незыблемей Александрийского столпа»; «Стоишь, как столп Александрийский»; «Очевиден, как Александрийский столп».

В 1834 году Карл Росси заканчивает строительство нового комплекса зданий, предназначенных для заседаний двух главных правительственных учреждений – Сената и Синода. Комплекс представляет собой два отдельно стоящих здания по обе стороны Галерной улицы, объединенных величественной аркой. Арка символизировала единство церкви и государства. Величие фасадов олицетворяло государственную мудрость и справедливость по отношению к подданным. Однако у народа были свои представления о чиновничьем аппарате, представлявшем собой громоздкую и неуклюжую, давно проржавевшую и пронизанную коррупцией машину управления. И если фасады самих зданий еще могли внушить какое-то уважение к власть предержащим, то объединяющая их арка настойчиво подталкивала к совершенно иным ассоциациям: «Сенат и Синод живут подАрками».

С окончанием строительства Сената и Синода закончилось формирование Сенатской площади, в центре которой возвышался монумент основателю Петербурга Петру I. Памятник, созданный французским скульптором Этьеном Фальконе, был открыт в 1782 году. За более чем два века своего существования вокруг него сложился целый цикл городского фольклора, в том числе фразеологии: «Застыл, как Медный всадник»; «Легче Медного всадника уговорить» и так далее. Но наиболее известны сравнительные пословицы, объединившие два памятника двум императорам: Петру I и Николаю I. Известно, что последний любил сравнивать себя со своим великим предком. Ему возражал фольклор. Оба памятника конные, они установлены на одной геометрически точной линии, разделенной Исаакиевским собором, и оба смотрят в одну сторону. Эти особенности монументов царственных особ позволили фольклору в лапидарной пословичной форме дать развернутые характеристики того и другого императора: «Правнук прадеда догоняет, да Исаакий мешает»; «Коля Петю догоняет, да Исаакий мешает» – или еще более точно: «Дурак умного догоняет, да Исаакий мешает».

7

Чуткий к любым изменениям в городской жизни, фольклор раздвигал круг своих интересов вместе с расширением границ города. Включение в городскую черту новых территорий вызывало ответную реакцию в низовой культуре. По несмываемым фразеологическим метам можно и сегодня легко проследить развитие Петербурга вширь. Еще в то время, когда Парголово считалось одновременно и далеким пригородом, и излюбленным местом летнего отдыха горожан, петербуржцы говаривали: «Ехать в Парголово, как будто в Африку». Это был не единственный опыт фиксации своего отношения к пригородам. Еще в XVIII веке петербуржцы определяли расстояния удаленностью от городской границы: «Твоя бабушка моего дедушку из Красного Села за нос вела».

Несколько высокомерное, если не сказать уничижительное отношение к окраинам сохранилось до наших дней. Когда началось массовое жилищное строительство в поселке Рыбацком, то получение квартиры в этом глухом отдаленном районе с нескрываемой иронией ленинградцы называли «рыбацким счастьем».

В 1980-х годах появились новые городские жилые кварталы в другом старинном пригородном поселке – Коломягах. В прошлом Коломяги входили в так называемый Финский пояс Петербурга, сельскохозяйственное, молочное и мясное производство которого в значительной степени обеспечивало потребности столицы в этих продуктах. Массовое жилищное строительство напрочь уничтожило этот доходный промысел, и район приобрел иную, далеко не лестную репутацию: «Бедняги Коломяги».

С недоверием относились ленинградцы и к новостройкам в Купчине, самом южном, так называемом спальном, районе Петербурга. Мифология Купчина издавна ориентирована на дальние экзотические страны и континенты. Среди прозвищ этого удаленного района встречается такие невероятные микротопонимы, как «Рио-де-Купчино», «Нью-Купчино», «Чукчино».

Купчино давно тесно связано с Петербургом. В начале XVIII века эта финская деревушка вместе с соседней деревней Волковкой и со всеми их жителями была приписана к Александро-Невскому монастырю. Тогда же здесь появился один из самых первых петербургских погостов – Волковское, или Волков о, кладбище. В 1930-х годах к кладбищу протянули трамвайную линию. Это был самый протяженный городской маршрут. Он начинался на острове Голодай, пересекал Васильевский остров, проходил по Невскому и Лиговскому проспектам и заканчивался у ворот кладбища. Длина маршрута была столь необычной, что ленинградцы запечатлели его в городском фольклоре. Во время блокады на вопрос: «Как дела?» – горько шутили: «ПоГолодаю, поГолодаю, и на Волково».

Впоследствии, с улучшением обслуживания купчинцев общественным городским транспортом и особенно с введением в эксплуатацию линии метрополитена, отношение к Купчину несколько смягчилось. Появилась и примирительная пословица: «Даже из Купчина можно успеть».

Надо сказать, стремительное развитие транспортных услуг несколько изменило массовое сознание. Расстояние как бы сократилось. Внимание фольклора перекинулось с городских окраин на ближние и дальние петербургские пригороды, которые становились все более и более доступными из-за активного развития дачного строительства. Преимущества пригородного существования по сравнению с городским были очевидны: «Коломна всегда голодна», а «тот, кто в Автово живет, сытно ест и сладко пьет». В конце XIX века жители петербургских пригородов с гордостью восклицали: «Как не жить под Петербургом! Огурец, что яблоко, а петух за коня сойдет».

В конце 1940-1950-х годах все большую популярность приобретали многочисленные дачные поселки в северном направлении. Ленинградцы осваивали дороги на Сестрорецк и Зеленогорск. Привлекала не только их непосредственная близость к Финскому заливу, но и возможность разбить огород, высадить овощи и ягодные кусты, что в условиях послевоенного голода ценилось особенно высоко. Дачное огородничество становилось средством выживания. Одним из таких дачно-огородных поселков был Лисий Нос, расположенный в двух десятках километров от тогдашней границы Ленинграда. Воскресные поездки в Лисий Нос превращались в сельскохозяйственные будни. В народе это называлось «ковыряться в Лисьем Носу».

Но и воскресный отдых на пляжах Финского залива не был противопоказан ленинградцам. В летние дни переполненные пригородные электрички вывозили изголодавшихся по солнцу и жадных до воды горожан из закованного в асфальт каменного города к морю. Эти путешествия нашли отражение в городской фразеологии благодаря озорному каламбуру, рожденному некоторыми неудобствами железнодорожного сообщения. Иногда электричка Зеленогорск – Петербург вместо того, чтобы идти по прямой линии к Финляндскому вокзалу, неожиданно от станции Дибуны поворачивала к станции Тарховка, расположенной на противоположной стороне озера Сестрорецкий разлив, и, делая огромную петлю вокруг озера, следовала в Петербург через Сестрорецк. Теряя драгоценное время и путаясь в догадках, пассажиры нервно поглядывали на часы и слали в адрес железнодорожников самые нелицеприятные восклицания, по созвучию переводя злосчастные названия станций с хрестоматийного русского языка на молодежный сленг. Один из таких возмущенных возгласов сохранился в арсенале городского фольклора: «С бодуна на трахалку!»

Напомним 300-летнюю эволюцию центробежного развития города. Первая граница Петербурга проходила по реке Мойке, затем по Фонтанке, Обводному каналу и так далее, и так далее. Город, раздвигая свои границы, захватывал все новые и новые пригороды, которые становились его историческими районами. Автово, Ульянка, Купчино, Коломяги, Рыбацкое и многие другие городские территории в прошлом имели статус деревень и поселков. Говоря о сегодняшних ближних и даже дальних пригородах, нельзя исключать того, что и они в будущем войдут в черту города. Так что сегодняшний фольклор петербургских пригородов вполне может оказаться фольклором Петербурга. А он, о чем уже не раз было сказано, наряду с официальными документами является бесценным свидетелем нашей истории. И именно так к нему надо относиться.

Псевдоним: легенды и мифы второго имени

1

История псевдонима, то есть имени вымышленного, сознательно придуманного и присвоенного себе, уходит в далекую древность, во времена едва ли не первых письменных опытов человечества. Тексты, направленные против докучливых родственников, опасных соседей, а в дальнейшем вообще против сильных мира сего, были или полностью анонимными, то есть без подписи, или подписывались ложным именем. Это удивительное защитное социальное изобретение оказалось настолько мощным и универсальным, что благополучно дожило до наших дней и успешно используется в повседневной практике буквально всех народов на всех континентах. За выдуманным именем можно сравнительно легко укрыться от политических преследований, от нежелательных требований сословных предрассудков, от чужого досужего любопытства, от навязчивого внимания, от множества других, далеко не всегда безопасных проявлений назойливого интереса окружающих к личности подлинного автора. Если, конечно, подлинный создатель текста лишен авторского тщеславия и ему важен не столько интерес общества к собственной персоне, сколько конечный результат предпринятого действия: обличить, уязвить, разоблачить, доказать и прочее.

Первоначально главным побудительным мотивом прибегнуть к испытанному охранительному приему был элементарный естественный инстинкт самосохранения. Например, появление большинства политических псевдонимов, пик которых, как правило, приходился на предреволюционные времена, в большинстве случаев продиктовано желанием избежать опасности быть подвергнутым репрессиям со стороны законных властей. Об этом говорит и тот факт, что с приходом к власти тех или иных политических сил использование их адептами псевдонимов тут же прекращается. Причем чаще всего последний псевдоним становится постоянным и, в конце концов, навсегда заменяет подлинное имя. Так произошло с псевдонимами Ленина, Сталина, Кирова, Троцкого и многих других большевиков.

Известен опыт спасения от политических преследований и в литературе. До того как стать писателем Грином, Александр Степанович Гриневский состоял членом партии эсеров и преследовался за антиправительственную агитацию. Революционная деятельность считалась в семье Гриневских наследственной. Отцом будущего писателя был ссыльный поляк, потомственный дворянин, участник польского восстания 1863 года. Впервые в Петербург Александр Гриневский приехал в 1905 году, нелегально, хотя охранка о нем хорошо знала и тщательно следила за его передвижениями. В их отчетах он числится под кличкой Невский. Кстати, не этот ли полицейский опыт использования столичными сыщиками второй части его фамилии для создания полицейской клички натолкнул писателя на конструирование своего будущего псевдонима из первой части родовой фамилии? В 1906 году Грина арестовали и сослали в Тобольскую губернию. Оттуда ему удалось сбежать и вернуться в Петербург. Но в 1910 году он был вновь арестован и на этот раз смог вернуться в столицу только в 1912 году с поддельным паспортом на фамилию Мальгинов. Здесь он начал публиковаться, но по понятным причинам собственной фамилией подписываться не мог. Вот почему свои первые рассказы Гриневский подписывал псевдонимами: А. С. Г., А. Степанов и А. А. М-въ. Только потом он либо вспомнил о своей гимназической кличке Грин, либо задумался о происхождении полицейской клички, но, так или иначе, стал использовать ее в качестве литературного псевдонима.

Были и другие причины, побуждавшие людей публичных профессий – актеров, писателей, журналистов – обращаться к псевдониму. Во-первых, это мода на псевдоним, возникающая в определенные периоды общественной и художественной жизни. Так, на рубеже XIX–XX веков псевдоним был взят на вооружение последователями нового литературного течения – символизма, в первую очередь поэтами, которые возвели второе имя в ранг знака, символа, легко читаемого, запоминающегося и узнаваемого не только современниками, но, как выяснилось позже, и далекими потомками. Мы их хорошо знаем и никогда не спутаем с подлинными именами, скрывающимися за ними: это Андрей Белый, Саша Черный, Максим Горький, Артем Веселый и многие, многие другие, коим несть числа. О некоторых из них мы подробно поговорим ниже.

Такой же данью моде были знаменитые сценические псевдонимы помещичьих и барских актеров. Мода эта возникла еще в крепостной период русской истории, пережила его и продолжилась в артистической среде далеко после отмены крепостного права. Мы расскажем об этом на примере драматической биографии замечательной актрисы Прасковьи Жемчуговой.

Еще одну группу ложных имен составляют, если можно так выразиться, вынужденные или, точнее, жизненно обусловленные псевдонимы, связанные с массовой распространенностью одной и той же фамилии в узком профессиональном кругу. Этим обстоятельством, например, объясняется псевдоним замечательного ленинградского композитора-песенника Василия Павловича Соловьева-Седого, вторая часть которого позволила ему выделиться среди других многочисленных Соловьевых. Правда, в этом случае выбор оказался вовсе не случайным. Но об этом потом.

Особую категорию псевдонимов составляют ложные имена, взятые на вооружение царственными особами или членами монаршей фамилии. Писательский труд в обществе считался низким, и заниматься им в царственных глазах было делом, недостойным высокого происхождения и социального положения. Однако жажда творчества была настолько неутолимой, что приходилось идти на всяческие ухищрения, вплоть до подписи псевдонимами. Так, Екатерина II, вовсе не чуждая писательскому ремеслу, сотрудничая в журналах, или вообще не подписывалась, или использовала самые изощренные псевдонимы: Патрикея Правдомыслова, Петр Угадаев, Любомудров из Ярославля и так далее. Подробнее мы коснемся этой категории литературных псевдонимов на примере известного поэта, великого князя Константина Константиновича.

В псевдониме, кроме его основной утилитарной, практической составляющей, содержится и второй компонент, эмоционально насыщенный смысл которого не поддается арифметическим подсчетам и количественным оценкам. Псевдоним – это еще и веселая игра, карнавальное озорство, невинное плутовство, изощренная шутка, мистификация. Одно дело – прийти в строго ограниченное временем и пространством сословное общество в черной маске или маскарадном костюме, которые теряют всякое значение сразу по окончании мероприятия, и другое дело, когда эта маска в виде литературного или театрального псевдонима становится неотделимой частью твоего творческого лица. Такие мистификации становятся частью национального фольклора и входят в общую историю отечественной Литературы или Театра. Петербург может гордиться тем, что две, пожалуй, самые блестящие в истории художественной культуры России мистификации, связанные с вымышленными именами Козьмы Пруткова и Черубины де Габриак, являются составной частью его литературной биографии. Оба эти псевдонима хорошо известны читающей публике. Один из них – коллективный, объединивший известных четырех представителей скучающей «золотой молодежи» середины XIX века, другой – индивидуальный. Он был присвоен декадентствующими умниками не очень счастливой, обделенной мужским вниманием небольшой поэтессе. Обе мистификации вошли в золотой фонд петербургской городской мифологии, и мы посвятим им отдельную часть нашего очерка.

Мало кто из писателей избежал соблазна хоть раз в жизни воспользоваться псевдонимом. Особенно в ранний период творчества. Боязнь быть подвергнутым остракизму и ядовитым насмешкам, способным раз навсегда испортить, а то и перечеркнуть будущую творческую карьеру, толкала авторов к изощренному изобретательству. Появлялись псевдонимы настолько невероятные, что уже сами по себе представляли интерес исследователей. Пушкин однажды подписался литерой «Я»; Маяковский – последней буквой своего имени – «ъ» (Владимиръ); Карамзин – «О. О.»; Андрей Белый – «2Б», что можно было расшифровать, зная только его подлинные имя и фамилию: Борис Бугаев. Были в истории русской литературы и более замысловатые псевдонимы.

Некоторые из них состояли из арабских цифр, математических символов, формул, геометрических фигур, письменных обозначений номера или параграфа, знаков препинания, латинских букв, слов и даже целых выражений. Каждый из этих псевдонимов мог быть расшифрован и объяснен.

С известной долей условности псевдонимами можно считать и многочисленные прозвища, которые фольклор присваивал своим любимцам. Некоторые из этих прозвищ становились подлинными псевдонимами. Они были письменно зафиксированы в качестве авторской подписи под произведением. Все члены литературного общества «Арзамас» имели прозвища. Пушкина за его яркость и непоседливость называли «Сверчком». Однажды Пушкин использовал это прозвище в качестве псевдонима. Так он подписал стихотворение «К портрету Жуковского». Иногда прозвища становились псевдонимами независимо, а часто и вопреки воле их носителей. Так, пародии и эпиграммы на флегматичного и неповоротливого друга Пушкина Антона Дельвига, которого за кажущуюся леность называли Мусульманином, а за полноту – «Султаном», лицеисты подписывали: «Галиматьин», «Лентяев», «Недотыка».

Понятно, что далеко не все псевдонимы фиксировались письменными аналогами, многие продолжали существовать в устном пользовании, пополняя золотыми жемчужинами арсеналы городской мифологии. Одни сохранились в веках, другие – преданы забвению. Но все они, без какого бы то ни было исключения, сыграли важную роль в понимании как личной, так и творческой жизни писателя или поэта. Рассказам о них и их знаменитых носителях мы также посвятим наше повествование.

2

Долгое время писательский труд в России считался делом низким, если не унизительным. Писателей снисходительно называли «сочинителями», а их работа выводилась за скобки общественнополезной деятельности. Писательское ремесло считалось предосудительным и ставилось в один ряд с ремеслом бродячих комедиантов, шутов и лицедеев. Офицеров, чиновников и дипломатов, рискнувших выступить в печати в качестве авторов без разрешения начальства, могли довести до отставки и изгнания из профессиональной среды. Были и более оскорбительные средства воздействия на пишущих. В 1824 году в распоряжении по Первому кадетскому корпусу было приказано давать по 25 розог каждому кадету замеченному в сочинении прозы, и по 50 розог – за стихи. Известно, что Державин какое-то время подвизался на административном поприще. В течение двух лет он был статс-секретарем Екатерины II. Затем занимал ряд других важных государственных постов, в том числе заседал в Сенате и был правителем его канцелярии, президентом Коммерц-коллегии, государственным казначеем, губернатором в Тамбове. Однако везде проявлял очень неуживчивый характер и часто покидал должность вовсе не по собственной воле. Однажды даже терпеливая Екатерина не выдержала: «В третьем месте не мог ужиться; надобно искать причину в самом себе. Он даже при мне горячился. Пусть пишет стихи».

Кстати, Гаврила Романович Державин был автором одного из первых русских литературных псевдонимов, имевших прямое отношение к его происхождению. Державин родился в татарском селении недалеко от Казани. Он происходил из древнего татарского рода. Его предок мурза Багрим покинул Орду еще в XV веке, во времена великого московского князя Василия Темного. Фамилия Державин происходит от прозвища внука этого мурзы – Державы. Державин гордился своим происхождением. Известно, что в 1783 году свою оду «К Фелице», посвященную Екатерине II и напечатанную в «Собеседнике», он подписал: «Татарский мурза, издавна поселившийся в Москве, а живущий по делам в Санкт-Петербурге».

Описанная нами история с Державиным происходила в XVIII веке, в екатерининскую эпоху. Но и просвещенный XIX век мало что изменил в отношении к писателям. Известно, с какой осторожностью отнеслись далеко не богатые, но гордые дворяне в первом поколении Гончаровы к просьбе Пушкина руки и сердца их дочери Натальи Николаевны. Они искренне считали, что сочинительство Пушкина не принесет необходимых средств для достойного существования будущей семьи. Но у Пушкина ко времени сватовства было уже литературное имя, и это спасло его от позорного отказа. У Гоголя же в подобной ситуации вообще никаких шансов не было. Читателям журнала «Нева» известно, каким скрытным и застенчивым от природы был Гоголь. Он сторонился женщин, никогда не был героем романтических приключений, свойственных богемным кругам того времени, и, насколько это известно, у него не было ни постоянных, ни временных подруг. Даже его единственная в жизни неудачная попытка посвататься историками считается не более чем семейной легендой графа

Михаила Юрьевича Виельгорского, известного сановника и одного из близких приятелей Пушкина. В 1850 году Гоголь будто бы просил руки его младшей дочери Анны, но в семье сочли брак с «незнатным, мелкопоместным дворянином, пусть и прославленным писателем» невозможным.

Понятно, каким важным элементом писательской жизни становился в этих условиях псевдоним. Тем более что, например, у Гоголя причин для появления другого имени было и без того вполне достаточно. Маленького роста, с непропорционально длинным носом, он еще в детстве страдал обидчивостью, особенно когда его называли «Маленьким Карлом». Может быть, потому он отказался и от своей полной родовой фамилии Гоголь-Яновский.

Кстати, и свою первую юношескую поэму «Ганц Кюхельгартен» Гоголь не решился выпустить под своим именем и подписался псевдонимом В. Алов. Но даже это обстоятельство не спасло поэму от уничтожения после появления в прессе отрицательных отзывов. Гоголь скупил все найденные им у книгопродавцев экземпляры неудавшейся поэмы и сжег их.

В пушкинском Петербурге бытовала злая легенда о том, что предок Пушкина по материнской линии Ганнибал был куплен Петром у пьяного английского матроса за бутылку рома. С особенным смакованием разносил эту легенду в петербургском обществе Фаддей Булгарин. Это стало предметом яростного ожесточенного литературного спора между ним и Пушкиным. На бесцеремонный выпад первого Пушкин ответил стихами, в которых вывел этого литературного фискала и доносчика под именем Видока Фиглярина. Все в этом прозвище было убийственным. Имя полностью совпадало с фамилией известного французского сыщика Эжена Франсуа Видока, а фамилия умело произведена от фигляра, то есть грубого, жалкого шута.

Решил Фиглярин, сидя дома,

Что черный дед мой Ганнибал

Был куплен за бутылку рома

И в руки шкипера попал.

Так появилось прозвище секретного сотрудника Третьего отделения, которое на многие годы вперед определило далеко не лестную репутацию Фаддея Венедиктовича Булгарина в истории отечественной литературы.

Мало кто знает, что один из крупнейших поэтов пушкинского Петербурга Василий Андреевич Жуковский всю свою жизнь прожил под фамилией, ничего общего не имеющей с родовой. Если верить фольклору, Жуковский родился при обстоятельствах столь необычных, что это послужило основанием для одной из самых романтических легенд старого Петербурга. Крестьянин, принадлежавший владельцу села Мишенское Белевского уезда Тульской губернии Афанасию Ивановичу Бунину, отправляясь на Русско-турецкую войну с войском генерал-фельдмаршала Румянцева, спросил у своего барина: «Какой гостинец привезти тебе, батюшка, коли поход наш будет удачен?» – «Привези-ка ты мне, братец, молодую турчаночку, а то видишь, жена моя совсем состарилась», – пошутил Афанасий Иванович. Но преданный крестьянин шутить не собирался и, когда война закончилась, вернулся в село в сопровождении шестнадцатилетней турчанки по имени Сальха. «Бери, барин», – сказал он, легко толкнув застенчивую девушку в сторону Бунина. Так Сальха, захваченная в плен при осаде одной из турецких крепостей, оказалась в доме Бунина.

По обычаю тех времен, малолетняя наложница считалась «воспитанницей» барина. При крещении получила имя Елизавета Дементьевна и соответствующую происхождению фамилию Турчанинова. Сначала она служила нянькой при младших детях Бунина, затем стала экономкой, то есть домоправительницей.

В 1783 году она родила барину мальчика, которого назвали Василием. А вот фамилии своей сыну Афанасий Иванович дать не мог. По законам Российской империи, незаконнорожденный ребенок автоматически становился крепостным, а этого счастливый отец допустить не мог. И Бунин нашел выход. В то время в его доме жил небогатый киевский купец Андрей Жуковский. Его и уговорил Бунин усыновить своего тайного сына от Сальхи. Так, если верить легенде, у Василия появилась фамилия – Жуковский. А заодно и отчество – Андреевич, которое охотно подарил ему киевский купец.

Случай с Жуковским в те времена был далеко не первым и не единственным. Мы уже рассказывали об известном государственном и общественном деятеле екатерининских времен Иване Ивановиче Бецком, так много сделавшем в области русского воспитания и образования. Напомним, что он был внебрачным сыном князя Ивана Юрьевича Трубецкого и, по обычаю тех лет, его фамилией стала урезанная фамилия князя.

Похожих историй было много. Одна из них произошла в 1762 году. Этот год для императрицы Екатерины II стал дважды счастливым. В этом году она не только взошла на российский престол, но незадолго до этого события стала еще и матерью, 11 апреля она родила сына. Правда, не от законного супруга, императора Петра III, а от своего фаворита Григория Орлова. Рождение Алексея, как назвали мальчика, окружено романтическим ореолом с примесью известной доли авантюризма, так свойственного куртуазному XVIII веку. Ребенок родился прямо в Зимнем дворце – резиденции законного, еще не свергнутого императора. Буквально до последнего мгновения Екатерине удавалось скрывать беременность от мужа, с которым она давно уже не была в интимных отношениях. Как гласит предание, когда у Екатерины начались родовые схватки, камердинер императрицы, преданный Василий Шкурин, то ли по предварительной договоренности, то ли по собственной инициативе поджег свой собственный дом на окраине Петербурга, «дабы отвлечь от событий во дворце внимание посторонних лиц».

Понятно, что скрывалось за неуклюжим эвфемизмом «посторонние лица». В Петербурге хорошо знали, что Петр III слыл большим охотником до тушения пожаров. Едва ему докладывали о каком-либо возгорании, он тут же, забывая о государственных делах, бросался по указанному адресу. Расчет оказался точным. Император умчался спасать дом находчивого слуги, а когда вернулся с пожара, Екатерина, проявив недюжинную силу воли и самообладание, как ни в чем не бывало, «оделась и вышла ему навстречу».

Тем временем мальчика тайно вынесли из Зимнего дворца. Вскоре ему дали фамилию Бобринский и щедро одарили поместьями с крепостными душами. По поводу фамилии петербургская мифология знает две легенды. Согласно одной из них, она происходит от названия имения Бобрики, пожалованного счастливой матерью новорожденному, согласно другой – от бобровой шубы, в которую верные люди завернули плод незаконной любви, унося ребенка из дома обманутого супруга.

В 1782 году родился известный художник, основоположник романтизма в русской портретной живописи XIX века Орест Адамович Кипренский. Это событие произошло в безвестной деревушке Нежново вблизи крепости Копорье. Мальчик был незаконным сыном тамошнего барина A.C. Дьяконова, рожденным дворовой женщиной Анной Гавриловной. По местным легендам, в честь рождения сына барин высадил платан, который и сегодня можно увидеть в бывшем усадебном парке. Там же от старожилов можно услышать и легенду о происхождении необычной фамилии художника. Будто бы фамилия ребенку, родившемуся «под звездой любви», была дана по одному из имен богини любви Венеры, или Афродиты – Киприды. Соответственно, античным должно было быть и имя мальчика. Его назвали в честь героя греческой мифологии Ореста, сына Агамемнона и Клетемнестры, хорошо известного в России по переводам трагедий Эсхила и Еврипида.

Впрочем, есть еще одна легенда о происхождении фамилии этого замечательного художника. Согласно ей, после рождения сына Анна Гавриловна была выдана замуж за дворового человека Дьяконова – Адама Карловича Швальбе, который усыновил мальчика, подарил ему отчество от своего имени, а вот дать ребенку собственную родовую фамилию отказался. Долгое время будущий художник так и оставался без фамилии. И только когда в возрасте шести лет барин отдал своего сына в Академию художеств, то будто бы и придумал ему вымышленную фамилию Кипренский. Якобы от кипрея, известного в народе местного копорского чая.

3

В первой части нашего очерка мы уже наметили тему сословных предрассудков и их влияния на писательское творчество. Однако все не так однозначно. Так, мы знаем, что великий князь Константин Константинович, известный поэт, драматург, автор слов таких широко известных романсов, как «Растворил я окно», «Уж гасли в комнатах огни», «Сирень» и многих других, подписывался под своими произведениями псевдонимом «К. Р.». Неважно, стыдился он своей творческой ипостаси или просто не хотел лишний раз раздражать и компрометировать своих монарших родственников. Но также хорошо известно, что поэт и переводчик Владимир Пестовский отказался от своей подлинной родовой фамилии в пользу царственного псевдонима Пяст.

Появление такого псевдонима связано с семейной легендой, согласно которой он, поэт Пестовский, является потомком старинного польского королевского рода Пястов, правивших с X по XIV век. Однако это не более чем легенда. По другим версиям, польской крови в жилах Пяста вообще нет. По отцу он будто бы был прибалтийским немцем, а по матери – грузином.

Между тем фамильная легенда отложила известный отпечаток на характер поэта. Он был гордым и заносчивым, как польский шляхтич, превыше всего ставил собственную независимость от людей и обстоятельств. Никогда ничего не просил. Некоторое время, живя в Доме искусств на Мойке и в полном смысле слова страдая от голода, по ночам вышагивал по коридорам и громко читал стихи. Чтение напоминало «дикие возгласы», которые не давали покоя обитателям ДИСКа. «Безумный Пяст», – говорили о нем соседи по Дому искусств, пользуясь прозвищем, придуманным им самим. Запомнились его вечные клетчатые брюки, которые он носил бессменно зимой и летом. Среди его друзей и знакомых их называли «двухстопные пясты».

Желание приобщиться к сильным мира сего просматривается и в истории появления одного из самых знаменитых литературных псевдонимов в истории русской поэзии – Ахматовой. Об этом мы уже подробно рассказывали в одном из предыдущих очерков.

Впрочем, желание приобщиться к славе известных или легендарных предков приобретали порой самые неожиданные формы. Иногда достаточно было изменить всего одну букву, чтобы начали работать такие мощные психологические факторы, как литературные или исторические ассоциации. Так поступил писатель Сологуб. Его настоящая фамилия – Тетерников. Выбрать в качестве псевдонима фамилию пушкинского приятеля графа Соллогуба без одной буквы «л» будто бы подсказал ему поэт Николай Минский. И фамилия другая, и ассоциации безошибочные. И не только с Владимиром Соллогубом, неплохим писателем и автором прекрасных воспоминаний, но и с его гениальным приятелем – Пушкиным.

Такое ненавязчивое приобщение к имени Пушкина в истории русской культуры было не единственным.

История Пушкинского дома и его бесценных пушкинских фондов тесно связана с именем известного во всем мире библиофила и собирателя пушкинских реликвий Александра Федоровича Отта. Легендарная судьба этого удивительного человека заслуживает отдельного рассказа. Отто родился в Петербурге, точнее в Царском Селе, при обстоятельствах настолько загадочных, что они породили немало легенд. Будто бы новорожденного мальчика нашли однажды на рассвете, подброшенным у одной из садовых скамеек Александровского парка. Отцом ребенка, согласно придворным легендам, был великий князь, будущий император Александр II, а матерью, понятно, одна из молоденьких фрейлин, имя которой навеки затерялось во тьме истории. Поговаривали, что о тайне рождения подкидыша доподлинно знал лишь воспитатель наследника престола Василий Андреевич Жуковский, но и он сумел сохранить дворцовый секрет, хотя юношеская, подростковая, а затем и взрослая дружба сына Жуковского, Павла, и нашего героя могла пролить кое-какой свет на происхождение Александра Федоровича.

В Петербурге Отто закончил гимназию и университет. Затем побывал за границей, жил некоторое время в Москве, а с 1872 года окончательно обосновался в Париже. Там он познакомился с жившим тогда во Франции И.С. Тургеневым и стал его литературным секретарем. Не без влияния Тургенева у Александра Федоровича обострилась давняя страсть к собирательству книг о Пушкине, его рукописей и предметов бытовой культуры, связанных с поэтом.

Еще одна легенда появилась с легкой руки самого Отта. Ее романтический ореол сопровождал его всю долгую жизнь. Отто утверждал, что нашли его не просто в Александровском парке Царского Села, но под чугунной скамьей памятника лицеисту Пушкину, в церковном садике, который в народе известен под именем «Ограда», хотя на самом деле памятник поэту появился через много лет после рождения коллекционера. Если верить легенде, именно поэтому в мальчике с рождения зародилась беззаветная любовь к Пушкину. Эту любовь он всеми доступными ему способами демонстрировал окружающим. Так, когда фамилия Отто, доставшаяся от крестной матери, показалась ему чужой и нерусской, он взял в качестве псевдонима фамилию главного героя поэмы A.C. Пушкина «Евгений Онегин» и начал подписываться: Александр Отто-Онегин. Но и этого оказалось мало, и он решительно отбросил первую половину псевдонима, оставив только вторую: Онегин. Под этой фамилией его знают буквально все пушкинисты мира. Но истинному петербуржцу, оказавшемуся вдали от родины на берегах Сены, и этого оказалось не вполне достаточным и патриотичным. И тогда он позволял себе представляться витиевато, но однозначно: «По географическому признаку Александр Невский».

В 1883 году от Павла Васильевича Жуковского в руки Отта попали письма Пушкина к его отцу затем все бумаги Василия Андреевича, относящиеся к дуэли Пушкина, а впоследствии и весь личный архив Жуковского. Парижская коллекция Отта, или, как он сам ее называл, «музейчик», очень скоро стала самым богатым частным собранием на пушкинскую тему. Его парижскую квартиру начинают посещать пушкинисты. Она вся буквально забита материалами о Пушкине. Один из посетителей «музейчика» впоследствии рассказывал, как он впервые пришел к собирателю. «С какого места начинается собственно музей?» – спросил он. «Вот кровать, на которой я сплю, – ответил Александр Федорович, – а прочее – все музей».

В 1908 году весь свой богатейший архив, сосредоточенный в маленькой квартирке на улице Мариньян, 25, вблизи Сены, Отто решил передать в дар Пушкинскому дому российской Академии наук. Будто бы хотел доказать всему миру, что он не Собака на Сене, как о нем каламбурили недоброжелатели и завистники. Официальная передача затянулась на несколько лет, а после известных событий 1917 года в России, стало казаться, что уже никогда не состоится. Но благородный Отто остался верен своему решению. Он письменно подтвердил законность состоявшейся в 1908 году договоренности. Однако при жизни реализовать передачу собранного материала он так и не успел. В 1925 году Александр Федорович скончался. Когда вскрыли завещание, то выяснилось, что не только все свое имущество, но и все свои деньги Александр Федорович оставил Пушкинскому дому. Коллекция была передана в Ленинград только в 1927 году. С тех пор она свято хранится в Институте русской литературы – Пушкинском доме.

4

По сравнению с «сочинительством», еще на более низкой социальной ступени стояло на Руси лицедейство, шутовство, актерство. Не случайно шутов награждали самыми унизительными прозвищами, а первыми профессиональными артистами в России были крепостные люди. Они лишались элементарных гражданских прав, их содержали в неволе, как рекрутов; женщины, входившие в театральные труппы, чаще всего пополняли многочисленные личные гаремы городских вельмож и сельских помещиков. Чтобы еще более подчеркнуть их низкое положение, актеров и актерок лишали подлинных имен и фамилий.

Произведенный в шуты Анной Иоанновной слабоумный князь Голицын известен в истории по прозвищам Квасник и Кульковский, а его коллега по шутовству итальянец из Неаполя Адам Пьетро-Мира стал Адамом Педрилло. Удачно придуманное самим шутом прозвище, по звучанию похожее как на его подлинное имя, так и на дефиницию физиологического акта освобождения кишечного газа из переполненного организма, вероятно, приводило скучающую монархиню в веселое состояние.

Нравы того времени допускали и не такое. Известно, что за десять лет царствования Анны Иоанновны Педрилло стал вполне состоятельным человеком. Причем, если верить фольклору, он никогда не стеснялся в способах обогащения, некоторые из которых носили весьма экзотический характер. Рассказывают, что женат он был на исключительно невзрачной и некрасивой девице, которую за глаза называли козой. Однажды Бирон, решив посмеяться над шутом, спросил его: «Правда ли, что ты женат на козе?» – «Не только правда, но жена моя беременна и вот-вот должна родить», – ответил находчивый шут. И добавил: «Смею надеяться, что вы будет столь милостивы, что не откажетесь по русскому обычаю навестить родильницу и подарить что-нибудь на зубок младенцу». Бирон передал этот разговор Анне Иоанновне, и той так понравилась затея, что она будто бы решила по такому случаю устроить придворное развлечение. Она приказала Педрилло после родов жены лечь в постель с настоящей козой и пригласила весь двор навестить «счастливую пару» и поздравить с семейной радостью. Понятно, что каждый должен был оставить подарок на зубок младенцу. Согласно легенде, Педрилло таким образом в один день нажил немалый капитал.

После кончины Анны Иоанновны Педрилло вернулся в Италию. О дальнейшей его жизни, похоже, ничего неизвестно. Эпоха придворных шутов приближалась к концу. Однако традиция присваивать прозвища продолжилась, теперь уже в актерской среде. Прозвища приобретали подчеркнуто облагороженный оттенок и получали статус псевдонима. В середине XIX века стало модным давать актерам вычурные и витиеватые сценические имена, образованные от названий драгоценных камней: Хруст алев, Сердоликов, Жемчугова.

Настоящая фамилия Прасковьи Ивановны Жемчуговой – Ковалева. Под своей новой фамилией Прасковья Ивановна вошла не только в историю русского театра, но и в родовую биографию графов Шереметевых. С 1779 по 1798 год она выступала в подмосковном крепостном театре Шереметевых в Кускове. Кроме актерского мастерства, Жемчугова обладала прекрасным сопрано, была хорошо образована, знала французский и итальянский языки.

В середине 1790-х годов в жизни Жемчуговой произошли неожиданные перемены. В нее страстно влюбился владелец усадьбы граф Николай Петрович Шереметев. В 1796 году, после воцарения Павла I, Шереметев переехал в Петербург. Вместе с ним в столицу прибыла Жемчугова. Попытки узаконить совместное проживание успехом не увенчались. Павел отказал Шереметеву в праве обвенчаться со своей бывшей крепостной. Обвенчались тайно. Только с воцарением Александра I разрешение на брак было получено. Но и тут не обошлось без фольклора. Правда, официального. Была придумана легенда, согласно которой происхождение Параши Ковалевой велось от некоего польского шляхтича по фамилии Ковалевский.

Наконец, начали готовиться к свадьбе. Перестраивали родовой дворец на Фонтанке. Пристраивали так называемый Свадебный флигель. Но случилось несчастье. Вскоре после рождения сына Прасковья Ивановна умерла. Граф был в отчаянии. Установил в саду Фонтанного дома, как называли в народе Шереметевский дворец, бюст своей любимой, но жить в Петербурге уже не смог. Вернулся в Москву. Основал знаменитый Странноприимный дом, будто бы в память о своей любимой супруге Жемчуговой.

Прах крепостной актрисы Параши Жемчуговой под фамилией жены графа Н.П. Шереметева Прасковьи Ивановны Шереметевой покоится в Лазаревской усыпальнице Александро-Невской лавры. Мраморный саркофаг над ее могилой выполнен мастером К. Дрейером. А старинные стены Фонтанного дома до сих пор хранят память о своей молодой хозяйке. В саду живы две липы, по преданию посаженные лично Прасковьей Ивановной, хотя на самом деле оба дерева явно более позднего происхождения. И, как утверждают современные обитатели Шереметевского дворца, время от времени в дворцовых покоях можно встретиться с мелькающей тенью бывшей крепостной актрисы, ставшей некогда женой обер-камергера двора его императорского величества графа Шереметева.

Надо сказать, несмотря на то что унизительная профессия лакейского шутовства, призванного потешать монаршие особы, выродилась, традиции древнего языческого искусства скоморошества сохраняются. Атавистические признаки этого явления легко обнаружить в застольном зубоскальстве язвительных пересмешников и в салонном балагурстве завзятых острословов. Их остроумие становится притчей во языцех всего общества, а их шутки превращаются в расхожие анекдоты и меткие афоризмы. Среди шедевров их искрометного творчества встречаются и придуманные ими псевдонимы.

Одним из последних петербургских чудаков был поэт Даниил Хармс, абсурдистские стихи которого сегодня хорошо знакомы читателям. На самом деле Хармс как гениально одаренный поэт был хорошо известен в поэтических кругах Ленинграда еще в 1920-х годах. Он считался бесспорным лидером поэтической группы, называвшей себя «Объединением реального искусства», более известным в истории литературы по знаменитой аббревиатуре ОБЭРИУ Обэриуты объявили себя «творцами не только нового поэтического языка, но и создателями нового ощущения жизни».

Настоящая фамилия Даниила Ивановича Хармса – Ювачев. Псевдоним, если верить фольклору, двадцатилетний поэт образовал не то из английского слова «харм», не то из французского «шарм», что на этих языках значит «очарование». Есть и другая легенда, пытающаяся объяснить этимологию псевдонима Хармса. Как известно из его биографии, Хармс учился в знаменитой немецкой школе при Лютеранской церкви святого Петра – Петершуле. Среди его учителей была некая немка Хармсен. Карликового роста, и к тому же прихрамывавшая на одну ногу, она служила объектом постоянных насмешек безжалостных школяров. Шла Первая мировая война, немцы в ней были противниками России, и Даня Ювачев учительницу просто ненавидел. Прошло время, война закончилась, как и обучение в школе, а фамилия ненавистной немки никак не уходила из памяти. И тогда будто бы он решил превратить ее в собственный псевдоним. Ради мести? На память? Или во искупление детской вины перед несчастной хромоножкой?

Хармс поражал друзей чарующим обликом «загадочного иностранца», разгуливая по советскому Ленинграду в англизированной серой куртке, жилете и коротких брюках, заправленных в сапоги. Это была не просто мода, но стиль жизни, которому Хармс не изменял даже в домашней обстановке. В его квартире стояли старинные фолианты по хиромантии и черной магии, висели оккультные эмблемы и символы, звучала старинная музыка Да и само его творчество носило явный отпечаток парадоксальности и абсурда. Напомним, что одно из ранних творческих объединений, которое Хармс создал в Ленинграде, называлось «Орден заумников».

По городу о Данииле Хармсе ходили самые странные рассказы. Его жизнь многим казалась сродни жизни героев его чудесных произведений. Однажды в Госиздате, что раполагался на шестом этаже Дома книги, он, не сказав никому ни слова, с каменным лицом человека, знающего, что делает, вышел в окно редакции и по узкому наружному карнизу вошел в другое окно. О его чудачествах знал весь город. Например, он «изводил управдома тем, что каждый день по-новому писал на дверях свою фамилию – то Хармс, то Чармс, то Гаармс, то еще как-нибудь иначе».

В первый раз Хармса арестовали в 1931 году. Осудили и сослали в Курск. Но затем разрешили вернуться в Ленинград. В 1941 году его арестовали во второй раз. Обвинили в «пораженческих настроениях». Будто бы он отказался служить в армии. Взяли его на улице, никто из друзей и соседей так и не понял, в чем дело. Говорили, что он просто вышел из дому – как будто в соседнюю лавку за спичками, и не вернулся. Дальнейшие следы Хармса затерялись в бесконечных коридорах Большого дома. По легенде, следователь будто бы спросил Хармса: «Нет ли у вас каких-нибудь желаний, которые я мог бы выполнить?» – «Есть, – будто бы оживился Хармс, – я хочу каждую ночь спать в новой камере». Говорят, что желание его было исполнено, и он умер в какой-то одиночной камере от голода, потому что о нем будто либо забыли, либо запутались, где он в тот день находится. Еще по одной легенде, Хармса объявили сумасшедшим, поместили в тюремную психиатрическую больницу, где он и скончался. Была, впрочем, и третья легенда. Будто бы Хармс сам симулировал шизофрению, чтобы в больничной палате скрыться от всевидящего ока «Красной Гебни», как расшифровывали тогда зловещую аббревиатуру КГБ.

Долгое время подлинная причина и место смерти Хармса были неизвестны. Наконец, когда архивы Большого дома стали доступны, выяснилось, что в 1941 году «всех арестованных в спешном порядке вывезли из Ленинграда». Хармс оказался в одной из тюрем Новосибирска. Там, в тюремной больнице, он и скончался.

Остроумным любимцем публики слыл в Ленинграде уже однажды упоминавшийся нами композитор Василий Павлович

Соловьев-Седой. Его подлинная родовая фамилия Соловьев. В детстве у него выгорали волосы настолько, что отец, да и мальчишки во дворе звали его Седым. А когда он стал композитором, фамилия Соловьев ему вообще разонравилась. «Уж больно много было Соловьевых», – будто бы говорил он. И прибавил к фамилии свое детское прозвище. Правда, и это не спасло его от молвы. Одно время в Ленинграде была популярна эстрадная шутка Аркадия Райкина: «Соловьев, сами понимаете, Седой!» К слову сказать, Соловьев-Седой и сам отличался резкостью в словах. По этой причине он даже в Москву боялся переезжать. «Меня за язык в Москве посадят. Долго не продержусь».

Между тем Соловьев был подлинным любимцем партии и народа. Его называли мастером советской песни. Такие широко известные песни как «Соловьи», «Вечер на рейде», многие другие, и стали подлинно народными. Особенно много произведений композитор посвятил своему любимому городу. Музыкальный образ Ленинграда невозможно представить без песенного творчества Соловьева-Седого. Даже его знаменитая песня «Подмосковные вечера», согласно легенде, первоначально была посвящена Ленинграду. Припев ее звучал так: «Если б знали вы, как мне дороги ленинградские вечера…» Просто одному высокому московскому чиновнику песня так понравилась, что тут же было велено заменить «ленинградские вечера» на московские. Вариант «подмосковные», очевидно, был вынужденным. Песня была уже готова, и музыкальный ритм переделывать было поздно.

Впрочем, скорее всего, это не более чем красивая ленинградская легенда. На самом деле песня писалась для кинофильма «Спартакиада народов СССР», которая проходила в Москве, да и слова песни принадлежат московскому поэту Михаилу Матусовскому. Но если легенда все-таки права, то именно в этом проявился весь Соловьев-Седой. Он был верным и преданным сыном своего времени. Не зря его полные инициалы, так похожие по звучанию на известную аббревиатуру большевистской организации, заменили композитору его собственное имя. Среди близких друзей его называли коротко и определенно – «ВПСС».

Надо сказать, что и сам Василий Павлович был не прочь поиграть словами. Особенно если они услаждали его профессиональный слух музыкальными ассоциациями. В свое время в композиторской среде был популярен анекдот о встрече Соловьева-Седого с композитором Вано Мурадели.

«Вано, – приветствовал его Василий Павлович, – ведъ ты не композитор». – «Почему?» – удивился тот. – «У тебя все не так. Даже в фамилии. Смотри сам. Вместо „Ми“ у тебя „Му“, вместо „Рэ“ – „Ра“, вместо „До“ – „Де“> вместо „Ля“ – „Ли“».

Да и подпись Василия Павловича Соловьева-Седого, говорят, представляла собой графическое изображение музыкальной гаммы: ФаСиЛяСиДо, то есть ВаСиЛий СеДой.

5

Символизм, как общеевропейское направление в искусстве и литературе, господствовал в России почти полвека, с 1870-х годов и вплоть до начала Первой мировой войны. Основная художественная идея символизма сводилась к пониманию мира как знака, символа, «вещи в себе», метафоры, не требующей дополнительной расшифровки. В рамки такого мировоззрения легко вписывался безошибочно найденный псевдоним. Андрей Белый выглядел точнее и логичнее, чем Борис Бугаев, а Максим Горький – убедительнее, чем Алексей Пешков. Может быть, Александр Блок никогда не пользовался псевдонимами только потому, что его настоящая фамилия оказалась такой удачной. Она исключительно точно гармонировала с художественными тенденциями времени.

Основоположником новой поэзии наступившего XX века в литературе считается Иннокентий Федорович Анненский. Известный филолог, писатель, переводчик, литературный критик и педагог вошел в историю русской культуры исключительно как поэт, хотя практически все его стихи увидели свет только после кончины их автора. Первый оригинальный сборник поэта «Кипарисовый ларец» появился через год после его смерти, в 1910 году. В названии не было ничего оригинального или претенциозного, как это могло показаться на первый взгляд. У Анненского был небольшой ларец из кипарисового дерева, в котором он хранил свои стихи. Содержимое этого ларца и составило сборник стихов. Однако для воспитанных на античной культуре знатоков поэзии смысл названия таким банальным не казался. Оно оказалось символичным. В античности кипарис был связан с культом умерших. Овидий в «Метаморфозах» рассказывает романтическую историю о любви юноши по имени Кипарис к прекрасному оленю, которого он однажды смертельно ранил. В ужасе от содеянного

Кипарис обратился к богам с просьбой превратить его в дерево печали, чтобы он мог вечно стоять над могилой друга, оплакивая его случайную смерть. С тех пор кипарисовое дерево неразрывно связано со смертью, а традиция хоронить особо почитаемых покойников в кипарисовых гробах существует в мире до сих пор. Так что образ кипарисовой шкатулки, в которой Иннокентий Анненский то ли хранил, то ли хоронил свои стихи при жизни, как для него самого, так и для поклонников его таланта каждый раз наполнялся глубоким мистическим смыслом.

В биографии Анненского было одно знаменательное совпадение. Ровно сто лет назад, в том же Царском Селе, где жил и преподавал Иннокентий Федорович, учился в Лицее Пушкин, признанный современниками патриархом русской поэзии предыдущего, XIX века. Было и другое мистическое обстоятельство. Пушкин происходил из рода знаменитого Абрама Петровича Ганнибала. А в семье Анненских жило старинное предание, согласно которому бабушка Иннокентия Федоровича по матери происходила из того же рода. Она будто бы была не то законной, не то внебрачной женой одного из сыновей Абрама Петровича. Документальных свидетельств этому, кажется, нет, да и где им быть, если известно, какими плодовитыми и любвеобильными были мужские представители знаменитого рода Арапа Петра Великого.

По внешним и внутренним признакам Анненский был тихим, скромным и незаметным человеком. Никогда не преувеличивал свое значение в поэзии. Видел себя не более чем в скромной роли переводчика. В 1904 году вышла его книга переводов древнегреческих поэтов. Так он мало того что назвал ее «Тихие песни» (это само по себе выглядело символом), но и подписался псевдонимом Ник Т-о. С одной стороны эта таинственная изящная грамматическая конструкция сохраняла буквы, входящие в имя Иннокентий, с другой – прочитывалась как отрицательное местоимение «Никто». Только немногие посвященные догадывались о причине такого выбора. Так назвал себя мудрый Одиссей, чтобы спастись из пещеры античного чудовища – одноглазого циклопа Полифема.

Одним из наиболее ярких представителей символизма, его идеологом и вдохновителем была поэтесса Зинаида Николаевна Гиппиус. Она автор пяти поэтических сборников, нескольких романов и автобиографических повестей. Но главная ее заслуга состояла в том, что она сплачивала вокруг себя творческих людей одинакового мировоззрения.

Предки Гиппиус еще в XVI веке переселились из германского княжества Мекленбург в Москву где поменяли фамилию фон Гинген на фон Гиппиус. В Петербурге, в Доме Мурузи на Литейном проспекте, Гиппиус прожила почти четверть века. Здесь, в квартире № 20, был едва ли не самый знаменитый в Петербурге литературный салон. В начале XX века он стал одним из центров общественной жизни столицы, по выражению Г. Чулкова, в салоне собирались все «философствующие лирики» и «лирические философы». В нем царила умная, капризная и прекрасная Зинаида. Отсюда по Петербургу распространялись скандальные сплетни как о ней самой, так и о ее супруге Дмитрии Мережковском. Однако к ней прислушивались, и очень часто ее парадоксальные мысли, шокирующие поначалу непривычной остротой и смелостью, вдруг становились всеобщим достоянием и превращались в общественное мнение, с которым нельзя было не считаться.

Между тем суждения о ней самой носили самый противоречивый характер. В сознании современников она была «то боттичелливской мадонной, то демонической соблазнительницей», что, впрочем, как нельзя лучше отражало общее состояние раздвоенности и противоречивости, царившее во всем обществе того предреволюционного времени. Ее называли «Дерзкой сатанессой» и «Белой дьяволицей». Последнее прозвище ассоциировалось с холодной мраморной скульптурой Венеры, установленной в начале XVIII века в Летнем саду. Скандальную известность в народе скульптура приобрела еще при Петре I. Как мы уже знаем, в народе ее прозвали «Срамной девкой», «Блудницей Вавилонской» и «Белой дьяволицей». По свидетельству современников, в ее сторону многие плевались. У скульптуры пришлось поставить часового.

Как мы уже знаем, холодная и умная красавица Зинаида дразнила посетителей салона экстравагантными нарядами, обволакивала юных поклонников туманом мистики и загадочности, жалила ядовитыми репликами и обвораживала загадочной улыбкой Джоконды. Она была настоящей СтервоЗинкой, как ее иногда называли. Анна Ахматова, много позже, вспоминая о Зинаиде Гиппиус, ворчала, что это была «умная, образованная женщина, но пакостная и злая». Сергей Есенин, познакомившийся с ней в 1915 году, называл ее «Дамой с лорнетом». Она принимала посетителей далеко за полночь, полулежа на козетке, рассматривая гостей в свою знаменитую лорнетку. Ее уважали, ненавидели и боялись одновременно. Еще одним ее прозвищем было Петербургская Кассандра. Она и вправду была не прочь попророчествовать. В то же время в богемном Петербурге к ней относились с известным пиететом и награждали лестными эпитетами: Декадентская Мадонна и Зинаида Прекрасная.

Строго говоря, псевдонимами Гиппиус не пользовалась. Но однажды в полемической статье, выражавшей ее особое отношение к предмету спора, подписалась: Антон Крайний. Однако и этого хватило, чтобы псевдоним стал объектом внимания городского фольклора. В советские времена, когда способы влияния на писательские умы сводились к запретам на публикацию нежелательной литературы, безжалостной правке допущенного к печатному станку текста и немилосердному вымарыванию неугодных имен, появился анекдот.

«В вашей статье цитата из Мережковского, – сурово глядя на автора, говорит сотрудник Горлита. – Как вы ее подпишите? Мережковский запрещен». – «Муж Зинаиды Гиппиус». – «Но Гиппиус тоже запрещена». – «Тогда: муж Антона Крайнева». – «Ну, это другое дело».

В 1920 году, не приняв ни революции, ни советской власти, Зинаида Николаевна Гиппиус выехала за границу. Умерла в эмиграции, так и оставшись непримиримым врагом большевиков и советской власти.

Характерным для эпохи символизма стало вымышленное литературное имя 24-летнего конторщика в железнодорожных мастерских Алексея Максимовича Пешкова – Максим Горький. Впервые оно появилось в качестве подписи к рассказу «Макар Чудра» в тифлисской газете «Кавказ» в 1892 году. Псевдоним прижился не сразу. Вслед за ним появились и другие. Похоже, что Алексей Пешков экспериментировал. Так, например, под одной заметкой в «Самарской газете» он подписался латинским словом Pocatus, что в переводе означает «Мирный». Были и другие пробы. Но в историю русской и мировой литературы он вошел под именем Максим Горький.

К своему знаменитому псевдониму Горький относился с известной долей иронии. Надо сказать, что самоирония для него была, видимо, простой и самой надежной гарантией самосохранения. От распада. Ведь Горькому не раз приходилось разочаровываться в кумирах, в том числе в своих же товарищах-большевиках и в деле, которому он, Горький, старался беззаветно служить. Ему это удалось. Как личность Горький сохранился. Но о том, что ему это стоило, можно только догадываться. Как вспоминает один из собеседников писателя, в последние годы жизни на вопрос, как он оценивает время, прожитое в большевистской России, писатель Максим Горький ответил печальным каламбуром: «Максимально горьким». Кто знает, может быть, при этом он вспомнил, как однажды поссорился с Виктором Шкловским за то, что тот зло бросил ему в лицо: «Человек – это звучит горько!»

Впрочем, сам этот расхожий каламбур давно уже оброс многочисленными легендами. Согласно одной из них, в петроградской квартире Горького на Кронверкском проспекте существовала традиция: при посещении туалета каждый мог оставить свою подпись на стене. Рассказывают, что традиция оборвалась, когда Горький обиделся на кого-то из посетителей, который на самом видном месте написал: «Максим Гордый – звучит горько».

Подлинные имя и фамилия блестящего поэта-сатирика русского Серебряного века, который подписывался псевдонимом Саша Черный, – Александр Михайлович Гликберг. Он родился в Одессе, в семье аптечного провизора. В Петербург приехал в 1905 году и сразу же стал сотрудником одного из лучших столичных сатирических журналов «Зритель». В этом журнале впервые и появился псевдоним. Так было подписано сатирическое стихотворение «Чепуха». Затем печатался и в других массовых изданиях. Был необыкновенно популярен в либеральных и демократических кругах. Одна за другой вышли две его книги сатир. Но революции Саша Черный не принял и в 1920-х годах уехал за границу. С 1924 года жил в Берлине.

Популярный псевдоним Саши Черного родился из обыкновенной моды на такие фамилии. Достаточно вспомнить Андрея Белого, Максима Горького, Демьяна Бедного. Но, пожалуй, у Саши Черного на такой псевдоним были большие основания, чем у многих других. Ни Борис Бугаев, ни Алеша Пешков, ни Ефим Придворов не были ни белыми, ни горькими, ни бедными. Вряд ли был таким уж веселым и Николай Кочкуров, взявший себе литературный псевдоним Артем Веселый. И только Александр Гликберг, по воспоминаниям Александра Ивановича Куприна, действительно был «настоящим брюнетом с блестящими черными непослушными волосами». Между прочим, когда к 50-ти годам он утратил эти физиологические природные особенности и стал седым, то сам отказался от своего, ставшего уже знаменитым псевдонима. «Какой же я теперь Саша Черный? Придется себя называть поневоле уже не Сашей, а Александром Черным». И стал с тех пор подписываться: А. Черный.

На целых сорок лет имя Саши Черного было вычеркнуто из русской культуры. О нем просто забыли. Только в 1960 году, по инициативе К.И. Чуковского, в библиотеке поэта вышел первый при советской власти сборник его стихотворений. Впечатление, которое произвело это издание на читающую публику, было подобно взрыву. Советская интеллигенция увидела в его стихах отдушину, хоть все они и были посвящены царскому времени. Однако это был тот эзопов язык, которого так не хватало советским интеллектуалам. Стихи заучивали наизусть. Их передавали из уст в уста. С ними происходило примерно то, что в свое время случилось с грибоедовским «Горем от ума». Их разобрали на цитаты. А когда Галина Вишневская исполнила ораторию Дмитрия Шостаковича на слова наиболее известных сатир Саши Черного, то в фольклоре появилась удивительная формула, отражающая отношение интеллигенции к социалистическому реализму в советской культуре: «Нет у нас ни Черных, нет у нас ни Белых – одни серые».

Современником Максима Горького и Саши Черного был уже упомянутый нами молодой и довольно успешный журналист, подвизавшийся на ниве литературной критики, Корней Чуковский. Имя и фамилия писателя придуманы им самим. Они образованы из его родовой фамилии Корнейчуков, первая ее часть была отдана имени, вторая – фамилии. И звали-то Корнейчуков а не Корнеем Ивановичем, а Николаем Васильевичем. Почему надо было при этом отказываться от подлинного отчества, неизвестно.

Корней Чуковский родился в Петербурге, детские годы провел в Одессе. Начинал как издатель. Сотрудничал в журналах, где публиковал критические статьи о писателях и литературе. Но более всего Чуковский известен своими произведениями для детей. Он автор сказок «Айболит», «Тараканище», «Муха-цокотуха» и многих других знаменитых детских стихов.

В петербургский городской фольклор Чуковский навсегда вошел легендой о происхождении Бармалеевой улицы. Как известно, среди узких романтических улиц Петроградской стороны есть одна, чудом избежавшая переименования и сохранившая свое странное сказочное название «Бармалеева». Мнения исследователей по поводу происхождения этого необычного городского топонима расходятся. Одни утверждают, что он восходит к широко распространенной в Англии фамилии Бромлей, представители которой жили когда-то в Петербурге. Они-де и превратили английскую фамилию в русскую: Бармалеев. Другие ссылаются на Толковый словарь Владимира Ивановича Даля, где есть слово «бармолить» в значении «невнятно бормотать». Вполне вероятно, утверждают они, производное от него «бармалей» могло стать прозвищем человека. От него будто бы и пошло название улицы.

Однако в городе бытует легенда о том, что Бармалеевой улица названа по имени страшного разбойника-людоеда из сказки Корнея Чуковского. У этой легенды совершенно реальная биография с конкретными именами родителей и почти точной датой рождения. В начале 1920-х годов К.И. Чуковский рассказывал, что как-то они с художником М.В. Добужинским, бродя по городу, оказались на улочке с этим смешным названием. Посыпались шуточные предположения и фантастические догадки. Вскоре сошлись на том, что улица получила имя африканского разбойника Бармалея. Тут же на улице Добужинский нарисовал портрет воображаемого разбойника, а у Чуковского родилась идея написать к рисункам художника стихи. Так появилась знаменитая сказка.

Но не только благодаря легенде о Бармалеевой улице имя Чуковского осталось в городском фольклоре. Литературный псевдоним сослужил еще одну службу. В начале XX века петербургская фразеология обогатилась таким замечательным словом, как «Чукоккала». Так Корней Иванович обозвал знаменитый самодельный альбом, где многочисленные посетители его дачи в Куоккале могли оставить свои остроумные автографы, дружеские шаржи, шутливые приветствия, искрометные эпиграммы, афоризмы – словом, все, что хотели и на что были способны. Благодаря тому, что в гости к Чуковскому сходились и съезжались лучшие и талантливейшие умы того времени, альбом превратился в уникальное собрание экспромтов. Ныне о «Чукоккале» знают все. Альбом издан отдельной книгой массовым тиражом. Но, может быть, не всем известно происхождение такого замысловатого названия. Оказывается, эта необычная грамматическая конструкция является аббревиатурой. Ее первая часть состоит из начальных букв псевдонима писателя – ЧУКОвский, а вторая – из последних пяти литер исторического названия финского дачного местечка КуоККАЛА, переименованного в 1948 году в поселок Репино.

6

Литературные мистификации, дружеские розыгрыши в творческой среде Петербурга были делом обычным. Правда, вначале они не носили ярко выраженного игрового характера. Просто свои произведения многие авторы неуклюже пытались выдавать за чужие. Пушкинские «Повести Белкина» или «Сенсации и замечания госпожи Курдюков ой» Мятлева еще не были в полном смысле слова розыгрышами. Распознать, кто скрывается за вымышленными именами, для читающей публики ничего не стоило. Да и сами авторы не очень-то прятали свое подлинное лицо. Чаще всего они тут же, на обложке или на титульном листе, раскрывали свою настоящую фамилию в качестве случайного обладателя рукописи, переводчика или издателя. Но вот в середине XIX века писатель Г.П. Данилевский опубликовал в издательстве «Пантеон» поэму «Адвокатство женщины» под именем Евгении Сарафановой. Причем сопроводил рукопись письмом, подписанным тем же именем. А затем, после публикации поэмы, направил в редакцию еще одно письмо от ее имени с текстом, не вызвавшим никаких подозрений: «Плакала от счастья. Благодарю… Если можно, пришлите мне какое-нибудь вознаграждение: я девушка бедная». В мистификацию поверили и гонорар выслали. Впоследствии Данилевский сам во всем признался, а чтобы поверили в то, что поэму написал он, включил ее в собрание своих сочинений.

Мистифицировали и другие писатели. Но в богатой истории петербургского литературного псевдонима были две мистификации, которые по своему масштабу и изощренности превзошли все, ранее известное в этой области. Наш очерк был бы неполным без рассказа об этих двух легендарных розыгрышах, блестяще исполненных в Петербурге по всем правилам городского фольклора. Авторами, режиссерами, постановщиками и актерами одной из этих мистификаций были четыре литератора: Алексей Константинович Толстой и три его двоюродных брата: Алексей, Владимир и Александр Михайловичи Жемчужниковы. Коллективным псевдонимом для себя они выбрали: Козьма Прутков.

Любопытно как само рождение, так и эволюция этого бессмертного литературного имени. Впервые совместные творческие опыты четырех авторов появились в «Литературном ералаше» – юмористическом приложении к журналу «Современник» под названием «Досуги Кузьмы Пруткова». Из Кузьмы в Козьму он превратился через много лет, уже после прекращения «своей» литературной деятельности. По одной из версий, Козьмой он стал благодаря появлению в печати сборника реального калужского поэта Козьмы Тиморушина, чьи курьезные стихи были «близки по духу своему» опусам своего тезки Козьмы Пруткова. Был и реальный прототип этого коллективного образа. Им, по общему мнению литературоведов, стал лирический поэт 1830-х годов В.В. Бенедиктов. Впрочем, пародийных стрел вездесущего и безжалостного Козьмы Пруткова не избежали и многие другие поэты, в том числе такие известные, как Хомяков, Щербина, Фет, Полонский. Так что у Козьмы Пруткова не только коллективный «родитель», но и коллективный прообраз.

Из полностью вымышленной биографии Козьмы Пруткова, предпосланной в его первом полном собрании сочинений, известно, что Козьма Петрович Прутков родился 11 апреля 1803 года и в молодости служил в гусарском полку. В 1823 году вышел в отставку и поступил на гражданскую службу в Пробирную палату. Дослужился до должности директора. Публиковаться Козьма Прутков начал в 1850 году, а умер в чине действительного статского советника и в звании директора Пробирной палаты 13 января 1863 года. При этом надо сказать, что если должности директора Пробирной палаты на самом деле никогда не существовало, то название учреждения не выдумано. Такое заведение действительно находилось в составе департамента горных и соляных дел министерства финансов и называлось Санкт-Петербургская и Московская пробирные палаты для испытания и клеймения золота и серебра.

Петербургская Пробирная палата на набережной Екатерининского канала, 51, просуществовала до конца XX столетия и была ликвидирована только в 1980 году. Впрочем, в городском фольклоре «Пробирной палатой» до сих пор называют бывшую Палату мер и весов, а ныне Институт метрологии имени Д.И. Менделеева, что издавна располагается на Московском проспекте, 19. Там и в самом деле ставились пробы, но не на слитках драгоценных металлов, а на бытовых и технических приборах после их очередной проверки и испытаний.

В дополнение к придуманным фактам биографии Козьмы Пруткова можно добавить некоторые сведения из жизни его «родителей». Алексей Толстой был видным лирическим поэтом середины XIX столетия, братья Жемчужниковы также не были лишены поэтического дара, а все вместе эти четверо одаренных молодых людей были яркими представителями «золотой молодежи», салонными остряками, неиссякаемыми балагурами и зубоскалами. Об их проделках говорил весь тогдашний Петербург, каждый раз поражаясь неистощимой фантазии этих «шалунов» и «забавников». Так, Александр Жемчужников однажды ночью, переодевшись в мундир флигель-адъютанта, объехал всех виднейших архитекторов Петербурга с приказанием наутро явиться во дворец «ввиду того, что провалился Исаакиевский собор».

Популярность уникального творческого союза под названием «Козьма Прутков» была так велика, что многие их афоризмы вошли в живую речь: «Смотри в корень»; «Усердие все превозмогает»; «Небо, усеянное звездами, похоже на грудь заслуженного генерала»; «Только в государственной службе познаешь истину» и многие другие. Впоследствии, наряду с плодами их собственного творчества, им приписывали и чужие остроумные афоризмы и высказывания. Известно, что многие публицисты и писатели сознательно вкладывали в уста Козьмы Пруткова собственные мысли, предваряя их расхожим, проверенным и безотказным литературным приемом: «как сказал Козьма Прутков». Известен также и шуточный литературный перевертыш: «Козьма с Прудков», восходящий как к названию одного из исторических районов Петербурга – Прудкам, так и к имени нашего вымышленного героя.

Нарицательным стало не только имя Козьмы Пруткова, но и сама Пробирная палата, где он якобы служил. Достаточно вспомнить характерное восклицание неожиданно появившегося в Черноморском отделении «Геркулеса» незабвенного Остапа Бендера из «Золотого теленка» Ильи Ильфа и Евгения Петрова о «непорядке в пробирной палатке».

Что же касается афоризмов самого Козьмы Пруткова, то их жизнь в повседневном обиходе становилась порой совершенно непредсказуемой. Известно, что после восстановления Зимнего дворца, жестоко пострадавшего в пожаре 1837 года, была изготовлена медаль, текст к которой будто бы предложил сам Николай I. На медали было написано: «Усердие все превозмогает». И трудно поверить в то, что император отдавал себе отчет в том, что это изречение принадлежит бессмертному Козьме Пруткову. Иначе оно вряд ли появилось бы на медали.

Появились в литературе и последователи легендарного Козьмы Пруткова. Чаще всего они выдавали себя за его детей, внуков, а теперь уже и за правнуков. Так что традиция не умирает.

Вторая мистификация была разыграна в Петербурге более чем через пятьдесят лет после первой публикации Козьмы Пруткова и связана с экзотическим именем поэтессы Черубины де Габриак. В 1909 или в 1910 году в редакцию только что основанного литературно-художественного иллюстрированного журнала «Аполлон» пришла никому ранее не известная юная поэтесса Елизавета Ивановна Дмитриева. Она работала преподавательницей младших классов в гимназии, жила на весьма скромную зарплату и была исключительно застенчива. С детства она мучилась комплексами, была стеснительна и считала себя уродом. Она и в самом деле была девушкой довольно некрасивой. Дело усугублялось еще и тем, что юная дурнушка страдала заметной природной хромотой.

Главный редактор «Аполлона» Сергей Маковский слыл известным петербургским эстетом с претензиями на элегантность и аристократизм. Достаточно сказать, что он требовал от сотрудников редакции являться на службу во фраках. Сам Маковский, считавшийся в Петербурге «арбитром вкуса», приходил в редакцию в высоком накрахмаленном воротничке и сверкающих лакированных ботинках. Поговаривали, что его безукоризненный пробор был вытравлен навсегда каким-то специальным парижским средством. Понятно, что вид застенчивой хромоножки, читающей стихи, не вызвал у Маковского воодушевления. К его идеалу поэтессы более подходил образ демонической, недоступной светской красавицы. Стихи он прослушал невнимательно и отверг их.

На этом все могло и закончиться. Но судьбе было угодно другое. На счастье ли, или на беду, но Елизавета была знакома с неистощимым выдумщиком и любителем розыгрышей поэтом Максимилианом Волошиным. Волошин – поэт не петербургский, хотя одно время сотрудничал с «Аполлоном». Его настоящая фамилия Кириенко-Волошин. Он родился в Киеве, жил в Москве, в 1893 году переехал в Крым, поселился в Коктебеле. Там и скончался в 1932 году. Петербург не любил. «Не могу выносить Петербурга, литераторов, литературы, журналов, поэтов, редакций, газет, интриг, честолюбий», – писал он в одном из писем. Петербуржцы отвечали ему тем же. Например, главный редактор журнала Сергей Маковский утверждал, что «среди сотрудников „Аполлона“ он оставался чужим по своему складу мышления, по своему самосознанию».

Между тем это была колоритная фигура, представление о которой можно почерпнуть из фольклора. Одним из развлечений многочисленных посетителей дома Волошина в Коктебеле было сочинение дружеских шаржей и рисование карикатур с шутливыми подписями друг на друга. Вот, например, что писали коктебельские гости к юмористическим изображениям гостеприимного и хлебосольного хозяина, кстати, неплохого художника-акварелиста:

Толст, неряшлив и взъерошен

Макс Кириенко-Волошин.

Ужасный Макс – он враг народа

Его извергнув, ахнула природа.

Легенды о нем смахивают на рассказы о дионисийских оргиях на легендарной «Башне» Вячеслава Иванова. Волошина называли «Синей Бородой» и содержателем гарема. Он будто бы ходил в прозрачном хитоне до колен, под которым не было нижнего белья, а то и вовсе голый с венком из роз на голове. Его гостеприимный дом в Коктебеле называли «очагом разврата». Все его гости должны были одеваться в «полпижамы», то есть, «кто в нижнюю часть, а кто в верхнюю». Судачили о «праве первой ночи», которое он будто бы присвоил себе по отношению к приезжающим дамам, независимо от того, кто их сопровождает, и замужем они или нет. Но главное, что единодушно отмечали все, знавшие его и в Москве, и в Петербурге, и в Коктебеле, – это то, что он был любителем мистификаций.

Именно ему пришла в голову идея примерно наказать Маковского, поиздевавшись над его эстетством, а заодно и опубликовать таким образом стихи Дмитриевой, к которой Макс был неравнодушен. Для этого неплохо подходил жанр подзабытой к тому времени мистификации. Для реализации этой идеи решили создать образ роковой женщины с потомственными корнями в Южной Америке. Выбрали имя. Оно было составлено из имени одной из героинь рассказов американского писателя Френсиса Брет

Гарта – Черубина и найденного в книгах по магии одного из имен беса – Габриак. Оба имени Волошин объединил дворянской приставкой «де». Получилось довольно загадочно и романтично – Черубина де Габриак. «Они никогда не расшифруют!» – удовлетворенно воскликнул Волошин. Письмо Маковскому написали на прекрасной бумаге и запечатали сургучной печатью с девизом на латинском языке: «Vae vintis!», что, как полагали выдумщики, будет легко переведено Маковским на русский язык: «Горе побежденным!» Стихи Елизаветы Дмитриевой под псевдонимом Черубина де Габриак были опу б л иков аны.

С этого момента легенда о загадочной и таинственной Черубине со скоростью молнии распространилась по Петербургу. Все виднейшие петербургские поэты в нее влюбились. Сам Маковский посылал Черубине букеты роскошных роз и орхидей. Изображал влюбленность и автор мистификации Волошин. Однажды из-за Черубины он дрался на дуэли с Гумилевым. Некоторое время об этой истории говорил весь Петербург. Будто бы Гумилев просил Черубину выйти за него замуж, но, получив отказ, публично высказался о ней в самых откровенных оскорбительных выражениях. Волошин вступился за девушку и дал Гумилеву пощечину. Тут же последовал вызов на дуэль. Дрались не где-нибудь, а на Черной речке, подчеркивая тем самым свою роль в отечественной поэзии. На Черной речке произошла знаменитая дуэль между Пушкиным и Дантесом. На этот раз все обошлось.

Казалось, конец этой блестящей игры никогда не наступит. Но вдруг Елизавету Дмитриеву будто бы начала мучить совесть. И она решила во всем признаться Маковскому. Правда, по некоторым преданиям, к тому времени ее уже выследили и разоблачили сами сотрудники редакции «Аполлона». Так или иначе, все тайное стало явным. Елизавета явилась к Маковскому с повинной. Понятно, что тот постарался «сохранить лицо» и сказал, что «сам обо всем догадывался и лишь давал возможность поэтессе довести игру до конца».

Надо сказать, что личная жизнь Дмитриевой продолжала оставаться столь же загадочной до самого конца. Так, никто не знает ни точной даты ее кончины, ни места ее захоронения. По одним сведениям, она скончалась в 1925 году, по другим – в 1931-м. По одним – в Туркмении, куда уехала вместе со своим мужем, по другим – на Соловках, куда ее сослали по так называемому «Академическому делу». Известно только, что ее фамилия в замужестве – Васильева. Совсем недавно, уже в наше время, в печати появился томик стихов этой, как оказалось, вовсе не бесталанной поэтессы.

7

Трудно сказать, какой псевдоним в истории мировой цивилизации появился раньше: литературный или политический. Скорее всего, одновременно. Первые памфлеты и эпиграммы, направленные против римских императоров, были или анонимны, или подписаны вымышленными именами. По свидетельству Тацита, десятки невинных людей, всего лишь заподозренных в их авторстве, были задушены в темницах или сброшены с легендарной Тарпейской скалы. С тех пор среди бунтовщиков и революционеров всех времен и народов принято было свои разоблачительные статьи, прокламации и воззвания или не подписывать вообще, или подписывать вымышленными именами, псевдонимами. Россия в этом смысле исключением не была. Емельян Пугачев подписывался именем якобы чудом спасшегося императора Петра III, Радищев свою книгу «Путешествие из Петербурга в Москву, направленную против ужасов крепостного права, выпустил вообще без подписи. Владимир Ульянов с начала своей революционной деятельности и вплоть до 1917 года сменил более ста псевдонимов, пока не остановился на одном из них. То же самое происходило с большинством его соратников по партийной работе и революционной деятельности. Троцкий, Молотов, Киров, Володарский, Землячка, Сталин, Зиновьев и многие, многие другие имена известных советских партийных и государственных деятелей первых лет советской власти – это псевдонимы.

История самого известного из них – ленинского – путана, замысловата и потому обросла многочисленными мифами и легендами. Подпись Ленин впервые Владимир Ульянов употребил в 1901 году. И то не сам. Как утверждали ученые из существовавшего в Советском Союзе Института марксизма-ленинизма, ее поставила под письмом Владимира Ильича к Плеханову Надежда Константиновна Крупская. Однако фольклор это отрицает. Согласно одной из фольклорных версий, он сам изобрел свой псевдоним по имени хористки Мариинского театра – некой Лены. По другой легенде, фамилия Ленин появилась после известного расстрела царскими войсками забастовщиков на Ленских золотых приисках в 1912 году. Тогда было убито и ранено более 500 человек. Владимир Ульянов будто бы был потрясен этими событиями, прочитав о них очерк В.Г. Короленко. Тогда-то якобы впервые и возникла у него идея увековечить память о чудовищном преступлении царизма в своем псевдониме.

Согласно третьей легенде, знаменитый псевдоним появился по другим, еще более интригующим обстоятельствам. Вместе с Надеждой Константиновной Крупской в одной из народных школ преподавала выпускница Бестужевских курсов некая Ольга Николаевна Ленина, к которой Владимир Ильич питал тайную привязанность. В память об этих, неизвестных даже самой Ольге Николаевне чувствах Владимир Ильич и присвоил себе ее красивую фамилию. Правда, у этой легенды есть и «официальная» версия. Один из братьев Ольги Николаевны принимал участие в подготовке нелегальной поездки Владимира Ильича за границу. Он будто бы и предложил изготовить конспиративный паспорт для выезда из России на имя своего отца, Николая Егоровича Ленина, в то время неизлечимо больного и находившегося чуть ли не при смерти человека. Паспорт на имя Ленина был сделан, и с тех пор со своей новой фамилией Владимир Ильич уже не расставался.

Своим псевдонимом Ленин гордился. Петербургский городской фольклор утверждает, что он не раз говаривал: «В партии только три настоящих коммуниста: Ульянов, Ленин и я».

Ленин ошибался. Как выяснилось уже после его смерти, в партии был еще один претендент на титул «настоящего коммуниста» и «отца и учителя всего прогрессивного человечества». Это был грузинский революционный деятель, недоучившийся семинарист Иосиф Джугашвили. Своим первым псевдонимом Иосиф взял имя грузинского Робин Гуда, благородного разбойника Кобы, которого простой грузинский народ любил за то, что он грабил только богачей. Правда, в рыцарском характере самого носителя этого псевдонима сомневались даже его соратники по революционной борьбе. Едва речь заходила о чьей-то беспринципности, как среди них мгновенно возникал образ безжалостного экспроприатора, и они говорили: «Поступил как Коба». А уж о прозвищах, какими награждал фольклор этого уголовника, и говорить нечего. Его называли «Паханом», «Сапожником», «Усом», «Антихристом», «Чингисханом», «Гиениальным вождем и Каннибалисиусом».

К раннему периоду революционной деятельности Иосифа Джугашвили относится выбор и другого псевдонима, который со временем превратился в его знаменитую фамилию. Как известно,

Сталин увлекался поэзий, писал стихи сам, любил читать и перечитывать поэму Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре», особенно в русском переводе, изданном в 1889 году Переводчиком был ныне вовсе забытый поэт Евгений Сталинский. Если верить легендам, именно от этой фамилии произошел псевдоним Сталин. Выбор не мог не понравится его изобретателю. Он убедительно характеризовал несгибаемую твердость характера и железную непримиримость витязя без страха и упрека, борца за народное дело. Так думал не только он сам. К 1930-м годам он заставил в это поверить и всех остальных. Легко предположить, что окончательный выбор названия романа Николая Островского «Как закалялась сталь», сознательно или нет, был сделан не без влияния имени «лучшего друга всех революционеров и писателей».

Менее известна история еще одного революционного псевдонима – Троцкого. Подлинная фамилия Льва Троцкого – Бронштейн. О том, как появился его знаменитый псевдоним, сохранилась легенда. Однажды Лев Бронштейн попал в тюрьму, где надзирателем оказался его однофамилец. Надзиратель Бронштейн был человеком исключительно жестоким и крайне грубым. Его все боялись и ненавидели. В тюрьме в основном сидели политические, то есть товарищи по борьбе, и Лев Давидович Бронштейн мог естественно предположить, что по выходе на свободу они унесут с собой память о ненавистном надзирателе, фамилия которого будет ассоциироваться с ним, непримиримым борцом с царизмом. Такая перспектива его явно не устраивала, и он будто бы решил взять себе партийный псевдоним: Троцкий.

Один из крупнейших политических деятелей революционной России XX столетия Лев Давидович Троцкий стал наиболее яркой фигурой первых лет советской власти. Он был активным участником Октябрьской революции 1917 года, руководил Петроградским советом, возглавлял Наркомат иностранных дел, занимал другие важнейшие государственные должности. Троцкий внес значительный вклад в создание Красной армии и в организацию обороны страны во время Гражданской войны. О том, какой популярностью пользовался Троцкий, говорит его прозвище: Красный Лев.

Но во внутрипартийных дискуссиях Троцкий был категоричен и непримирим, всегда имел собственное мнение, за что в конце концов и поплатился. Он был подвергнут острой критике, исключен из партии и выслан, сначала в Алма-Ату, а в 1929 году – за границу.

В Петербурге с Троцким связана любопытная легенда, которая витает над одним из крупнейших универмагов города – Домом ленинградской торговли, или ДЛТ, как его более часто привычно называют петербуржцы. Аббревиатура ДЛТ появилась в 1965 году, когда на базе нескольких магазинов по продаже промышленных товаров была организована разветвленная торговая фирма «Дом ленинградской торговли».

Между тем интригующая аббревиатура, легко сходящая за известные инициалы Льва Давидовича Троцкого, породила множество ассоциаций. Появилась легенда о том, что в середине 1920-х годов строгие ревнители русского языка вряд ли могли допустить такую лингвистическую небрежность. Если и называть таким образом торговое заведение, то уж никак не Дом ленинградской торговли (ДЛТ), а Ленинградский дом торговли (ЛДТ). Но, как назло, Лев Давидович Троцкий объявляется врагом народа и изгоняется из священных рядов большевистской партии. И если оставить безупречно правильную аббревиатуру ЛДТ, то не станет ли это невольным памятником опальному члену ЦК ВКП(б) да еще в недавнем прошлом и председателю Петросовета? За это можно и поплатиться. И тогда, в тех непростых условиях идеологической борьбы якобы и пошли на дешевый трюк, поступившись общепринятой логикой и обыкновенными правилами письма.

8

Перечислить все псевдонимы невозможно. Только в известном, наиболее полном словаре И.Ф. Масанова, выдержавшем несколько переизданий, содержится более 80 тысяч псевдонимов русских писателей, актеров, ученых, общественных и политических деятелей. Наш рассказ о псевдонимах мы ограничили только теми из них, которые принадлежат персонажам петербургской истории. И то далеко не всеми, а исключительно теми, которые или сами являются плодами мифотворчества, или нашли отражение в петербургском городском фольклоре. Надеемся, что рассказы о них обогатили и расширили наше представление об известных и любимых общественных и культурных деятелях, а их творческие и житейские портреты, благодаря фольклору, стали еще более яркими и выразительными, более одухотворенными и осмысленными.

В системе причинно-следственных связей псевдоним всегда занимает второе, подчиненное место. Это и понятно. Фамилия человеку достается от его предков, отчество – от отца, имя появляется вне зависимости от собственного желания его будущего носителя, в результате разных, порой самых невероятных обстоятельств, вплоть до обыкновенного каприза одного из родителей. И только псевдоним, за редким исключением, всегда является результатом собственного выбора и следствием неожиданно возникших конкретных причин. Иногда эти причины внешние, то есть социальные, иногда внутренние – индивидуальные, личные. Но как в том, так и в другом случае поводом для возникновения псевдонима является литературная или профессиональная деятельность.

Вокруг псевдонимов много разговоров. Псевдонимы своей загадочностью и тайной завораживают обыкновенных читателей и увлекают высоколобых исследователей литературы. Они становятся объектами изучения окололитературных наук. Библиографы, преодолевая споры и сопротивление коллег по профессии, определяют его принадлежность к тому или иному автору, лингвисты, копаясь в этимологических дебрях и продираясь сквозь языковедческие заросли, выявляют смыслы и значения вымышленного имени, литературоведы, искусствоведы и социологи пытаются вскрыть причины появления второго, третьего, пятого, десятого и так далее имени.

Что в этом смысле досталось на долю фольклора?

От античных времен мы в наследство получили народную традицию прибавлять к именам богов дополнительные характеристики: Зевс Громовержец, Венера Прекрасная, Аполлон Мусагет, то есть предводитель муз. Эту языческую практику подхватила и успешно использует христианская церковь. Имена православных святых, как правило, сопровождаются дополнительными эпитетами фольклорного происхождения: Георгий Победоносец, Никола Морской, Ксения Петербургская. Применялся этот лингвистический обычай и в отношении светских людей: Анна Кровавая, Александр Благословенный, Николай Палкин. Такой безошибочный прием не оставлял никаких сомнений в принадлежности нового имени тому или иному историческому персонажу. Сколько бы ни было в истории русского государства императоров с одними и теми же именами, мы со школьной скамьи знаем, что эпитет «Палкин» применим исключительно к Николаю I, а «Благословенный» – только к Александру I.

В России XVIII столетия дополнительное имя приобрело государственный статус. Величайшим полководцам того времени государство жаловало второе имя, которое прибавлялось к первому, родовому, и напоминало о военных победах его носителя. Новое имя становилось официальным и до сих пор пребывает в этом почетном статусе. Во всяком случае, в современных энциклопедических словарях нет ни Румянцева, ни Потемкина, ни Суворова, а есть Румянцев-Задунайский, Потемкин-Таврический, Суворов-Рымникский.

Писателей эта традиция пока еще не коснулась. Однако примеры осторожных попыток ее применения уже есть. Фольклор знает грамматическую конструкцию, однажды уже бытовавшую в литературной среде: «Гоголь – сочинитель „Мертвых душ“». Кто знает, пройдут годы, может быть, многие десятилетия, а может быть, и столетия, и у литераторов появится второе, почетное имя. Психологически мы к этому готовы уже сегодня: имя известного писателя в нашем сознании, как правило, ассоциируется только с одним из его произведений: Пушкин – автор поэмы «Евгений Онегин», Толстой – романа «Война и мир», Достоевский – «Преступления и наказания» и так далее. Даже для поэтов наша избирательная память выбирает одно-два наиболее известных и характерных стихотворения и этим исчерпывает общие сведения об их творчестве.

Пока еще предполагаемые нами гипотетические варианты будущих возможных новых имен не являются ни собственными фамилиями, ни вымышленными псевдонимами. В этих пока еще неуклюжих словосочетаниях нет никаких обязательных признаков фразеологизма, идиомы. В них отсутствует античная лапидарность и лингвистическое совершенство. Но фольклор изобретателен и непредсказуем. Его творческий ресурс неисчерпаем. Тем более что уже сегодня можно понять, какой мощный потенциал для гуманитарного образования и всеобщего просвещения он содержит. Благодаря такому фольклору наши потомки никогда не смогут перепутать писателей с политическими деятелями или полководцами, как это, к неописуемому ужасу школьных преподавателей, происходит сейчас при социологических опросах подростков и молодежи.

Фантастический мир гоголевского фольклора, или От носа Гоголя к гоголевскому «Носу»

1

В 1915 году Александр Иванович Куприн опубликовал короткий, всего лишь на пять страничек, рассказ «Папаша». Рассказ мало кому известен, он не отличается какими-либо особенными литературными достоинствами и остался бы вообще незамеченным, если бы не одно обстоятельство. Сюжет повествования, аттестованного самим писателем в подзаголовке как «небылица», прямыми, если не сказать навязчивыми литературными, ассоциациями связан с Гоголем. Читая «Папашу», невольно возвращаешься к печальной истории несчастного героя знаменитой гоголевской повести «Шинель» бедного титулярного советника Акакия Акакиевича Башмачкина. И там, и там действие разворачивается в высоком государственном учреждении. И там, и там сталкиваются интересы «больших людей» и «маленьких человечков». И там, и там все заканчивается драматически. И там, и там конфликт интересов остается неразрешимым. Да и сам рассказ Куприна заканчивается недвусмысленной фразой: «Все это случилось в давно прошедшие, чуть ли не в гоголевские (курсив мой. – Н. С.) времена». К гоголевской «Шинели» мы еще вернемся. А пока о Куприне и его рассказе.

Ко времени его написания со смерти Гоголя прошло всего лишь чуть больше пятидесяти лет. Среди знакомых Куприна еще могли жить люди, которые лично сталкивались с Гоголем в Москве, Петербурге или Италии. В писательской среде того времени Гоголь вполне справедливо мог считаться старшим современником. И вдруг такой былинный, эпический пассаж: «Гоголевские времена». Да еще «давно прошедшие». Будто до нашей эры.

В истории отечественной фразеологии известны примеры определения давности прошедшего времени образными и выразительными устойчивыми словосочетаниями подобного типа. Но при этом всегда предполагалась не просто давность, а некая немыслимая археологическая древность имеемых в виду событий, олицетворяли которые отнюдь не какие-то там писатели, а государственные мужи, сказочные цари, великие императоры. «При царе Горохе» – это в фантастические, едва ли когда-нибудь существовавшие, допотопные времена; «до Петра» – это когда на месте Петербурга не было вообще ничего, кроме дремучих непроходимых лесов и непролазных гнилых болот, и в самом деле до нашей, то есть до петербургской, эры. Но представить себе, чтобы в этот почетный синонимический ряд попал едва ли не современник, да еще и писатель, было почти невозможно. Все это позволяет говорить об особом значении Гоголя в истории низовой культуры вообще и о нем самом как о субъекте и объекте петербургского городского фольклора одновременно и в частности.

Не забудем при этом, что Гоголь обладал, что называется, мощным фольклорным сознанием, приобретенным еще в детстве, на родине, в родовом имении родителей Васильевке, недалеко от которой находились такие прославленные им впоследствии населенные места, как Диканька, Миргород, Сорочинцы. Он буквально ворвался в русскую литературу на крыльях славянской этнографии и мифологии. Прежде чем стать автором знаменитых «Петербургских повестей», он прославился «Вечерами на хуторе близ Диканьки», насквозь пронизанными украинским дохристианским фольклором, вывезенным Гоголем оттуда. Но вот что любопытно. Уже в этих своих первых литературных опытах Гоголь вольно или невольно обозначил свою связь и с петербургской мифологией. В одной из повестей цикла, в «Ночи перед Рождеством», рассказывая о фантастическом появлении кузнеца Вакулы в Петербурге, он вписал в повествование анекдот о Потемкине.

Зимний дворец. Входит Потемкин. «Это царь?» – оглядываясь по сторонам, спрашивает пораженный провинциал. «Куда там царь! Это сам Потемкин», – отвечают ему знатоки.

Мы сознательно приводим анекдот в его народном варианте, отказавшись от прямого цитирования Гоголя. Можно себе представить, что именно в таком виде его мог услышать писатель на улице Петербурга, на базаре или в овощной лавке. Для полного погружения в петербургский городской фольклор ему оставалось немного. Надо было только поглубже окунуться в повседневную жизнь столицы и, не только смотреть, но и видеть, не только слушать, но и слышать.

2

Русский писатель украинского происхождения с польскими корнями Николай Васильевич Гоголь родился в 1809 году в местечке Великие Сорочинцы Миргородского уезда Полтавской губернии. Точной даты рождения будущего писателя никто не знает. Одни источники называют 20 марта, другие – 19. Официально принята дата – 20 марта. Однако и это еще не все. В путаницу с датой рождения внесли свой вклад еще и цивилизационные условности. Издержки, связанные с переходом от одного календарного стиля к другому, привели к тому, что самый мистический русский писатель, согласно грегорианскому календарю, введенному в советской России в феврале 1918 года, родился уже не в марте, а в апреле, да еще в самый мистический день года – 1 числа. Заметим в скобках, что Гоголю еще повезло. Хорошо, что он не появился на этот свет, например, в конце декабря. Тогда, благодаря такой календарной неразберихе, он был бы лишен не только своих собственных и законных дня и месяца рождения, но еще и собственного года.

Впрочем, мистическая судьба не ограничилась путаницей с датой рождения будущего писателя. Она вмешалась и в его наследственную фамилию. Подлинная родовая фамилия Гоголя – Гоголь-Яновский. Этимология и той и другой половины этой грамматической конструкции хорошо известна. Первая происходит от имени водоплавающей птицы из семейства утиных, селезня, которого в народе за гордый, независимый, щегольской вид частенько называют франтом. Отсюда, вероятно, происходят народные выражения «ходить франтом» или «ходить гоголем».

Понятно, к самому Гоголю эти фразеологизмы не имеют никакого отношения. Но городской фольклор, любимцем которого Гоголь стал почти сразу, не обошел своим вниманием эту часть фамилии писателя. Согласно вульгарной, то есть народной, этимологии, знаменитый напиток из яичных желтков с сахаром под названием «Гоголь-моголь» завез в Петербург Гоголь, который, как утверждает легенда, происходил из города Могилева. И хотя мы знаем, что это не так, следы Могилевского присутствия в гоголевском роду все-таки присутствуют. Они хорошо известны биографам Гоголя. В дворянской грамоте, полученной дедом писателя Афанасием Демьяновичем, упоминается его предок Евстафий Гоголь, который, как об этом черным по белому написано в грамоте, «был полковником подольским и могилевским».

Что касается второй части фамилии – Яновский, то она, как утверждают исследователи жизни и творчества писателя, происходит от некоего Яна, польского шляхтича, жившего еще в XVII веке. Заметим, что родовое имение Гоголей Васильевка, о котором мы уже упоминали, среди поселян имело и другое название – Яновщина. Но сам Гоголь, видимо, об этом или не знал, или не хотел знать, или знал, но не связывал его с именем своего далекого предка. Во всяком случае, приехав в Петербург, он решительно отбросил вторую половину своей фамилии, говоря при этом, что ее «поляки выдумали». Сам себя Гоголь считал малороссом, то есть украинцем. Правда, есть документальное свидетельство, что однажды он воспользовался этой частью своей родовой фамилии, использовав ее в несколько измененном виде в качестве псевдонима. Одну из своих статей, опубликованных в Петербурге, он подписал: «Г. Янов», что должно было, видимо, расшифровываться как «Гоголь-Яновский».

Если верить фольклору, рождение будущего автора «Ревизора» и «Мертвых душ» было угодно Богу, то есть оно было предопределено свыше. Согласно семейной легенде, отцу будущего писателя Василию Афанасьевичу, когда ему было всего 13 лет, как-то раз во сне явилась Богородица и указала на маленькую девочку, якобы игравшую в это время на улице: «Пройдет время, и ты женишься на ней». Прошло время, и однажды в дом к Афанасию Демьяновичу нагрянули гости из соседнего селения. Среди них была юная девушка, в которой его сын Василий, к всеобщему удивлению, тут же узнал того самого ребенка из своего давнего сна. Он будто бы рассказал об этом отцу, тот – своему гостю, слово за слово, в конце концов состоялась помолвка, а затем и свадьба, в результате чего через положенное время у молодых родился мальчик, названный Николаем.

В Петербург Гоголь приехал после окончания Нежинской гимназии, 18-летним юношей, в 1828 году. Поселился в доме аптекаря Трута у Кокушкина моста, рядом с Вознесенским собором. Но вскоре переехал на четвертый этаж дома № 39 по Большой Мещанской улице.

Первоначально эта улица, одна из старейших в городе, называлась Рождественской, от Рождественской церкви, которая стояла на Невском проспекте до строительства Казанского собора. Во второй половине XVIII века улицу переименовали в Большую Мещанскую, или «Мещанку», как называли ее в Петербурге. В 1873 году она стала называться Казанской, по собору, возведенному на месте церкви, а с 1923 по 1998 год улица носила имя «первого русского марксиста» Г.В. Плеханова, который раз или два участвовал в митинге на площади перед Казанским собором. В настоящее время она вновь Казанская.

Своеобразную известность в народе улица снискала в середине XIX века. В первых этажах большинства ее домов сдавались меблированные комнаты, над подъездами которых вывешивались специфические красные фонари, а входные двери стерегли ярко раскрашенные дамы с откровенно призывными взглядами. Здесь селились так называемые непотребные женщины. В середине XIX века поэт М.Н. Логинов написал известную в свое время в определенных кругах поэму «Бордельный мальчик», в которой не обошлось без упоминания Мещанской улицы. Вот начало этой фривольной поэмы:

Уж ночь над шумною столицей

Простерла мрачный свой покров.

Во всей Мещанской вереницей

Огни сияют бардаков.

Вполне недвусмысленно о Мещанской улице отзывался и Гоголь: «улица табачных лавок, немцев ремесленников и чухонских нимф». В огромном синонимическом ряду фольклорных дефиниций петербургских уличных девок, или, проще говоря, проституток, эвфемизм «чухонские нимфы» принадлежит Гоголю.

В середине XIX века владельцем дома № 39 был известный петербургский каретный мастер Иоганн Альберт Иохим. В петербургском городском фольклоре его дом сохранился именно под этим именем: Дом Иохима. Репутация Иохима в Петербурге была высокой. Достаточно сказать, что он был награжден Малой золотой медалью за кареты, представленные на Первой всероссийской мануфактурной выставке 1829 года, а его имя даже попало в петербургские путеводители. Так, один из них отмечал, что немецкий каретный мастер «с большим вкусом отделывает свою работу, нежели парижские, лондонские и брюссельские мастера». Гоголь сполна отблагодарил своего домовладельца, увековечив его имя в «Ревизоре». Помните, как во 2-м действии комедии Хлестаков сокрушенно произносит: «Жаль, что Иохим не дал напрокат кареты»? У Гоголя ничего случайного не бывает, и то, что рядом с именем петербургского каретного мастера нет никаких иных сведений о нем, кроме имени, говорит лишь, что имя его было хорошо известно далеко за пределами столицы.

Как и все доходные дома, Дом Иохима был густо населен людьми самых различных сословий. В одном из писем домой Гоголь сообщает: «Дом, в котором я обретаюсь, содержит в себе 2-х портных, одну маршанд де мод (модистку. – Н. С.), сапожника, чулочного фабриканта, склеивающего битую посуду, декатировщика и красильщика, кондитерскую, мелочную лавку, магазин сбережения зимнего платья, табачную лавку и, наконец, привилегированную повивальную бабку». Как видим, самый обыкновенный доходный дом, никак не похожий на пустующий средневековый замок, наполненный бестелесными призраками. Напротив, он всегда был битком набит множеством весьма конкретных обитателей.

Между тем в истории петербургского городского фольклора этот дом хорошо известен по микротопониму «Дом с привидениями». Скорее всего, это можно объяснить тем, что сама улица, как мы уже говорили, в начале XIX века заселялась в основном ремесленниками-немцами. Здесь постоянно слышалась немецкая речь, из уст в уста передавались средневековые немецкие легенды, некогда вывезенные с родины, детям читались немецкие сказки, в повседневном быту бережно сохранялись традиции далекой Германии. И мысли о таинственных легендах, старинных преданиях и привидениях именно здесь могли оказаться вполне естественными и привычными. Понятно, что это не могло не повлиять на мифологический образ мыслей его обитателей. Гоголь в этом смысле исключением не был.

В Петербурге Гоголь потерпел первые серьезные творческие неудачи. Впав в отчаянье, он уничтожил неудавшуюся поэму «Ганц Кюхельгартен», над которой «жестоко посмеялись журналисты». Поэма была опубликована под псевдонимом В. Алов. И Гоголь до конца жизни так никому и не смог признаться в том, что псевдоним В. Алов и сама поэма принадлежат ему. Если верить петербургским анекдотам той поры, сжег и другие рукописи. Место сожжения известно. Это гостиница «Неаполь», что стояла на углу Екатерининского канала и Вознесенского проспекта. Гоголь снял здесь дешевый номер в самом конце длинного коридора, вместе со слугой перенес в него скупленный тираж несчастной поэмы и предал его огню.

Это был первый признак неизлечимой душевной болезни. Именно тогда в воспаленном мозгу молодого писателя впервые поселился страшный «вирус самосожжения», как выразился один исследователь творчества писателя. Затем рецидив болезни проявится летом 1845 года, когда Гоголь, находясь за границей, сожжет рукопись нескольких глав второго тома «Мертвых душ», чтобы, как он утверждал, «начать все заново». Тогда его самочувствие резко ухудшилось. А затем этот «вирус» жестоко проявит себя в Москве, когда уже зрелый и широко признанный, но душевнобольной писатель будет вновь бросать в пылающее огнем каминное жерло бесценные листы рукописи второго тома «Мертвых душ», а затем обречет на умирание и самого себя.

Но об этом позже. А пока вернемся в Петербург конца 1830-х годов. К счастью для отечественной культуры, отчаяние от неудачи с юношеской поэмой не сломило Гоголя. Он продолжает настойчивые попытки войти в литературную среду Петербурга, и для этого делает все возможное, чтобы познакомиться с виднейшими представителями русской литературы – Пушкиным и Жуковским. Получилось не сразу. Первая попытка сблизиться с Пушкиным оказалась неудачной. Более того, она его разочаровала. Как утверждает предание, Гоголь приехал к нему в гостиницу Демута, где Пушкин в то время проживал, рано утром, Пушкин еще спал. «Верно, всю ночь работал?» – с участием спросил он слугу. И услышал в ответ: «Как же, работал, в картишки играл».

Это повергло восторженного провинциала в шок. По идеальному, романтическому образу поэта, созданному в сердце Гоголя еще до приезда в Петербург, был нанесен сокрушительный удар, как, впрочем, и по образу всей Северной столицы, на которую юный Гоголь возлагал огромные надежды. Успокоился Гоголь не скоро.

Встреча с Пушкиным все же состоялась. Это произошло в мае 1831 года. Гоголь был представлен Пушкину на вечере у Плетнева. Затем встречи стали частыми. Но происходили они уже в Царском Селе, где Пушкин жил летом того же 1831 года. Гоголь в то время проживал почти рядом с ним, в Павловске. Он служил домашним учителем в аристократической семье Васильчиковых. Правда, пришлось пойти на маленькую хитрость. Чтобы их встречи были более или менее регулярными, Гоголь поведал Пушкину нелепую историю о том, что у него нет постоянного почтового адреса и он просит своего старшего литературного брата, чтобы почта, направленная на его адрес, доставлялась Пушкину в Царское Село. Тот удивился этой необычной просьбе, но все-таки согласился. Гоголь не скрывал радости: цель была достигнута. Он тут же написал матери, чтобы она адресовала письма к нему «на имя Пушкина в Царское Село». Они действительно в то лето часто встречались.

Не все просто складывалось и при попытке сблизиться с Жуковским. Как известно, Гоголь был крайне обидчив и самолюбив. Он не терпел никакой критики в свой адрес. Вот как об этом рассказывается в сохранившемся с тех пор анекдоте. Однажды Гоголь пришел к Жуковскому, чтобы узнать его мнение о своей новой пьесе. После сытного обеда, – а Жуковский любил хорошо покушать, причем любимыми блюдами поэта были галушки и кулебяка, – Гоголь стал читать. Жуковский, любивший вздремнуть после обеда, уснул. «Я просил вашей критики… Ваш сон – лучшая критика», – сказал обиженный Гоголь и сжег рукопись.

Живя в Павловске, Гоголь сблизился с архитектором Александром Брюлловым, жившим там же, на собственной даче. Дача имела вид небогатой итальянской загородной усадьбы с башней и выглядела несколько непривычной для русского глаза. В то время владельцем Павловска был великий князь Михаил Павлович. Если верить фольклору, утверждая проект дачи Брюллова, Михаил Павлович будто бы сказал: «Архитектор. Мог бы и получше».

Брюллов любил проводить время на даче с многочисленными друзьями. Он был большим выдумщиком и затейником. Мог среди ночи поднять гостей и повести их на башню разглядывать звезды. Придумывал самые невероятные развлечения. Гоголь был свидетелем и участником многочисленных выдумок Брюллова. По одному из литературных преданий, образ мечтателя и фантазера Манилова из «Мертвых душ» был навеян образом архитектора Александра Брюллова.

Был принят Гоголь и в петербургских литературных салонах. В образованных кругах не могли не почувствовать колдовскую мощь его могучего таланта. Современники в своих письмах, воспоминаниях, дневниках, мемуарах не устают повторять его фамилию в ряду самых знаменитых посетителей открытых домов. О том же свидетельствует и петербургский городской фольклор.

Хозяйкой одного из самых известных литературных салонов в середине XIX века была Елизавета Михайловна Хитрово, урожденная Голенищева-Кутузова – любимая дочь великого фельдмаршала. Она была замужем за графом Ф.И. Тизенгаузеном. Через шесть лет после его гибели вторично вышла замуж за генерал-майора Николая Федоровича Хитрово, под чьей фамилией и вошла в историю. В 1819 году Елизавета Михайловна вновь овдовела. С этих пор она начала вести открытый образ жизни.

За сохраненную ею привычку вплоть до преклонного возраста показывать свои обнаженные плечи, в Петербурге ее называли «Лиза голенька» или просто «Голенька». Владимир Соллогуб на страницах своих петербургских воспоминаний рассказывает, что в аристократических салонах за глаза любили повторять эпиграмму, сочиненную на Елизавету Михайловну:

Лиза в городе жила

С дочкой Долинькой,

Лиза в городе слыла

Лизой голенькой.

Ныне Лиза еп gola

У австрийского посла.

Но по-прежнему мила,

Но по-прежнему гола.

Для полного понимания эпиграммы добавим, что en gola в переводе означает «парадно одетая». В пушкинском Петербурге это был едва ли не самый модный каламбур, но самые изощренные острословы шли еще дальше. Они объединили это милое прозвище Елизаветы Михайловны с уменьшительным именем ее дочери Дарьи Федоровны Фикельмон, одной из самых известных приятельниц Пушкина. Получалось очень изящно и почти на грани дозволенного: Доленька и Голенька. Такими находками аристократический салонный фольклор не без оснований гордился.

В доме Елизаветы Михайловны на Моховой улице собирались писатели, среди которых были В.А. Жуковский, П.А. Вяземский, В.А. Соллогуб, А.И. Тургенев, A.C. Пушкин и многие другие. Бывал и Гоголь. Принимала своих друзей Елизавета Михайловна, как правило, по утрам, лежа в постели. Как утверждает фольклор, когда гость собирался, поздоровавшись с хозяйкой, сесть в кресло, она его останавливала словами: «Нет, не садитесь в это кресло, это – Пушкина; нет, не на этот диван, это место Жуковского; нет, не на этот стул – это стул Гоголя; садитесь ко мне на кровать – это место всех».

3

Между тем Гоголь создает свои бессмертные «Петербургские повести». Их появление становится событием в петербургском литературном мире. Повести читают. О них говорят и пишут. Но если «Невский проспект», «Шинель» или «Портрет» – это вполне реалистическое отражение подлинного быта петербургских улиц, остро подмеченное писателем, то откуда взялась фантасмагория «Носа», на первый взгляд не очень понятно. Где он сумел увидеть или, если уж быть абсолютно точным, не увидеть такой нос в повседневной жизни Петербурга? И тут выясняется одно любопытное обстоятельство из истории петербургского городского фольклора.

Оказывается, в описываемое нами время среди «золотой молодежи» пользовались скандальным успехом и широко ходили по рукам непристойные картинки с изображением разгуливающего по улицам мужского детородного органа. Пешком и в карете. В чиновничьем сюртуке и в расшитом золотом генеральском мундире. При орденах и лентах. С моноклем и щегольской тростью. Этакое олицетворение напыщенного служебного чванства. Чернильная душа. Крапивное семя. Канцелярская крыса в пугающем государственном мундире. В народе чиновников не любили и с нескрываемым издевательским сарказмом называли древнейшим коротким и выразительным словом, состоящим всего из трех букв. Именно этого чиновника и изобразил неизвестный художник.

С высокой долей уверенности можно утверждать, что эти скабрезные рисунки были хорошо известны Гоголю. Оставалось только придать им более пристойный вид, а в содержание вложить побольше юмора и иронии. Тогда-то, видимо, и возник в голове писателя образ «симметричного по вертикали» обонятельного органа асессора Ковалева, предательски покинувшего своего хозяина и самостоятельно разгуливающего по улицам Петербурга. Так что взрывной интерес современников к гоголевскому «Носу» не был случайным. Ассоциации, вызванные гениально найденным невинным эвфемизмом, были вполне определенными.

Справедливости ради добавим, что Гоголь в то время был не единственным из творческих личностей, кто обращался к этой безобидной части человеческого лица. В 1830 году в Петербурге был выпущен альбом карикатур неизвестного автора под названием «Два часа на Невском проспекте». Одна из них представляет собой акварельный лист с изображением десяти остро утрированных человеческих типов с ярко выраженными непропорционально большими носами. Так что с уверенностью можно сказать, что в гоголевские времена тема носа была весьма актуальной. Достаточно вспомнить пословицы и поговорки с участием этой выступающей части человеческой физиономии: от «Нос на семь человек рос, а достался одному» до «Остался с носом» или «Держать нос по ветру». Но именно благодаря Гоголю богатый синонимический ряд идиом, связанных с носом, пополнился новым устойчивым словосочетанием. Теперь в арсенале петербургского городского фольклора, кроме «греческого», «куриного» или «орлиного» носов, появился еще и «гоголевский нос» – выражение, произносимое, как правило, с издевательским намеком на неестественную длину этой выступающей части лица.

Ко всему сказанному следует добавить, что Гоголь внешностью Аполлона не отличался. Еще в детстве он был «худеньким, нервным, болезненным мальчиком, вечно дичившимся своих товарищей». Недаром еще тогда его прозвали «Таинственным Карлом», вероятно, в равной степени благодаря и карликовому росту, и невероятно длинному носу. И в Петербурге многие запомнили его как маленького, сутуловатого, «забавного худого человека с лицом, подергивающимся нервной судорогой». К тому же он был от природы скрытен, застенчив. На этом невеселом фоне легко поверить и в то, что такой привычный орган человеческого обоняния, как нос, для Гоголя, вероятно, имел гораздо большее значение, нежели для абсолютного большинства остальных людей. Похоже, он своего носа стыдился. Во всяком случае, говоря современным языком, комплексовал по этому поводу.

Характерен в этом смысле любопытный диалог, состоявшийся между директором Императорских театров князем Сергеем Сергеевичем Гагариным и молодым Гоголем, при попытке последнего поступить актером на сцену. Об этом вспоминал впоследствии секретарь Гагарина Н.П. Мунд. «На какое же амплуа собираетесь вы поступить?» – спросил князь. «Я сам этого теперь еще хорошо не знаю, – ответил Гоголь, – но полагал бы на драматические роли». Князь окинул его глазами и с усмешкой сказал: «Ну, господин Гоголь, я думаю, что для вас была бы приличнее комедия». Гоголь, вероятно, обиделся. Во всяком случае, как утверждает Мундт, за ответом, который ему обещали дать через несколько дней, не явился.

Судя по портретам Гоголя, Гагарин был недалек от истины. Гоголь действительно обладал довольно характерным, длинным, прямым и острым, можно сказать, комичным носом. До сих пор в фольклоре бытует ироничная и далеко не лестная характеристика подобных носов. О них так и говорят: «Гоголевский нос». Легко предположить, какими комплексами страдал по этому поводу человек гордого, самолюбивого и обидчивого характера, какой был у Гоголя.

Кстати, лингвисты вот уже многие десятилетия бьются над смыслом, вложенным Гоголем в имя восточнославянского мифологического повелителя ада Вия, ставшего главным персонажем еще одной, одноименной фантастической повести Гоголя. С одной стороны, его этимология восходит к общеславянским понятиям «веки», «ресницы», под которыми скрывается смертоносный взгляд этого чудища, но с другой – некоторые из ученых всерьез полагают, что писатель, воспользовавшись этой загадочной лексической конструкцией из трех литер, еще раз зашифровал в нем известное русское трехбуквенное матерное слово с тем же окончанием. Или это придуманный Гоголем очередной изощренный эвфемизм столь ненавистного названия органа человеческого обоняния, имеющего в своем составе также три буквы? По древнему языческому спасительному принципу «чур меня».

Судя по исследованиям петербургских литературоведов, Майор Ковалев, так жестоко страдавший от потери собственного носа, жил в доме на Вознесенском проспекте, 38. Да и цирюльня Ивана Яковлевича, где Ковалев узнал о своем несчастье, находилась тут же, на Вознесенском. В Петербурге дом № 38 так и называют: «Дом майора Ковалева». Несколько лет назад, по инициативе участников ежегодного петербургского фестиваля юмора и сатиры «Золотой Остап», на фасаде этого дома появилось мраморное барельефное изображение самого настоящего носа, якобы некогда принадлежавшего тому самому несчастному майору. Кстати, судьба мраморного аналога ковалевского носа оказалась весьма схожей с фантастической судьбой своего литературного прообраза. Однажды утром памятник Носу таинственным образом покинул второй этаж фасада дома на Вознесенском и исчез. Вскоре похищенный «Нос» был обнаружен в парадном соседнего дома и водворен на свое законное место, правда, уже не на второй, а, во избежание еще каких-либо недоразумений, на третий этаж фасада.

Между тем для судеб русской литературы главным произведением Гоголя был не «Нос», и даже не «Мертвые души», а повесть «Шинель» из того же цикла «Петербургских повестей». Так утверждает городской фольклор. Во всяком случае, расхожим лозунгом всех русских писателей стало искреннее признание этого бесспорного факта: «Все мы вышли из гоголевской шинели». Между прочим, долгое время считалось, что эта знаменитая фраза принадлежит Достоевскому. Однако известный литературный критик и бесспорный знаток как Достоевского, так и Гоголя Игорь Золотусский утверждает, что это не более чем легенда и Достоевский никогда такой фразы не произносил. Если это так, то фольклорная традиция еще раз подтвердила свое право присваивать фразе народный статус, если авторство ее забыто или утрачено во времени и пространстве.

Сюжет «Шинели», как, впрочем, и многих произведений других писателей-реалистов, в том числе Пушкина, вырос из городского фольклора. По свидетельству литературоведа П.В. Анненкова, в гоголевские времена в Петербурге была хорошо известна легенда, или «канцелярский анекдот», как называет ее Анненков, о неком бедном чиновнике, который многие годы копил деньги на покупку хорошего «лепажевского ружья». А когда купил, то отправился на маленькой лодочке по Финскому заливу «за добычей», положив драгоценное ружье перед собой на нос лодки. Но находился в «каком-то самозабвении и пришел в себя только тогда, как, взглянув на нос, не увидал своей обновки». Ружье было стянуто с лодки густым тростником, через которые он проходил. Все усилия по поиску ружья оказались безуспешными. Чиновник вернулся домой, слег в постель, «схватил горячку» и уже не вставал. Не помогло даже то, что товарищи по службе, узнав о случившемся, купили ему новое ружье. Эту историю Гоголь услышал за ужином, в какой-то веселой компании. Анненков пишет: «Все смеялись анекдоту, исключая Гоголя, который выслушал его задумчиво и опустил голову. Анекдот был первой мыслию чудной повести его „Шинель“, и она заронилась в душу его в тот же самый вечер».

Другим произведением Гоголя, благодаря которому петербургский городской фольклор стал еще более богатым, была, конечно же, бессмертная комедия «Ревизор». Согласно легенде, посмотрев спектакль «Ревизор», Николай I грустно заметил: «Всем досталось, а мне больше всего». Впрочем, это относилось не только к «Резизору». Видимо, император был неплохо знаком и с «Мертвыми душами». Если верить легендам, однажды, во время путешествия по провинции, Николаю I предложили ознакомиться с бытом местных губернских учреждений. «В этом нет никакой необходимости, я читал Гоголя», – будто бы решительно ответил император. Может быть, именно с тех пор и закрепилось в сознании власть предержащих несбыточная мечта о том, что хороши только «Гоголи, которые бы нас не трогали». По традиции, такое потребительское отношение к Гоголю благополучно пережило писателя и перешло по наследству от царской власти к советской. Но к этому мы еще вернемся.

4

Гоголь был не только объектом низовой культуры, героем анекдотов, легенд и преданий. Он сам, благодаря своему творчеству, заметно обогатил арсенал городского фольклора. По количеству персонажей, имена которых стали нарицательными, ушли в народ и превратились в расхожие метафоры, Гоголь, бесспорно, занимает едва ли не первое место. Подобного примера в русской литературе, кажется, нет. Пожалуй, с Гоголем может сравниться разве что Грибоедов, чья бессмертная комедия «Горе от ума», как известно, «вся разошлась на цитаты», ставшие достоянием русского фольклора.

Надо сказать, Гоголь и сам хорошо понимал роль и значение выведенных им персонажей для развития отечественной фразеологии. По воспоминаниям современников, он, большой любитель вкусно поесть, сидя за столом и будучи в хорошем настроении, частенько делал «разбор различных малороссийских кушаньев», а винам давал самые невероятные названия. Чаще всего он называл их квартальными и городничими, «как добрых распорядителей, устрояющих и приводящих в набитом желудке все в добрый порядок». Жженку же, любуясь, как она горит голубым пламенем, с явным намеком на голубой мундир знаменитого шефа жандармов, он величал Бенкендорфом. «А не отправить ли нам теперь Бенкендорфа?» – говаривал он после сытного обеда.

Чему же удивляться, если и читатели Гоголя практически все имена персонажей «Ревизора» и «Мертвых душ» ввели в золотой фонд фольклора, придав им фигуральный, переносный смысл и сделав их тем самым крылатыми, почти сразу после выхода произведений из печати.

Только в широко известном словаре крылатых слов и выражений Н.С. и М.Г. Ашукиных представлено более пятидесяти единиц фольклора, авторство которых принадлежит Гоголю, то есть тех, которые извлечены из его произведений. Правда, авторы Словаря сознательно ограничили себя двумя академическими условиями. Во-первых, в словарь не включены цитаты, ставшие народными поговорками, пословицами или присловьями, и, во-вторых, в Словарь включены только те цитаты, использование которых в образных, метафорических целях подтверждено литературными источниками. Из-за этого, второго ограничения, в Словарь Ашукиных не попало, например, такое блестящее сочетание фамилий из «Ревизора», как «Бобчинский и Добчинский», хотя известно, что оно широко используется в случаях, когда говорят о людях подобострастно, елейно услужливых. Что же касается пословиц и поговорок, автором которых был Гоголь, то о них мы поговорим чуть позже.

А пока ограничимся свидетельством В.В. Стасова, младшего современника Гоголя, в пору наивысшей славы писателя учившегося в привилегированном Училище правоведения. «Все гоголевские обороты, выражения, – пишет Стасов, – быстро вошли во всеобщее употребление. Даже любимые гоголевские восклицания: „черт возьми“, „к черту“, „черт вас знает“– и множество других сделались в таком ходу, в каком никогда до тех пор не бывали. Вся молодежь пошла говорить гоголевским языком».

Но и то, что представлено Ашукиными, поражает своим объемом. Безусловное лидерство по количеству цитируемых гоголевских произведений принадлежит, конечно же, бессмертным «Ревизору» и «Мертвым душам». Но часто в своей речи мы пользуемся фразами из «Тараса Бульбы», и «Записок сумасшедшего» и др. В первую очередь это фамилии персонажей, одно упоминание которых в литературной или бытовой речи заменяет собой целый спектр отношений говорящего или пишущего к тем или иным людям. Здесь и Держиморда, и Собакевич, Коробочка и Плюшкин, Ноздрев и Манилов, Хлестаков и Тряпичкин, Неув ажай – Корыто, Чичиков, Поприщин. Эти фамилии давно уже стали нарицательными; то, что они издавна приобрели фольклорный статус и мы не всегда знаем, откуда они извлечены, говорит лишь о могучем народном таланте писателя.

Но особенную ценность для развития выразительной речи представляют собой гоголевские образные выражения, вошедшие в повседневный разговорный обиход читателей и любителей литературы. Для пополнения нашего словарного запаса, для придания ему большей яркости и красочности Гоголь является неисчерпаемым источником. Чего стоят такие жемчужины фразеологии, как «Есть еще порох в пороховницах», «Легкость в мыслях необыкновенная», «Срывать цветы удовольствия», «Галантерейное, черт возьми, обхождение», «Дама приятная во всех отношениях» или «Пошла писать губерния»!

Значение таких лаконичных формулировок трудно переоценить. Они ассоциативны по своему характеру, и потому будят воображение и будоражат мысли. Одного «Чему смеетесь? Над собою смеетесь», «Александр Невский, конечно, герой, но зачем же стулья ломать?», «Пришли, понюхали и пошли прочь» довольно, чтобы заменить страницы умозрительных философских рассуждений.

Мы отмечаем 200 лет со дня рождения писателя. Скинем 20–30 лет на его литературное взросление, добавим сюда еще лет 10–15 на знакомство с его произведениями читателей и зрителей, и все равно получается, что более полутора столетий его высказывания актуальны, будто произнесены только что. Вслушайтесь в эти ненавязчивые сентенции: «Кто раньше сказал „э“?», «Борзыми щенками брать», «Не по чину берешь!», «О, моя юность! О, моя свежесть!», «Свинья в ермолке», «Тридцать пять тысяч курьеров», «Унтер-офицерская вдова сама себя высекла», «Мартобря, 86 числа», «А подать сюда Ляпкина-Тяпкина». И это все Гоголь. И «Эх, тройка! Птица-тройка!» – тоже Гоголь.

Теперь о пословицах и поговорках. Из всего многообразия жанров и видов фольклора этот жанр – самый совершенный. По определению. Он и становится-то фольклором только после приобретения абсолютно лапидарной формы и античной завершенности. А это достигается исключительно в результате длительного хождения, что называется, из уст в уста. Только тогда случайное высказывание становится тем, что мы называем фразеологизмом. Вот почему чаще всего мы не знаем подлинного автора той или иной пословицы, хотя эти авторы есть. Не могут не быть. Тем не менее мы говорим, что «слова народные». Справедливо считается, что для любого автора стать анонимным в фольклоре великая честь.

Но бывают исключения. Они крайне редки, но именно поэтому представляют собой чрезвычайную ценность. В большей степени это касается регионального фольклора, в силу того, что он более конкретен, и тем более петербургского фольклора, которому не так много лет, чтобы запамятовать о своих авторах. Мы знаем некоторые высказывания Петра I, Екатерины II, Пушкина и других петербуржцев, выражения которых приобрели пословичную форму и стали фольклором. В ряду таких славных имен стоит и имя нашего героя.

В середине XIX века между Петербургом и Москвой возникла полемика о роли и значении этих городов в жизни России, о превосходстве друг перед другом, о характерных отличительных особенностях обеих столиц. В основном в разговоре участвовали петербуржцы. Это и понятно. Спор был не столько между двумя конкретными географическими точками, сколько о путях развития страны в целом, о том, кто мы, откуда, куда идем или, точнее, куда надо идти: на восток или на запад. Европа мы? Азия? Евразия? Или вообще нечто иное, особенное, самобытное. Можно сказать, что речь шла о символе веры. Москва и Петербург всего лишь воплощали эти пути. Москва как столица раскольников и старообрядцев олицетворяла ура-патриотическую ветвь этого движения – славянофильство, Петербург как «окно в Европу» – западничество.

Включился в разговор и Гоголь. Свое отношение к диалогу он выразил в «Петербургских записках 1836 года». Они были написаны специально для пушкинского «Современника», с которым Гоголь по приглашению Пушкина сотрудничал. Но опубликованы «Записки» были только во 2-м номере журнала за 1837 год, к сожалению, уже после гибели поэта. В тему нашего очерка не входит подробный разбор гоголевской статьи. Заметим только, что сотрудничество с Пушкиным и работа в его журнале не могли не сказаться на отношении Гоголя к столицам. Восторженность к «новой» сквозит едва ли не в каждом слове. Это заметно даже в тех высказываниях, ради которых мы и обратились к настоящему очерку.

Надо сказать, что публицистический диалог между Северной столицей и Первопрестольной, – а в нем участвовали такие известные литераторы, как Белинский, Добролюбов, Даль и некоторые другие, – оставил после себя немало жемчужин афористичной мысли. И Гоголь исключением не был. Вот только некоторые его высказывания, вошедшие в золотой фонд питерской фразеологии: «Москва женского рода, Петербург – мужского», «В Москве всё невесты, в Петербурге – женихи», «Москва нужна России, для Петербурга нужна Россия», «В Москве литераторы проживаются, в Петербурге наживаются». В связи с последней фразой можно вспомнить, как в одном из писем Белинский сетует: «Мне в Москве нечем жить… мне надо ехать в Петербург». Но Белинский всего лишь сказал, а Гоголь – сформулировал.

Гоголь осторожен. Его формулировки обтекаемы, они не затрагивают всей глубины проблемы. Зачем обижать Москву, если он хорошо помнил, как холодно и недружелюбно встретил его Петербург. Повторимся, что именно здесь он заразился «вирусом самосожжения», отсюда дважды: один раз после уничтожения «Ганца Кюхергартена» и второй раз после первой постановки «Ревизора» и последовавшей затем критики – убегал за границу. А Москва – матушка для всей России. Этот стереотип был настолько укоренен в сознание россиян, что вырваться из его цепких объятий было непросто. Но Гоголю удается. Вольно или невольно, но признание вырывается: «А какая разница между ними двумя! Она еще русская борода, а он уже аккуратный немец». И все здесь с восклицательными знаками, и «немец» здесь – понятие не уничижительное, а напротив – комплиментарное. «Аккуратный немец» для XIX, да и XX века – синоним добротности, солидности, правильности, работоспособности, благополучия. Помните, у Пушкина:

И хлебник, немец аккуратный,

В бумажном колпаке, не раз

Уж отворял свой васисдас.

То есть рано утром, когда все еще спят, он уже готов предложить свой свежеиспеченный хлеб. В Петербурге немцы в основном селились на Васильевском острове, и до сих пор в фольклоре известен фразеологизм, являющийся символом всех этих положительных качеств: «Василеостровский немец».

Так что, говоря о Петербурге: «Аккуратный немец», Гоголь ставил Северную столицу много выше Первопрестольной с ее бородатыми купцами и толстыми купчихами. Кто мог предположить, что Москва вскоре окажется для Гоголя не матушкой, а мачехой? Но до этого пройдет еще несколько лет.

5

Признаки психического заболевания Гоголя внимательными современниками были замечены рано, почти сразу после приезда его в столицу. В Петербурге из уст в уста передавали странный рассказ о посещении юным Гоголем «добрейшего Жуковского». Едва войдя в гостиную, он обратил внимание на карманные часы с золотой цепочкой, висевшие на стене. «Чьи это часы?» – спросил он. «Мои», – ответил ничего не подозревавший Жуковский. «Ах, это часы Жуковского! Никогда с ними не расстанусь!» И с этими словами Гоголь надел цепочку на шею, а часы положил в карман. Жуковский только развел руками.

А между тем болезнь время от времени давала о себе знать. Стремительные, неожиданные и мало чем объяснимые отъезды Гоголя за границу лишь подтверждали худшие опасения друзей. Как мы уже говорили, опасный рецидив душевного недомогания случился в Италии. А когда в сентябре 1848 года Гоголь окончательно вернулся из-за границы на родину и поселился в Москве, душевный кризис вновь обострился. Среди бела дня ему слышатся голоса давно умерших друзей, зовущих его к себе, а ночью он просыпается от ужаса кошмарных снов.

Если верить фольклору, Гоголь всю жизнь боялся быть похороненным еще до смерти, например во время летаргического сна. Написал «Завещание», в котором умолял остающихся на этом свете: «тела моего не погребать, пока не покажутся явные признаки разложения. Упоминаю об этом потому, что уже во время самой болезни находили на меня минуты жизненного онемения, сердце и пульс переставали биться».

В это время при Гоголе почти неотлучно находился его «черный человек», священник Константиновский – протоирей Матфей, которому Гоголь вверил «спасение души своей». В своем стремлении «очистить совесть» Гоголя и подготовить его к «непостыдной кончине» он убеждал писателя в том, что писательский труд – это «дьявольская затея», и настойчиво требовал отказаться от литературного творчества. Но в первую очередь следовало отречься от Пушкина, этого «грешника и язычника», автора богохульной «Гаврилиады». Болезненная и восприимчивая психика измученного душевным недугом Гоголя была уже неспособна устоять против этого натиска. В феврале 1852 года, «будучи во власти мистических видений» и потусторонних голосов, убеждавших, что «он скоро умрет», Гоголь разбудил слугу, велел разжечь камин и сжег рукопись второго тома «Мертвых душ». Весь ужас содеянного он понял только утром, при свете дня, когда прояснилось сознание, он совершил свой ночной поступок «под влиянием злого духа». Но было уже поздно. И тогда, как утверждает фольклор, Гоголь слег в постель и отказался от еды. Через несколько дней писателя не стало.

Но существует одна маловероятная, ничем не подтвержденная легенда о том, что эта смерть все-таки была клинической, и его просто «предали земле раньше времени», до наступления биологической, необратимой кончины, чего так смертельно боялся Гоголь при жизни. В фольклоре тому есть немало свидетельств.

Гоголь был похоронен в Москве, в Донском монастыре. На могильном памятнике было вырезано вещее изречение ветхозаветного пророка Иеремии: «Горьким словом моим посмеюся». В 1932 году монастырский погост снесли, чтобы устроить там колонию для малолетних преступников. Могилу Гоголя вскрыли для перезахоронения праха писателя на кладбище Новодевичьего монастыря. Говорят, что тело писателя оказалось без головы, перевернутым в гробу, а руки с искусанными пальцами и множеством заноз под ногтями были вытянуты вдоль тела. Будто бы и в самом деле Гоголь очнулся от летаргического сна, понял, что закопан живьем, и стал стучать и биться о стенки гроба. И только потом умер уже окончательно.

А в это время по Москве расползались самые невероятные слухи. Говорили, что Гоголя перезахоронили без головы и что череп писателя каким-то образом был выкраден и теперь тайно хранится у Бахрушина, страстного коллекционера театральных реликвий, вместе с черепом актера Щепкина. А еще поговаривали, что это была расплата писателя за то, что своими произведениями, особенно «Вием», он развратил целое поколение читающей молодежи.

Но Гоголь не был бы Гоголем, если бы вся эта невероятная история закончилась без «немой сцены». Так оно и случилось. Известно, что на могиле писателя в Донском монастыре собирались установить более достойный памятник великому писателю. Для этого привезли огромный черный валун. Однако в связи с разорением монастыря реализовать проект не удалось, и камень, никому не нужный и всеми забытый, долго хранился в сарае гранильщиков. В начале 1950-х годов его случайно обнаружила вдова другого мистического писателя уже XX века, Михаила Булгакова, и каким-то образом ухитрилась установить его на могиле своего мужа, автора «Мастера и Маргариты».

6

Как мы видим, таинственная мистика, сопровождавшая всю и без того не столь длинную человеческую и еще более короткую творческую жизнь Гоголя, не закончилась с его смертью. Она продолжалась и во второй, посмертной жизни писателя. И это касалось не только судьбы его захоронения.

Странности начались сразу. Первым на смерть писателя откликнулся И.С. Тургенев. В Петербурге опубликовать статью-некролог не удалось, воспрепятствовала цензура. Тургенев послал ее в Москву, где она под заглавием «Письмо из Петербурга» 13 марта была напечатана в «Московских ведомостях». «За ослушание» цензурного комитета Тургенев был подвергнут аресту, просидел месяц в части, а затем был выслан на жительство в свое родовое имение Спасское-Лутовиново. Судьба Тургенева поразила литературный мир своим невероятным мистическим сходством с судьбой Михаила Лермонтова, которого всего лишь полтора десятилетия назад подвергли подобной опале сразу после появления его знаменитого поэтического отклика на убийство Пушкина.

На этом мистика не закончилась. С завидной настойчивостью она давала о себе знать едва ли не при каждой попытке увековечить память о писателе.

Впервые мысль о достойном монументе Гоголю была озвучена писателями в 1880 году при открытии памятника Пушкину на Тверском бульваре в Москве. Однако этот призыв литературной общественности услышан не был. Первым памятником писателю стал скромный бюст, установленный только в 1896 году в Петербурге, в Александровском саду, по проекту скульптора В.П. Крейтана. Памятником в полном смысле слова он не был. В ряду других бюстов вокруг фонтана перед Адмиралтейством он выглядел скорее очередным декоративным элементом. Потому вопрос об увековечивании памяти Гоголя с повестки дня снят не был.

В 1902 году в год 50-летия со дня смерти писателя в Петербурге его имя присвоили Малой Морской улице, на которой он жил с 1833 по 1836 год. Тогда же на доме № 17 установили мемориальную доску, выполненную, как утверждают некоторые литературные источники, по проекту уже известного нам скульптора Крейтана. При Гоголе адрес этого дома был иным. По принятой тогда сквозной нумерации у него был № 97 И-й Адмиралтейской части. Дом принадлежал придворному музыканту Лепену. Здесь на третьем этаже дворового флигеля, в квартире № 10, которую Пушкин называл «чердаком», родились повести «Невский проспект», «Портрет», «Нос», комедия «Ревизор». Здесь были сочинены и первые главы «Мертвых душ».

В краеведческой литературе эта мемориальная доска упоминается вплоть до середины 1970-х годов. А буквально через несколько лет происходит нечто загадочное и странное. Упоминания о доске не исчезают, нет, но в тексте о ней появляется новая редакция: «Возобновлена по новому проекту в 1963 году скульптором Л.Ю. Эйдлиным». И никакой информации о том, что произошло со старой. Попытка выяснить ее судьбу привела к кое-каким результатам. Оказывается, впервые доска появилась в 1915 году. Это была строгая мраморная плита, украшенная по углам декоративными розетками. Однако через два десятилетия выяснилось досадное обстоятельство: даты проживания Гоголя в этом доме указаны неверно. Доску решили заменить на такую же, но с измененным текстом. На фасаде дома она появилась в 1941 году, буквально накануне Отечественной войны. А еще через двадцать лет и эта доска пришла в ветхость, на ней появились трещины, пропали некоторые элементы декора. Известно, что мрамор в нашем климате «долго не живет». Тогда-то и было принято решение о возобновлении мемориальной доски, но в «более долговечном материале». Это и произошло в 1963 году Право, история вполне, достойная жизни самого мистического классика русской литературы!

Новая доска пришлась по вкусу ленинградцам. Она запоминалась, впечатляя прохожих характерным рельефным профилем писателя, искусно вырубленным на плите серого гранита.

Между тем решение о переименовании Малой Морской улицы в улицу Гоголя было странным по двум причинам. Во-первых, названия Большая и Малая Морские улицы сами по себе являются топонимическими памятниками истории Петербурга. Улицы возникли еще в самом начале XVIII века в так называемых морских слободах, населенных людьми «морского дела», работавших на строительстве флота в Адмиралтействе. Эти топонимы являются одними из старейших в городе. Их следовало сохранить. Кроме того, они представляют собой образец так называемых парных названий, которые одно без другого выглядят осиротевшими. Правда, в нашем случае сиротство длилось недолго. Сразу после революции и Большую Морскую переименовали. Она стала улицей Герцена. Почти одновременно с Невским проспектом, который тогда же превратился в проспект 25-го Октября. Помните, как Владимир Набоков в повести «Другие берега» недоумевал по поводу «проспекта какого-то Октября, куда вливается удивленный Герцен»? Может быть, он думал, что и «Октябрь» – это чья-то фамилия? Непонятного и в самом деле было немало. Например, становился сомнительным целый пласт низовой городской культуры, связанный с этими старинными топонимами. Скажем, как можно было объяснить смысл куплетов, издавна известных в петербургском городском фольклоре:

Море видеть я хотел

И в Морскую полетел,

Но и в Малой и в Большой

Капли нет воды морской.

Но была и вторая причина, которая могла позволить избежать переименования Малой Морской улицы. Гоголь жил в Петербурге и по другим адресам, вполне подходящим для увековечивания его памяти. Их не так уж мало. Справочники литературных памятных мест Петербурга перечисляют семь таких адресов, не считая Павловска, где он провел столь памятное по встречам с Пушкиным лето 1831 года.

Однако по не менее странному и столь же необъяснимому стечению обстоятельств в 1993 году и этот единственный топонимический памятник Гоголю исчез. Малой Морской улице возвратили ее первоначальное название. Особое недоумение общественности вызывало то обстоятельство, что улица Гоголя, названная так еще за полтора десятилетия до октябрьского переворота 1917 года, попала под общий каток переименований, постигший многие улицы Петербурга, названные в советский период истории города и имевшие ярко выраженный политический или идеологический характер. Чем в этом смысле не угодил городской топонимической комиссии Гоголь, непонятно.

Похожая участь в советское время постигла и идею установки в Ленинграде монументального памятника Гоголю. Для памятника была выбрана Манежная площадь. По мнению ленинградцев, место было более или менее удачным. Площадь возникла в начале

XIX века в связи с окончанием строительства Михайловского манежа. В 1870-х годах в центре площади был разбит сквер, который постоянно привлекал внимание градостроителей. Профессиональным чутьем они понимали, что в нем недоставало какого-то скульптурного акцента. Закладной камень будущего памятника Гоголю был установлен в 1960-х годах. Однако и этот проект реализован не был.

Памятник Гоголю появился только в конце 1990-х годов, но уже на новом месте. Его установили на Малой Конюшенной улице. Монумент выполнен по проекту скульптора М.В. Белова и архитектора B.C. Васильковского. Грустная фигура писателя, заключенного в тесную клетку ограды среди фонарей и деревьев, сквозь которые он, как сквозь тюремную решетку, исподлобья наблюдает за суетой Невского проспекта, вызывает противоречивые чувства.

Совсем не случайно в петербургском городском фольклоре немедленно родилась легенда, будто бы это и не Гоголь вовсе, а законспирированный памятник известному в свое время питерскому криминальному авторитету Владимиру Кумарину, «ночному губернатору Петербурга», как его называли в определенных кругах. Это он, глава питерской «тамбовской мафии», смотрит в сторону Казанского собора, символически олицетворяя вызов, брошенный им другим бандитам, так называемым «казанским». Особо посвященных в историю криминального Петербурга 1990-х годов поражало даже чисто внешнее сходство, порожденное досадным композиционным просчетом скульптора. При взгляде на памятник издалека в поле зрения не попадает одна рука Гоголя, а Кумарин и в самом деле, о чем в городе было хорошо известно, в результате одной из бандитских разборок потерял руку.

Странное впечатление, производимое памятником, породило соответствующие названия в городском фольклоре. Бронзовую фигуру печального писателя в городе прозвали «Тугодумом», а место встречи на Малой Конюшенной улице у памятника соответственно – «У тугодума».

Петербургский памятник Гоголю, особенно в своей верхней части, чем-то напоминает знаменитый московский памятник писателю, выполненный скульптором Николаем Андреевым в 1909 году. А уж судьба московского Гоголя оказалась столь же, если не еще более драматичной. Памятник был установлен в Москве, на Арбатской площади, к 100-летию со дня рождения Гоголя. Это был удивительно точно найденный образ сидящего и глубоко погруженного в свои невеселые мысли, уже неизлечимо больного человека. И по форме, и по содержанию скульптура Гоголя была полной противоположностью жизнеутверждающей скульптуре Пушкина – знаменитому памятнику на Тверском бульваре. По Москве в то время ходили ядовитые стихи, авторство которых молва приписывает Гиляровскому. Особенно нравился москвичам каламбур, в основу которого была положена этимология гоголевской фамилии. Кто более всего ей соответствовал, становилось понятно даже при беглом сравнении того и другого памятников:

Гоголь, сгорбившись, сидит,

Пушкин гоголем глядит.

Между тем памятник стал одной из самых любимых скульптур не только москвичей, но и гостей города. К нему приходили. Останавливались. Стояли в задумчивости. Всматривались в Гоголя. Вслушивались в себя.

Но, как оказалось, именно такой Гоголь, будоражащий мысль и не дающий покоя совести, не устраивал советскую власть. В идеологических кабинетах партии хорошо понимали, что такой Гоголь мог породить ненужные ассоциации, связанные с судьбами отечества. Ответ на вечный гоголевский вопрос: «Русь, куда же несешься ты?» – никому в Кремле не был нужен.

По невероятному мистическому совпадению, андреевский Гоголь простоял на Арбатской площади 42 года, ровно столько, сколько прожил на этом свете сам писатель. В 1951 году, накануне 100-летней годовщины смерти писателя, якобы по личному указанию «лучшего друга всех Щедриных и Гоголей» Иосифа

Сталина, его едва ли не тайно сняли с пьедестала. «Нэвэселый очэнь», – с сильным кавказским акцентом каждый раз, проезжая мимо, будто бы ворчал Сталин. Его услышали и правильно поняли. Очень скоро памятник был «репрессирован». Его перенесли в Донской монастырь, в музей городской мемориальной скульптуры.

Только после смерти «любимого вождя всего трудящегося человечества» он был реабилитирован. Правда, не полностью. В 1959 году по ходатайству московской литературной общественности его установили во дворе дома Талызина на Никитском бульваре, где Гоголь жил последние годы. Именно здесь, в минуты психического затмения, он сжег рукопись второго тома «Мертвых душ» и здесь же, если верить фольклору, добровольно ушел из жизни.

В этой политической ссылке памятник находится до сих пор. Между тем через несколько лет на Арбатской площади на месте старого памятника Гоголю появился новый, выполненный по модели советского, идеологически безупречного скульптора Николая Томского. Это был совершенно другой Гоголь – торжественный и официозный, исполненный жизнеутверждающей патетики и партийной мощи. Выполненный в полный рост, памятник полностью соответствовал той роли, которую отводила советским писателям партия большевиков-ленинцев.

Итак, подлинного Гоголя, который умер своей смертью и которого воплотил в скульптуре Андреев, все-таки попытались убить. Что ж, это вполне вписывалось в канву большевистских традиций. Фольклор с этим хорошо знаком.

Эволюция посмертного образа писателя в тесных сталинских рамках социалистического реализма не осталась незамеченной в городском фольклоре. По Москве ходила эпиграмма, за которую в те времена можно было легко поплатиться свободой, а то и самой жизнью:

Юмор Гоголя нам мил,

Слезы Гоголя – помеха.

Сидя, грусть он наводил,

Пусть теперь стоит… для смеха.

Таким образом, все три московских монумента – два Гоголю и один Пушкину – вместе с тем, что являются памятниками конкретным писателям, стали еще и памятниками эпохам, в которые были возведены, символами, олицетворяющими определенное время.

Впрочем, это произошло не только с памятниками, но и с самими оригиналами. Сегодня именами Пушкина и Гоголя можно оперировать, даже не смущаясь путаницы с авторством тех или иных произведений, принадлежащих каждому из них. И дело тут вовсе не в пробелах школьного образования. Просто познание мира идет от частного к общему. Вслушайтесь в смысл современного анекдота, сохраненного в арсеналах городского фольклора обеих столиц.

Идут два читателя мимо памятника Пушкину. «Ха, – воскликнул один, – написал каких-то „Мертвых душ“, и на тебе, памятник». – «А мне кажется, – засомневался второй, – „Мертвые души“ написал Гоголь». – «Тем более, – отозвался первый». Вот такая история.

История… Однажды об этом удачно выразился Сергей Довлатов, который умер вдали от родины, в вынужденной эмиграции, не дожив всего одного года до гоголевского прижизненного возраста. На вопрос, заданный самому себе: «Что же будет после смерти?», он ответил: «После смерти будет история». Это правда. Со смерти Гоголя прошло более полутора столетий, а его история продолжается. Продолжается во вновь открываемых памятниках ему, в найденных новых документах о нем, в новом прочтении знакомых текстов, в новых легендах и преданиях, во всем его творчестве, которым мы с благодарностью пользуемся в повседневной жизни, иногда даже не подозревая, кому обязаны таким неисчерпаемым источником образного мышления.

Три цвета запретной любви в интерпретации городского фольклора

1

Традиционная религиозная мораль делит любовь на две категории. Первая включает в себя платонические, то есть исключительно духовные, взаимоотношения молодых людей до брака и законную половую жизнь в браке. Как сказано в Библии, «оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут два одна плоть». Необходимым условием законности брака было достижение брачного возраста, который определялся государством, и согласие на заключение брака обеих сторон. Институт брака закреплял единобрачие и противопоставлялся полигамии, господствовавшей в ранний период языческого общества.

Вторая категория любви – это любовь незаконная, грешная, преступная. Строго говоря, ее даже не называют любовью. Это или блуд, распутство и разврат в холостом состоянии, или прелюбодеяние, то есть нарушение супружеской верности одним из супругов после заключения законного брака. Прелюбодеяние сурово осуждается религиозными догматами и должно преследоваться гражданскими законами. Свое отношение ко второй категории любви христианская религия закрепила в основных этических и моральных нормах человечества – Десяти Заповедях, дарованных Господом израильскому народу через Моисея: «Не прелюбодействуй» и «Не желай жены ближнего своего».

С тех самых пор, как эти догматы были признаны всеми христианскими конфессиями, фольклор практически не посягал на ту область человеческих отношений, которые относятся к первой категории любви. Разве что уточнил, что «муж и жена – одна сатана». Что же касается добрачных романтических отношений, то эту часть жизни влюбленных успешно эксплуатирует в основном художественная литература и поэзия. Тут им нет равных. Тут фольклору практически делать нечего.

И только вторая, запретная или незаконная категория любви по нашей весьма упрощенной, условной классификации досталась на долю фольклора. Фольклор на нее реагирует, фиксирует и интерпретирует. Тут ничего не поделаешь. Так сложилось исторически. Фольклор, если можно так выразиться, выполняет социальную функцию присмотра за общественной моралью и нравственностью. Работа, прямо скажем, неблагодарная. Но фольклор оправдывает то обстоятельство, что он, за крайне редким исключением, никогда ничего не оценивает и ничему не учит.

Доказательства того, что эта категория любви грешная, можно легко обнаружить в Ветхом Завете. Когда Бог сказал Адаму и Еве: «Плодитесь и размножайтесь», он тем самым возложил на человечество две вечные функции: обязанность воспроизводить себе подобных и ответственность за продолжение рода.

По большому счету, Природе, кроме этого, абсолютно ничего от человека не надо. Чтобы гарантия обязательности и непрерывности процесса воспроизводства была полной, Природа одарила людей таким мощным и безотказным орудием, как любовь и влечение полов друг к другу. Всякое отступление от заданных правил жестоко каралось. Как только один из внуков библейского патриарха Иакова Онан нарушил брачный договор со своей женой Фамарью и «излил семя свое на землю», он был навеки проклят и умерщвлен Всевышним, потому что «зло было пред очами Господа то, что он делал». Имя Онана стало нарицательным. Онанизмом называется патологический с точки зрения религии и общества акт рукоблудия. Вот в какие доисторические глубины уводят корни нашего презрительного отношения к этому физиологическому явлению.

Со временем такое негативное отношение распространилось на все виды половых связей, если они не предполагают деторождения. К ним относится половая распущенность до брака, любовь на стороне, втайне от одного из супругов, а также сексуальные связи между людьми одного пола.

До недавнего времени интимные отношения между лицами мужского пола, известные как мужеложство или гомосексуализм, медицинской наукой признавались в лучшем случае в качестве клинической патологии, а в худшем – социально опасным извращением. И если наука все-таки преодолела ветхозаветный и средневековый консерватизм в оценках этого сложного биологического явления, то общество до таких моральных высот все еще не доросло.

Как утверждают те же медики, причины гомосексуализма ученым неизвестны. Скорее всего, речь может идти о биологических особенностях человека, когда он еще до рождения становится жертвой обыкновенной ошибки природы.

Но если причины возникновения гомосексуализма вызывают споры, то в вопросах его распространения в обществе ученые, кажется, единодушны. Они связывают его исключительно с социальными условиями существования. Известно, что мужеложство особенно широко распространено в замкнутых, обособленных мужских коллективах – в армейских казармах, на кораблях дальнего плавания, в общих тюремных камерах, в закрытых военных учебных заведениях, в мужских монастырях.

Один из самых популярных в Европе словарей – Словарь античности, выдержавший только в Германии более десятка изданий и переведенный в 1992 году на русский язык, вообще утверждает, что эротическо-сексуальная связь лиц мужского пола возникла на самой заре структурных изменений в обществе, в период перехода первобытнообщинных отношений в классовые. И произошло это в античные времена, в X–VI веках до н. э., в пору появления так называемых военных демократий. Армейская служба вдали от дома была исключительной привилегией мужчин, которые вынуждены были приспосабливаться к жизни без женщин.

Попытки государства взять под контроль и регулировать это явление появились давно. Так, например, в Афинах людей, занимавшихся мужеложством за деньги, подвергали штрафу. То есть разницу между людьми, испытывающими трудности с биологической самоидентификацией, и мужчинами, промышлявшими проституцией, понимали уже тогда.

Известная терминологическая путаница с такими понятиями, как гомосексуалисты, трансвеститы, педофилы и пр., привела к тому, что всех их стали называть одним словом «голубые». И слово стало оскорбительным, хотя на самом деле первоначально оно не несло в себе никакого негативного заряда. Его этимология связана с английским выражением blue ribbon, то есть «голубая лента» – общепринятый обыкновенный знаковый атрибут новорожденного мальчика, в отличие от девочки, которую сразу после рождения принято было обвязывать розовой ленточкой. Этот обычай достался нам в наследство от Средних веков. В те времена цвет считался символом пола. Синий – мужского и розовый – женского. Например, когда у французского дворянина рождался мальчик, он вдевал в петлицу синий цветок.

Правда, в арсенале русской, и не только русской разговорной речи есть еще одно жаргонное слово для обозначения мужчин нетрадиционной ориентации – гей. А это слово не столь нейтрально и не так безобидно, если помнить о его этимологии. «Гей» происходит от английского gay, что в переводе означает «беспутный». Нетрудно предположить, что англичане знали, о чем говорили. Но в нашей практике, на русской почве, все произошло иначе. В отличие от русского слова «голубой», английское слово «гей» все более и более настойчиво внедряется в официальный язык: гей-клубы, гей-парады и прочие подобные грамматические конструкции давно уже стали привычными для обывательского слуха.

Женский вариант однополой любви – лесбиянство – имеет те же причинно-следственные связи и столь же давнюю историю. Сходна и питательная среда, при которой стало возможным зарождение и развитие этого явления – длительное совместное пребывание особей одного пола в замкнутом изолированном пространстве.

Историки связывают появление лесбиянства с именем великой родоначальницы эллинской лирической поэзии Сафо. Она родилась около 650 года до н. э. в аристократической семье на острове Лесбос. Отсюда «лесбийская любовь», «лесбиянки». К концу VII века до н. э. на Лесбосе сложились уникальные условия для культурного развития женщины. В то время как на всей территории Греции действовали архаичные законы, согласно которым роль женщины сводилась к строгому подчинению и слепой покорности воле мужчины, на Лесбосе женщине предоставлялась относительная свобода. Благодаря этому на острове стали возникать так называемые закрытые женские музыкально-поэтические студии, куда съезжались учиться одаренные знатные девушки со всего эллинского мира.

Одну из таких студий создала и возглавила Сафо. Если верить ее давно уже канонизированным биографиям, прекрасная собой, блестящая поэтесса так и прожила вплоть до преклонных лет в окружении юных, постоянно сменяющих друг друга, восторженно влюбленных в нее учениц. Она посвящала им пламенные стихи и страстные песни, а когда кто-то из них выходил замуж, сочиняла свадебные гимны – эпиталамы, окрашенные едва скрываемыми тонами женской грусти и печали от вынужденного расставания и необходимости делить таинства любви с представителями противоположного пола.

Как мы уже говорили, отличительным знаком женской однополой любви является розовый цвет, по цвету ленточки, которой обвязывают завернутую в одеяльце новорожденную девочку.

Традиция обозначать каким-либо цветом половую свободу добрачных холостяков или порочную безнравственность неверных супругов не сложилась. Хотя красные всполохи грешной любви, которые горячат кровь, будоражат плоть и гонят несчастных страдальцев из постели в постель, дают некоторые основания присвоить этой разновидности любви именно такой благородный колер.

В скобках заметим, что, в отличие от всех остальных разновидностей любви, «красная», несмотря на известные ветхозаветные заповеди, обществом никогда всерьез не осуждалась. К ней общество в худшем случае относилось снисходительно, то есть с пониманием. Неслучайно вплоть до середины XIX века в уголовной практике России разницы между проституцией, то есть вступлением в случайные половые отношения с целью заработка, и блудом, как обыкновенным половым развратом, не существовало. И то и другое объединялось общим понятием «непотребство». Даже наказание за оказание платных сексуальных услуг и внебрачные половые отношения было не просто одинаковым, но определялось одним и тем же пунктом законодательного акта.

2

Сказать, что фольклор имеет дурную привычку подслушивать или подсматривать в замочную скважину, нельзя. Однако в Петербурге случались события, не знать о которых было просто невозможно. Они были, что называется, у всех на слуху. О них перешептывались на великосветских приемах, судачили в гостиных известных аристократических литературных салонов, их обсуждали в театрах и на концертах, сплетничали в людских комнатах и передавали друг другу на продовольственных рынках. О них знал весь Петербург. Легенды и предания о них дошли до наших дней.

Так, например, скандальную известность приобрело в Петербурге так называемое общество «братьев-свиней», неожиданно возникшее в начале XIX века. Небезызвестный провокатор, активный сотрудник Третьего отделения Шервуд письменно сообщал губернатору Петербурга генералу М.А. Милорадовичу, будто «одну даму уговаривали вступить в общество, где брачуются на один вечер, и не по выбору, a par hasard (как случится)», но «она с отвращением сказала: „Mais cest une cochonerie (но ведь это свинство)“. – „Что же, что cochonerie, – ответили ей, – ведь и свиньи точно, как и люди, – дети природы. Ну, мы будем freres-cochons, а вы – soeurs-cochons (сестры-свиньи)“». Дама убедилась, и название freres-cochons осталось за обществом.

В начале XIX века в Петербурге начал складываться тип новой женщины. Как правило, это была молодая, богатая и образованная хозяйка аристократического салона, отличавшаяся гордостью, независимостью и внутренней свободой. Стиль поведения таких женщин извлекал из памяти легендарный образ Лилит, первой жены библейского Адама, ставшей самой первой на земле женщиной, которая заявила в лицо первому на земле мужчине о своем абсолютном равенстве с ним, равенстве уже потому, что сделаны они оба из одного материала – глины. Лилит не нашла понимания у мужа и гордо ушла от него, улетела и, что самое главное, не возвратилась, несмотря на то что это было требование Бога, пославшего за ней своих ангелов. Видимо, только тогда Бог осознал всю серьезность своей ошибки, задумался и сотворил для Адама другую жену, Еву, но уже не из глины, а из его ребра, то есть из плоти его, тем самым на генетическом уровне обеспечив на все последующие тысячелетия подчиненную, зависимую роль женщины по отношению к мужчине.

Трудно даже представить себе, в каком направлении двинулась бы человеческая цивилизация, сложись все иначе. Но что было, то было. Между тем Лилит-то осталась, она никуда не делась, не исчезла. Бог проявил не то завидное милосердие, не то непростительную оплошность, и не уничтожил творение рук своих. Другое дело, что в ветхозаветные времена, видимо, тоже была цензура, и Лилит по каким-то не то моральным, не то этическим, не то идейным соображениям не попала на страницы Библии. Впрочем, дела это не меняет. Она осталась жить в совокупной памяти поколений, о ней слагали легенды, о ней мечтали, ее призывали в миллионах и миллионах прекрасных эротических снов человечества.

И время от времени Лилит появлялась на земле во плоти, пугая и будоража воображение сильной половины человечества, которое никак не могло позабыть своей самой первой грешной любви. Это был опасный и одновременно желанный тип роковой, демонической женщины, погубившей в океане своей бурной нечеловеческой страсти не одну человеческую душу мужского пола. Салоны таких «лилит» охотно посещали многоопытные гвардейские офицеры, молодые литераторы, престарелые представители старинных родовитых семейств, юные повесы. Все они склоняли свои головы к ногам этих «светских львиц», готовые отдать добрые имена, несметные богатства и сложившиеся репутации в обмен на одну-единственную улыбку или обещающий взгляд. Имена этих жриц любви не сходили с уст аристократического Петербурга.

В Петербурге одной из таких «лилит» слыла красавица Аграфена Федоровна Закревская. Дочь графа Федора Андреевича Толстого и двоюродная сестра известного скульптора и живописца Федора Петровича Толстого, Аграфена Федоровна любила устраивать литературные приемы. Она считалась одной из наиболее ярких «светских львиц» пушкинского Петербурга, славилась экстравагантной красотой и бурным темпераментом. Эта «беззаконная комета в кругу расчисленном светил», то «плакавшая, как Магдалина, то хохотавшая, как русалка», умела сводить с ума влюбчивых юношей и поседевших ловеласов. Ею восхищалась буквально вся «золотая молодежь» столицы, ею были увлечены и ей посвящали стихи лучшие поэты того времени, в том числе Пушкин и Баратынский. Лесть в свой адрес и восхищение собственной красотой она принимала с античной благосклонностью. По авторитетному мнению Юрия Михайловича Лотмана, эта «дерзкая и неистовая вакханка» более всего в «своем жизненном поведении ориентировалась на созданный художниками ее образ». Для большинства тех, кто ее знал, и даже тех, кто о ней был просто наслышан, именно Аграфена Закревская, по утверждению того же Лотмана, была «идеалом романтической женщины, поставившей себя вне условностей поведенияи вне морали».

Между тем характеристика Закревской, данная Ю.М. Лотманом, отличается излишней интеллигентской мягкостью и избыточной академической сдержанностью. На самом деле, слова Лотмана «вне условностей… и вне морали» требуют некоторой расшифровки. Вот что пишет о скандальном поведении Аграфены Федоровны в своем дневнике небезызвестный шеф жандармов Л.В. Дубельт: «У графини Закревской без ведома графа даются вечера, и вот как: мать и дочь приглашают к себе несколько дам и столько же кавалеров, запирают комнату, тушат свечи, и в потемках, которая из этих барынь достанется которому из молодых баринов, с тою он имеет дело».

Нам остается добавить, что, со слов князя П.А. Вяземского, в Петербурге Закревскую называли «Медной Венерой», а с легкой руки Пушкина – «Клеопатрой Невы», по имени царицы Древнего Египта, прославленной своей красотой и развращенностью. В обществе были уверены, что при работе над поэтической характеристикой Клеопатры из «Египетских ночей» Пушкина преследовал образ Медной Венеры – Аграфены Федоровны Закревской.

Вряд ли что-нибудь можно прибавить к этому. Хотя надо иметь в виду и то обстоятельство, что определение «медная» в пушкинское время носило не вполне однозначный смысл. С одной стороны, «медная» означало «прекрасная», с другой – слово «медный» было широко известным синонимом разменной медной монеты.

Светская молодежь, с охотой посещавшая аристократические дома с сомнительной репутацией, тем не менее не брезговала и более легкомысленными способами доступных развлечений. В 1828–1834 годах от здания Александринского театра к Фонтанке была проложена новая улица, первоначально названная Новой Театральной. Название оказалось довольно удачным. И улица в Петербурге была новой, и функция, на нее возложенная, была важной. Она служила подъездом к южному фасаду Александринского театра. Через некоторое время название сократили, и улица стала называться просто Театральной.

Улица образована всего лишь двумя зеркально поставленными однотипными трехэтажными парадными зданиями, построенными архитектором Карлом Росси. Первые этажи этих зданий занимали роскошные магазины, во втором и третьем находились жилые помещения, гостиницы, Министерство народного просвещения. Современники по достоинству оценили эти дома. В народе их прозвали «Палероялем», что в переводе с французского означает «Королевский дворец». В 1836 году одно из зданий перестроили, после чего в нем разместилось Театральное училище, располагавшееся раньше на Екатерининском канале.

Театральное училище резко изменило, как сейчас бы сказали, имидж улицы. Нравы, царившие в училище, добродетельной чистотой не отличались. Еще когда оно находилось по старому адресу, о нем рассказывали самые невероятные небылицы. Говорили, что тогдашнему директору Императорских театров А.Л. Нарышкину «для исправления нравов танцовщиц» даже пришла в голову счастливая мысль построить при училище домовую церковь. Сам Александр I, говорят, одобрил эту идею. «Танцы – танцами, а вера в Бога сим не должна быть поколеблена», – будто бы сказал он.

С переездом на Театральную улицу в поведении юных воспитанниц ничего не изменилось. Гвардейцы под видом полотеров, печников и других служителей проникали в будуары девиц и оставались там на ночь. Летом они просто влезали в окна, которые балерины оставляли открытыми. Появлявшиеся от таких посещений дети впоследствии становились воспитанниками Театральной школы. Случались и более серьезные проступки. Так, однажды воспитанница училища, некая Софья Кох, добровольно согласилась на то, чтобы ее похитил корнет лейб-гвардии Гусарского полка А.Е. Вяземский. Сначала все выглядело обыкновенной шуткой «золотой молодежи», но вскоре дело приняло чуть ли не уголовный характер. Юную танцовщицу и в самом деле выкрали, посадили на корабль и отправили в Данию. Песенный куплет об этом невероятном событии вошел в гимн Театрального училища:

Мне рассказывал квартальный,

Как из Школы театральной

Убежала Кох.

В это время без Кохицы

Все за ужином девицы

Кушали горох.

Своеобразная слава Театрального училища была хорошо известна в старом Петербурге. Не зря в городе Театральную улицу открыто называли «Улицей любви».

В 1914 году училище стало называться Хореографическим. В 1957-м ему присвоили имя замечательной балерины А.Я. Вагановой. Ныне это Академия балета, в стенах которой, если судить по питерскому фольклору, продолжают сохраняться традиции фривольного поведения. Во всяком случае, в народе Академия балета и сегодня известна под названием «Кобылки» или «Педрочилище».

Гвардейская молодежь не гнушалась и более откровенным развратом. В Петербурге известна драматическая история, в которой, если верить городскому фольклору, были замешаны гвардейцы Уланского полка, квартировавшего в Петергофе. Репутация улан среди петербургского населения была невысокой: «Все красавцы и буяны лейб-гвардейские уланы»; «Вечно весел, вечно пьян ее величества улан»; «Кто два раза в день не пьян, тот, простите, не улан». Особой популярностью у столичных гвардейцев пользовался безымянный трактир на Васильевском острове, который в армейской среде знали как «Уланская яблоня». Такое странное название объяснялось тем, что однажды невесть как появившиеся на острове перепившиеся уланы ворвались в трактир, устроили всеобщую попойку и, в конце концов, надругались над юной дочерью хозяина. Девочка в ужасе повесилась на яблоневом суку во дворе трактира.

3

Более или менее отлаженная сословная система утоления страстей носила строгий иерархический характер. Богу отдавалось богово, кесарю – кесарево и далее по нисходящей. Наложница Петра I, ливонская пленница Марта Скавронская, была коронована на царство и впоследствии стала императрицей Екатериной I. Все любовники Екатерины II, которых по разным сведениям было от пятнадцати до двадцати двух, были введены во дворец и получили чуть ли не государственный статус фаворитов со всеми вытекающими последствиями – высокими государственными должностями, дарованными поместьями, пенсиями и пр. Катенька Нелидова, в спальню которой вел тайный ход прямо из опочивальни Павла I, жила в Михайловском замке и слыла подругой законной супруги императора. Александр I открыто делил свое государственное время между двумя женщинами – императрицей и Марией Антоновной Нарышкиной, от которой у него были дети.

Не будем забывать и того, что в России долгое время сохранялся и такой феодальный атавизм, как право первой ночи. Вспомним, какие скандальные сплетни отравляли последний год жизни Александра Сергеевича Пушкина. Впоследствии сплетни трансформировались в отвратительные легенды об использовании Николаем I этого права по отношении к невесте поэта, Натальи Николаевны. Никакого документального подтверждения эти легенды не нашли, однако к роковой дуэли, закончившейся гибелью поэта, привели.

В этой связи любопытным отголоском пред дуэльных событий выглядит легенда о часах с портретом Натальи Николаевны. Однажды в московский Исторический музей пришел какой-то немолодой человек и предложил приобрести у него золотые часы с вензелем Николая I. Запросил он за эти часы две тысячи рублей. На вопрос, почему он так дорого их ценит, когда такие часы не редкость, незнакомец сказал, что эти часы особенные. Он открыл заднюю крышку, на внутренней стороне которой был миниатюрный портрет Натальи Николаевны Пушкиной. По словам этого человека, его дед служил камердинером у Николая I. Эти часы постоянно находились на письменном столе императора в его кабинете. Дед знал их секрет и, когда император Николай Павлович умер, взял эти часы, «чтобы не было неловкости в семье».

Возможности монаршей семьи были неограниченны. Так, в Петербурге ходили невеселые слухи о наследнике престола великом князе Николае Александровиче, будущем императоре Николае II. Говорили о какой-то его болезни, о слабой воле и слабом уме, а в связи с его отношениями с балериной М.Ф. Кшесинской – о том, что связь эта не случайна. Будто бы она была подстроена по личному указанию его отца императора Александра III как лекарство от некой дурной привычки, которой якобы страдал наследник. Так это или нет, сказать невозможно, но то, что балетные девочки служили своеобразным гаремом для императорской фамилии, общеизвестно. Примерно то же самое, что женская комнатная прислуга в дворянских семьях или дворовые девки в помещичьих усадьбах.

Среди петербуржцев слыл весьма любвеобильным ловеласом третий сын Николая I великий князь Николай Николаевич-старший. Одна из его любовниц жила прямо напротив великокняжеского дворца. Говорят, по вечерам в окнах ее дома зажигались две сигнальные свечи, и тогда Николай Николаевич говорил домашним, что в городе пожар и он немедленно должен туда ехать. Рассказывали, что однажды его просто сбросил с лестницы взбешенный муж одной дамы, которой Николай Николаевич домогался. Император тут же вызвал великого князя к себе и потребовал, чтобы тот устраивал свою частную жизнь как угодно, но без скандалов.

Сын Александра II великий князь Алексей Александрович с рождения был зачислен во флот. С возрастом он приобретал один чин за другим и в 1880 году благополучно достиг звания генерал-адъютанта, а через три года стал уже генерал-адмиралом. С 1881 года Алексей Александрович стоял во главе российского морского ведомства. Однако деятельность его на этом одном из важнейших государственном посту носила скорее номинальный характер. По свидетельству многочисленных очевидцев, в большинстве случаев она сводилась к роскошным обедам в собственном дворце на Мойке, на которые приглашались члены адмиралтейств-совета. Таким оригинальным образом обеды подменяли сами заседания совета. Неслучайно в столице Алексея Александровича считали одним из главных виновников поражения русского флота в Русско-японской войне 1904–1905 годов. Именно он настоял на отправке кораблей Балтийского флота на Дальний Восток. После поражения под Цусимой в Петербурге вслед ему презрительно кричали: «Князь Цусимский».

В июне 1905 года, несмотря на то что Алексей Александрович приходился родным дядей императору Николаю II, он был отправлен в отставку. «Лучше бы ты, дядя, крал в два раза больше и делал броню в два раза толще», – сказал ему император.

Алексей Александрович, о котором в петербургских салонах, ресторанах и заведениях самого невзыскательного вкуса говорили: «Семь пудов августейшего мяса», был человеком огромного роста и могучего телосложения. По мнению современников, это был самый красивый мужчина среди Романовых. Но образ жизни великого князя и его весьма скромные познания в морском деле позволяли петербургским острословам говорить о нем, как о «поклоннике быстрых женщин и тихоходных кораблей» или, по другому варианту: «вертких дам и неповоротливых кораблей». Понятно, что под «быстрыми» и «верткими» понимались женщины легкого поведения, а то и просто обыкновенные проститутки.

Жизненным девизом Алексея Александровича был придуманным им афоризм: «Мне на все наплевать», а сам он постоянно находился в погоне за все новыми и новыми удовольствиями и развлечениями. Известное выражение «гулять по-княжески», говорят, распространилось по Руси благодаря ему и происходило от привычки великого князя сорить деньгами на женщин, казино и рестораны Парижа. «Парижские дамы стоят России по одному броненосцу в год», – горько шутили в обществе. А ожерелье, подаренное однажды Алексеем Александровичем одной из его любовниц, так и называли: «Тихоокеанский флот». В Петербурге рассказывали историю, случившуюся однажды во время спектакля в Михайловском театре. В то время любовницей Алексея Александровича была актриса французской труппы некая Балетта, обладавшая, по мнению современников, «небольшим дарованием и довольно заурядной внешностью». Едва она вышла на сцену, сверкая бриллиантами, «как индусский идол», из первых рядов раздался голос, обращенный к публике: «Вот, господа, где наши броненосцы! Вот, где наши крейсера! Вот, где миноносцы!».

4

Привычки двора были заразительны. Как рассказывают очевидцы, один из крупнейших полководцев XVIII века граф П.А. Румянцев-Задунайский в личной жизни был совершенно необуздан. Еще в юности он совершал такие предосудительные поступки, что «выведенный из терпения отец графа принужден был собственноручно высечь сына, в ту пору уже полковника, розгами». Тот принял это «с покорностью», но поведения не изменил. Говорят, что, встречаясь с «неуступчивостью облюбованных им красавиц», он мог не остановиться перед прямым насилием и частенько «торжествовал над непреклонными» на виду собравшихся вокруг солдат. В конце концов, Румянцев женился, но и тогда позволял себе заводить бесчисленные любовные истории. С семьей виделся редко, а сыновей не всегда узнавал в лицо.

Слава о его приключениях пережила полководца. Сохранилась резолюция на жалобе одного генерала Александру I, что «Кутузов ничего не делает, много спит, да не один, а с молдаванкой, переодетой казачком, которая греет ему постель». Мы не знаем, дошла ли эта жалоба до императора, но резолюция одного из высоких штабных офицеров на ней была более чем откровенная: «Румянцев в свое время возил и по четыре. Это не наше дело…»

Младший современник Румянцева, фаворит Екатерины II князь Григорий Александрович Потемкин, рассказывают, не стеснялся приказывать палить из пушки в момент овладения очередной казавшейся неприступной красавицей.

Известно, что в крепостнической России помещичьи гаремы были явлением широко распространенным. Фигурально говоря, этот своеобразный социальный «институт» немало способствовал обороноспособности государства. Едва у какой-либо смазливой девки объявлялся жених, как его тут же отдавали в солдаты, а девица вольно или невольно становилась очередным украшением сераля похотливого барина. Этот собственнический обычай успешно перенимали и городские вельможи, многие из которых были недавними выходцами из помещичьего сословия. В город из собственных усадеб выписывались служанки, кормилицы, актрисы для домашних театров и просто девицы для личных утех. Этого не стеснялись. Известно, что у канцлера Безбородко был собственный гарем. Многие его одалиски были иностранного происхождения. Их ему просто привозили в подарок из заграничных путешествий, как влиятельному лицу. Но были и свои, доморощенные. Так, говорят, старшей матроной в его гареме числилась балетная танцовщица Ф.Д. Каратыгина. Известны в Петербурге и другие гаремы. В некоторых из них насчитывалось до тридцати содержанок. Весь этот, что называется, обслуживающий персонал в полном составе сопровождал барина во всех его поездках. До сих пор в родовом имении Ганнибалов Суйде сохраняется память о любвеобильном Черном барине. Многие современные суйдинцы считают, что в их жилах течет африканская кровь, и вполне откровенно называют себя внебрачными потомками Арапа Петра Великого.

В светской дворянской и военной гвардейской среде «золотой молодежи» предметом особой гордости считались так называемые «дуэльные синодики» и «донжуанские списки», в которых «хранились» имена убитых на поединках чести мужчин и покоренных в любовных схватках женщин. Например, в «синодике» Федора Толстого по прозвищу Американец числилось одиннадцать смертельно раненых им дуэлянтов, а в пресловутом «донжуанском списке» Пушкина перечень женщин вообще был не ограничен. Этот список он набросал в альбоме Елизаветы Николаевны Ушаковой, сестры Екатерины Николаевны, за которой в то время ухаживал. Список, как считают специалисты, далеко не полный. Но и он состоит из двух частей: в первой – имена его серьезных увлечений, во второй – мимолетные, случайные. Наталья Николаевна Гончарова стоит на последнем месте. В этой, второй части списка всего шестнадцать имен. Однако вот признание самого поэта: «Натали – моя сто тринадцатая любовь». Понятно, что это метафора, игра в преувеличение. Но многие друзья Пушкина, хорошо зная характер поэта, и не думали шутить. Например, Вяземский позволял себе по этому поводу искренне удивляться: «Все спрашивают: правда ли, что Пушкин женится? В кого он теперь влюблен между прочими?»

О разгульной холостяцкой жизни Пушкина ходили самые невероятные легенды. Одну из них рассказывает в своих воспоминаниях о поэте Николай Михайлович Смирнов, муж А.О. Смирновой-Россет, человек, исключительно доброжелательный к памяти Пушкина. Исследователи жизни Пушкина отказывают этому эпизоду в праве на подлинное существование в биографии поэта. Однако Николай Михайлович об этом пишет. Значит, что-то было. Легенды на пустом месте не возникают. Так вот, согласно одной из них, Пушкин и в Михайловское брал с собой любовниц. Смирнов упоминает даже имя одной такой девицы. Будто бы сам Пушкин признался ему однажды: «Бедная Лизанька едва не умерла от скуки: я с нею почти там не виделся». Ее можно понять. Скучная однообразная деревенская жизнь в заснеженном Михайловском не могла сравниться с бурным существованием городских камелий на многолюдных улицах Петербурга.

В 1832 году поэт написал народную драму «Русалка». По преданию, мысль о сюжете «Русалки» подал Пушкину услышанный им рассказ о трагической судьбе дочери мельника из родового поместья Вульфов. По преданию, она влюбилась в одного барского камердинера. Он соблазнил ее и не то уехал вместе со своим барином, не то за какую-то провинность был отдан в солдаты. Девушка осталась беременной, и в отчаянии утопилась в омуте мельничной плотины. Местные жители любили показывать этот поросший лесом водоем. Любителям живописи он хорошо известен. Его изобразил художник Левитан на своей знаменитой картине «У омута».

По Пушкину, трагический сюжет «Русалки» разворачивается на берегу Днепра, где, кстати, поэт был только проездом, по дороге в Бессарабию, в свою первую южную ссылку. Правда, во время двухдневного пребывания в Киеве успел искупаться в Днепре, но простудился и покинул берега Днепра больным. В совокупной же памяти обитателей родовых имений Пушкиных и Вульфов, что находились вблизи друг от друга, драма несчастной дочери старого мельника легко ассоциировалась с воспоминаниями о горячем африканском темпераменте поэта и его амурных приключениях на берегах Сороти. Легенды об этом дошли до нашего времени. Вот одна из записей, сделанная в 1983 году в Михайловском. «А что в ём хорошего, в вашем Пушкине? Я вам вот что, девки, скажу: повесить его мало! Привязать за руки, за ноги к осинам, да отпустить – вот как с им надо! Вот, вы, девки, не знаете, а стояла тут раньше мельница, и жил мельник, и была у него дочка-красавица. А Пушкин-то ваш, как приехал сюда – ну за ей бегать. Бегал, бегал… Обрюхатил да и бросил. А она со сраму-то взяла да утопилась – там, в озере… Вот как оно было…»

В обширной мифологии Пушкина есть история, связанная с его приятельницей, женой австрийского посланника в Петербурге Дарьей Федоровной Фикельмон, известной в аристократических кругах по уменьшительному имени Долли. Ее дом на Дворцовой набережной стал одним из самых заметных в столице центров светской, политической и литературной жизни. Хозяйкой салона была блистательная Долли. Салон часто посещал A.C. Пушкин, что позволило петербургским сплетникам заговорить о «более близких отношениях, чем просто светское знакомство» между графиней Долли и известным поэтом. Ходили слухи о тайном ночном свидании Пушкина с графиней в доме австрийского посла. Свидание затянулось, наступило утро, и к ужасу хозяйки дома Пушкин, торопливо покидая возлюбленную, будто бы в дверях столкнулся с ее дворецким и едва не был узнан. Все это в минуту откровенности якобы рассказал сам Пушкин своему московскому другу Павлу Воиновичу Нащокину.

Через много лет после гибели Пушкина Нащокин поведал эту романтическую историю биографу поэта Бартеневу. Затем все это донельзя раздули профессиональные пушкинисты, с удивлением обнаружив в рассказе моменты, до мелочей сходные со сценой посещения Германном дома старой графини, описанной Пушкиным в «Пиковой даме». И легенда приобрела якобы доказанные биографические черты. Среди специалистов завязалась даже профессиональная дискуссия на тему, какой дом более похож на изображенный в повести – особняк княгини Голицыной на Малой Морской улице или дом австрийского посла на Миллионной. В пользу последнего предположения была выдвинута версия о том, что Пушкин, ради сохранения тайны свидания с супругой посла иностранного государства, сознательно изобразил в «Пиковой даме» интерьеры дома на Малой Морской. Тем самым он будто бы спас честь любимой женщины, уберег от скандала самого себя и даже предотвратил международный конфликт, который якобы мог вспыхнуть между Россией и Австрией.

Но главное, Пушкин к моменту описываемых событий был уже женат. Скандал ему вряд ли был нужен. Да и Дарья Федоровна, по общему мнению петербургского большого света, отличалась исключительной нравственной чистотой, и, если бы не эта злосчастная легенда, которая, повторимся, появилась более чем через два десятилетия после предполагаемого свидания, ее репутация так и осталась бы безупречной и незапятнанной никакими слухами и сплетнями.

Известная доля лицемерия во всем этом все же была. Пушкин и после женитьбы в святого не превратился. Известна легенда о его отношениях с сестрой Натальи Николаевны Александрой, или Александриной, как ее называли в семье. В Петербурге судачили о странной совместной жизни сестер Натальи Николаевны в доме Пушкина. С тех пор как Александра и Екатерина поселились в его доме, злые языки называли поэта «Троеженцем». Даже любимая сестра Пушкина Ольга Сергеевна Павлищева не отказала себе в ядовитом замечании на этот счет. Вот что она пишет в одном из писем: «Александр представил меня своим женам: теперь у него целых три».

Особенно беспощадной молва оказалась к средней из сестер Гончаровых – Александрине. Сохранилась интригующая легенда о ее шейном крестике, найденном будто бы камердинером в постели Пушкина. Впоследствии это удивительным образом совпало с преданием о некой цепочке, которую умирающий Пушкин отдал княгине Вяземской с просьбой передать ее от его имени Александре Николаевне. Княгиня будто бы исполнила просьбу умирающего и была «очень изумлена тем, что Александра Николаевна, принимая этот загробный подарок, вся вспыхнула». Если верить рассказам современников поэта, записанным, правда, гораздо позже, Александра Николаевна была заочно влюблена в Пушкина еще до его женитьбы на Наталье Николаевне, будучи скромной затворницей в калужской глуши, она знала наизусть все стихи своего будущего зятя.

Иерархический принцип свободной любви, как ни странно, соблюдался даже доступными женщинами. Характерна в этом смысле легенда о богатом петербургском купце Василии Александрове. Выпускник Петербургского коммерческого училища и Александровского кадетского корпуса, купец 1-й гильдии, наследственный владелец Петербургского центрального рынка на Каменноостровском проспекте и увеселительного сада «Аквариум» там же стал героем петербургского городского фольклора по обстоятельствам столь же интимным, сколь и курьезным. В Петербурге об этом говорили чуть ли не все первое десятилетие XX века. Купец Александров без памяти влюбился в баронессу, проживавшую в доме на углу Каменноостровского и Кронверкского проспектов. Согласно легенде, высокородная дама охотно и не без удовольствия принимала ухаживания молодого человека и даже подавала ему некоторую надежду. Но только некоторую. Едва доходило до дела, баронесса, будто бы, вдруг вспоминая свое происхождение, превращалась в высокомерную и неприступную институтку и – ни в какую. Ты, говорит, мужик, а я баронесса. И весь разговор. Ручку – пожалуйста, а дальше… Нет, и все тут. Хоть тресни.

Самое удивительное, не был Александров каким-то лабазным купчишкой. Он был довольно хорошо образован, прекрасно одет, владел современным автомобилем, не раз бывал в Европе. Да и сама баронесса, о чем был хорошо осведомлен гордый Александров, не была такой уж неприступной. И он решил отомстить.

Жила баронесса в доме напротив Александровского парка, недалеко от Народного дома Николая II. Василий Георгиевич обратился в Городскую думу с предложением построить на свои деньги, «радея о народном здоровье», общественный туалет. Отцы города, понятно, с благодарностью приняли предложение купца. Вскоре на углу Кронверкского и Каменноостровского проспектов, прямо напротив окон отвергнувшей его женщины, «неприступной для удачливых выходцев из простого народа», вырос туалет. На беду ничего не подозревавшей женщины, это была точная миниатюрная копия ее загородной виллы, с башенками, шпилями, узорной кладкой, словно таинственный сказочный замок. Смотри, как любой житель города бесплатно пользуется твоим гостеприимством.

Этот удивительный туалет, овеянный романтической легендой, еще несколько десятилетий назад можно было увидеть. Ленинградцы о нем помнят. Его построили по проекту архитектора А.И. Зазерского в 1906 году и разобрали в 1960-х годах, в связи со строительством наземного вестибюля станции метро «Горьковская».

Говорят, оскорбленная женщина съехала с Кронверкского проспекта и поселилась на Васильевском острове, у Николаевского моста. Но и там ее настигла месть Александрова. Под ее окнами появился еще один гальюн. Не такой роскошный, но вновь напоминающий загородную виллу баронессы. Несчастная дама переехала на противоположную сторону Васильевского острова, к Тучкову мосту. Через какое-то время и здесь ее настигла страшная месть смертельно обиженного мужчины. Так, в Петербурге одна за другой появились три «виллы общего пользования», увековечившие не только строптивую женщину, имя которой кануло в Лету, но и петербургского купца Александрова. Если, конечно, верить фольклору.

5

К услугам менее разборчивой публики предоставлялась более доступная система случайных связей. Петербург, как крупный морской порт на берегу Финского залива, с самого начала своего существования был щедро одарен всеми признаками европейского портового города. Проституция была неотъемлемой и естественной его принадлежностью. За тысячи лет мировой цивилизации технология спроса и предложения человеческого тела ничуть не изменилась. В Вавилоне ли, в Риме, Париже или Петербурге проституция всегда занимала соответствующее место в социальной иерархии. И если в сословных списках ей отводилось последнее место, то это вовсе не значит, что она ютилась на городских окраинах и задворках.

Появление первых публичных домов в Петербурге связано с «какой-то приезжей из Дрездена аферистки». Эта Дрезденша, как прозвали ее в России, открыла на Вознесенском проспекте, в непосредственной близости от церкви Вознесения Христова, роскошное заведение, где дамы и девицы за деньги принимали гостей. Разврат в этом закрытом заведении был таким откровенным, что вскоре слухи о нем дошли до Екатерины II. Дрезденшу арестовали, а ее девиц сослали в Калинкину деревню, на Прядильный двор. Впрочем, вскоре все вернулось на круги своя, и, как пишет М.И. Пыляев, «вместо закрытого заведения Дрезденши открылись новые».

Очень скоро количество открытых публичных домов перестало поддаваться точному подсчету. Появились целые улицы красных фонарей. Один из самых известных районов свободной любви располагался вблизи Невского проспекта, в Фонарном переулке. Первые сведения о Фонарном переулке, который протянулся от набережной реки Мойки к набережной канала Грибоедова, относятся к концу 1730-х годов. Тогда он назывался Голицыным переулком. С 1769 года его статус повысился. Переулок стал называться Материальной улицей, так как здесь, на Мойке, разгружались строительные материалы, поступавшие в город водным путем. Затем его переименовали в Фонарный, снова вернув ему давний статус переулка. Название производили то ли от местного Фонарного питейного дома, то ли от неких фонарных мастерских, находившихся поблизости.

До конца XIX века это название не вызывало никаких ассоциаций, пока вдруг, по необъяснимой иронии судьбы, в этом незаметном переулке не начали появляться один за другим публичные дома с «соответствующими им эмблемами в виде красных фонарей». Одновременно резко снизился спрос на съемные квартиры. Обеспокоенные этим обстоятельством домовладельцы обратились в Городскую думу с просьбой о переименовании переулка. Дело будто бы дошло до императора. В резолюции Николая II, если верить легенде, было сказано, что «ежели господа домовладельцы шокированы красными фонарями на принадлежащих им домах, то пусть не сдают свои домовладения под непотребные заведения». Таким образом, переулок сохранил свое историческое название.

В 1870–1871 годах в Фонарном переулке по проекту архитектора П.Ю. Сюзора были построены так называемые народные «Фонарные бани», принадлежавшие М.С. Воронину. В свое время бани были знамениты своим великолепным убранством – мраморными ваннами, зеркалами, пальмами. В народе их называли «Бани на Фонарях» или просто «Фонари». Бани пользовались популярностью. Однако слава о них ходила не самая лестная. Поговаривали о свальном грехе, о массовых оргиях и прочих шокирующих деталях запретного быта. В городе появилась даже дразнилка: «Дурочка с Фонарного переулочка».

Надо сказать, к проституткам частенько обращался и один из самых любимых персонажей петербургского городского фольклора Пушкин, человек с горячей африканской кровью и неуемными, плохо контролируемыми страстями. Юный поэт в своих знакомствах и любовных похождениях не всегда был разборчив. Предания сохранили имена некоторых дам столичного полусвета, вокруг которых увивался Пушкин. Среди них были довольно известные среди петербургских холостяков девицы Лиза Штейнгель и Ольга Массон. Об одной из этих камелий, которую А.И. Тургенев в переписке откровенно называл не иначе как блядью, тем не менее рассказывали с некоторой долей своеобразной признательности. Она-де однажды отказалась впустить Пушкина к себе, «чтобы не заразить его своею болезнью», отчего молодой поэт, дожидаясь под дождем у входных дверей, пока его впустят к этой жрице любви, всего лишь простудился.

В Петербурге, кроме уже известной легенды об общественном туалете в Александровском парке, живет и другая легенда. Согласно ей, однажды во время ежегодного праздника в Красносельском военном лагере, на котором любил присутствовать император, неожиданно заплакал ребенок. Офицеры испуганно зашикали, но император уже услышал детский плач и остановил их: «Чья это девочка плачет?» – «Ах, эта? Это Дунечка. Сирота». – «Дунечка? – засмеялся император. – Нам нужны такие красавицы. Запишите Дунечку обучаться танцам».

Через несколько лет ребенок превратился в прекрасную девушку, и когда царь любовался танцами воспитанниц танцевальной школы, то благосклонно трепал ее за щечки и угощал конфетами. Но однажды девушка влюбилась в молодого поручика и убежала из школы. Император нахмурился и, как рассказывает предание, написал записку: «Поручик вор, его в гарнизон на Кавказ, а Дуньку вон от нас на позор». Когда поручику это прочитали, он удивился и ответил: «Из-за девчонки в гарнизон, это не резон». Царь будто бы рассмеялся такой находчивости и простил поручика. А Дунечка, что называется, пошла по рукам. Много лет в переулке, где она жила, у подъезда ее дома стояли кареты. Офицеры передавали ее друг другу. Генералы посылали ей конфеты. Купцы искали с ней знакомства. Но так случилось, что гордая девушка именно купцам и отказывала, и они, огорченные и обиженные, напрасно тратили время и деньги.

Однажды на балу Дунечка простудилась и вскоре умерла. После нее остался значительный капитал, но никто не знал, как им распорядиться, Дунечка была сиротой. И тогда царь будто бы велел передать ее капитал Городской думе на нужды сирот. Но думские купцы вспомнили обиды, нанесенные им этой гордячкой, и сказали царю: «Не можем мы воспитывать сирот на такие деньги». Разгневанный царь крикнул: «Блудники и лицемеры! Что же, я кину деньги собакам». И тогда нашелся один купец, Сан-Галли, который имел литейный завод на Лиговке. Он сказал: «Я знаю, что надо сделать. Мы не выкинем деньги собакам. Они пойдут городу. Довольно бегать по дворам. Я построю в городе уборные, и будут они на площадях, как в Европе!» И действительно, все сделал Сан-Галли. Как в Европе.

Известны и более изощренные методы пополнения рядов петербургских жриц любви. Так, в 1913 году в Петербурге проходил судебный процесс по делу некой «французской предсказательницы Жанны», которая гадала по «таинственным нежным линиям женского тела». На самом деле в кабинете Жанны на Литейном проспекте юным клиенткам, озабоченным своей девичьей судьбой, предлагали полностью раздеться, после чего гадалка заставляла их принимать различные самые недвусмысленные позы и делала вид, что «тщательно изучает интимные линии тела». Сеанс длился более получаса, в течение которого прятавшийся за ширмой фотограф делал снимки. Затем фотографии или продавались, или использовались для шантажа потенциальных камелий. Более того, за процессом «изучения женских линий», сидя в удобных креслах в соседней комнате, через специальные застекленные отверстия в стене могли наблюдать тайные любители бесконтактной эротики. Между прочим, и само дело дошло до суда только благодаря тому, что один из таких престарелых эротоманов увидел в кабинете гаданий голой свою юную внучку.

Пышным цветом цвела в Петербурге и уличная проституция, которая позволяла удовлетворить похоть тут же, в ближайшей подворотне. На Невском предлагали свои услуги проститутки с романтическими названиями: «невские ласточки» и «дамы с Гостиного». В Александровском парке, который в советские времена назывался парком Ленина, мужчин встречали жалкие стайки так называемых «парколенинских промокашек», на Васильевском острове – «евы с Галерного», в Большом Казачьем переулке – «казачьи шлюхи», в подворотнях Мещанских улиц – «чухонские нимфы», на тесном «Пятачке» у входа в Гостиный двор со стороны Перинной линии – «пятачковые», в зарослях Петровского острова – «петровские мочалки», на набережных Невы – «речные девушки» или «невские дешевки». И так далее, и тому подобное. Как говорится, имя им легион.

6

Проследить историю гомосексуализма в России, и в частности в Петербурге, непросто. Сказывается известная закрытость темы и пуританская мораль, до сих пор господствующая в обществе. Хронологически первые легенды о мужеложстве появились в связи с именем Петра I еще при его жизни. Известно, что царь особенной разборчивостью в интимных отношениях не отличался, в том числе был замечен и в неестественных связях со своим ближайшим другом Александром Даниловичем Меншиковым.

Считается, что Меншиков достиг невероятных успехов и невиданного богатства благодаря своему природному уму и сметливости. Жил он действительно широко и был сказочно богат. Достаточно сказать, что его дворец на Васильевском острове, и сейчас внушающий своим видом почтительное уважение, в свое время был самым большим и роскошным зданием в Петербурге. В покоях светлейшего были штофные и гобеленовые обои, большие венецианские зеркала в золоченых рамах, хрустальные люстры с золотыми и серебряными украшениями, стулья и диваны с княжескими гербами на высоких спинках, столы с инкрустациями на вызолоченных ножках. Знаменитые петровские ассамблеи, шумные пиры и празднества в присутствии царского двора, дипломатического корпуса и множества приглашенных гостей, за неимением другого подобного помещения, часто происходили именно во дворце светлейшего князя. Бывало, что сам Петр на эти торжества приезжал в экипаже, взятом напрокат у генерал-прокурора Ягужинского. Есть даже предание о том, как однажды, глядя на пиршество в доме своего любимца, Петр с неподдельной гордостью воскликнул: «Вот как Данилыч веселится!»

Впрочем, это не мешало петербуржцам думать о светлейшем по-своему. Рассказывали, как однажды на обеде у Меншикова все наперебой расхваливали обилие и достоинство подаваемых вин. «У Данилыча во всякое время найдется много вин, чтобы виноватым быть», – скаламбурил известный шут Балакирев. Царский забавник знал, что говорил. Его хозяин, император Петр I, как утверждает фольклор, был также уверен, что «простой палкой не научить уму-разуму его любимца», и специально для Меншикова держал под рукой обтесанный и гладкий от частого употребления ствол молодой сосны в бархатном чехле.

В народе на счет успехов и богатства светлейшего ходили самые нелицеприятные слухи. Так, в сыскном деле каптенармуса Преображенского полка Владимира Бояркинского, проходившего по ведомству Тайной канцелярии, имеется запись, что оный каптенармус, беседуя однажды с родственниками, на вопрос, отчего Данилыч так богат, ответил: «За то, что царь живет с Александром Даниловичем блядно». Да мало ли что говорят о людях, добившихся завидной славы и благополучия. Надо признать, простой народ не отказывал царскому любимцу в своих симпатиях. Фольклор о нем пронизан некой снисходительной терпимостью к шалостям первого губернатора Петербурга. Хотя вполне вероятно, что это связано более с именем Петра, якобы питавшего нежные симпатии и благоволившего к своему любимцу, чем с самим князем.

Считалось, что такая заморская мерзость, как мужеложство, могла быть завезена в православную и богобоязненную Русь только из-за границы. В фольклоре эта тема была излюбленной. Особенно остро она проявилась в истории с роковой дуэлью между Пушкиным и Дантесом.

Известно, что главным инициатором и организатором дуэли был голландский посланник в Петербурге барон Геккерн. Полное имя Геккерна – Якоб Теодор Борхардт Анна ван Геккерн да Беверваард. Голландским посланником при императорском дворе он был назначен в 1826 году. В русской столице Геккерн стал скандально известен своими давними беспорядочными гомосексуальными привязанностями, склонность к которым он приобрел еще в юности, когда служил юнгой на кораблях дальнего плавания. Похоже, порочной страсти к особям своего пола он и не думал скрывать, а «коллекционирование» мальчиков едва ли не открыто продолжал и в Петербурге. Товарищ Дантеса по службе в Кавалергардском полку A.B. Трубецкой впоследствии рассказывал, что «Геккерн действительно был педерастом, ревновал Дантеса и потому хотел поссорить его с семейством Пушкина. Отсюда письма анонимные и его сводничество». Затем Трубецкой, переходя к воспоминаниям о Дантесе, продолжает: «Не знаю, как сказать: он ли жил с Геккерном, или Геккерн жил с ним. В то время в высшем обществе было развито бугрство. Судя по тому, что Дантес постоянно ухаживал за дамами, надо полагать, что в сношениях с Геккерном он играл только пассивную роль».

С Дантесом Геккерн познакомился случайно в 1833 году, находясь проездом в Германии, на каком-то постоялом дворе, где увидел его «мечущимся в горячке от простуды». Юноша был вдвое младше барона. Геккерн буквально вылечил его, днем и ночью ухаживая за несчастным больным. А затем привез в Петербург и усыновил. Их интимная близость была известна всему городу.

В истории с роковой дуэлью между Пушкиным и Дантесом Геккерн сыграл самую отвратительную роль. Судя по всему, он был инициатором и главным исполнителем интриги, приведшей к гибели поэта. Это подтверждается и вердиктом военного суда, где разбиралось дело о дуэли. Там сказано, что «министр барон Геккерн, будучи вхож в дом Пушкина, старался склонить жену его к любовным интригам с своим сыном» и «поселял в публике дурное о Пушкине и его жене мнение насчет их поведения». Если верить петербургскому городскому фольклору тех преддуэльных дней, таким образом старый Геккерн решил отомстить Пушкину за то, что тот якобы самым решительным образом отклонил оскорбительные домогательства Геккерна и отказался стать его очередным любовником.

В 1837 году, после трагической дуэли между Пушкиным и Дантесом, Геккерн был вынужден уехать из России.

Дальнейшие упоминания о гомосексуализме в Петербурге связаны с кадетскими корпусами. Истории об этом в основном осели в запретной эротической поэзии, которая в избытке ходила по Петербургу в списках. Намеки на имевшие место случаи мужеложства среди кадет можно усмотреть в официальных формулировках причин частенько случавшихся неожиданных исключений юных воспитанников из училищ. Так что если где-то эти формулировки сводятся к «непристойному поведению», то можно с известной долей уверенности сказать, что юноша был застигнут начальством в самом неприличном виде.

На рубеже XIX–XX столетий гомосексуализм в богемных кругах Петербурга легализовался и стал некой метой принадлежности к избранной касте. Многие этим даже бравировали и чуть ли не гордились. В этом смысле характерно прозвище известного поэта и теоретика русского символизма Вячеслава Иванова. В Петербурге Иванов со своей второй женой Лидией Дмитриевной Зиновьевой-Аннибал жил с 1905 года. Их квартира располагалась в знаменитом «Доме с башней» на Таврической улице, 35, на верхнем этаже, под самым куполом. Каждую среду у Ивановых собирались все самые видные представители петербургской богемы начала XX века – поэты, художники, философы.

Вячеслава Иванова здесь величали «Таврическим мудрецом», хотя иногда, с легкой руки Валерия Брюсова, и «Царицей Савской». Видимо, «отец» русского символизма знал, что говорил. Дионисийская простота и свобода нравов, граничащая с распутством и царившая в доме на Таврической, была притчей во языцех в добропорядочном петербургском обществе того времени. Иванов пытался возродить культ вечно умирающего и воскрешающегося языческого бога Диониса и примирить стремление к распущенности и вседозволенности с традициями Русской Православной церкви. Жизнь в «Доме с башней» начиналась поздно вечером. Ужин подавали в два часа ночи, после которого дискуссии продолжались до самого рассвета. Сам Иванов ложился не раньше шести-семи часов утра и выходил из спальни только к вечеру. Заметим, что далеко не все разделяли языческие теории Иванова. Так, например, Николай Гумилев в одном из писем к тому же Брюсову писал: «Я три раза виделся с „Царицей Савской“, но в дионисийскую ересь не совратился».

Здесь, в «Доме с башней», или просто «Башне», как называли квартиру Иванова в литературных и художественных кругах

Петербурга, можно было увидеть колоритную фигуру известного представителя культуры Серебряного века Сергея Дягилева. Выпускник юридического факультета Петербургского университета, Сергей Павлович Дягилев прославился не только как театральный и художественный деятель, издатель и антрепренер, но и как исключительно талантливый организатор. О себе он не без известной доли лукавства говорил: «Живописец без картин, писатель без собраний, композитор без композиций».

Как утверждают историки, Дягилев происходил из старинного рода мелкопоместных дворян. Если верить семейным легендам, то род их корнями своими уходил в первые годы существования Петербурга. Дягилевы считали себя незаконными отпрысками императора Петра I. По воспоминаниям современников, Сергей Павлович действительно чем-то походил на основателя Петербурга. Да и среди друзей его часто называли «Петром Первым». Впрочем, очень может быть, что это могло относиться к другим личным свойствам Сергея Павловича. Он был исключительно деятелен, энергичен и обладал бесспорными качествами лидера, не любившего проигрывать. Во всяком случае, известно, что наряду с «Петром Первым», друзья называли его еще и «Наполеоном».

По воспоминаниям современников, Дягилев отличался необычной внешностью. У него была крупная голова, темные выразительные глаза, маленькие, аккуратно подстриженные усики и седая прядь в темных волосах, из-за которой среди друзей у него было характерное прозвище Шиншилла. Ко всему этому можно добавить, что держался он с необыкновенным достоинством и нескрываемым чувством собственного превосходства, носил модные жилеты, элегантные шляпы, ходил с моноклем и на визитных карточках именовался Серж де Дягилев. При этом Дягилев был чрезвычайно суеверен. Например, он никогда не позволял ни себе, ни друзьям класть шляпу на кровать, так как это будто бы «сулит несчастье», боялся заразиться какой-либо болезнью и категорически отказывался путешествовать на пароходах, потому что когда-то гадалка «предсказала ему смерть на воде».

Дягилев был одним из создателей и главным редактором журнала «Мир искусств», организатором знаменитых художественных выставок, страстным пропагандистом русского искусства за рубежом. «Русские сезоны» петербургского балета в Париже по справедливости назывались «Русскими балетами Сергея Дягилева». Имена артистов балета Михаила Фокина, Вацлава Нижинского, Ольги Спесивцевой, Иды Рубинштейн, художников А.Н. Бенуа, Л.С. Бакста, М.В. Добужинского, композитора И.Ф. Стравинского и даже певца Федора Шаляпина неразрывно связаны с именем выдающегося организатора Сергея Павловича Дягилева и его прославленными «Русскими сезонами».

Первое выступление русских оперных и балетных трупп, организованное Дягилевым в Париже, состоялось в 1907 году. Почти сразу это событие в буквальном смысле слова покорило Европу. Его стали называть «Великим посольством», по аналогии со знаменитой одноименной поездкой русского посольства во главе с Петром I в Европу в конце XVII века. Как и тогда в конце XVII века, Европа второй раз с восторгом и удивлением открывала для себя Россию в начале XX столетия.

Организовать гастроли труппы, состоявшей из артистов разных театров, было непросто. Для этого Дягилеву каждый раз приходилось договариваться с дирекцией Императорских театров в Москве и Петербурге. В 1911 году Дягилев решил создать для таких поездок собственную постоянную труппу. Помог случай. Вацлав Нижинский, этот «Летающий человек», как его называли в балетном мире, решил станцевать в «Жизели» в короткой рубашке и трико без обязательных в то время обычных бархатных штанов до колен. Вызывающий наряд танцора буквально шокировал публику и вызвал небывалый скандал. Дело дошло до императора. Нижинский был вынужден уйти из театра. На самом деле его просто уволили. С тех пор он стал танцевать только у Дягилева.

А в Петербурге одна за другой рождались легенды. Согласно одной из них, этот скандал спровоцировал сам Дягилев, предварительно договорившись с Нижинским; согласно другой – Нижинского изгнали из театра по настоянию царской семьи, которая таким образом выразила свою монаршую брезгливость любовной связью танцовщика с Дягилевым.

В начале XX века гомосексуализм проник во все слои петербургского высшего общества. Грешили этим и родственники царя. Был среди них и представитель одного из древнейших дворянских родов России Феликс Юсупов. Широчайшую известность в России и за рубежом Юсупов приобрел благодаря своему участию в знаменитом заговоре и последовавшим за ним убийстве Распутина.

Известно, что Распутин был убит в ночь с 16 на 17 декабря 1916 года в Петербурге, во дворце Феликса Юсупова на Мойке. Убийство произошло в полуподвале дворца, где Феликс устроил свои личные покои. По проекту архитектора А.Я. Белобородова здесь был создан своеобразный интерьер в стиле английской готики, который поражал современников своим таинственным видом. Говорят А.Н. Бенуа, однажды заглянувший в комнаты Феликса, заметил, что в таких необычных декорациях должно непременно произойти «что-то соответствующее». В заговоре, кроме самого Юсупова, принимали участие еще два человека: великий князь Дмитрий Павлович и лидер монархистов В.М. Пуришкевич. Согласно одной из версий, Распутин был сначала отравлен пирожными, пропитанными сильнодействующим ядом, и только затем, для большей уверенности, добит выстрелами из револьвера. Труп ненавистного «старца» был спущен под лед Малой Невки у Петровского моста.

Однако, как выяснилось при вскрытии, во внутренних органах Распутина никаких следов яда обнаружено не было. Остается только догадываться, как случилось, что пирожные оказались безвредными, и знал ли об этом кто-то из высокородных заговорщиков.

Это породило самые фантастические легенды. Согласно одной из них, Распутин вначале был изнасилован Феликсом Юсуповым, тайным его поклонником, который таким образом пытался излечиться «от своей склонности к мужчинам». Затем Распутин был кастрирован и уж только потом убит. В Петербурге было известно, что именно так, «давая нагрешиться досыта», боролся с похотью сам Григорий Распутин. «Грешите, только через грех вы сможете стать святыми», – будто бы говорил он. Да и репутация самого Юсупова в Петербурге была более чем двусмысленной. В обществе его считали гомосексуалистом. Все знали, что у Феликса на всю жизнь сохранилась привычка переодеваться в женское платье.

Один из слуг, сам будучи тайным поклонником Распутина, «подобрал отрезанный член». Затем этот «раритет» каким-то образом оказался за границей и ныне в «особом ковчеге» хранится в Париже. «Одна журналистка, надеявшаяся превратить эту русскую историю в американский бестселлер», эту «мумию длиной в фут» даже видела.

Не будем иронизировать по поводу экзотического парижского экспоната. В глубине России, в затерянном в Сибири селе Покровском Тюменской области есть музей Распутина. Среди его экспонатов находится «плетеный черный стул», подаренный в составе мебельного гарнитура Распутиным своей односельчанке Евдокии Печеркиной на свадьбу. Стул, как рассказывают свидетели, обладает мистической силой, притягивающей буквально всех посетителей музея мужского пола. Каждый из них «норовит на него присесть». Люди говорят, что это «дает представителям сильного пола недюжинную мужскую силу».

Остается добавить, что с призраком Распутина и сегодня «регулярно сталкиваются обитатели дома № 64 по Гороховой улице», где Распутин жил и откуда направился на свое последнее роковое свидание с Юсуповым в его дворец на Мойке. Привидение, как утверждают «очевидцы», выглядит вполне миролюбиво и никому не вредит. Наоборот, «дух Григория Ефимовича позволяет себе легкие шалости», которые проявляются в том, что он может погладить живых по интимным местам, причем женщин он гладит спереди, а мужчин – сзади.

В Советском Союзе преследование за мужеложство началось не сразу. Видимо, революционные идеи всеобщего равенства и всепоглощающей свободной любви так глубоко проникли в сознание большевистской верхушки, что в гомосексуализме особой опасности не виделось. Были враги и пострашнее. Но к началу 1930-х годов с ними вроде бы покончили. И тогда наступила очередь сексуальных меньшинств. Седьмого марта 1934 года вышел Указ об уголовном преследовании гомосексуалистов. Будто бы сразу после выхода указа были организованы массовые облавы и бессудные убийства «голубых». Действовали по принципу революционной целесообразности. По Ленинграду на милицейских машинах разъезжали гэпэушники и, если натыкались на подозрительную группу людей, тут же в ближайшем дворе брали подписи нескольких случайных свидетелей, составляли протокол, ставили людей к стенке и на глазах прохожих расстреливали. Трупы грузили в машину и уезжали.

Места постоянных встреч питерских гомосексуалов известны еще с дореволюционных времен. В первую очередь это знаменитый Екатерининский сквер перед Александринским театром на Невском проспекте.

Репутация «Катькиного сада» и без того весьма сомнительна. В известных кругах сад называют «Катькин ад» или «Катькин зад». По вечерам, еще с дореволюционных времен, здесь собираются питерские геи и лесбиянки: по одну сторону памятника Екатерине – «голубые», по другую – «розовые». «Знатоки» утверждают, что «снять» на ночь мальчика или девочку здесь ничего не стоит. Но нравы «катькиной тусовки» жестоки и опасны. Говорят, постоянно кто-то бесследно пропадает. Якобы существует даже «какое-то „Голубое кладбище в Парголове“, где тайком хоронят убитых геев и где вершатся прочие темные дела».

Никогда не была особенно высокой у добропорядочных и морально стойких петербургских обывателей и репутация Александровского сада. Еще в XIX веке во время масленичных и пасхальных гуляний раешники сопровождали свои движущиеся картинки фривольными стихами собственного сочинения:

А это извольте смотреть-рассматривать,

Глядеть и разглядывать,

Лександровский сад;

Там девушки гуляют в шубках,

В юбках и тряпках,

Зеленых подкладках;

Пукли фальшивы,

А головы плешивы.

Ориентация за последние полтора века резко изменилась. Современные частушки не оставляют на этот счет никаких сомнений:

В Александровском саду

Я давно уж на виду.

Я красивый сам собой

И к тому же «голубой».

Судя по фольклору, собираются «голубые» на так называемом «Треугольнике», или «Невском треугольнике». Это площадка возле Медного всадника, где деревянные скамьи, или, как их величают, «ленинградские диваны», расставляются треугольниками, по три вместе. Прекрасный Александровский сад давно уже известен под своими новыми прозвищами: «Потник» и «Аликзадик».

7

Наряду с кадетскими корпусами и военными училищами к закрытым учебным заведениям в Петербурге относилось и гражданское Училище правоведения, в котором учился Петр Ильич Чайковский. Хорошо известные ныне сексуальные предпочтения гениального композитора позволяют отнести его едва ли не к главным героям этой части настоящего очерка.

Большую часть своей жизни Чайковский прожил в Москве. Тем не менее принадлежит он нашему городу. В Петербурге он закончил Консерваторию и Училище правоведения, здесь он создал свои лучшие произведения, здесь большинство из них впервые были исполнены. Наконец, в Петербурге в 1893 году он неожиданно и безвременно ушел из жизни и был похоронен в Некрополе мастеров искусств Александро-Невской лавры.

Тайна внезапной смерти 53-летнего, полного физических и творческих сил, находящегося в зените славы композитора вот уже больше столетия будоражит умы соотечественников. По официальной версии, Петр Ильич Чайковский умер от холеры, проболев всего несколько дней. Поздним вечером 20 октября 1893 года, после концерта, в окружении близких друзей, разгоряченный выпавшим на его долю успехом, он, согласно преданию, зашел в ресторан Лернера, который располагался в то время в помещениях знаменитой в пушкинское время кондитерской Вольфа и Беранже на углу Невского и Мойки, и попросил подать стакан воды. «Извините, кипяченой нет», – ответили ему. «Так подайте сырой. И похолодней», – нетерпеливо ответил композитор. Сделав всего один глоток, он поблагодарил официанта и вернул стакан. Глоток воды якобы оказался роковым.

Сохранилась легенда о том, что вода была кем-то отравлена сознательно – не то злодеем, не то завистником. В очередной, который уже раз, если верить легенде, гений погибает и торжествует злодейство.

Однако есть и другая, совершенно скандальная легенда, утверждающая, что Чайковский умер не от холеры, которая осенью 1893 года и в самом деле свирепствовала в Петербурге, а покончил жизнь самоубийством, приняв яд, который, согласно одной версии, сымитировал приступы холеры. Будучи, как известно, гомосексуалистом, он якобы «оказывал знаки внимания маленькому племяннику одного высокопоставленного чиновника». Узнав об этом, дядя мальчика написал письмо самому императору и передал его через соученика Чайковского по Училищу правоведения Николая Якоби. Тот, усмотрев в этом скандале «угрозу чести правоведов», собрал товарищеский суд и пригласил на него композитора. Решение собрания было категоричным: либо публичный скандал, после которого неминуемо последует судебное решение о ссылке композитора в Сибирь и несмываемый позор, либо яд и смерть, которая этот позор смоет. Правоведы якобы «рекомендовали второй выход, что он и исполнил».

В этой связи любопытен рассказ о том, что Чайковский и в самом деле смертельно боялся, что о его гомосексуальных наклонностях когда-нибудь узнает император. Опасения эти выглядели по меньшей мере странными, если учесть, что, во-первых, весь Петербург был прекрасно осведомлен о «мужском» окружении самого Петра Ильича и окружении его брата Модеста, состоявшего из молодых людей, которых в Петербурге называли «бандой Модеста». В обществе они имели довольно сомнительную репутацию. И, во-вторых, аристократическая поведенческая культура того времени считала педерастию почти нормой и в интимных склонностях композитора вообще не усматривала ничего предосудительного. Так оно и случилось. Когда царю действительно стало известно о странностях личной жизни композитора, он будто бы искренне воскликнул: «Господи, да знал бы я об этом раньше, я бы подарил ему весь Пажеский корпус». Этот эпизод, если он действительно был на самом деле, предвосхитил более поздний анекдот: «Вы слышали? Чайковский-то, оказывается, гомосексуалист». – «Да. Но мы его любим не только за это».

Справедливости ради следует сказать, что существует и иная точка зрения на имевшую якобы место склонность Чайковского к гомосексуализму. Дело в том, что ни при жизни композитора, ни сразу после его смерти об этом никто всерьез вообще не говорил. Впервые слухи о его «голубизне» появились только в начале XX века. Об этом будто бы открыто заговорили две сестры по фамилии Пургольд, одна из которых, как выяснилось, мечтала «выскочить замуж за Чайковского, но была отвергнута им». Затем уже эта сплетня была раздута до фантастических размеров и обросла самыми невероятными домыслами. Среди аргументов в ее пользу было и то, что брат композитора был гомосексуалистом и что сам Петр Ильич всю жизнь вращался в «голубой» среде.

Между тем, если верить фольклору, предчувствие смерти витало над композитором задолго до злополучного стакана сырой воды в ресторане Лернера. Более того, год смерти композитора был якобы зашифрован в его инициалах, хотя, конечно, знать этого он не мог. Современный петербургский журналист Михаил Кузьмин провел крайне любопытное, поражающее своим артистизмом, исследование. Он вывел прямую взаимосвязь между инициалами композитора – П. И. – и математическим числом «ПИ». И если даже это не более чем умелая выдумка, изящный интеллектуальный розыгрыш или обыкновенная мистификация, то все равно имя самого Кузьмина и его удивительные выводы заслуживают того, чтобы стать достоянием петербургского городского фольклора.

Напомним, как выглядит цифровое значение трансцендентного числа. Это 3,141 592 653 589 793 238 462 643… Так вот, во-первых, выяснилось, что отношение условной «окружности» города Клина, в котором родился композитор, и относительная длина «диаметра» города выражается именно числом «ПИ». Во-вторых, именно в этом запредельном числе зашифрованы все основные вехи жизни и творчества Чайковского. Судите сами. В 1862 году он поступает в Петербургскую государственную консерваторию; в 1865-м заканчивает ее; в 1879-м заканчивает работу над оперой «Евгений Онегин»; в 1889-м написан балет «Спящая красавица»; в 1892-м завершена работа над «Щелкунчиком», и, наконец, год смерти композитора – 1893-й. Есть от чего прийти в замешательство. Хотя надо понимать при этом, что бесконечное число «ПИ» теоретически может содержать в себе любые возможные сочетания цифр.

Год 1893-й прошел под знаком написанного композитором очередного и, как оказалось, последнего шедевра – Шестой симфонии, известной как «Патетическая». Генеральная репетиция симфонии проходила в зале Дворянского собрания. Дирижировал сам композитор. Успех был полный. Композитор поблагодарил оркестр и ушел в артистическую. Говорят, великий князь Константин Константинович, замечательный поэт К. Р., поклонник Чайковского вбежал вслед за Чайковским в комнату со слезами на глазах. «Что вы сделали?! – будто бы воскликнул он. – Ведь это реквием, реквием!»

Знал ли композитор, к чему приведет сочинение симфонии или, как утверждали многие, работа над своим «музыкальным самоубийством», история молчит. Но фольклор свидетельствует, что за несколько часов до кончины Петр Ильич разглядел в окне ангела смерти, черного человека в офицерской форме, который пытался что-то сказать композитору сквозь стекла, грозил ему пальцем и никак не желал уходить, заставляя смертельно больного человека вспоминать всю свою жизнь и перебирать в памяти грехи молодости.

8

Лесбийская любовь, окрашенная молвой в сентиментальные розовые тона, в петербургском городском фольклоре отражения не нашла. Легенд и преданий о ней или нет, или они не были услышаны автором этого очерка.

Дьявольское безумие террора. Петербургские страницы истории русского терроризма глазами городского фольклора

1

Начало русскому террору положило довольно банальное для России середины XIX века событие. В 1862 году студент физико-математического факультета Московского университета Петр Зайчневский организовал кружок так называемых русских якобинцев. Они считали себя наследниками французских революционеров, называли себя народниками, но в борьбе с существующим строем исповедовали принципы политического заговора и выборочного физического уничтожения властвующих особ на всех административных уровнях от императора до полицейского чиновника. Вскоре Зайчневский был арестован и в ожидании следствия содержался в московской Тверской полицейской части. Сидя в тюремной камере, он написал прокламацию под названием «Молодая Россия». В ней Зайчневский провозгласил, что единственным способом общественного переустройства является революционный террор, который отождествлялся с революцией. «Только революция, революция кровавая и неумолимая способна дать народу истинную свободу», – говорилось в прокламации. Россия звалась к топору. Призыв неистового студента достиг ушей тех, кто хотел его услышать. В стране началась эпоха кровавого террора.

Первым на призыв боевой трубы откликнулся еще один московский студент, член тайного революционного общества ишутинцев Дмитрий Каракозов. Четвертого апреля 1866 года в Петербурге он выстрелил в императора Александра II во время его прогулки по Летнему саду. Выстрел оказался неудачным. Россия песнями славила Бога, спасшего императора:

В шестьдесят шестом году

Бог пронес мимо беду.

Стукнем, брякнем чаша в чашу.

Богу – честь, царю – хвала!

Комиссаров подлетел И спасти царя успел.

Стукнем, брякнем чаша в чашу

Богу – честь, царю – хвала! и т. д.

Как мы видим, кроме Бога, на которого, понятно, возлагались основные надежды, был тут еще и некий человек по фамилии Комиссаров. Действительно, по одной из легенд, императора спас крестьянин Костромской губернии Осип Комиссаров. Согласно общепринятой версии спасения государя, которую, между прочим, начали оспаривать уже современники тех драматических событий, Комиссаров, случайно оказавшийся рядом со стрелявшим, отвел руку убийцы. На самом деле, как утверждали очевидцы, террористу Каракозову в момент выстрела никто не мешал. Он просто промахнулся. А на «спасителя» ткнул пальцем оказавшийся на месте преступления городовой, когда ему стали досаждать вопросами. Таким образом, спасителем императора Комиссаров стал совершенно случайно.

С этого момента судьба нечаянно оказавшегося в нужном месте и в нужное время крестьянина резко изменилась. Уже 13 апреля вышел указ императора о присвоении Комиссарову потомственного дворянского титула, по поводу чего в Петербурге распространился анекдот, впервые опубликованный в берлинских газетах.

«Вы слышали, что в Петербурге в русского царя стреляли?»

– «Да, слышал. А не знаете ли, кто стрелял?» – «Дворянин».

– «А кто его спас?» – «Крестьянин». – «Чем же его наградили за это?» – «Сделали дворянином».

На Комиссарова сыпались награды как из рога изобилия: от австрийского императора, от Луи Бонапарта из Франции, от других европейских монархов. Ему дарили звания, титулы и поместья. В его честь устраивались званые обеды и внеочередные заседания аристократических клубов. Артисты Мариинского театра во славу «спасителя» дали специальное представление оперы Глинки «Жизнь за царя», само название которой было исполнено глубокой символики. Журналисты открывали и обнародовали все новые и новые подробности его жизни. Некоторые из них оказывались едва ли не мистическими. Так, например, Комиссаров родился в нескольких верстах от родины легендарного героя русской истории Ивана Сусанина, да и зовут его почти так же: Комисарова – Осип Иванович, а Сусанина наоборот – Иван Осипович. Выдержать все это простому крестьянину было невозможно. Пройти медные трубы славы он не смог. В конце концов, Комиссаров запил. А вскоре умер от белой горячки.

В честь «чудесного спасения» императора в 1866–1868 годах в Петербурге, у выхода из Летнего сада по проекту архитектора Р.И. Кузьмина была сооружена часовня, облицованная серым мрамором с надписью «Не прикасайся к помазаннику моему». В 1918 году часовню закрыли, а в 1930-м – снесли.

Выстрел Каракозова открыл беспрецедентный по продолжительности и жестокости многолетний и непрерывный сезон «звериной охоты» на Александра II, закончившийся через полтора десятилетия злодейским убийством императора.

Александр II вступил на престол в феврале 1855 года. К началу царствования ему исполнилось 37 лет, и все эти годы он прожил под мучительным знаком таинственного предсказания, данного будто бы юродивым Федором еще при его рождении: новорожденный «будет могуч, славен и силен, но умрет в красных сапогах». Предсказание сбудется. Александр II прославится отменой крепостного права и умрет мучительной смертью от потери крови через несколько часов после того, как взрывом бомбы ему оторвет обе ноги. Так в пророчестве блаженного Федора были зашифрованы «красные сапоги».

Прошло чуть более года с момента покушения в Летнем саду Александр II по приглашению французского императора Наполеона III отправился в Париж на открытие Всемирной выставки. Шестого июня, когда Александр в одной карете с двумя своими сыновьями и с Наполеоном возвращался через Булонский лес с военного смотра, на него было совершено второе покушение. Стрелял участник польского восстания 1863 года Антон Березовский. Но промахнулся.

Не на шутку перепуганный, Александр обратился к знаменитой парижской прорицательнице. Ничего утешительного он не услышал. На него будет совершено восемь покушений, и восьмое окажется роковым. Отчасти это совпадало с предсказанием известного призрака Аничкова дворца – загадочной Белой дамы, которая будто бы предрекла Александру II, что первые три покушения он «благополучно переживет». Правда, она не сказала, от какого по счету покушения ему суждено погибнуть, а «уточнить» было уже не у кого. Очевидцы рассказывали, что во время пожара Аничкова дворца «из пламени взметнулась огромная фигура в балахоне и растворилась в дыму». Больше Белая дама не появлялась.

После покушений Каракозова и Березовского было еще четыре попытки убить Александра II: взрыв императорского поезда в 1879 году, выстрел какого-то «неизвестного турка» во время русско-турецкой войны, попытка покушения на царя некоего Гартмана и взрыв бомбы в Зимнем дворце в 1880-м. И если считать бомбы, брошенные одна за другой народовольцами Рысаковым и Гриневицким 1 марта 1881 года за два покушения, то парижской ведунье удалось-таки предсказать порядковый номер последнего, восьмого, закончившегося мученической смертью царя-освободителя.

Каждое новое покушение в Петербурге ожидали с постоянным и неослабевающим страхом. Столичные мистификаторы манипулировали именами пяти царских детей: Николая, Александра, Владимира, Алексея и Сергея. Если их написать столбиком и прочитать акростихом, то при чтении сверху вниз получалось «на вас», а снизу вверх – «саван»:

Николай

Александр

Владимир

Алексей

Сергей

Этот зловещий фольклор не сходил с уст петербуржцев вплоть до трагического дня 1 марта 1881 года. Никто не мог предположить, что целое государство с его мощным и достаточно хорошо организованным аппаратом не сможет уберечь одного человека. После убийства Александра II художник Константин Маковский нарисовал портрет: царь и рядом с ним – кудлатый пес. Говорят, что другой художник, Василий Верещагин, увидев портрет, предложил назвать его: «Пес, который не уберег царя».

В этот несчастный для России день император по возвращении из Михайловского манежа собирался подписать так называемую конституцию Лорис-Меликова – первую конституцию за всю тысячелетнюю историю России.

В Петербурге заговорили о зловещем, как теперь оказалось, случае, который произошел недели за две до убийства. Александр II стал замечать, что под окнами Зимнего дворца каждое утро неизвестно откуда появляются мертвые тельца голубей. Как выяснилось, на крыше дворца поселилась огромная хищная птица, которая и охотилась за голубями. Птицу поймали. Это был небывалых размеров коршун. Как говорили дворцовые люди, Александр II заметно «встревожился и предположил, что это дурное предзнаменование».

Недостатка в подобных знамениях не было. Вспомнили даже нетленного Нострадамуса, который в 56-м катрене своих предсказаний говорил нечто загадочное о «кровавой краске», окрасившей «берег реки», и о «безвременной гибели рожденного совершенным»:

Еще до свары пал великий, казни предан.

Оплакана его безвременная гибель.

В крови плывет рожденный совершенным.

Окрашен берег у реки кровавой краской.

Правда, в стихах Нострадамуса кое-что оставалось непонятным. Скажем, что означает: «Еще до свары пал великий, казни предан»? То, что Александр II был великим императором, никто не сомневался, но о какой «сваре» говорится в предсказании? Кто знал в то время, что так Нострадамус мог называть революцию, которая произойдет в ближайшие десятилетия в России.

А в народе заговорили о том, что Александра II убили помещики и дворяне в качестве мести за освобождение крестьян.

Не обошлось без злорадства. По столице ходил анекдот, по обилию конкретных бытовых деталей, скорее, похожий на полулегендарную курьезную правду. Серапульский купец в конце февраля 1881 года поехал в Казань по делам. Возвращаясь обратно, он заехал в Березовку. Это случилось как раз в начале марта. В Березовке он услышал об убийстве Александра II. И вот купец, желая поделиться с женой сильным впечатлением от этой новости, а заодно и предупредить ее о своем приезде, послал ей телеграмму: «Сделал дело. Царя убили. Топи баню».

В фольклоре трагедию на Екатерининском канале связали с Екатериной Михайловной Долгорукой, считавшейся официальной любовницей императора. Свою любовь к Долгорукой Александр не скрывал. Еще при жизни императрицы она родила ему трех детей: сына и двух дочерей. А когда в 1880 году императрица Мария Александровна скончалась, то в том же году состоялся обряд венчания Александра II и княгини Екатерины Долгорукой. Назревал династический скандал. Злые языки уверяли, что очень скоро состоится ее коронация. Будто бы был заказан даже вензель для новой императрицы – «Е III» (Екатерина III).

Всему этому помешала трагическая гибель императора в марте 1881 года. По Петербургу молниеносно распространилась крылатая фраза: «Александр II влюбился в Екатерину Долгорукую и погиб на Екатерининском канале». Напомним, что существует легенда о давней родовой вражде между старинными дворянскими домами Романовых и Долгоруких. Будто бы еще в XVII веке некий монах предсказывал гибель всех Романовых, которые решатся связать свою судьбу с Долгорукими. В Петербурге была хорошо известна московская история о несостоявшейся свадьбе императора Петра II с юной княгиней Екатериной Долгорукой. Свадьба была назначена на 19 января 1730 года. А за две недели до этого, во время празднования Крещения на Москве-реке, молодой император простудился. На следующий день появились первые признаки оспы, и в ночь на 19 января Петра II не стало. И вот через 130 лет снова Екатерина, и снова Долгорукая. Было, от чего задуматься.

Уже вечером 1 марта на Екатерининском канале, вокруг места, где произошло чудовищное убийство, был возведен забор и поставлен часовой. На другой день, 2 марта Городская дума на чрезвычайном заседании постановила просить нового императора Александра III «разрешить городскому общественному управлению возвести часовню или памятник». Император поддержал инициативу но заметил, что «желательно бы иметь церковь, а не часовню». Но первоначально все-таки установили часовню, в которой ежедневно служили панихиду по убиенному императору. Часовня была возведена по проекту архитектора Н.Л. Бенуа.

Одновременно был объявлен конкурс на создание храма-памятника. В конкурсе приняли участие крупнейшие архитекторы того времени. Победителем стал Альфред Парланд. Дальнейшую работу он вел совместно с другим архитектором – архимандритом Троице-Сергиевой пустыни Игнатием, в миру И.В. Малышевым. Идея создания храма-памятника царю-освободителю и мученику стала заветной мечтой отца Игнатия сразу же после трагического события. Уже 25 марта он сделал наброски плана фасадов, а затем, по преданию, с помощью набожной княгини Александры Иосифовны довел до сведения царя, что ему во сне будто бы явилась сама Богоматерь и показала «главные основы храма».

Закладка храма состоялась 6 октября 1883 года, освящен же он был почти четверть века спустя – в 1907 году. Собор, созданный «в русском стиле», украсили мозаичные панно, выполненные по рисункам В.М. Васнецова, М.В. Нестерова и других известных художников. Внутри храма соорудили специальную сень. Под ней находится сохраненный в неприкосновенности фрагмент набережной Екатерининского канала: часть решетки, плиты тротуара, булыжники мостовой, на которые упал, истекая кровью, царь. Народная молва утверждает, что до сих пор, если подойти к этому мемориальному месту, можно услышать стоны невинно убиенного государя.

2

Чудовищные последствия трагедии на Екатерининском канале не остановили подготовку новых покушений. В декабре 1886 года студент Петербургского университета, старший брат Владимира Ильича Ленина – Александр Ульянов стал одним из организаторов «Террористической фракции» партии «Народная воля». Ульянову принадлежит авторство и программы фракции, основное место в которой посвящено подготовке очередных террористических актов. Первый был запланирован на 1 марта следующего, 1887 года. Выбор даты не был случайным. Россию приучали к неизбежности и регулярности актов насилия. День 1 марта по замыслу террористов превращался в мистический символ объявленной ими войны. Жертвой очередного покушения должен был стать очередной император из династии Романовых, сын убитого 1 марта 1881 года Александра II – Александр III. Заговор был своевременно раскрыт, участники его арестованы и преданы суду. Александра Ульянова приговорили к смертной казни и повесили во внутренней тюрьме Шлиссельбургской крепости.

Фольклор, связанный с этим событием появился после октябрьского переворота, когда возникла необходимость объяснить собственному народу и всему миру причины, вызвавшие октябрьское восстание. Кроме официальных пропагандистских тезисов политического и экономического характера, была в то время известна и нетрадиционная, фольклорная версия случившегося в октябре 1917 года. Якобы Ленин задумал и осуществил революцию как месть Романовым за казненного брата. Довольно последовательная и стройная легенда представляла собой сентиментальную историю о том, как мать Ленина – Мария Бланк, приняв крещение, стала фрейлиной великой княгини, жены будущего императора Александра III. Хорошенькая свитская барышня завела роман с наследником престола и вскоре забеременела. Во избежание скандала ее срочно отправили к родителям и «сразу выдали замуж за скромного учителя Илью Ульянова, пообещав ему рост по службе». Мария благополучно родила сына, назвав его Александром – в честь отца.

Впрочем, если верить еще одной, столь же невероятной легенде, отцом Александра Ульянова был не император Александр III, а известный террорист Дмитрий Каракозов. Каракозов был учеником Ильи Николаевича Ульянова в гимназии. Семьи Каракозовых и Ульяновых жили в одном доме, и роман Дмитрия с Марией Александровной в то время ни для кого не был секретом. Мальчик родился за четыре дня до выстрела Каракозова в Александра II.

О подлинном отце ребенка никто в семье вслух не говорил, но, по рассказам современников, Илья Николаевич его не только не любил, но даже не признавал своим сыном.

Александр родился шестипалым, а это считалось дьявольской метой. Кроме того, в результате падения с обрыва, он стал горбатым. Есть свидетельства того, что и мать не жаловала своего сына, и будто бы именно она однажды, в порыве ненависти, сама «случайно обронила его с крутого берега». Все это не могло не сказаться на характере мальчика. В нем родились и боролись два противоположных чувства – ненависть к одному предполагаемому отцу и восхищение «подвигом» другого. Такая раздвоенность и привела его к террору.

Как и положено, события в фольклоре развивались с легендарной скоростью. Александр, будучи уже студентом, узнал семейную тайну и поклялся отомстить за поруганную честь матери. Он примкнул к студенческой террористической организации и взялся бросить бомбу в царя, которым к тому времени стал его гипотетический отец. Накануне казни к нему приехала мать. Перед посещением сына, согласно легенде, она встретилась с императором, который будто бы согласился простить своего сына, если тот покается. Как мы знаем, Александр Ульянов каяться отказался и был повешен. А Ленину ничего не оставалось, как мстить не только за мать, но теперь уже и за убитого старшего брата.

Но мы забежали вперед. До событий октября 1917 года оставалось еще целых три десятилетия, каждое из которых отмечено актами политического терроризма. Только с 1905 по 1911 год боевиками в стране было совершено более 250 терактов. Среди погибших были министры и генерал-губернаторы, градоначальники и прокуроры, заслуженные генералы и безвестные полицейские. Террор охватил практически все крупные города России. Понятно, что резиденция царского двора и правительства – Петербург – исключением не был. Память о некоторых терактах сохранилась в петербургском городском фольклоре.

Пятнадцатого июля 1904 года член «Боевой организации эсеров», террорист Евгений Созонов бросил в карету В.К. Плеве ручную гранату, или «апельсин», как она называется на жаргоне уголовников. Плеве был государственным деятелем, который отличался исключительно реакционными взглядами. На посту директора департамента полиции прославился разгромом «Народной воли». С 1902 года занимал должность министра внутренних дел. Был шефом корпуса жандармов. Широко известен как инициатор борьбы с революционным движением методом так называемого «полицейского социализма», смысл которого сводился к созданию подконтрольных полиции рабочих организаций с тем, чтобы развалить их изнутри.

Карета Плеве разлетелась в щепки. Сам он был убит на месте. Это произошло почти рядом с домом № 16 на Фонтанке, где располагалось знаменитое Третье отделение, ведавшее политическим сыском. Петербургский городской фольклор откликнулся на это жестокое убийство перифразом известных стихов петербургского поэта-сатирика Саши Черного:

Жил высокий господин

Маленького роста.

Разорвался апельсин

У Цепного моста.

Где высокий господин

Маленького роста?

Как известно, честь начала беспощадной борьбы с террором, борьбы, в которой, как он считал, все средства были пригодны, принадлежит премьер-министру Петру Аркадьевичу Столыпину. «Сначала успокоение, потом – реформы, – говорил Столыпин и добавлял: – Им нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия». По стране прокатилась волна политических арестов. Тысячи были осуждены на смертную казнь. Сотни тысяч отправлены в тюрьмы и ссылки. В российском фольклоре появились такие понятия, как «столыпинские вагоны», – специальные пульмановские железнодорожные вагоны для перевозки заключенных и «столыпинский галстук» – выражение, означающее виселичную петлю. Это крылатое словосочетание родилось в недрах Государственной думы, во время яростной полемики вокруг внутриполитического курса правительства Столыпина. Оно принадлежит депутату от партии кадетов Федору Измаиловичу Родичеву. Столыпин, которого не без оснований часто называли «Последним русским дворянином» (известно, что дальними родственниками Столыпина были М.Ю. Лермонтов и А.М. Горчаков), защищая свою дворянскую честь, вызвал Родичева на дуэль. Дуэль не состоялась. Родичев извинился, Столыпин принял извинения, и инцидент был исчерпан. Но эффектная идеоматическая липучка «столыпинский галстук» «прилипла» к мундиру Петра Аркадьевича навеки. Хорошо известно, что политика усмирения террора вызвала волну ненависти лично к Столыпину. На него было совершено девять покушений. Последнее, закончившееся трагической смертью премьер-министра, произошло в Киеве 1 сентября 1911 года.

В фольклоре сохранились две легенды о неудавшихся покушениях на него в Петербурге. Обе связаны с модными в то время испытательными полетами авиаторов на Комендантском аэродроме. Однажды Столыпин вместе с другими членами правительства присутствовал на авиационных испытаниях. Один из авиаторов обратился к нему с предложением полетать вместе с ним. Ни минуты не колеблясь, Столыпин принял предложение и более получаса провел в воздухе. А когда самолет приземлился, Столыпину доложили, что полиция обладает сведениями, полученными за несколько дней до этого. Оказывается, он летал с летчиком, который принадлежал к одной из наиболее опасных террористических организаций. Но самое удивительное заключалось в том, что и Столыпин был осведомлен об этом, когда «согласился подняться в воздух».

Другой случай несостоявшегося теракта произошел на Комендантском аэродроме в 1910 году. Он совпал с неожиданной трагической гибелью одного из первых русских летчиков Льва Мациевича. Мациевич погиб на глазах тысяч зрителей во время всероссийского праздника воздухоплавания. Пилотируемый им аэроплан потерпел аварию. Между тем говорили, что Мациевичу как члену партии эсеров было дано задание исполнить роль «камикадзе»: убить премьер-министра П.А. Столыпина и погибнуть самому. Мациевич отказался выполнить это задание, и товарищи по партии будто бы тайком повредили ему самолет, который и «сломался в воздухе». По другой версии той же легенды, Мациевич сам покончил с собой после того, как по каким-то причинам не смог выполнить задание партии.

Уже после гибели летчика известный в то время предсказатель Сар-Даноил опубликовал в петербургских газетах расчеты, «основанные на цифровых комбинациях с именем, отчеством и фамилией» Петра Аркадьевича Столыпина. Из расчетов следовала точная дата убийства премьер-министра. Это должно было произойти в 1911 году, через год после трагического полета Льва Мациевича. Так что смерть Мациевича, если она, конечно, как это утверждает фольклор, произошла из-за Столыпина, оказалась напрасной. Столыпин, по Сар-Даноилу, в 1910 году не должен был погибнуть.

3

К 1914 году ценой невероятных усилий и многочисленных человеческих жертв, смертных казней, тюремных заключений, ссылок в Сибирь и других карательных мер с индивидуальным террором в России удалось справиться. Никто не мог предположить, что через несколько лет он возродится и приобретет новые качества как инструмент нагнетания страха, слепого подчинения и безропотной покорности уже не в индивидуальном, а в государственном масштабе. Террор будет поставлен на службу государства, начнет год от года совершенствоваться и в самое короткое время достигнет форм и размеров, невиданных и даже немыслимых ранее.

До 1917 года большевики во главе с Лениным отвергали и даже неоднократно публично осуждали индивидуальный террор. Однако после Октября, в ответ на убийство эсерами видных деятелей партии Урицкого и Володарского, в стране объявили «красный террор», открыто ставивший своей первоочередной задачей физическое уничтожение политических противников. Так, они фактически взяли на вооружение программные положения прокламации известного уже нам Петра Зайчневского, в которой революционный террор провозглашался единственным методом переустройства мира.

В декабре 1917 года в Петрограде была создана печально знаменитая Всероссийская Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК). Комиссия разместилась в доме № 2 на Гороховой улице, построенном в 1788–1790 годах по проекту архитектора Джакомо Кваренги для президента Медицинской коллегии лейб-медика Екатерины II И.Ф. Фитингофа. С 1804 года в особняке Фитингофа располагались губернские присутственные места. С 1877 года на Гороховую улицу, 2, вселилось знаменитое Охранное отделение, ведавшее политическим сыском в России. После переезда в марте 1918 года Всероссийской чрезвычайной комиссии в Москву в доме на Гороховой, вплоть до окончания строительства Большого дома на Литейном проспекте, размещалось петроградское, а затем ленинградское отделение ВЧК и ОГПУ.

История дома на Гороховой неотделима от истории русского индивидуального террора. Именно здесь 24 января 1878 года террористка Вера Засулич стреляла в петербургского градоначальника генерала Трепова. И, по одной из версий, в подъезде того же особняка Фитингофа 30 августа 1918 года эсер Канигиссер застрелил председателя Петроградского отделения ВЧК Урицкого.

Если верить фольклору, вселению Чрезвычайной комиссии в дом на Гороховую предшествовали загадочные мистические события столетней давности. В свое время в этом доме жила дочь действительного статского советника И.Ф. Фитингофа, известная в Петербурге писательница баронесса Юлия де Крюденер. После смерти своего мужа она неожиданно для всех впала в мистицизм. Обладая незаурядной силой внушения, баронесса решила попробовать себя в качестве пророчицы, и даже преуспела на этом поприще. В столице ее называли «Петербургской Кассандрой». К ней обращались за помощью самые известные и влиятельные люди. Крюденер так уверовала в свой пророческий дар, что сочла возможным и даже необходимым последовать за Александром I во Францию. Она долгое время жила в Париже. Говорят, именно она предсказала Александру I бесславный конец его царствования. В 1818 году Юлия де Крюденер вернулась в Петербург. Однажды, подходя к своему дому на Гороховой улице, 2, она увидела через окна кровь, стекавшую по стенам квартиры. Потоки крови заливали подвалы, заполняя их доверху. Очнувшись от видения, побледневшая Юлия де Крюденер будто бы проговорила, обращаясь к своим спутникам: «Через сто лет в России будет то же, что во Франции, только страшнее. И начнется все с моего дома».

Прошло ровно 100 лет. Один из ближайших сподвижников Ленина Феликс Дзержинский был назначен председателем ВЧК по борьбе с контрреволюцией. Говорят, он был осведомлен о давнем пророчестве баронессы Крюденер. И то ли собирался опровергнуть его своей деятельностью, то ли хотел доказать миру, что речь в пророчестве шла всего лишь о «кровавом царском режиме», но именно вспомнив о ее зловещем предсказании, будто бы решительно заявил: «Здесь, в этом доме и будет работать наша революционная Чрезвычайная комиссия». Впрочем, если верить городскому фольклору, в подвалах дома на Гороховой кровь и в самом деле рекой не лилась. Здесь только допрашивали, ну, разве что пытали, добиваясь признательных показаний. Затем арестованных перевозили в Чесменский собор и там расстреливали. Там же, на Чесменском военном кладбище, трупы предавали земле.

Сколько судеб было искалечено в подвалах и кабинетах «Чрезвычайки», до сих пор остается неизвестным. Одно название этого зловещего учреждения сеяло ужас и страх среди горожан. Аббревиатуру ВЧК расшифровывали: «Всякому Человеку Конец», а саму Чрезвычайную комиссию называли «Чекушки», от чекуш – старинного инструмента, которым разбивали подмоченные и слипшиеся мешки с мукой. Иногда меняли всего одну букву, и «Чекушки» превращались в «Чикушки». О «Чрезвычайке» слагали запретные частушки:

Эх, раз, еще раз

Спела бы, да что-то

На Гороховую, два,

Ехать неохота.

Впрочем, чекистов побаивались не только законопослушные обыватели, но и обыкновенные уголовники:

В одну квартиру он ворвался,

На комиссара там нарвался,

С печальным шумом обнажался

И на Горохову попал.

Напомним, что с 1918 по 1927 год старинная Гороховая улица называлась Комиссаровской. Затем ее переименовали в улицу Дзержинского. Оба топонима тесно связаны с деятельностью пресловутой ВЧК. Страх перед «Чрезвычайкой» был настолько велик, что обывателям чекисты мерещились всюду. Говорят, однажды, много лет спустя, на вывеске «Сад Дзержинского» отвалилась первая буква. В Ленинграде долго говорили про «ад Дзержинского». В обязанности Чрезвычайной комиссии была вменена борьба с новым опасным социальным явлением – беспризорщиной. Это странное на первый взгляд сочетание карательной деятельности с воспитательными функциями вполне объяснимо. Всем было хорошо понятно, что беспризорность чекисты породили сами, расстреливая направо и налево взрослое население и оставляя детей бездомными сиротами, лишенными родительской опеки. Цинизм ситуации состоял в том, что на чекистов возлагалась забота о детях убитых ими родителей. После этого фольклор переименовал ЧК в ДЧК, то есть «Детскую Чрезвычайную комиссию», или «Детскую чрезвычайку». В стране появилась едва ли не первая советская страшилка, которой очень долго пугали детей:

Мальчик просит папу, маму:

«Дайте сахар и чайку». —

«Замолчи, троцкист поганый!

Отведу тебя в ЧеКу».

После ареста родителей всех детей репрессированных «врагов народа» чекисты распределяли по интернатам. Перед отправкой их свозили в специальные распределители, один из которых находился на улице Академика Павлова. От страха ребята плакали, и, говорят, от такого тихого плача сотен детей в подушку «стояло какое-то напряжение – шум как у моря». Другой детский распределитель располагался в Невском районе, в казармах бывшего завода Максвел ля на улице Ткачей. Этот распределитель запомнился ленинградцам по страшному фольклорному адресу: «Улица Ткачей, дом палачей».

Чрезвычайная комиссия стремительно превращалась в пугающий символ новой России. Казалось, туда сходились все дороги, а оттуда выхода не было никакого. В арсенале городского фольклора сохранилось огромное множество частушек на мотив популярной матросской плясовой песни «Яблочко». Героем абсолютного большинства из них стала в те годы Чрезвычайная комиссия в ее многочисленных столичных и периферийных ипостасях: ВЧК, ЧК, Губчека и так далее:

Эх, яблочко,

Куда катишься?

В Ве Че Ку попадешь —

Не воротишься.

Прозвище «чекисты» приросло к сотрудникам Чрезвычайной комиссии сразу и навсегда. Их так называли вне зависимости от того, какое название в дальнейшем носила эта пресловутая организация: ГПУ, НКВД или КГБ. Чекистам принадлежит ведущая роль в развязывании террора против собственного народа.

Между тем чудовищный шквал репрессий, обрушившийся на Ленинград в 1930-х годах и оставивший в душах и сердцах ленинградцев незаживающие и саднящие раны, на самом деле не был чем-то неожиданным и непредсказуемым. В ленинградском фольклоре зафиксирована формула, в которой сконцентрировано ясное и недвусмысленное понимание ленинградцами неумолимой логики происходивших в стране процессов: «Выстрел „Авроры“ – начало террора». Но если послереволюционный, так называемый красный террор был все-таки обусловлен непримиримой классовой борьбой, а затем и Гражданской войной между противниками и сторонниками советской власти, то зримых причин к репрессиям в мирное время люди не видели.

Принято считать, что массовый террор в Ленинграде был спровоцирован убийством в коридоре Смольного первого секретаря обкома ВКП(б) С.М. Кирова 1 декабря 1934 года. Это действительно так. Однако ленинградский фольклор свидетельствует о том, что опыт бессудных расправ приобретался давно. Среди верующих ленинградцев долгое время бытовала страшная легенда о заживо погребенных на Смоленском кладбище сорока священниках Ленинградской епархии. В 1920-х годах их якобы привезли сюда, поставили на краю вырытой ямы и велели «отречься от веры или ложиться живыми в могилу». Священники веру не предали и молча легли на дно траншеи. Три дня после этого, рассказывает легенда, шевелилась земля над могилою заживо погребенных, и в ветвях кладбищенских деревьев слышался скорбный плач по погибшим. Затем люди будто бы видели, как упал на то место божественный луч, и все замерло. Этот участок Смоленского кладбища до сих пор привлекает внимание необычным убранством. Здесь можно увидеть зажженные свечи, бумажные цветы, ленточки, записки и «нарисованные от руки плакаты».

В городе жива легенда о некой фигуре монаха в черном, который появляется по ночам у расстрельной стены на Никольском кладбище Александро-Невской лавры, где также казнили священников. «Один из доцентов института имени Герцена, считавший подобные рассказы байками, на спор согласился провести ночь на кладбище. На следующий день доцента нашли мертвым у самой стены. Он был совершенно седым, и на его теле не было никаких следов насилия».

В 1920-е годы, после ареста по заведомо сфабрикованным обвинениям деятелей ленинградской гуманитарной науки, в том числе работников Центрального бюро краеведения, в фольклоре появился «архитектурный» термин «репрессанс», который недвусмысленно намекал на неизбежную эволюцию всей послереволюционной жизни: «От палаццо до палатки, от барокко до барака». Пока еще это были только бараки на Соловках, куда отправляли на перевоспитание по хорошо инсценированным заранее решениям судебных органов.

Седьмого марта 1934 года вышел указ об уголовном преследовании гомосексуалистов. Будто бы сразу после выхода указа были организованы массовые облавы и бессудные убийства подозреваемых в нетрадиционных половых связях – так называемых «голубых». Одновременно было решено раз навсегда покончить в обеих столицах и с бандитизмом, неискорененным еще со времен революции и Гражданской войны. Действовали по тому же революционному принципу. По Ленинграду на милицейских машинах разъезжали гэпэушники и если натыкались на подозрительную группу людей, тут же в ближайшем дворе брали подписи нескольких случайных свидетелей, составляли протокол, ставили людей к стенке и на глазах прохожих расстреливали. Трупы грузили в машину и уезжали. Так что к трагическому для Ленинграда дню 1 декабря 1934 года опыт был уже вполне достаточным.

Убийство Кирова, осуществленное в этот день, стало одним из самых громких террористических актов довоенного времени в Ленинграде.

Настоящая фамилия Сергея Мироновича Кирова – Костри-ков. Партийный псевдоним Киров образован им от имени Кира Великого, легендарного персидского полководца, жившего в VI веке до н. э. Киров родился в маленьком городке Вятской губернии Уржуме. После октября 1917 года возглавил борьбу за советскую власть на Кавказе. С февраля 1926 по декабрь 1934 года был первым секретарем Ленинградского обкома ВКП(б), считался «любимцем партии». Так его называли в стране. Согласно официальным советским источникам, которые, кстати, не противоречат многочисленным свидетельствам самих ленинградцев, время руководства городом Кировым было одним из самых ярких периодов в жизни социалистического Ленинграда. Киров заботился о горожанах, любил город, много сделал для его восстановления после хозяйственной разрухи 1920-х годов. «Наш Мироныч» – с уважением называли его ленинградцы.

Являясь членом Политбюро ЦК ВКП(б), Киров в партийной иерархии считался одним из главных претендентов на руководство партии и государства. Злодейское убийство Кирова, которое произошло в коридоре Смольного, фольклор связывает в первую очередь именно с этим обстоятельством. Как известно, Сталин конкурентов не жаловал.

То, что убийство Мироныча было санкционировано и организовано Москвой, городской фольклор сомнению не подвергал. С мрачным юмором в тесных ленинградских коммуналках рассказывали анекдот.

На следующий дет после убийства, на заседании президиума ЦК ВКП(б) Сталин невнятно и с сильным грузинским акцентом проговорил: «Товарищи, вчера в Ленинграде убили Кирова». Вздрогнув от неожиданности и ничего не расслышав, Буденный спросил: «Кого убили?» – «Кирова», – так же невнятно повторил Сталин. «Кого, кого, Иосиф Виссарионович?» – «Кого, кого, – передразнил Сталин, – Кого надо, того и убили».

Согласно фольклору, этот криминальный эпизод политической жизни Ленинграда начался после того, как Киров перевел «красивую жену» инструктора обкома Леонида Николаева, Мильду Драуле, к себе в аппарат. Пронесся слух об их связи. Николаев учинил скандал, за что тут же был арестован. Через некоторое время его выпустили, но лишили права свободного посещения Смольного. Затем, согласно одному из преданий, произошла таинственная встреча Николаева со Сталиным, который будто бы сказал оскорбленному Николаеву: «Вы ведете себя правильно. Вы должны вести себя как мужчина. То, что Киров большой человек, ничего не значит. Вы имеете право на месть, и мы поймем вас, как мужчину».

После этого разговора Николаев будто бы снова получил свободный доступ в Смольный. 1 декабря 1934 года он разрядил в Кирова свой пистолет, сказав при этом: «Так будет с каждым, кто захочет спать с моей женой».

Так это было или иначе, но в Ленинграде истинным виновником смерти любимца города считали вовсе не Николаева. В этом можно легко убедиться по частушке, которую, озираясь по сторонам и понижая голос до шепота, передавали друг другу ленинградцы. Вариантов этой частушки множество. Но все они об одном и том же:

На столе стоят

Два стаканчика.

Убили Кирова

Из наганчика.

Эх, девочки —

Помидорчики.

Убили Кирова

В коридорчике.

Самолет летит,

Под ним проталина.

Убили Кирова.

Убьют и Сталина.

Сохранился любопытный анекдот.

Милиционер задержал пьяного, распевающего частушку:

Огурчики

Да помидорчики.

Сталин Кирова убил

В коридорчике.

Сердобольная старушка вступилась: «Отпустите его. Разве вы не видите, что он сумасшедший?» – «Не мешайте, гражданочка. Может, он и сумасшедший, но поет правильно».

Обратим внимание и на поразительную осведомленность питерского фольклора. Киров действительно был убит не в огромном – на всю длину здания – коридоре Смольного, а в его боковом ответвлении – тупиковом коридорчике. Это официальная версия.

Если верить тому же фольклору, Сталин убил Кирова из мести. Известно, что на XVII съезде партии многие коммунисты предлагали Кирову выдвинуть свою кандидатуру на пост первого секретаря ВКП(б). Преданный Киров отказался и в порыве братской любви к Сталину рассказал ему об этом. Сталин обнял его, прижал к груди и будто бы прошептал на ухо своему любимцу: «Я тебе этого никогда не забуду». И не забыл.

В последнее время появилась еще одна версия убийства Кирова. Правда, смахивает она, скорее, на легенду. Согласно этой версии, 1 декабря Киров не должен был быть в Смольном. Он и в самом деле остался дома и готовился к докладу, с которым должен был выступить вечером в Таврическом дворце. Однако днем ему будто бы позвонила Мильда Драуле и они договорились немедленно встретиться в смольнинском кабинете Кирова. Об этом каким-то неведомым образом узнал Николаев. Он срочно бросился в Смольный, ворвался в кабинет первого секретаря и застал-таки любовников в самый неподходящий момент. Его жена возлежала на кабинетном столе, рядом лежал Киров. Николаев выстрелил почти в упор. Эту версию, по утверждению ее авторов, доказывает и вычисленная в процессе следствия траектория полета пули, которая была бы иной, если бы тот роковой выстрел был произведен не в лежащего, а в идущего по коридору Смольного Кирова.

По малодостоверному преданию, Николаев погиб во время одного из допросов. Якобы его лично застрелил Сталин.

Буквально сразу после трагической смерти Сергея Мироновича Кирова в Ленинграде начались массовые аресты. Террор в рамках «Кировского дела» приобрел невиданный размах. Тысячи людей были расстреляны, сосланы, приговорены к тюремному заключению. «Кировская высылка», «кировцы», «убийцы Кирова» – такими мрачными определениями пополнился ленинградский фольклор того времени.

Чтобы не показалось, будто городской фольклор был однозначен в оценках деятельности последовательного большевика-ленинца, каким был на самом деле Киров, приведем еще одну легенду. В начале 1930-х годов Ленинградскому обкому партии совместно с управлением ОГПУ было поручено поставить точку в вопросе о месте захоронения сердца великого русского полководца М.И. Кутузова. Согласно легендам, оно было погребено отдельно от тела полководца, вблизи одной из военных дорог, где Кутузов скончался, в Силезии, на местном кладбище Тиллендорф. Было решено вскрыть могилу Кутузова в Казанском соборе и либо подтвердить, либо опровергнуть эти легенды. Участников акции вызвали в кабинет к Кирову. И они будто бы услышали следующее напутствие: «Надо вскрыть склеп и решить важнейший научный вопрос: где захоронено сердце Кутузова. А заодно и пошарить кругом, и если там окажутся ордена и регалии фельдмаршала, то их изъять». Видимо, любимец партии и народа, в конечном счете, был обыкновенным порождением необыкновенного времени. Говорят, когда на Кавказе узнали об убийстве Кирова, то изменили свое отношение к Сталину. Любовь к нему стала еще большей, так много зла натворил в тех краях «мальчик из Уржума», как любили ласково и нежно называть Кирова в советских школьных учебниках.

Только в одном 1935 году по так называемому «Кировскому делу» было вывезено из Ленинграда более 200 тысяч человек. На сборы давали три дня. Затем всех грузили в такназываемые «эшелоны слез», каждый из которых состоял из двух паровозов и шестидесяти вагонов. Иногда эти поезда называли «Дворянская стрела», по социальному составу отправляемых в ссылку ленинградцев дворянского происхождения. «Кировская высылка», или «Кировский поток», тянулся на Север, в лагеря, расположенные в пустынных заснеженных районах Коми АССР. «Здесь жили сто пятьдесят тысяч комиков и гораздо больше трагиков», – горько шутили сосланные ленинградцы. Другим местом ссылки была Сибирь. Название города Омска в то время расшифровывали как «Отдаленное Место Ссылки Каторжников».

Иногда ссылка в лагеря заменялась правом жить в других городах страны, за исключением семи крупнейших промышленных и административных центров, среди которых Ленинград стоял на почетном втором, после Москвы, месте. В народе это наказание получило название «Минус семь». Многие репрессированные остаток своей жизни должны были провести на Соловках, где советские методы социалистической перековки достигали наивысшей степени цинизма. Обреченные на советское перевоспитание, академические профессора, бывшие царские офицеры и священнослужители под музыку духовых оркестров, состоящих в основном из уголовников, ворочали огромные бревна (на блатном жаргоне – б аланы), подготавливая их к сплаву:

Соловки на Белом море,

Пароход, Нева.

Там грузят одни валаны

И пилят дрова.

Музыка и спорт.

Чем же не курорт.

Город давних культурных традиций Ленинград шел к объявленному с невиданным лицемерием государственному «празднику» – 100-летию со дня гибели A.C. Пушкина, который должен был состояться в январе 1937 года. Ленинградцы особенно остро чувствовали фарисейский подтекст этого мероприятия. «Пушкин был первым, кто не пережил 37-го года», – говорили они и вкладывали в уста лучшего друга поэтов всего мира товарища Сталина короткую фразу с известным акцентом: «Если бы Пушкин жил не в XIX, а в XX веке, он все равно бы умер в 37-м». Согласно одному из анекдотов, Пушкин пришел однажды на прием к Сталину. «На что жалуетесь, товарищ Пушкин?» – «Жить негде, товарищ Сталин». Сталин снимает трубку: «Моссовет! Бобровникова мне! Товарищ Бобровников? У меня тут товарищ Пушкин. Чтобы завтра у него была квартира. Какие еще проблемы, товарищ Пушкин?» – «Не печатают меня, товарищ Сталин». Сталин снова снимает трубку: «Союз писателей! Фадеева! Товарищ Фадеев? Тут у меня товарищ Пушкин. Чтобы завтра напечатать его большим тиражом». Пушкин поблагодарил вождя и ушел. Сталин снова снимает трубку: «Товарищ Дантес! Пушкин уже вышел». По окончании всесоюзных пушкинских «торжеств» в интеллигентской среде родилась новая замогильная шутка: «Какая жизнь, такие и праздники».

Проблемы были не только у Пушкина. Если верить фольклору, известный пианист, профессор Ленинградской консерватории Владимир Софроницкий, играя однажды на рояле, с силой захлопнул крышку и воскликнул: «Не могу играть! Мне все кажется, что придет милиционер и скажет: „Не так играете“».

Рассказывают, что как-то во время гастролей в Ленинграде любимый цирковой клоун ленинградской детворы М.Н. Румянцев, выходивший на арену под именем Карандаш, появился на манеже с мешком картошки. Сбросил его с плеч и устало сел на него посреди арены. Оркестр оборвал музыку, зрители настороженно притихли, а Румянцев молчал. Сидел на мешке и молчал. «Ну, что ты уселся на картошке?» – прервал затянувшееся молчание напарник. «А весь Ленинград на картошке сидит, и я сел», – в гробовой тишине произнес клоун. Говорят, на этой реплике и закончились его ленинградские гастроли.

Не успели ленинградцы оправиться от потрясений войны и блокады, как городу был нанесен еще один удар, нацеленный на этот раз на хозяйственный, административный и партийный актив Ленинграда. В 1948 году началось сфабрикованное в Москве «Ленинградское дело». Арестованы были почти все крупные партийные и хозяйственные руководители города, еще совсем недавно возглавлявшие жизнь и деятельность Ленинграда во время Великой Отечественной войны и блокады. Обвиняемым инкриминировалось возвеличивание роли Ленинграда в победе над фашистами в ущерб роли Сталина, в попытке создания компартии РСФСР и в желании вернуть столицу страны в Ленинград. Только в Ленинграде и области по этому «делу» были репрессированы и расстреляны десятки тысяч человек, в том числе около 2000 высших и средних партийных работников. Суд над главными обвиняемыми происходил в Доме офицеров. Как вспоминают очевидцы, в конце процесса произошла «страшная и какая-то мистическая сцена». Сразу после оглашения смертного приговора в зале появились сотрудники госбезопасности. Они молча «набросили на приговоренных к расстрелу белые саваны и на руках вынесли их из зала». Приговор тут же был приведен к исполнению.

«Ленинградское дело» поставило крест на кадровой политике Ленинграда, сводившейся к выдвижению на высшие партийные и хозяйственные посты наиболее ярких, деятельных и активных членов партии, способных принимать самостоятельные решения. На их место пришли послушные исполнители воли Сталина, а он, как известно, боялся «города трех революций», и незаурядные, выдающиеся «хозяева» Ленинграда ему были не нужны.

За четверть века после «Ленинградского дела» сменилось около десятка первых секретарей и председателей Ленгорисполкома, и все они канули в Лету, не оставив после себя ничего, кроме фамилий в архивах новостных лент, да одного-двух анекдотов в городском фольклоре, характеризующих их далеко не с лучшей стороны. Все они являли собой образцы ограниченности, невежества, кичливости и высокомерия. В фольклоре сохранился анекдот, как первый секретарь обкома КПСС Василий Сергеевич Толстиков на вопрос иностранного журналиста о смертности в Советском Союзе ответил, что «у нас смертности нет». Он же вызвал на ковер создателей фильма «Проводы белых ночей» и, брызгая слюной, кричал: «Я вас сотру в порошок! У вас на глазах гуляющих молодых людей поднимается бетонный мост. Что это за символ?» Другой «хозяин» города, председатель Ленгорисполкома Николай Иванович Смирнов привел иностранных гостей в Эрмитаж и, остановившись у статуи Вольтера, хвастливо воскликнул: «А это наш генералиссимус!» Еще один первый секретарь Ленинградского обкома КПСС Борис Вениаминович Гидаспов, согласно городскому фольклору, оказался в компании «трех злых демонов» Ленинграда: Гестапова, Неврозова и Кошмаровского. Так ленинградцы безжалостно окрестили его, тележурналиста Александра Невзорова и телевизионного лекаря, шарлатана Анатолия Кашпировского. Наиболее запоминающимся среди первых секретарей обкома был Григорий Васильевич Романов. Да и того, как мы уже знаем, его же сотрудники за глаза безжалостно называли Гэ. Вэ.

Память о репрессиях в Ленинграде настолько жива, что всякие изменения в политическом строе страны вызывают чувство смутного страха и недоверия. При всеобщем одобрении политики демократизации общества в конце 1980-х годов можно было услышать и нотки определенного сомнения: «Был Берия, стала мэрия». Ассоциации, связанные с мрачным именем всесильного и беспощадного начальника сталинской полиции, не покидают петербуржцев до сих пор. О нем рассказывают самые невероятные небылицы, вплоть до московских легенд о том, что в кремлевском кабинете Лаврентия Павловича в специальных шкафах стояли «заспиртованные головы царя и членов его семьи в качестве символов окончательной победы коммунизма». Вряд ли нормальные ленинградцы в эти фантастические вымыслы верили, но то, что символы его мрачной деятельности до сих пор преследуют и поражают, можно не сомневаться.

4

Одним из самых страшных символов эпохи Большого террора стал в Ленинграде «Большой дом» – комплекс административных зданий, построенных на месте сожженного в феврале 1917 года восставшим народом и затем разрушенного одного из символов свергнутой монархии Окружного суда. За несколько дней до этого по Петрограду пронесся слух, что некая дама видела во сне Окружной суд, охваченный пламенем. Развалины суда долгое время так и стояли, напоминая о разрушительном красном пламени революции. Рядом с Окружным судом на Литейном проспекте стоял собор преподобного Сергия Радонежского, возведенный в конце XVIII века в память о национальном герое Древней Руси Сергии Радонежском, в народе его называли Артиллерийской церковью. В начале 1930-х годов собор взорвали. В 1931–1932 годах на месте этих двух зданий вдоль Литейного проспекта в квартале между улицами Воинова (ныне Шпалерная) и Чайковского (в прошлом Сергиевская) были выстроены два административных здания: № 4 – по проекту архитекторов А.И. Гегелло, H.A. Троцкого и A.A. Оля, и № 6, спроектированное И.Ф. Безпаловым. Решенные в монументальных формах конструктивизма, выходящие сразу на три транспортные магистрали, они заняли ведущее положение в окружающей городской среде и давно стали архитектурными доминантами всего Литейного проспекта.

Оба дома, объединенные общими переходами и коридорами, были также соединены еще с одним зданием – старинной царской тюрьмой, расположенной на участке № 25 по Шпалерной улице. Это так называемый Дом предварительного заключения (ДПЗ), знаменитая в свое время «Шпалерка» – внутренняя тюрьма, или «Глухарь», на языке заключенных, в которой сидел еще сам

Владимир Ильич, и где, по местным преданиям, он неоднократно «ел чернильницу, изготовленную из хлеба, и запивал чернилами из молока». В мрачном фольклоре советского периода истории тюрьмы ее аббревиатура ДПЗ хорошо известна расшифровкой: «Домой Пойти Забудь» и пресловутыми «шпалерными тройками», – внесудебными органами из трех человек, назначенными от КГБ и ВКП(б). Через эти «тройки» прошли десятки тысяч расстрелянных и замученных в советских тюрьмах и лагерях людей. О «Шпалерке» пели песни, слова которых до сих пор с содроганием вспоминают пережившие ужасы заключения питерцы:

Шпалерка, Шпалерка,

Железная дверка…

Поэтическое творчество мало чем отличалось от песенного. Темы были столь же болезненными и тягостными:

На улице Шпалерной

Стоит высокий дом.

Войдешь туда ребенком,

А выйдешь стариком.

Литейный четыре,

Четвертый подъезд.

Здесь много хороших

Посадочных мест.

Внутренний коридорчик между тюрьмой и административным зданием известен по имени «Таиров переулок». Он такой же криволинейный, как и подлинный переулок, что находится вблизи Сенной площади. Здесь заключенные, ведомые из камер на допросы и обратно, могли случайно встретиться друг с другом. Переход из одного здания в другое среди арестантов назывался «Мостиком вздохов». Согласно тюремным правилам, при такой встрече одного из арестантов останавливали и поворачивали лицом к стене, пока другой заключенный не пройдет мимо. Легкий, едва уловимый вздох был единственным способом отметить свое присутствие и обратить на себя внимание собрата по несчастью. Этим приемом широко пользовались. О нем хорошо помнят многие петербуржцы, прошедшие дорогами шпалерного ада.

С 1932 года во всех трех зданиях расположилось управление НКВД – зловещая организация с более чем мрачной репутацией. В народе она имела соответствующие прозвища: «Жандармерия», «Девятый угол», «Девятый вал», «Мусорная управа», «Черная сотня». Деятельность этого ненавистного народом карательного института советской власти оставила неизгладимый след в судьбах сотен тысяч ленинградцев.

Характерными были фольклорные наименования и всего комплекса этих сооружений. Его называли: «Большой дом», «Литейка», «Белый дом», «Серый дом», «Собор Пляса-на-крови» или «Дом на Шпалерной» – по ассоциации со старинной тюрьмой «Шпалеркой», и даже «Малой Лубянкой» – по аналогии с печально знаменитой московской Лубянкой. «Большой дом» стал страшным символом беззакония и террора, знаком беды, нависшей над городом.

В 1950-х годах, когда деятельность НКВД впервые была предана осторожной и весьма выборочной огласке, начали появляться первые оценки, которые народ формулировал в анекдотах.

Приезжий, выходя из Финляндского вокзала, останавливает прохожего: «Скажите, пожалуйста, где здесь Госстрах?» Прохожий указывает на противоположный берег Невы:

«Где Госстрах не знаю, а госужас – напротив».

Армянское радио спросили: «Что такое комочек перьев, а под ним ужас?» – «Это воробей сидит на крыше Большого дома».

Согласно одной из легенд, Большой дом под землей имеет столько же этажей, сколько над ней. В фольклоре это легендарное обстоятельство превратилось в расхожий символ, зафиксированный в огромном количестве анекдотов. Вот только некоторые из них:

«Какой самый высокий дом в Ленинграде?» – «Административное здание на Литейном. Из его подвалов видна Сибирь».

В трамвае стоит гражданин, читает газету и говорит вполголоса: «Доведет он нас до ручки». Его тут же забирают. В «Большом доме» допрос: «Так что вы сказали? Кто доведет нас до ручки?» – «Как кто? Конечно, Трумен»! – «A-а так! Ну ладно, идите в таком случае». Он выскочил. Потом вернулся, просунул голову в дверь: «Скажите, а вы кого имели в виду?

Вы знаете Рабиновича, который жил напротив «Большого дома»? Так вот, теперь он живет напротив.

«Что выше – ОГПУ или Исаакиевский собор?» – «Конечно ОГПУ. С Исаакиевского собора виден Кронштадт, а из ОГПУ – Соловки и Сибирь».

Напомним, что ОГПУ – аббревиатура Объединенного Государственного Политического Управления, в функции которого в советские времена входила охрана государственной безопасности, в народе расшифровывалась: «О Господи, Помоги Убежать». И наоборот: «Убежишь – Поймают, Голову Оторвут».

Ленинградцы со знанием дела уточняли: «С Исаакиевского собора виден Кронштадт, хотя до него 30 километров, а из подвалов „Большого дома“ видны Соловки, хотя до них – 300».

Говорят, первоначально подвалы «Большого дома» были разделены на три отсека, в одном из которых и производились расстрелы. Сейчас он будто бы замурован. Правда, среди сотрудников самого «Большого дома» ходят легенды о том, что в «Большом доме» будто бы велись только допросы, а расстрелы якобы производились в «Крестах» на противоположном берегу Невы. Действительно, есть легенда, согласно которой между «Большим домом» и «Крестами» существовал подземный ход. Сохранились легенды и о самих допросах. Будто бы в кабинетах следователей стояли большие книжные шкафы, которые на самом деле были пустыми внутри и служили для изощренных пыток над заключенными.

По воспоминаниям ленинградцев, во время блокады в городе рассказывали о том, что даже в то жуткое время в секретных подвалах «Большого дома» днем и ночью не прекращалась работа специальной электрической мельницы по перемалыванию тел замученных и расстрелянных узников сталинского режима. Ее жернова прерывали свою страшную работу, только когда электричества не хватало даже для освещения кабинетов Смольного. Но и тогда, утверждает легенда, не прекращалось исполнение расстрельных приговоров «шпалерных троек». Трупы казненных просто сбрасывали в Неву.

Для удобства энкаведешников из подвалов «Большого дома» была проложена специальная сливная труба, по которой кровь замученных и казненных стекала прямо в Неву С тех пор ленинградцы уверены, что именно поэтому цвет воды в Неве напротив «Большого дома» навсегда приобрел красновато-кирпичный оттенок. Убедить их в том, что необычная окраска воды в этом месте Невы зависит от природной особенности донного грунта, невозможно.

Известно, что за все время блокады в дом на Литейном не попала ни одна немецкая бомба и ни один вражеский снаряд. Легенды утверждают, что немецкие летчики и артиллеристы знали о живом щите, устроенном советскими чекистами. В верхнем этаже «Большого дома» якобы содержались пленные гитлеровские офицеры. И немецкие летчики будто бы знали об этом. Подозрительная осведомленность фашистов вызывала у блокадников странное ощущение. Они были уверены, что утечка информации была намеренной. До сих пор жива и другая легенда. Согласно ей, в башенках над крышей «Большого дома», которые на самом деле предназначались для соляриев, будто бы во время войны были размещены зенитные орудия, направленные в сторону Литейного моста. Так гэпэушники собирались отражать возможное нападение немцев со стороны Финляндского вокзала.

На фоне этих кошмаров родилась легенда о том, что жизнь большинства строителей этого одиозного дома трагически оборвалась в его пыточных камерах. Новые хозяева, утверждает легенда, позаботились о том, чтобы тайна бесчисленных секретных застенков НКВД была навеки сохранена теми, кто о них знал.

Петербургский фольклор до сих пор обращается к зловещей деятельности одного из самых страшных учреждений советской власти, которая сумела вовлечь в безумную пляску смерти, наряду с откровенными противниками режима, ее верноподданных апологетов и просто законопослушных граждан. Не нам с вами, с высоты наших знаний и информированности, судить или осуждать их. Фольклор этим не занимается. Он просто констатирует. И каждый, даже самый ничтожный штрих той жизни, сохраненный для нас, важен как бесценное свидетельство очевидцев и участников событий нашей истории:

Надпись на дверях «Большого дома»: «Посторонним вход воспрещен». Двое останавливаются. Читают. «А если бы было разрешено, ты бы сам вошел?»

Объявление у входа в «Большой дом»: «Звонок не работает.

Стучать по телефону».

Еще одно объявление: «Прием граждан круглосуточно».

Такая была жизнь. Она добросовестно отражалась в зеркале фольклора.

В заключение интересно напомнить, что еще в начале XX века на Литейном проспекте, перед зданием «Арсенала» стоял целый ряд старинных пушек. Они украшали старинное здание, построенное специально для промышленного производства этих боевых орудий. Дула пушек смотрели на противоположную сторону проспекта, где высилось здание Окружного суда. Петербургские умники того времени злословили: «Пушки направлены на правосудие». Затем на месте Окружного суда появился «Большой дом», и пушки долгое время были «нацелены» на него. Что при этом говорили ленинградцы, нам неизвестно. Но пушки убрали. Это произошло после смерти Сталина.

С его смертью в Советском Союзе прекратилось и дьявольское безумие государственного террора. Это напоминание тем, кто и сегодня пытается доказать, что в массовых репрессиях против собственного народа виноват кто угодно, только не «лучший друг и любимый учитель всего человечества».

Полководцы Великой Отечественной войны: как они виделись в городском фольклоре

1

Страшные потери, понесенные Красной армией в первые часы, дни, недели и месяцы войны, нельзя объяснить только внезапной, вероломной, без объявления войны агрессией фашистской Германии на миролюбивый Советский Союз, как об этом на протяжении многих десятилетий с упорством, достойным лучшего применения, твердила неутомимая советская пропаганда. Это не так. Войну ждали. К войне готовились. Якобы именно для этого в 1939 году с Германией и был заключен Пакт о ненападении и Договор о дружбе и границе. Это будто бы давало дополнительную возможность Советскому Союзу подготовиться к возможной войне, причем к войне не оборонительной, а наступательной, как об этом объявил сам Сталин в речи перед выпускниками военных академий в мае 1941 года. И действительно, вроде бы готовились. Численность Красной армии возросла с 2,5 миллионов в январе 1939 года до 4,2 миллионов к январю 1941 года. А к 1 июня того же 1941 года она достигла небывалой отметки в 5 миллионов человек. На выпуск военной техники была ориентирована практически вся легкая и тяжелая промышленность огромной индустриальной страны. Втрое увеличились Военно-воздушные силы, стремительно нарастал выпуск танков. Был создан мощный Военно-морской флот.

И тем не менее война застала страну врасплох. Оцепенение, охватившее армию, стоило нам слишком дорого. По официальным данным Министерства обороны только «безвозвратные потери 1941 года составили 3 миллиона 308 тысяч человек». За один месяц после начала войны немецкая армия продвинулась на 700 километров вглубь Советского Союза. Были оккупированы Молдавия, Белоруссия, Латвия, Эстония, Литва, половина Украины. Немецкие войска вошли в столицы союзных республик Киев и Минск, замкнули блокадное кольцо вокруг Ленинграда, стремительно продвигались к Москве.

К сожалению, в первый период войны не выдержал испытания на прочность и прославленный в героических стихах и песнях моральный дух советского воина, его патриотизм. Винить за это солдата нельзя. О какой беззаветной любви к советской власти могла идти речь, если еще так жива была память о погибших родных и близких во время бесчеловечного раскулачивания и массовой коллективизации, память об арестах и переселениях, память об утраченном домашнем хозяйстве и голодном существовании в закрепощенной беспаспортной деревне? С 1941 по 1945 год в плену оказались 5 миллионов 800 тысяч военнослужащих, из них только в первые месяцы войны в плен сдались около 3 миллионов солдат и офицеров Советской армии. По количеству это равнялось численности всей нашей армии в мирное время. Среди них были и представители высшего командования. Из 81 генерала, взятых в плен немцами за все время войны, 77 были пленены в первые месяцы.

Но и это еще не все. За всю историю мировых войн Советский Союз оказался единственной в мире страной, почти миллион граждан которой добровольно записался во вражескую армию. О чем еще, кроме крайне негативного отношения к советской власти рабоче-крестьянских масс, из которых в основном и состоял рядовой состав Вооруженных сил, может говорить этот позорный феномен в отечественной истории? Были, конечно, и другие примеры: и мужество, и героизм, и самопожертвование, и подлинный патриотизм, но это не дает оснований пренебречь цифрами, отказаться от них ради каких-то высших целей. Что было, то было.

В 1942 году вышел приказ Народного комиссара обороны за № 227, в котором косвенно признавался беспрецедентно низкий моральный дух армии. В приказе говорилось: «…народ проклинает Красную армию, которая оставляет на растерзание врагу женщин, стариков и детей…» Но ни бесчеловечные приказы командования, ни жесточайшие репрессии НКВД не помогали. По некоторым данным, опубликованным недавно в немецкой газете Suddeutsche Zeitung, только «в Сталинграде было расстреляно за трусость 13 ООО советских солдат». Только ли за трусость? И можно ли назвать трусостью нежелание выполнять бесчеловечные приказы бездарных командиров и устилать собственными трупами дорогу к победе?

Но дело было не только в рядовых. Репрессии свирепствующих бериевских палачей в равной степени распространялись на солдат и младших офицеров, на высший командный состав. За время войны по приговорам военных трибуналов было расстреляно 20 генералов. Правда, в вину им вменялось, кроме трусости, еще и некомпетентность, и грубые ошибки в командовании армиями и фронтами, приведшими к поражениям в тех или иных сражениях.

И все-таки, смеем утверждать, что далеко не только это стало подлинной причиной жестоких поражений первых месяцев войны. Что же тогда?

История Советского Союза, начавшаяся с большевистского переворота в октябре 1917 года, в совокупной народной памяти ассоциировалась с холостым, то есть, как этого очень хотелось партийным идеологам, гуманным, мирным, выстрелом «Авроры» по Зимнему дворцу. Было и другое. В фольклоре, как мы уже однажды говорили, это было сформулировано в бескомпромиссной формуле: «Выстрел „Авроры“ – начало террора». В отличие от индивидуального террора, свирепствовавшего в России в предреволюционные десятилетия, теперь это был уже государственный террор. Он подчинялся строгой революционной логике, выработанной еще в пору подпольного индивидуального террора: «Кто не с нами, тот против нас» и «Если враг не сдается, его уничтожают». Государственный террор носил классовый характер. Разбираться с каждой отдельной личностью было недосуг. Строительство коммунизма не терпело отлагательств. Репрессиям подвергались целые социальные группы: сначала кулаки и подкулачники, затем казаки и кронштадтские моряки, потом бывшие дворяне, аристократы, священнослужители, интеллигенты. К началу 1930-х годов добрались до офицерского состава Красной армии. Каждый раз это освящалось лицемерной, не поддающейся никакой логике сталинской демагогией. С одной стороны: «Кадры решают все», с другой – «Незаменимых у нас нет». Это одновременно и развязывало руки сталинским опричникам, и успокаивало народ.

Террор против армии сделал свое черное дело. Было репрессировано около 40 тысяч командиров всех рангов, среди которых военкомы полков составили третью часть всех пострадавших. Только генералов в 1937–1941 годах в застенках НКВД физически уничтожили 802 человека. Это было более чем вдвое больше, чем всех генералов, погибших в сражениях Великой Отечественной войны в 1941–1945 годах.

Чтобы представить масштабы террора, приведем опубликованные в широкой печати цифры расстрелянных командиров высшего состава. Из 16 командармов 1-го и 2-го ранга погибли 15; из 67 комкоров – 60; из 199 комдивов – 136; из 397 комбригов – 221; из 4 флагманов флота – 4; из 6 флагманов 1-го ранга – 6; из 15 флагманов 2-го ранга – 9; из 17 армейских комиссаров 1-го и 2-го ранга – 17; из 29 корпусных генералов – 25; из 97 дивизионных комиссаров – 79; из 36 бригадных комиссаров – 34.

Умело спроектированная в кабинетах Кремля, хорошо отлаженная в иезуитских средневековых застенках Лубянки и обильно смазанная жертвенной кровью соотечественников репрессивная машина сбоев не давала. Достаточно привести только один факт. К осени 1941 года на Лубянке, в ожидании решения своей судьбы оставалось 25 генералов и высших офицеров Красной армии, дела которых по разным причинам не успели закончить. В преддверии возможного захвата немцами Москвы их вывезли в Куйбышев и в октябре того же года без суда расстреляли. Некоторым из них в ходе предварительного следствия ставились в вину в том числе антигерманские настроения, за которые, как известно, в мирные предвоенные годы многие расплачивались свободой, а то и жизнью.

С профессиональным интересом за происходящим в Советском Союзе следили в фашистской Германии. Однажды, обращаясь к Кейтелю, высказался на эту тему и Гитлер. «Первоклассный состав высших военных кадров, – удовлетворенно сказал он, – истреблен Сталиным. Необходимые умы в подрастающей смене еще отсутствуют». А вот что писал в своем дневнике один из главных разработчиков пресловутого «Плана Барбароссы», начальник немецкого Генштаба сухопутных войск Франц Гальдер: «Русский офицерский корпус исключительно плох, производит жалкое впечатление. Гораздо хуже, чем в 1933 году. России потребуется 20 лет, чтобы офицерский корпус достиг прежнего уровня».

И это, к сожалению, была чистая правда. На место репрессированных командиров дивизий и командующих армий приходили вчерашние майоры и подполковники, общий образовательный и военный уровень которых оставлял желать много лучшего, а боевой опыт зачастую и вовсе отсутствовал. К январю 1940 года были заново назначены свыше 70 % командиров дивизий и столько же командиров полков, 60 % комиссаров. К концу 1941 года из 225 командиров полков не было ни одного с полным высшим образованием, и только 25 % из них закончили средние военные учебные заведения (училища), остальные – только курсы младших офицеров.

К этому следует добавить чувство естественного человеческого страха, который испытывали вновь назначенные командиры. Этот страх лишал их инициативы, заставлял выполнять самый дикий приказ, исходящий сверху. Страх был вызван не только знанием судеб своих смещенных или репрессированных предшественников, но и неуверенностью в собственном завтрашнем дне из-за постоянных должностных перемещений, принятых в сталинской практике руководства страной и армией. Новые назначенцы не успевали ознакомиться с обстановкой и с вверенными им воинскими частями, как тут же вынуждены были вступать в новые должности. К тому времени в обезглавленной и обескровленной Красной армии оставалось примерно 8 % от кадрового состава, числившегося на 22 июня 1941 года. Остальные 92 % составляли наспех обученные и плохо экипированные призывники. Людские ресурсы у страны были поистине неограниченные. Бабы – рожали, подрастающая молодежь была бесправна, а военкоматы в тылу работали бесперебойно. О нуждах промышленности в этом смысле беспокоиться не приходилось, для работы на военных заводах годились старики, женщины и дети.

В таких условиях протекал первый, самый жестокий период Великой Отечественной войны. Об этом говорит современная историческая наука, опираясь на неопровержимые факты, которые становятся все более и более доступными для осмысления.

А теперь попробуем посмотреть на все это сквозь призму фольклора, то есть глазами победившего народа. И попытаемся на примере Ленинградского фронта и героической 900-дневной блокады понять, кто же довел армию и страну до катастрофы 1941 года и кто несет ответственность за нечеловеческие жертвы, исключительно благодаря которым и был приобретен кровавый опыт войны, приведший, наконец, нас к долгожданной Победе в мае 1945 года.

2

Если высшее руководство страны, и в том числе Сталин, в войну с Германией не верили и всякие попытки предупредить о конкретной дате ее начала отвергали, считая их вражеской провокацией, то в народе ощущение надвигающейся беды чувствовалось с поразительной определенностью. Это отразилось в городском фольклоре. Даже весной 1941 года, когда до начала войны оставались считанные недели, а средства массовой информации были преисполнены неподдельного оптимизма по поводу вечной дружбы между советским и немецким народами, фольклор оставался, пожалуй, единственным общественным барометром, который показывал состояние тревожной предгрозовой атмосферы. По воспоминаниям Натальи Петровны Бехтеревой, в небе над Театром им. A.C. Пушкина несколько дней подряд был отчетливо виден светящийся крест. Его запомнили многие ленинградцы. Люди по-разному объясняли его происхождение, но абсолютно все сходились на том, что это еще один знак беды, предупреждение ленинградцев о предстоящих страшных испытаниях.

Еще в начале 1941 года верующие старушки рассказывали, что на старинном кладбище Александро-Невской лавры появился старичок с крыльями. «Ходит между могилами, сам собой светится, а слова не говорит». Только когда явилась милиция, старичок взлетел на склеп и оттуда произнес: «Руками не возьмете, пулей не собьете, когда схочу – сам слечу. Делаю вам последнее предупреждение: идет к вам черный с черным крестом, десять недель вам сидеть постом, как станет у врат – начнется глад, доедайте бобы – запасайте гробы. Аминь!» Сказал так старичок с крыльями и улетел, только его и видели.

Были и менее сказочные приметы надвигающейся катастрофы. Сохранилось предание о том, что в самом конце 1930-х годов сотрудники НКВД изо дня в день ходили по старым ленинградским квартирам и, как рассказывали старожилы, с завидным служебным рвением выискивали старые адресные книги и вырывали из них страницы с картами и планами Кронштадта. Только с началом войны стало более или менее понятно, зачем это делалось, хотя все догадывались, что немцам такие карты были известны гораздо лучше, чем самим ленинградцам.

В народе верили, что и нападение фашистской Германии, и блокада Ленинграда – это наказание за изменение названия города с Петрограда на Ленинград. Среди интеллигенции переименование связывали с известным «проклятием царевича Алексея». Умирая в 1718 году в страшных муках на дыбе одного из мрачных казематов Петропавловской крепости, сын Петра I, Алексей, проклял весь род ненавистных ему Толстых до 22 колена.

Первым проклятие царевича Алексея настигло Петра Андреевича Толстого, или «Иуду Толстого», как его называли в народе. Именно ему Петр поручил вернуть в Россию сбежавшего со своей любовницей за границу царевича Алексея. Петр Андреевич буквально обшарил всю Европу и нашел-таки царевича в Италии. Лестью, обманом, шантажом и посулами Толстому удалось уверить Алексея в родительском прощении, после чего царевич согласился вернуться в Россию. Конец этой авантюры Толстого известен. Алексей по прибытии в Петербург был заточен в Петропавловскую крепость, подвергнут допросам с пристрастием, в результате чего скончался. По некоторым преданиям, он был либо задушен подушкой, либо отравлен ядом по личному указанию самого Петра.

В 1727 году, через два года после смерти Петра I, Петр Толстой был арестован, сослан в Соловецкий монастырь и заточен в каменную келью, вырубленную в монастырской стене. Там через два года он скончался.

Проклятие царевича периодически напоминало о себе появлением в древнем роду Толстых либо слабоумного, либо совершенно аморального Толстого. Одним из них в XVIII веке и был Иуда Толстой. В XIX столетии благородный род Толстых «прославил» известный Федор Толстой – «Американец», картежник, шулер и дуэлянт, будучи известным в Петербурге своей исключительной безнравственностью и безграничным цинизмом.

Но предсмертное проклятие опального царевича легло не только на род Толстых. Умирая мучительной смертью, царевич Алексей Петрович будто бы проклял и город, построенный его отцом вопреки древнерусским традициям и обычаям дедов: «Петербургу быть пусту!» И это страшное проклятие, утверждает семейное предание современных Толстых, время от времени дает о себе знать. С ним связывают и появление именно в Петербурге бесов, описанных Достоевским и захвативших власть в 1917 году; и 900-дневную блокаду, в результате которой Ленинград должен был превратиться в ледяную пустыню.

Но вернемся в 1941 год. Накануне войны в Ленинграде неожиданно возник интерес к Тамерлану, особенно после того, как научная экспедиция сотрудников Эрмитажа выехала в Самарканд для изучения усыпальницы Гур-Эмир, где покоится прах знаменитого завоевателя XIV века. «Ленинградская правда» публиковала ежедневные отчеты о ходе работ. В одной корреспонденции из Самарканда рассказывалось о том, как с гробницы Тамерлана была снята тяжелая плита из зеленого нефрита. «Народная легенда, сохранившаяся до наших дней, – писал корреспондент ТАСС, – гласит, что под этим камнем – источник ужасной войны». Многих читателей это рассмешило. Какое фантастическое суеверие – думать, что, сдвинув древний камень с места, можно развязать войну!

В первый день блокады 8 сентября 1941 года впервые был предпринят мощный массированный налет фашистской авиации на Ленинград. Вместе с бомбами на ленинградцев посыпались пропагандистские фашистские листовки. Подбирать их опасались. За их хранение можно было поплатиться жизнью. Власти побаивались немецкой пропаганды, и листовки уничтожались. Но их тексты – яркие и лаконичные – запоминались. Как рассказывают блокадники, многие из них превращались в пословицы и поговорки, которые бытовали в блокадном городе: «Доедайте бобы – готовьте гробы», «Чечевицу съедите – Ленинград сдадите». В конце октября, накануне очередной годовщины революции, город познакомился с предупреждениями: «До седьмого спите, седьмого ждите», «Шестого мы будем бомбить, седьмого вы будете хоронить». Авторство некоторых подобных агиток приписывается лично фюреру.

3

Несмотря на явные признаки надвигающейся катастрофы, для Ленинграда, как, впрочем, и для всей страны, начало войны и стремительное наступление немцев на Ленинградском направлении стало полной неожиданностью. Достаточно сказать, что первые попытки массовой эвакуации детских учреждений: яслей, детских садиков и младших классов школ – осуществлялись в западном, казавшемся безопасным направлении, навстречу приближающейся немецкой армии. Эшелоны с детьми и стали первыми жертвами жесточайших налетов фашистской авиации.

С огромным опозданием, только через два месяца после начала войны, 23 августа 1941 года в целях прикрытия непосредственных подступов к городу был образован Ленинградский фронт. До этого общего руководства по защите Ленинграда не было вообще. В сентябре 1941 года командующим войсками Ленинградского фронта был назначен Ворошилов.

У Ворошилова было легендарное героическое прошлое. Во время Гражданской войны он командовал целыми армиями и фронтами. С 1925 года занимал должность наркома по военным и морским делам. В 1935 году ему первому в Советском Союзе было присвоено звание маршала. В народе его называли «Красным маршалом». В 1940 году Ворошилов занимал должность Председателя Комитета обороны Советского Союза.

В фольклоре образ народного героя Клима Ворошилова достаточно противоречив. С одной стороны, ленинградские добровольцы, отправляясь на фронт, бодро распевали так называемый «Ленинградский марш»:

Трубы, трубите тревогу,

Стройся, к отряду отряд.

Смело, товарищи, в ногу,

В бой за родной Ленинград.

Всех нас война подружила,

Думой спаяла одной.

В бой нас ведет Ворошилов,

Жданов ведет нас на бой!

Песням вторили героические народные частушки:

Как пойдут за Ворошиловым войска —

Заберет фашистов горе и тоска.

Вот ведет нас Ворошилов воевать,

И от нас врагу нигде не сдобровать.

С другой стороны, рождались очень и очень нелицеприятные, едва ли не оскорбительные анекдоты.

В разгар репрессий против командиров Красной армии встречаются Буденный и Ворошилов. «Семен, почему всех берут, а нас не берут?» – «Это, Клим, нас не касается. Берут только умных».

Сочувственное отношение народа к Ворошилову рождало соответствующие легенды. Рассказывали, как пришли арестовывать жену Ворошилова. Он будто бы выхватил не то шашку, не то пистолет и выгнал чекистов из квартиры. Хотя на самом деле никаких попыток ареста его жены никогда не было. Обостренный интерес к этому легендарному факту из биографии Ворошилова определялся еще и тем, что его жена была еврейкой, а защищать представителей этой национальности перед мечом советского правосудия считалось делом особого гражданского мужества и благородства.

Образ этакого борца за справедливость, к которому можно обратиться в трудную минуту, сохранялся за Ворошиловым и в частушках:

Товарищ Ворошилов,

Война уж на носу,

А конная Буденного

Пошла на колбасу.

Народу подыгрывала и официальная пропаганда. Пожилые ленинградцы должны помнить, какие стихи красовались на довоенных общепитовских так называемых агитационных тарелках, в обилии выпускавшихся фарфоровыми заводами:

Ешь, набирайся здоровья и силы —

Будешь таким же, как Клим Ворошилов.

На самом деле Ворошилов был обыкновенным партийным чиновником, который вечно боялся за свою жизнь, каждый день ожидал ареста и потому постоянно старался угодить своему непредсказуемому хозяину. Рассказывают, как на одном из правительственных приемов Ворошилов подвел к Сталину грузинских делегатов: «Товарищ Сталин, поприветствуйте, пожалуйста, ваших земляков», – с лакейской вежливостью обратился он к Сталину. Последний весело пыхнул трубкой и ответил: «Встань на стул и поприветствуй моих земляков сам». И что же? А ничего. Ворошилов с пионерским задором вскочил на стул и поприветствовал грузинских товарищей.

А в другой раз, на приеме по случаю окончания Первого съезда советских писателей, когда Горький подобострастно назвал Москву Новыми Афинами, а Сталина Периклом, вождь и любимый друг всех писателей ответил, показывая на Ворошилова: «Вот кто будет ваш Перикл». И назначил Ворошилова ответственным за всю советскую литературу.

По поводу неразлучной дружбы двух советских вождей народ откровенно иронизировал. Помните знаменитую картину «Сталин и Ворошилов на Кремлевской набережной»? Ночь. Блестящая после дождя мостовая. Лишь фонари освещают каменные лица Сталина и Ворошилова, одетых в армейские шинели. Картина написана в иконописной манере сталинского ампира. Два богочеловека, озабоченные судьбами мира и человечества. Казалось, еще чуть-чуть – и профиль Ворошилова займет почетное место в ряду четырех знаменитых профилей на парадных знаменах и праздничных плакатах. Картина впечатляла своей эпичностью. Однако в фольклоре значительность сюжета не нашла должного понимания и пиетета. «Два вождя после дождя», – говорили о ней в народе.

Между тем дружба дружбой, а служба службой. Еще до войны ходили упорные слухи о расхождениях Ворошилова со Сталиным. Даже Троцкий, находясь в эмиграции, не обошел их своим вниманием. В некоторых письмах он говорил о возможности восстания крестьян под руководством Ворошилова против Сталина. Похоже, во время войны эти разногласия усилились.

Направляя Ворошилова в Ленинград, Сталин, скорее всего, рассчитывал не столько на его полководческие способности, сколько на вдохновляющий пример революционного прошлого легендарного героя. Однако романтические легенды о бесстрашном командарме времен Гражданской войны не выдержали испытания временем. На фронте они вызывали ядовитые насмешки и снисходительные улыбки. Рассказывают, что однажды Ворошилов лично попытался поднять в атаку полк, которому давно не подвозили боеприпасов. После этого случая среди солдат Ленинградского фронта родилась поговорка: «На кой нам эта атака и этот вояка?» Ко всему этому добавим еще легенду о том, что сам Ворошилов, отправляясь на передовую, втайне мечтал быть убитым, настолько он растерялся в ситуации, связанной казавшемся безнадежным положением Ленинграда в сентябре 1941 года.

Вскоре Ворошилов был смещен. В связи с его срочным отзывом с Ленинградского фронта в городе распространялись самые нелепые слухи. Говорили, что «Сталин лично приезжал в Ленинград и приказал Ворошилову сдать город», но будто бы тот в гневе ударил Сталина по лицу. Надо признаться, это одна из самых загадочных легенд в истории петербургского городского фольклора. Неопределенность, заложенная в коротком глаголе «сдать», до сих пор не дает покоя пытливым умам. С одной стороны, Сталин действительно прибыл в Ленинград с приказом Ворошилову «сдать город», то есть передать командование Ленинградским фронтом Жукову. С другой – если верить воспоминаниям друзей о недавно скончавшемся писателе Юрии Давыдове, то тот, однажды работая в архивах, наткнулся на «лист бумаги в ученическую клеточку» с подробным последовательным «Планом сдачи Ленинграда» немцам. Документ подписан лично Сталиным. Что имел в виду ленинградский фольклор и сегодня не вполне ясно, хотя в секретном постановлении ЦК ВКП(б), подписанном, вероятно, так же Сталиным, безжалостно отмечалось, что «товарищ Ворошилов не справился с порученным делом и не сумел организовать оборону Ленинграда».

К характеристике Ворошилова следует добавить и тот факт, что он испытывал обыкновенный животный страх перед Сталиным. Так, он утаил от Сталина потерю двух важнейших для жизнедеятельности Ленинграда стратегических объектов – Мги и Шлиссельбурга. Падение этих городов означало полное окружение Ленинграда кольцом блокады. Вряд ли Сталин мог простить сокрытие такой важной информации. Может быть, Ворошилов надеялся отвоевать эти города у немцев? Но этого ему не удалось. Известно, что Сталин при всех называл Ворошилова «специалистом по отступлению». Кроме того, Сталин обвинял лично Ворошилова в подготовке Ленинграда к сдаче немцам. Что здесь правда, а что вымысел, с определенностью сказать невозможно, но, по некоторым сведениям, покидая Ленинград, Ворошилов был абсолютно уверен в том, что по прибытии в Москву его тут же арестуют.

Тем не менее определенный след в городском фольклоре Ворошилов все-таки оставил. До сих пор сохранилось народное название ДОСов, или Долговременных огневых сооружений, как они назывались во время войны. Это были сравнительно надежные убежища со стальным остовом, в которых устанавливались противотанковые и артиллерийские орудия. В Ленинграде их строили по распоряжению Ворошилова, и в просторечии они были известны как «ворошиловские гостиницы».

На смену Ворошилову в Ленинград по личному указанию Верховного главнокомандующего Сталина прибыл Георгий Константинович Жуков; он занимал должность командующего Ленинградским фронтом всего лишь один месяц, с 11 сентября по 10 октября 1941 года. Справедливости ради надо сказать, что именно этот месяц стал одним из самых активных периодов обороны города за все время блокады. Кроме того, в 1943 году Жуков успешно координировал действия фронтов при прорыве вражеской блокады Ленинграда. Вот почему ленинградцы чтят память этого незаурядного полководца. В праздничные дни, посвященные прорыву, а затем и полному снятию блокады, его имя произносится едва ли не чаще других, ему возводят памятники и устанавливают мемориальные доски, его именем назван один из проспектов в юго-западной части города.

Одним из лучших памятников полководцу считается монумент в Московском парке Победы, воздвигнутый накануне празднования 50-летия Победы над фашистской Германией. Интересно, что при монтаже скульптуры маршала возникло неожиданное осложнение, ставшее едва ли не мистической страницей в его биографии. Монумент чуть не сорвался с троса, а затем повис на стальных канатах, никак не желая разворачиваться так, как это требовалось монтажникам. Только через три с половиной часа удалось преодолеть строптивый и неуживчивый характер бронзового маршала. Современники утверждают, что это произошло потому, что таким же сложным и неоднозначным был характер Жукова и при жизни. Случай с монтажом памятника лишь подтвердил справедливость давнего поверья, бытовавшего среди скульпторов: памятники в процессе их создания постепенно приобретают черты характера, особенности и свойства тех людей, которым они посвящены.

О характере маршала до сих пор ходят легенды. Если судить по фольклору, был только один человек, которому он подчинялся безоговорочно, – Сталин. Возможно, это происходило потому, что их характеры во многом были схожи, и они хорошо понимали друг друга. По одному из анекдотов, однажды Сталин вызвал к себе Жукова. «Слушайте меня внимательно, товарищ Жуков, – сказал он, – если немцы возьмут Ленинград – расстреляю, если немцы возьмут Москву – расстреляю, если немцы возьмут Сталинград – расстреляю». В анекдоте мало что выдумано. В страшные дни октября 1941 года, когда, казалось, что вся Москва в ожидании вступления в нее фашистской армии в панике бросилась из города, Сталин приказал сфотографировать Жукова, командовавшего в то время обороной столицы, и поместить снимок на первых полосах газет. Многие сочли это как желание Сталина придать людям уверенности в победе над фашистами. И будто бы только Жуков мрачно заметил: «Наивные. Это он сделал для того, чтобы всем было ясно, кто ответит за сдачу Москвы врагам». На банкете после Победы Сталин обратился к присутствовавшим: «Я поднимаю тост за маршала Жукова. Маршал Жуков обладает двумя большими достоинствами. Во-первых, товарищ Жуков – хороший полководец, а во-вторых, товарищ Жуков понимает шутки…»

Да, они походили друг на друга. Жуков был хорошим учеником своего учителя. Несмотря на то что в солдатской среде его боготворили, а появление его на том или ином фронте связывали с предстоящим наступлением и обязательной победой, за глаза его называли «Мясником». Он не считался с людскими потерями, и ради пусть даже призрачной победы мог, не задумываясь, послать на верную смерть тысячи солдат. Дважды Герой Советского Союза, летчик В.И. Попков вспоминал, как Жуков, однажды посетив аэродром, обвинил за «безраздельное господство немцев в небе» группу летчиков, позволивших себе вернуться на аэродром живыми. Он настойчиво потребовал, чтобы их лично расстрелял их непосредственный командир. И только когда тот заявил: «Я своих не расстреливаю! Их и так все меньше с неба возвращается. А стреляю я только в немцев», приказал своим людям в назидание другим на глазах у всех расстрелять несколько офицеров, «чей неприглядный вид вызвал у него отвращение». Так что поверить в то, что Жуков не позволял себе старинной барской забавы – рукоприкладств а, просто невозможно. Он не считался со званиями и должностями высших воинских начальников, в работу которых вмешивался по личному указанию Сталина. Был категоричен и нетерпим к иным, отличным от его мнениям. Его жесткость в обращении с подчиненными легко переходила в жестокость. Жуков был безапелляционен в своих решениях и решителен в действиях.

Но даже Жукова иногда посещали сомнения. Чаще всего это происходило, когда полководцу удавалось остаться наедине с самим собой. Сохранилась легенда о том, как солдаты приставали к шоферу маршала: «Спроси маршала, скоро ли кончится война. Ты ближе всех к нему». – «Да что вы, ребята? Неудобно как-то. Он всегда занят мыслями своими», – отнекивался шофер. А самому тоже хочется узнать, когда же война кончится? И вот они едут как-то вдоль вчерашнего поля боя, мертвые пушки уперлись стволами в землю, подбитые танки дымятся. В самый раз, подумал шофер, спросить. И в этот момент Жуков говорит: «Останови машину». Машина остановилась. Жуков вышел на обочину. Потянулся. Размялся, оглянулся кругом и тяжело вздохнул: «Когда же, наконец, эта проклятая война кончится?»

Многие оправдывали качества характера Жукова обстоятельствами, в которых ему приходилось работать. А так был он будто бы человеком и порядочным, и совестливым, и чистоплотным. Сохранилась легенда о его встрече с известным в свое время большевиком Ермаковым, который в 1918 году принимал участие в расстреле семьи Николая II в Екатеринбурге. В ответ на протянутую руку, Жуков резко отдернул свою, будто бы сказав при этом: «Палачам руку не подаю». Впрочем, мы хорошо знаем, что представления о морали в коммунистическом мире не всегда совпадали с представлениями о моральных ценностях остального человечества.

Между тем Сталин никогда не забывал напоминать своим приближенным, кто они есть на самом деле. Так было и с Жуковым. Еще в 1941 году, если верить фольклору, Сталин однажды напомнил строптивому маршалу, рискнувшему поспорить с Верховным главнокомандующим: «Мы даже без Ленина обошлись, а без Жукова тем более обойдемся». Но, похоже, в то время обойтись без него не мог. И терпеливо ждал своего часа.

Как известно, Парад Победы на Красной площади Сталин должен был принимать сам. Однако в последний момент передумал. То ли, как говорили некоторые «знающие» люди, боялся, что не справится с конем, на котором должен был явиться перед войсками, то ли еще по какой причине, но принимать парад он поручил Жукову. И случилось невероятное. Впервые Сталин ошибся в расчетах. После Парада Победы страна стала считать главным полководцем, победившим немецкий фашизм, не его, великого Сталина, а какого-то Жукова. В народе Георгия Константиновича прозвали «Маршалом Победы» и, благодаря провиденциальному совпадению имен того и другого, называли «Георгием Победоносцем», поставив маршала в один ряд со Святым Георгием, защитником и покровителем Москвы.

Всерьез беспокоило Сталина не только мистическое совпадение имени полководца с именем небесного покровителя Москвы. Видимо, Сталин хорошо усвоил уроки истории. Он знал, чем закончились победоносные Заграничные походы русской армии в 1812–1814 годах, познакомившейся с демократическими принципами устройства европейских государств, в свете которых крепостническая Россия безнадежно проигрывала. Вероятно, не раз по ночам ему мерещились призраки Сенатской площади морозного декабря 1825 года. В этом смысле ничем не отличались от героев Двенадцатого года и молодые генералы, разгромившие непобедимую армию Гитлера и вернувшиеся на Родину, полные надежд на серьезные изменения в политической и социальной жизни страны. Сталин боялся их.

Продуманная подготовка к политической акции против маршала Жукова началась практически сразу после окончания войны. Исподволь его стали называть «Советским Бонапартом». В рамках сценария, разработанного в кабинетах Лубянки, было арестовано 74 человека из ближайшего окружения полководца, которые в ведомстве Берии проходили как «бонапартисты». Из них должны были выбить показания против Жукова, чтобы затем его арестовать и обвинить в заговоре против советской власти. А пока Маршала Победы выслали из Москвы, поручив ему командование незначительным по размерам провинциальным Одесским военным округом.

Как известно, травля Жукова закончилась только со смертью Сталина в 1953 году, после чего ореол славы Маршала Победы с годами все более и более ярко освещал его полководческую биографию, а сам он начал занимать все более и более почетное место в истории Великой Отечественной войны.

Но вернемся к хронологической логике нашего очерка.

В 900-дневном противостоянии немцам под Ленинградом принимали участие несколько советских армий, некоторые из которых оставили свой след в ленинградском фольклоре. Нельзя сказать, что фольклор был всегда лестным или сочувственным. Бойцы Ленинградского фронта помнят, какая поговорка сложилась в 1941 году о 23-й армии под командованием генерал-лейтенанта М.Н. Герасимова. Никаких заметных боевых действий она не предпринимала. В народе ее сравнивали с нейтральными странами, единственными в Европе, кого не затронул опустошительный пожар мировой войны: «Есть три нейтральные армии: шведская, турецкая и 23-я советская».

Особо следует сказать о маршале Кулике. Если характеристики Ворошилова и Жукова в народном сознании отличались известной неоднозначностью, то о Кулике иных мнений, кроме как отрицательных, не было. Еще во время войны в Испании он получил прозвище Генерал Нет-нет. Находясь в Испании, Кулик сумел выучить всего одно испанское слово «нет» и применял его с завидным постоянством, кстати и некстати. По возвращении из Испании он был награжден орденом Героя Советского Союза, и ему было присвоено звание маршала. Однако подлинной военной карьеры Кулик сумел достичь исключительно благодаря тесным связям с начальником НКВД Берией. Кроме того, он считался любимцем Сталина. И если его понижали в званиях за крупные ошибки в руководстве, то вскоре вновь повышали, доверяя командование армиями на важнейших стратегических направлениях.

По мнению многих командующих армиями и фронтами, Кулик отличался «оперативной безграмотностью», «абсолютной воинской некомпетентностью» и даже «легкомысленностью в принятии важнейших решений». Может быть, именно благодаря этим качествам им был выбран стиль работы, который в среде его подчиненных назывался «тюрьма или медаль». Если ты угодил командующему – получай медаль, если нет – отправляйся в тюрьму «Бандитом из НКВД» называли Кулика в войсках. «Вас давно надо расстрелять» – было одним из самых привычных выражений Кулика в адрес подчиненных во время проводимых им штабных совещаний.

В сентябре 1941 года в районе Волхова была сформирована 54-я армия. В ее задачи входило ослабление напора немцев на Ленинград и избавление города от блокады. Командующим вновь созданной армии назначили Кулика. Всю осень 1941 и начало 1942 года среди ленинградцев упорно ходили слухи о скорой победе над фашистами. Особые надежды возлагали на армию под командованием Г.И. Кулика. Будто бы ему удалось взять гитлеровцев в кольцо и вот-вот они будут повергнуты в прах. Какое-то время в осажденном Ленинграде ее даже называли «армией-освободительницей». Однако не только победы над фашистской армией, но даже предполагаемого прорыва блокады не произошло. «Этот Кулик оказался уткой», – острили блокадники. А всю неудачную операцию по деблокированию Ленинграда свели к обидному анекдоту: «Кулик немцев жмет, немцы нас жмут. В конце концов, Кулик так на немцев нажмет, что они в панике ворвутся в Ленинград».

4

В отличие от военного, главное политическое руководство Ленинградом и Ленинградским фронтом за всю войну не менялось ни разу. С декабря 1934 года, сразу после убийства С.М. Кирова, первым секретарем Ленинградского обкома ВКП(б) стал видный партийный деятель и ближайший соратник Сталина Андрей Александрович Жданов. В тесном кругу верноподданных партийных выдвиженцев его подобострастно называли «Ленинградским вождем». Судя по всему, Жданов добросовестно расплачивался со своими холопами. В блокадном Ленинграде существовало несколько так называемых «генеральских магазинов». Один из них располагался в доме на углу Малой Морской улицы и Невского проспекта. Это был характерный для гражданской архитектуры конца XIX века пятиэтажный дом, построенный в 1898 году архитектором Л.Н. Бенуа. Магазин находился в его нижних угловых помещениях. Здесь отоваривали спецкарточки высшему офицерскому и генеральскому составу. О количестве и ассортименте предлагавшихся в них товаров можно было только догадываться.

Сохранилась легенда об английских моряках, которые в составе англо-американской военно-морской делегации прибыли с дружественным визитом в Ленинград сразу после снятия блокады. Командир одной из подводных лодок отправил штурмана за продуктами по указанному адресу в этот самый магазин. Штурман был поражен: в то время как в других магазинах не было практически ничего, «над магазином-распределителем не было никакой вывески, и полки ломились от изысканных продуктов».

Жданов являлся членом Оргбюро ЦК ВКП(б) и, находясь в ближайшем политическом окружении Сталина, был активным организатором массовых репрессий 1930-1940-х годов. Именно ему поручили очистить Ленинград от «врагов народа и их пособников».

Репрессии тяжело сказались на экономической жизни Ленинграда. Достаточно напомнить, что после гибели Кирова ленинградская промышленность лишилась почти всех директоров. Их места занимали плохо подготовленные партийные выдвиженцы, кандидатуры которых подбирали по принципу «беззаветной преданности большевистской партии и лично товарищу Сталину».

Известна и зловещая послевоенная роль Жданова в судьбе русской и, в частности, ленинградской, культуры. В Центральном комитете партии он считался главным идеологом, и хотя инициатива пресловутых постановлений ЦК ВКП(б) по вопросам культуры и искусства 1946 и 1948 годов принадлежала лично Сталину, а Жданову было поручено только провести их в жизнь, в народе их называли «ждановскими».

Гонения, организованные с помощью этих постановлений на лучших представителей петербургской-ленинградской культуры – A.A. Ахматову, М.М. Зощенко и других членов Ленинградского отделения союза писателей, целиком лежат на совести Жданова. Не случайно «идеологический нектар», который распространяли его погромные речи на собраниях ленинградской интеллигенции, среди писателей с горькой иронией прозвали «ждановской жидкостью», напомнив всем о буквальном значении этого названия в недавнем прошлом. В XIX веке так назывался специальный состав, которым опрыскивали мертвецов, чтобы заглушить трупный запах. Вероятно, именно об этой невеселой шутке писала Ахматова:

За такую скоморошину,

Откровенно говоря,

Мне б свинцовую горошину

От того секретаря.

Между тем, по одной из ленинградских легенд, Ахматова и Зощенко стали просто «разменными монетами» в подковерной кремлевской борьбе за власть. В то время за право стать идеологическим вождем партии, кроме Жданова, будто бы боролся и другой сталинский прихвостень – Г.М. Маленков. Чтобы доказать, что он имеет большие права на это почетное место, Маленков после сокрушительной военной победы над Германией будто бы разработал грандиозный проект повышения политического престижа страны в мире. По задумке Маленкова, реализация его плана должна была привести к идеологической победе над империалистической Европой и Америкой. Основная ставка в этом проекте была сделана на культуру. В рамках этого плана должна была выйти серия роскошных изданий русской литературы с древнейших времен до наших дней. Начало серии должна была положить публикация «Слова о полку Игореве», а заканчиваться томами Анны Ахматовой и Михаила Зощенко.

Но Жданов его опередил. Он воспользовался тем, что в это время был переведен на русский язык сборник речей Геббельса, в которых главный идеолог фашизма частенько цитировал рассказы Зощенко. Сталину подсунули этот сборник, предварительно подчеркнув красным карандашом все цитаты из Зощенко. Сталин прочитал и, вызвав Жданова, рекомендовал ему «усилить идеологическую работу среди писателей, чтобы их произведения не цитировали впредь враги». Тогда-то Жданову и удалось легко доказать Сталину, что Маленков «потерял бдительность». Зощенко же и Ахматова стали жертвами этой придворной интриги.

Особенно зловещую роль сыграл Жданов в событиях 1939– 1940-х годов, едва ли не приведших страну на грань необратимой катастрофы. Второй человек после Сталина, ответственный в ЦК за пропаганду и агитацию, Жданов был одним из главных инициаторов тесного военного и политического сближения Советского Союза с фашистской Германией. Его не без основания считали «архитектором» пресловутых советско-германских договоров 1939 года. Молотов при этом числился всего лишь в «строителях». Жданов так верил в правильность выбранной им дружественной тактики в отношении Германии, что за три дня до начала войны, 19 июня 1941 года, спокойно выехал поездом в отпуск. Местом проведения «заслуженного», как тогда говорили, отдыха был выбран город Сочи – любимый курорт советской партийной элиты. Преступная политическая близорукость Жданова сказалась еще и в том, что, по некоторым сведениям, вернулся он в Ленинград – второй по значению город в стране, руководителем которого он был, только 27 июня, когда в реальности начавшейся и длившейся уже пять дней войны уже никто, даже в Кремле, не сомневался.

Жданову принадлежит и едва ли не главная роль в войне с Финляндией, которую в советских источниках стыдливо называли то зимней кампанией, то просто конфликтом. Если Жданов и не был инициатором этой позорной войны, то, во-первых, она велась в строгом соответствии с «секретными протоколами» о разделе сфер влияния между Германией и Советским Союзом, идейным вдохновителем которых он был. И, во-вторых, война велась силами Ленинградского фронта, жизнь и деятельность которых входила в круг партийных и государственных обязанностей Жданова. Плохо подготовленная и бездарно проведенная советско-финская война хоть и закончилась победой Советского Союза, но победы этой можно было только стыдиться. Останки тысяч солдат до сих пор надлежащим образом не погребены; из промерзших болот Карельского перешейка они взывают о памяти. Не зря эту злосчастную войну так долго старались замалчивать партийные пропагандисты и агитаторы.

Мир с Финляндией был достигнут, но он оказался недолгим. И, надо признать, далеко не по вине Финляндии. Двадцать второго июня 1941 года, когда фашистская Германия вероломно напала на Советский союз, парламент Финляндии принял закон о неучастии страны в войне. «Это их война, и нас она не касается», – говорили финны. В Советском Союзе об этом не могли не знать. Однако ровно через три дня силами Военно-воздушных войск Ленинградского фронта был нанесен мощный массированный авиационный удар по столице Финляндии Хельсинки, после чего северному соседу ничего не оставалось, как объявить войну Советскому Союзу.

На Жданове лежит тяжелая вина и за продовольственную катастрофу, которая постигла Ленинград с началом Отечественной войны. Как мы знаем, 8 сентября 1941 года во время первого массированного налета фашистской авиации на Ленинград, от зажигательных бомб загорелись знаменитые деревянные так называемые Бадаевские склады, построенные для хранения запасов продовольствия еще в начале Первой мировой войны. В огне пожара, длившегося более пяти часов, были уничтожены три тысячи тонн муки и около двух с половиной тысяч тонн сахара. В памяти ленинградцев, переживших блокаду, навсегда останутся такие понятия, как «сладкая земля», «бадаевская земля», или «бадаевский продукт». Так ленинградцы называли сладкую, пропитанную расплавленным сахаром землю вокруг сгоревших складов. Ее ели, приобретая за огромные деньги и выменивая на вещи и драгоценности, сохранившиеся с довоенных времен. Наравне с другими продуктами она продавалась на вес на блокадных рынках и стихийных толкучках. О ней и сегодня вспоминают многие пожилые ленинградцы. В блокадном городе ее уважительно называли: «Ленинградский сыр».

После пожара на Бадаевских складах в городе распространилась и зажила исключительно удобная для хозяйственного и партийного руководства тогдашнего Ленинграда легенда о том, что пожар стал единственной причиной голода в 1941–1942 годах. На самом деле, как это стало видно из опубликованных гораздо позднее цифр, имевшееся к тому времени в городе довольно незначительное количество продовольствия было рассредоточено по многим городским хранилищам в разных районах Ленинграда, а сгоревшие во время пожара Бадаевских складов сахар и мука составляли всего лишь трехсуточную норму продовольствия для Ленинграда. Достаточных запасов продовольствия в городе просто не было, и миф о катастрофических последствиях пожара Бадаевских складов, в который и сегодня еще хотят верить блокадники, просто удачно прикрывал преступную бесхозяйственность ленинградского руководства во главе со Ждановым во время подготовки города к возможной войне.

Между тем из городского фольклора видно, как относились ленинградцы к деятельности самого Жданова. Рассказывают, как однажды, в 1942 году в развалинах разбомбленного дома солдаты нашли несколько бочек старого французского вина. Вместо того чтобы этот целительный и калорийный напиток направить на нужды голодающих ленинградцев, Жданов сказал, что вино надо сохранить до конца войны и выпить его в честь победы с товарищем Сталиным. Вино стало неприкосновенным запасом и охранялось чуть ли не наравне со стратегическими военными объектами. А когда его привезли на праздник Победы в Москву, выяснилось, что вино прокисло.

Вместе с тем блокадники рассказывают, что в Смольный самолетами чуть ли не ежедневно, и даже зимой, с Большой земли к столу Жданова доставлялись свежие овощи и фрукты. К этому следует добавить, что Жданов «патологически боялся бомбежек» и не скрывал это от самого Сталина. Говорят, что большую часть времени Жданов проводил в бомбоубежище, в подвалах Смольного, где были специально для этого оборудованы кабинеты, приемные и другие необходимые помещения.

5

В мае 1941 года Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) Иосиф Виссарионович Сталин возложил на себя обязанности председателя Совета народных комиссаров СССР. С началом Великой

Отечественной войны к этим его служебным обязанностям прибавились должности председателя Государственного Комитета обороны, Народного комиссара обороны и Верховного главнокомандующего Вооруженных сил Советского Союза. Таким образом, диктаторский характер власти в стране, и без того не подвергавшийся сомнению, благодаря предполагаемой, а затем и начавшейся войне, получил узаконенное структурное оформление. С этих пор судьба страны, ее успехи или поражения, сдача врагу городов или их оборона, что называется, до последнего солдата в значительной степени зависели только от него. Ленинград в этом смысле не был исключением. Поэтому разговор о полководцах и руководителях обороны Ленинграда без Сталина был бы далеко не полным. Тем более что и политическая, и личная судьба Сталина во многом неразрывно связана с нашим городом.

Согласно официальным советским источникам, Сталин родился в 1879 году. Однако эта дата рождения названа будто бы самим Сталиным. На самом деле многие факты его биографии указывают на то, что он родился на год раньше, в 1878 году. Хронологически это была первая легенда, связанная с его именем. Таких легенд будет много.

Родился Сталин в семье сапожника Бесо Джугашвили и швеи Кеке. Отец Сталина, как утверждала его мать, был «жестоким пьяницей и постоянно пил». Правда, поговаривали, что подлинным его отцом был некий «богатый торговец и местный чемпион по борьбе». Позже ходили и другие легенды о настоящем отце Иосифа. Судя по фольклору, он и сам этого не отрицал и с интересом рассматривал все версии – от генерала Пржевальского до императора Александра III.

Легенда о Пржевальском, как об отце Сталина, оказалась наиболее живучей и дожила до наших дней. Появление этой легенды связано с открытием памятника великому путешественнику и исследователю Средней Азии. Памятник был отлит по модели скульптора И.Н. Шредера и установлен в Александровском саду, перед главным входом в Адмиралтейство в 1892 году В то время никто не мог предполагать, что почетный член Академии наук и почетный гражданин Петербурга генерал-майор Николай Михайлович Пржевальский, запечатленный в бронзе, окажется так похож на лучшего друга всех скульпторов, путешественников и географов Иосифа Виссарионовича Сталина. Но так распорядилась судьба. Тогда-то и родилась легенда. Рассказывали, как однажды, путешествуя по Азии, Пржевальский неожиданно отклонился от маршрута, завернул ненадолго в Грузию, встретился там с некой красавицей Екатериной Георгиевной – будущей матерью Сталина и осчастливил ее, став, как утверждает эта фантастическая легенда, отцом ребенка.

Смущает, правда, сам верблюд, прилегший отдохнуть на землю возле пьедестала памятника. Он кажется совершенно случайным и необязательным под бюстом импозантного мужчины в мундире гвардейского офицера с погонами. Сохранилась легенда о том, что Географическое общество, членом которого был Пржевальский, еще при установке памятника указывало городским властям на неуместность верблюда в непосредственной близости к морскому символу Петербурга – Адмиралтейством. Не вняли. И тем самым открыли небывалые возможности для мифотворчества. На настойчивые вопросы туристов: «А верблюд-то почему?» – современные молодые экскурсоводы отвечают: «А это символ долготерпения русского народа». И рассказывают еще одну легенду, согласно которой в 1950-х годах какой-то «придурковатый полковник», проходя через Александровский сад к месту службы в Главный штаб, у памятника Пржевальскому каждый раз переходил на строевой шаг и отдавал честь великому путешественнику.

Фольклор не исключает и того, что легенда о Пржевальском была запущена в народ по личному указанию Сталина. Куда приятнее быть незаконным сыном русского генерала, чем отпрыском пропившегося сапожника из малоизвестного грузинского местечка. Впрочем, всенародная кличка Сапожник преследовала Сталина всю его жизнь.

Сталин был небольшого роста, страдал от мучительного комплекса карлика, был рябым после перенесенной в детстве оспы и хромым после какой-то аварии. С детства он обладал целым набором обидных уличных кличек. Его называли «Рябой» и «Хромой». Он тяжело переносил эти дворовые прозвища.

По официальной версии, Сталина исключили из духовной семинарии за революционную деятельность. Однако есть легенда, согласно которой его выгнали за связь с женщиной, от которой у него будто бы родилась дочь.

Но революционную деятельность Сталин действительно начал рано. И своим первым псевдонимом он взял имя грузинского благородного разбойника Кобы, который грабил только богачей. Впрочем, о каком благородстве может идти речь, если даже через много лет, когда среди партийных товарищей хотели сказать о чьей-то беспринципности, то говорили: «Поступил как Коба». Сам Сталин в революционной борьбе никогда не ограничивал себя в выборе средств. Чего не сделаешь ради революции. Фольклор никогда не забывал об этих революционных качествах «любимого ученика товарища Ленина». Вот анекдот, в котором Ленин обращается к Сталину.

«А вы, батенька, могли бы расстрелять человека?» – «Одного могу». – «А десять?» – «Ради революции мог бы и десять». – «А сто?» – «Ради революции и сто бы смог». – «А тысячу?» – «И тысячу, ради революции». – «А миллион?» – «И миллион». – «Ну, а десять миллионов?» – «И десять. Но только ради революции». – «А вот тут-то мы бы вас и пожурили».

Вопрос о том, кто более виноват в гибели миллионов людей во время большевистских репрессий, всегда волновал городской фольклор. Вот только два анекдота на эту тему.

Стоят преступники в аду – кто в крови, кто в пламени горит. Данте обходит владения дьявола, видит: один из самых страшных негодяев стоит в крови лишь по колено. Удивился Данте, подошел ближе, узнал Лаврентия Берию. «Почему так мелко, Лаврентий Павлович?» – «А я на плечах Иосифа Виссарионовича».

Ленин и Сталин в аду по горло в говне. Ленин кричит: «Есть такая партия!» И Сталин ему в ответ: «Не гони волну».

Ленинград Сталин откровенно недолюбливал, а ленинградцев так и просто побаивался. От города «трех революций» можно было ожидать чего угодно. Сталин называл Ленинград «заговорщицким городом» и, говорят, был всерьез обеспокоен слухами, которые в 1944 году бродили в народе, будто бы Ленинград вскоре будет объявлен столицей РСФСР. Может быть, именно эти слухи в значительной степени способствовали появлению кремлевской идеи превратить Ленинград в «город с областной судьбой». Поэтому начало постепенного возрождения Ленинграда как города со столичным статусом все-таки следует отнести не к годам пресловутой Перестройки, а к 1953 году – году смерти Сталина.

Ленинградцы не злопамятны, но в городском фольклоре еще со времен послереволюционного Петрограда сохранилось предание, всплывшее, правда, на поверхность уже после смерти величайшего инквизитора всех времен и народов. Будто бы в первые недели революции Сталин появлялся на заседаниях и приемах в Смольном как-то неожиданно, из боковых и задних дверей. «Зачем вы это делаете?» – спросил Сталина один из большевиков. «Больше бояться будут», – будто бы ответил начинающий великий вождь и учитель всего человечества.

С Петербургом Сталина связывает еще одно, на этот раз личное обстоятельство. Здесь в 1917 году на квартире С.Я. Аллилуева, где он часто бывал вместе с Лениным, Сталин встретил свою будущую жену Надежду. Однако есть легенда о том, что эта встреча была не первой. Будто бы еще в 1903 году в Баку, гуляя со своими друзьями по набережной, Сталин увидел, как в воду опрокинулась девочка. Он, не задумываясь, бросился в воду и спас ее. Если верить фольклору, это и была маленькая Надя, которой в ту пору исполнилось только три годика.

Жизнь Надежды Аллилуевой в качестве жены первого лица партии и государства была непростой и закончилась трагически. Согласно многочисленным легендам, их связывало не только супружество, но и страшная партийная тайна. Дело в том, что Надежда Сергеевна была секретарем Ленина в последние годы его жизни. Это она будто бы принесла Сталину завещание Ленина, в котором своим наследником он называл Льва Троцкого. Сталин откорректировал завещание, после чего первым секретарем партии стал сам. Только после этого завещание было обнародовано. Язвительный Радек, член ЦК партии большевиков, любил напевать в компании близких друзей:

Добрый вечер, дядя Сталин, ай-ай-ай,

Очень груб ты, нелоялен, ай-ай-ай,

Ленинское завещанье, ай-ай-ай,

Спрятал глубоко в кармане, ай-ай-ай.

Знание всего этого не могло не отразиться на психике Надежды Сергеевны. Однажды, не вынеся обидных слов, сказанных Сталиным во время шумного и многолюдного обеда, Надежда Сергеевна ушла в спальню и застрелилась из пистолета, подаренного ей мужем.

Рассказывая о легендах, сложившихся вокруг личности одного из самых страшных диктаторов в истории человечества, нельзя не коснуться мистического совпадения двух заметных событий того времени. Приблизительно в то время, когда Сталин переживал трагическую гибель жены, подобная история случилась в жизни другого диктатора. В Берлине, в собственной спальне застрелилась из пистолета системы «Вальтер» племянница Гитлера Гели Раубе, с которой у вождя нацистской Германии, по свидетельству историков, были далеко не только родственные отношения. Гели, по собственному признанию Гитлера, была единственной женщиной, которая вызывала в нем чувства, похожие на любовь. Говорят, причиной самоубийства была ревность, сжигавшая несчастную женщину. Гитлер был вне себя от горя.

Примерно то же самое чувствовал и Сталин. Во время похорон Надежды Аллилуевой он будто бы сказал: «Она умерла, и вместе с ней – последние теплые чувства к людям». Похоже, что Сталин на этот раз был искренен. К людям он и в самом деле относился пренебрежительно. Рассказывают, что в ожидании демонстрации трудящихся, стоя на трибуне мавзолея, он говорил товарищам по ЦК: «Сейчас бараны пойдут». Рассказывают и о другом случае. Однажды во время всенародной демонстрации, согласно заранее утвержденному сценарию, на трибуну мавзолея вбежали дети с букетами цветов в руках и бросились в объятия любимых вождей. Сталину досталась узбекская девочка. Он взял ее на руки, а потом, как утверждают очевидцы, брезгливо повернулся к Берии и по-грузински сказал: «Уберите от меня эту вшивую».

Такое отношение к людям, как правило, характерно для уголовников. Не случайно Сталин в криминальной среде пользовался известным авторитетом. Там его почтительно называли «Ус», «Усатый», «Чингисхан», «Хозяин» или «Пахан».

Отец мой Ленин, мать Надежда Крупская,

А дед мой был Калинин Михаил.

Мы жили весело на Красной площади,

Усатый Сталин к нам обедать приходил.

Следует ли удивляться уголовной терминологии, памятуя о прошлом экспроприатора Кобы? Уголовники гордились им и любили выкалывать на груди его профиль. И если попадали в руки милиции и их начинали бить, то тут же рвали рубашки на груди. Знали: бить по Сталину не будут, неважно, из страха перед ним или из почтения к нему.

В представлении истинного христианина образ пахана легко смыкается с образом Антихриста. Известно, что существует множество гипотез, касающихся тайны Тунгусского метеорита, поразившего воображение землян в 1908 году. Но в народе падение метеорита объясняли более чем просто. Это знак беды, «предвестник пришествия в Россию Антихриста». Им еще в начале XX века считался Сталин. Не зря же при первом аресте и осмотре арестованного Иосифа Джугашвили, совпавшими по времени с этим таинственным явлением, выяснилось, что два пальца у него на одной из ног срослись, и казалось, что у него их всего четыре. В протоколе так и записано: «На ноге не хватает одного пальца». А это, как хорошо знали в народе, считалось одной из главных примет Антихриста. Значит, правду говорят люди: Бог шельму метит.

Вот какой титул придумали для Сталина безвинные сидельцы ГУЛАГа: «Гиениальный вождь каннибалиссимус Сталин». Эта гениальная по виртуозности литературная конструкция, авторство которой приписывают Владимиру Аршакуни, прекрасно корреспондирует простонародному анекдоту, родившемуся в рабочей курилке.

«Папа, кто такой Сталин?» – «Наш вождь». – «А я думал, что вожди бывают только у дикарей».

О том, что думал народ о Сталине, известно из фольклора.

Заходит мужик в магазин: «Дайте мне вожжей». Ему выносят портреты вождей Ленина и Сталина. «Что вы мне принесли? – возмущается мужик. – Это ведь те, которых вешают, а мне нужны те, которыми гонят».

Во время обострившейся борьбы между Иосифом Сталиным и его бывшим соратником и главным оппонентом Львом Троцким особенной популярностью у троцкистской молодежи пользовались лозунги: «Прочь, коварство, тупость, злоба! Убирайся к черту, Коба!» и «Лучше быть в хвосте у льва, чем в заднице у сапожника». Не исключено, что слово «задница» в разговорной речи заменялось на более откровенный синоним. Можно допустить, что одним из вариантов этой поговорки было: «Лучше быть под хвостом у льва, чем в жопе у сапожника».

Позже городской фольклор обогатился анекдотом.

Неудачное покушение на Сталина. Покушавшийся арестован. При обыске у него обнаружили значок «Ворошиловский стрелок». «Ну вот, ворошиловский стрелок, а не попал». – «Попади тут, когда со всех сторон толкаются: дай стрельну, дай стрельну».

Сталин умер 5 марта 1953 года при загадочных, до сих пор не вполне ясных обстоятельствах. По сложившейся у большевиков языческой традиции его тело было выставлено рядом с Лениным в мавзолее на вечное всеобщее обозрение. Однако в 1961 году на съезде КПСС его решили вынести из мавзолея и похоронить у Кремлевской стены. С таким неожиданным предложением поручили выступить главе ленинградской партийной делегации. Затем на трибуну съезда поднялась старейшая большевичка и продемонстрировала на весь мир пример социального заказа на фольклор. Обращаясь к делегатам, она дребезжащим от возраста голосом рассказала, что «вчера ночью к ней во сне явился незабвенный Владимир Ильич Ленин и сказал, что ему не хочется лежать рядом с человеком, принесшим столько горя народу». Понятно, что после этого кремлевский зал разразился громом одобрительных аплодисментов.

Вздох облегчения, с которым была встречена смерть Сталина по одну сторону колючей проволоки огромной страны, был не сразу услышан в море искреннего, едва ли не всенародного плача по «безвременно ушедшему» вождю всего человечества на ее другой стороне. Но в конце концов и он дошел до слуха рыдающего человечества. По-разному это отразилось в фольклоре. Заметим только, что тогда, в 1950-х годах, отказ от сталинских методов построения коммунизма вовсе не означал отказа от самой идеи строительства нового общества. Просто страна мечтала вернуться к ленинским нормам социалистического общежития, или, как тогда говорили, к социализму с человеческим лицом. Ленин в то время олицетворял идеальный образец, к которому должны были стремиться все руководители государства. А теперь приведем анекдот.

Когда Сталина внесли в мавзолей, Ленин сказал: «Никогда не думал, что ЦК партии подложит мне такую свинью».

После XX съезда КПСС, на котором по инициативе Хрущева был развенчан культ личности Сталина, на смерть «вождя всего прогрессивного человечества» откликнулся, наконец, фольклор: «Сталин умер, и культ с ним».

6

Увы, умерло только тело «бессмертного продолжателя дела Ленина». Его смердящая душа, преодолевая время, продолжает источать зловонный дух, а черная тень «лучшего друга всех народов», не считаясь с огромным пространством бывшего Советского Союза, зловещим пятном продолжает тянуться в наши дни. Пугающая осторожность, с которой восприняла партийная номенклатура доклад Хрущева о мерах по борьбе с культом личности Сталина, нашла отражение в городском фольклоре. Первый секретарь Ленинградского обкома Фрол Романович Козлов, вернувшись с XX съезда КПСС, сразу поехал на «Кировский завод». Вошел в партком, увидел на стене портрет Сталина и решительно отрезал: «Снять!» Затем сел, оглянулся по сторонам и более миролюбиво добавил: «Постепенно». Но что говорить о руководителях, если в Петербурге ходят слухи, что и сегодня петербургские коммунисты, не имея в городе ни одного монумента своего кумира, в день его рождения возлагают цветы к памятнику Пржевальскому в Александровском саду.

Оказалось, что искоренить память о Сталине так же непросто, как и отказаться от его нечеловеческих методов построения коммунизма. Но если в первый период пресловутой хрущевской оттепели еще сохранялись надежды на отказ от этих методов, то в августе 1968 года, когда наши танки вошли в Чехословакию, они окончательно рухнули. По каким-то сложным и не всегда объяснимым ассоциациям, об этом печальном августе вспомнили только через 18 лет, в августе 1986 года, когда на Черном море, в 200 метрах от причалов порта погиб крупнейший в Европе пассажирский теплоход «Адмирал Нахимов», в результате чего страна оплакивала сотни человеческих жертв. Спасти удалось немногих. Не аукнулись ли те давние пражские события? Вспомнили и забыли.

Но когда в августе 1991 года в Москве произошел красный переворот, руководители которого, возглавившие так называемый

Государственный комитет по чрезвычайному положению (ГКЧП), попытались вернуть страну в коммунистическое прошлое, в народе заговорили о «черном августе».

Дальше – больше. В августе 1998 года случился знаменитый дефолт, обрушивший финансовую систему страны и оставивший без средств к существованию миллионы ее граждан.

Через два года, в августе 2000 года, погибли люди на атомной подводной лодке «Курск».

С тех пор приближение последнего месяца лета каждый раз сопровождалось тревожными ожиданиями бед и несчастий, которые непременно должны обрушиться на страну. Чуть ли не каждый год эти опасения находили подтверждение. С трагической регулярностью в августе разбивались самолеты: то одновременно два лайнера ТУ-154 с пассажирами на борту взрывались в воздухе от рук террористов-смертников, то в небе над подмосковным Можайском во время показательных выступлений сталкивались и падали наземь два истребителя СУ-27 из пилотажной группы «Русские витязи».

Ежегодно в августе случались опустошительные пожары, происходили заводские аварии или начинались «маленькие победоносные войны», как это произошло в августе 2008 года на территории Южной Осетии.

Кажется, нет правил без исключений. Но не тут-то было. В августе 2009 года произошла невиданная до тех пор авария на Саяно-Шушенской ГЭС, унесшая жизни 75 человек и на несколько лет остановившая работу крупнейшей гидроэлектростанции в стране.

Пытаясь понять, за что мы наказаны чуть ли не ежегодными августовскими катастрофами, и не находя внятных объяснений этим социальным аномалиям в официальных источниках, фольклор обратился к прошлому. И оказалось, что первый август, за который стране до сих пор приходится расплачиваться такой высокой ценой, в нашей многострадальной истории был в 1939 году.

Обратимся и мы к прошлому.

В Москве 23 августа 1939 года нарком иностранных дел Советского Союза Вячеслав Михайлович Молотов и министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп подписали между двумя странами Договор о ненападении, известный во всем мире как Пакт Молотова – Риббентропа. К Пакту были приложены подписанные обеими странами секретные протоколы о разделе между ними сфер влияния в Европе. Через восемь дней,

1 сентября 1939 года, Германия вторглась на территорию Польши. Эта трагическая дата считается началом Второй мировой войны. Далее события начали развиваться с катастрофической скоростью. Третьего сентября, в ответ на немецкое вторжение в Польшу, Англия и Франция, в соответствии с договорными обязательствами перед Польшей, объявили войну Германии. А еще через две недели, 17 сентября того же года, в полном соответствии с секретными протоколами к московскому Договору, без объявления войны в восточные области Польши вошли части Красной армии. Фактически, нанеся Польше этот коварный удар в спину и оккупировав ее территорию, Советский Союз вступил во Вторую мировую войну на стороне Германии.

Инициатором и вдохновителем этого Договора, безусловно, был Сталин. Без его воли и согласия в то время в стране не происходило ничего. Поэтому всякие попытки оправдать подписание этого Договора международной обстановкой, вынужденной необходимостью выиграть время или какими-либо иными тактическими или стратегическими причинами, есть не что иное, как попытка реабилитировать Сталина и возродить в жизнь его идеи.

Другое дело, что события Второй мировой войны с ее началом стали развиваться по иному сценарию, автором и режиссером которого был другой политический авантюрист и международный преступник – Адольф Гитлер. Отсюда известный шок, который поверг «гениального стратега» Иосифа Сталина в прострацию и полную недееспособность, длившуюся несколько дней после нападения Германии на Советский Союз. Отсюда и его странное поведение, когда он, находясь в должности Верховного главнокомандующего всеми Вооруженными силами Советского Союза, долгое время, вплоть до первых видимых успехов Красной армии, даже не ставил свою подпись под приказами. Подпись казалась по меньшей мере странной, если не сказать двусмысленной: маршал Б.М. Шапошников «по приказу Верховного командования». Что имела в виду эта виртуозная иезуитская формулировка, кроме боязни выглядеть перед кем-то в невыгодном свете, сказать трудно. Во всяком случае, известно, что в голове Сталина долгое время не укладывалась мысль о том, что он, с такой скрупулезностью и последовательностью выполнявший все двусторонние договоренности, мог быть так коварно и вероломно предан своим политическим коллегой и «другом на вечные времена».

В последнее время были обнаружены документы, доказывающие, что Сталин не оставлял попыток вернуть дружеские отношения с Гитлером даже во время войны. Так, 20 февраля 1942 года по поручению Сталина была организована встреча представителей советской и немецкой разведок чуть ли не на самом высоком уровне. Советской делегацией руководил первый заместитель министра внутренних дел Советского Союза Меркулов. Сохранились тезисы для действий Меркулова на переговорах, написанные лично Сталиным. Один из пунктов этих тезисов выглядит более чем откровенно: «После передислокации армии, вооруженные силы СССР к концу 1943 года готовы будут начать совместные военные действия с германскими вооруженными силами против Англии и США». Добавим немаловажную деталь. Встреча происходила в занятом немцами советском городе Мценске.

Даже если, как утверждают некоторые историки, со стороны Сталина это было не более чем хитрым «тактическим ходом» с целью отплатить Гитлеру коварством за коварство, то факт все равно остается фактом. Переговоры были, и от этого никуда не деться.

Так что 27 миллионов жертв, брошенных на алтарь нашей победы, оказалось недостаточно для искупления преступления одного человека, совершенного в августе 1939 года. Круги по воде от камня, брошенного 70 лет назад, продолжают расходиться, и с каждым следующим августом жертв становится все больше и больше.

Никакой народ в массе своей мстительным не бывает. Напомним, что драматическим летом 1812 года в петербургских гостиных и салонах продолжали общаться между собой по-французски, а во время всей Великой Отечественной войны 1941–1945 годов в советских школах не прекращали изучение немецкого языка. Обратим внимание и на то, что после завершения войн дружба между народами воевавших держав усилиями этих народов, как правило, становится еще крепче. Видимо, причина этого феномена состоит в том, что народ как таковой не видит своей вины в развязывании этих войн. И это так. Между тем кто-то же должен быть виновен. Иначе не бывает.

В этой связи характерен текст, выбитый на фронтоне мемориального Пискаревского кладбища в Петербурге: «Никто не забыт и ничто не забыто». Эти слова, давно вошедшие в золотой фонд ленинградского городского фольклора, принадлежат нашей поэтессе, Блокадной Музе – Ольге Берггольц. Мы привыкли к тому, что они обращены к ленинградцам, погибшим во время героической блокады. Но давайте повнимательнее вчитаемся в эти вечные строки. У настоящих поэтов не бывает мыслей простых и односложных. Они всегда и более глубоки, и более сложны, чем кажутся нам на первый взгляд. Ведь, как сказано, поэт в России всегда больше, чем поэт. Что значит: «Никто не забыт и ничто не забыто»? В первую очередь это, конечно, те, кто покоится под плитами кладбища и их героический подвиг. Но одновременно это и те, кто участвовал в развязывании преступной войны как с той, так и с другой стороны. И те, кто бездарно ее вел в первый период, допустив неисчислимые жертвы среди солдат и мирного населения, а затем единолично присвоил себе Победу, по праву принадлежащую всему советскому народу.

7

В 1801 году в глубине Марсова поля, вблизи набережной реки Мойки был установлен памятник великому русскому полководцу Александру Васильевичу Суворову, «Богу войны», «Российскому Марсу», как называли его в народе. Известно, что Суворов командовал войсками в 93 сражениях, и все они были им выиграны. Более чем трехметровую фигуру генералиссимуса в древнеримских доспехах с мечом и короткой шпагой в руках выполнил скульптор М.И. Козловский. В 1818 году по предложению Карла Росси памятник перенесли на новое место, в центр созданной Суворовской площади, которую в Петербурге тут же стали называть «Площадью побед». Идея Росси, тогда же реализованная, напомнила петербуржцам не только о взаимоотношениях Суворова с сильными мира сего, но и о его отношении к парадной, небоевой стороне солдатской службы. Если раньше Суворов стоял лицом к Марсову полю, на котором регулярно проходили воинские смотры, учения и парады, то теперь он повернулся к нему спиной. Такое демонстративно пренебрежительное поведение полководца вызвало волну мифотворчества:

Не хвастай, государь, своим ты вахтпарадом:

Суворов не глядит, отворотившись задом.

Во время Великой Отечественной войны памятник Суворову едва не погиб. Как известно, в блокадном Ленинграде существовала суеверная примета: город не будет сдан до тех пор, пока в монументы великих русских полководцев Суворова, Кутузова и

Барклая-де-Толли не попадет хотя бы один снаряд. Памятники действительно на протяжении всей войны стояли ничем не защищенные, и даже во время самых страшных артобстрелов города они оставались невредимы. Чтобы спрятать их, скорее всего, не было ни сил, ни времени, ни достаточных средств. Например, памятник Суворову еще в самом начале войны предполагалось поместить в подвал соседнего дома. Но оказалось, что проем подвального окна узок и для того, чтобы внести памятник, окно необходимо расширить. Однако сразу сделать это было невозможно, а затем переносить статую в укрытие было уже не по силам ослабевшим ленинградцам. Говорят, что фашистский снаряд, чуть-чуть не задев голову стоящего на пьедестале полководца, влетел в соседний дом и разорвался именно в том подвале, куда в самом начале блокады собирались спрятать памятник.

В то время значение памятника Суворову было так велико, что, судя по фольклору, об этом знали далеко за пределами Ленинграда. Фольклористам известна уральская легенда о солдатах, которых специально проводили мимо памятника Суворову у моста через Неву, «они ему честь отдавали».

Напомним, что монумент полководца в столице Российской империи был сооружен с завидной оперативностью, чуть более чем через год после его смерти. Однако сам Суворов создал себе памятник еще при жизни. В 1796 году он написал руководство для боевой подготовки войск «Наука побеждать». Первое издание появилось в 1800 году. По сути это был сборник знаменитых суворовских афоризмов, которыми он прославился задолго до появления их в печати. Заметим, что почти все они обращены к нижним армейским чинам, то есть непосредственно к солдату, и только некоторые – к командирам и полководцам. Среди этих некоторых есть одно наиважнейшее: «Врагов бьют не числом, а уменьем».

Современный фольклор на этот счет еще более определенен. В пору наивысшего расцвета государственного антисемитизма в Ленинграде появился анекдот:

У памятника Суворову в величественной позе стоит генерал. Мимо проходит старый еврей. «Товарищ генерал, – с сильным акцентом обращается он к генералу, – это памятник Суворову?» – «Суворову, Суворову, – передразнивая и сильно картавя, отвечает генерал. «Да что же вы мне-то подражаете? Вы ему подражайте».

Смертный грех переименований

1

Согласно христианской традиции, впервые понятие смертных грехов, ведущих к душевной гибели, было сформулировано в X веке до н. э. израильским царем Соломоном в Книге Притчей, вошедшей в канонический состав Ветхого завета. Этот набор человеческих пороков был противопоставлен добродетелям, к которым должен стремиться человек, чтобы попасть в Царство Божие. Количество пороков и добродетелей равнялось семи – одному из самых совершенных и самых магических чисел в ранних культурах практически всех народов мира. Можно предположить, что впервые это число было явлено человечеству в его самом раннем, едва ли не колыбельном возрасте, в виде семи цветов радуги. Высокое мистическое значение числа семь никем не оспаривается. Оно чаще других цифр присутствует в афоризмах и максимах мудрецов Древнего мира и Нового времени, в пословицах и поговорках народов всех континентов, в количественном определении важнейших и достойнейших мировых цивилизационных событий. В этом качестве оно всегда остается неизменным: семь самураев в японской и семь Симеонов в русской сказке, седьмое небо в православии и семь врат ада и рая в исламе, семь чудес света, которыми гордится человечество, и семь круп, из которых варится суп, семь бед и семь пятниц на неделе. Список можно продолжать и продолжать. И только количество смертных грехов с возрастом человечества все увеличивается и увеличивается. Так, в православии считаются смертными грехами не семь, а восемь человеческих пороков, современные католические пастыри предлагают внести в этот список еще и другие людские слабости, например употребление наркотиков и избыточное богатство. Вот почему мы сочли возможным пополнить перечень недугов, ведущих к гибели Души, еще одним смертельным пороком – грехом переименований. Неосторожное переименование также может повлечь за собой серьезные последствия. Рассмотрим конкретные примеры.

Одним из важнейших первых шагов человечества от естественного, природного существования к цивилизации была именная и топонимическая революция. Она позволила перейти от общего к частному. Назвать окружающие предметы и явления именем – значит отличить их одно от другого и сохранить в совокупной памяти рода и племени. Так не только приобретался житейский опыт, но и появлялась возможность использовать его в будущем. Отсюда священность, неприкосновенность и, пожалуй, самое главное – заветность имени. В окружающей природе оно навсегда сохранялось за неодушевленными объектами, животными и растениями, а в человеческой жизни передавалось новорожденным детям в наследство от умерших предков. Русское слово «имя» и греческое «топоним» родственны по смыслу. В одном случае это «личное название человека», в другом – «собственное название географического места». В повседневном обиходе и к тому и к другому мы относимся одинаково, как к имени.

Говоря сегодняшним языком, топоним стал носителем информации такой большой емкости, какой могла бы позавидовать любая современная компьютерная система. В нескольких литерах названий многих петербургских исторических районов, сумевших даже в русифицированном виде сохранить певучую фонетику аборигенов этого края, зашифрована многотысячелетняя история древних угро-финских племен, некогда покинувших предгорья Алтая в поисках более пригодных земель для постоянного расселения и осевших на территории от Урала до Балтики. Дикие необжитые болотистые леса и топкие равнины, ледяные реки и зеркальные озера, редкие возвышенности и другие географические объекты, благодаря им, приобретали собственные имена. На территории современного Петербурга и Ленинградской области абсолютное большинство географических имен имеет финское происхождение. Этимология топонимов Нева, Нарва, Охта, Вуокса, Ладожское озеро и Лахтинский залив, Пулковские и Лемболовские высоты до сих пор напоминает о давнем финском присутствии в Приневье. И это не говоря о многочисленных деревушках и слободках, хуторах и рыбачьих селеньях, ставших со временем историческими районами Петербурга.

Старинным топонимам Автово и Купчино, Ульянка и Лигово, Парголово и Коломяги пришлось выдержать мощнейшее давление всеобщей русификации, пытавшейся возвести их этимологию к русскому языку. Делалось это в том числе с помощью более или менее убедительных легенд и преданий. Купчино – потому что там останавливались прибывавшие в Петербург купцы; здесь они заключали «купчие крепости» на продажу своих товаров, хотя известно, что историческое название финской деревушки, долгое время находившейся в этих местах, – Купсила, что на финском языке является одним из обозначений зайца. В Ульянке, по-фински Уляла, якобы жила девица Ульяна. Она была хозяйкой трактира и справно готовила уху из форели, отведать которую специально приезжали любители кулинарного искусства из Петербурга.

Еще более простодушна наивная легенда о происхождении названия Парголово. Принято считать, что топоним Парголово происходит от бывшей здесь старинной деревни Паркола, название которой, в свою очередь, родилось от собственного финского имени Парко. Между тем петербургская фольклорная традиция считает, что название это связано с Северной войной и основателем Петербурга Петром I. Как известно, Парголововская мыза включала в себя три селения: Суздальская слобода, Малая Вологодская слобода и Большая Вологодская слобода. При Петре их стали называть Первым, Вторым и Третьим Парголовом. По легенде, они получили свои названия оттого, что здесь трижды происходили жестокие сражения со шведами. Бились так, что ПАР из ГОЛОВ шел.

Это были первые попытки петербургского фольклора отреагировать на переименования, впервые постигшие городскую топонимику. Надо сказать, топонимика выдержала, несмотря на некоторые лингвистические потери. Купсила превратилось в Купчино, Уляла – в Ульянку, Аутов о – в Автово. С точки зрения сегодняшнего дня это даже и не потери. И тем не менее неприкосновенность имени уже тогда была подвергнута сомнению, импульс был дан, и инерция переименования – задана. К чему это приведет, мы увидим в процессе нашего повествования.

С древнейших времен имя носило сакральный характер. В жизни древних людей оно значило гораздо больше, чем даже сам факт рождения человека. Долгое время датам появления на свет вообще не придавалось особого значения, они забывались. До сих пор на вопрос о дне рождения старые люди произносят не конкретную дату, а весьма приблизительную, ориентировочную. Причем, ориентир оказывался событием более важным, чем само рождение человека, например: «за три дня до большого пожара, что случился в соседней деревне». Да и отношение к жизни новорожденного было более чем простым. Рождение человека не зависело от людей. Как, впрочем, и смерть. «Бог дал, Бог взял», – говорили в народе.

Другое дело именины. Не случайно христианская традиция объединила два важнейших события в жизни человека – таинство приобщения к церкви и наречение имени – в один ритуальный обряд крещения. Ребенка нарекали по святцам именем святого, поминовение которого приходилось не на день рождения, но на момент крещения. С этих пор одноименный святой становился небесным покровителем новорожденного, его «доверенным лицом» перед Богом. Например, Петр I родился 30 мая 1672 года. В этот день Православная церковь поминала Исаакия Далматского, малоизвестного на Руси византийского монаха, некогда причисленного к лику святых. Память об этом святом увековечена в Петербурге строительством сначала Исаакиевской церкви, а затем и величественного Исаакиевского собора. Однако его именем мальчик назван не был. Небесным покровителем Петра стал другой святой – апостол Петр, в день поминовения которого – 29 июня того же 1672 года Петра Алексеевича, будущего императора Петра I крестили и именем которого нарекли. В честь этого святого строили не только церкви и соборы, но и назвали новую столицу Российской империи Санкт-Петербург.

В имени, по представлению древних, была закодирована вся дальнейшая судьба человека. Имя было священно, его нельзя было ни изменять, ни отказываться от него. Более того, за редкими исключениями, однажды данное имя уже никогда не могло исчезнуть во времени, оно закреплялось в отчестве одних поколений и, как мы уже говорили, передавалось по наследству другим. А те исключения, которые случались, оборачивались далеко не лучшими и чаще всего предсказуемыми последствиями. Переименованные корабли тонули, переименованные города ветшали и приходили в запустение, люди, изменившие свои родовые имена, мучились совестью и плохо спали по ночам.

В 1920-х годах у причала Васильевского острова напротив 15-й линии базировалось госпитальное судно «Народоволец». Однажды неожиданно для всех корабль дал крен, лег на борт и затонул. По городу поползли слухи. Говорили, что судно построено с изъяном: у него якобы был постоянный крен на правый борт. Для предотвращения гибели и для придания судну равновесия на противоположном, левом борту имелась специальная цистерна, постоянно заполненная водой. Согласно легенде, один матрос во время дежурства привел на борт подружку. Мало того, что это вообще могло привести к неприятностям, потому что, как известно, посторонние лица на корабле нежелательны, а уж присутствие случайной женщины на корабле издавна считалось плохой приметой, так эта девица ненароком открыла кингстон, который матрос не сумел закрыть. Вода хлынула в трюм, судно моментально потеряло остойчивость и перевернулось.

Очень скоро выяснилось, что название «Народоволец» судно получило незадолго до трагедии, едва ли не накануне описываемых событий. Раньше оно называлось «Рига», что, видимо, в то, послереволюционное время считалось не очень актуальным. Рига совсем недавно стала столицей зарубежного государства. Говорят, корабельные матросы сразу почувствовали, что должно произойти что-то неладное. По давнему морскому поверью, корабль не должен менять имя, полученное при рождении. Переименование всегда ведет к несчастью.

Истории, похожие на корабельные, происходят и с другими объектами именования. Достаточно вспомнить, к чему привело переименование Петербурга сначала в Петроград, а затем в Ленинград. Разруха и голод в первые послереволюционные годы, чудовищные репрессии 1930-х годов, страшная 900-дневная блокада во время Великой Отечественной войны, превращение некогда столичного центра в заштатный город с провинциальной «областной судьбой», по мнению многих, стало следствием поспешных и ничем не оправданных переименований.

В советские времена не избежали соблазна переименования и люди. В силу самых различных обстоятельств политического, идеологического, иногда своекорыстного, а то и просто шкурного свойства немалое количество финнов, евреев, греков, немцев и других представителей «некоренных» народов страны победившего социализма торопливо русифицировали свои национальные имена, полагая, что именно это обеспечит им пресловутое «равенство среди равных». Не случилось. Ни радости, ни счастья новые имена их носителям не принесли. Национальность определялась не по именам, а по печально знаменитой пятой графе бесчисленных анкет, которые сопровождали советского человека от рождения и до смерти. Платой за новое имя становились ночные кошмары растревоженной совести, а те, кто дожил до наших дней и увидел иные времена, еще и почувствовали ощущение неизгладимой вины перед детьми и внуками.

Вот почему так болезненно воспринимается в народе всякое изменение родовых, то есть данных с рождения, имен и названий. В этом смысле история петербургских переименований, да еще пропущенная сквозь призму городского фольклора, остро реагирующего на всякие изменения в окружающем мире, не только показательна, но и поучительна.

2

Широко распространенная легенда о том, что Петербург с самого своего основания застраивался по единому, заранее разработанному плану, с действительностью не имеет ничего общего. На самом деле город возник стихийно, под стенами Петропавловской крепости и под ее защитой. Застройка велась беспорядочно вдоль берега Невы, и может быть, поэтому создавалась иллюзия некой регулярности. Следы этой неизгладимой хаотичности до сих пор прочитываются в путаной нелогичности улиц и переулков Петроградской стороны.

Только с освоением левого берега Невы, на котором началось строительство Адмиралтейской судостроительной верфи, городская застройка приобретает некоторые черты регулярности. Под равными углами к крепостной стене Адмиралтейства протягиваются три луча первых петербургских проспектов: Вознесенского, Невского и Адмиралтейского, впоследствии переименованного в Гороховую улицу. Они образуют знаменитый «Морской трезубец», скрепленный на сравнительно равных расстояниях друг от друга полукольцами рек Мойки, Кривуши, будущего Екатерининского канала, и Фонтанки. Дополнительными скрепами этой удивительной конструкции служат полукружья Большой Морской, Садовой и других улиц.

В упрощенном и, к сожалению, несколько искаженном виде эта градостроительная схема повторяется в Литейной части. Строго перпендикулярно Литейному двору к Загородной дороге протянулся Литейный проспект. К востоку от него раскинулась одноименная слобода с четко обозначенными параллельными проездами, которые впервые называются не улицами, а линиями; им даются порядковые номера. Такая стандартизация пространства оказалась удачной. Она не требовала умственных затрат на запоминание. Ее стали тиражировать. Появились линии на Васильевском острове. Затем опыт распространился на армейские слободки, во множестве появившиеся в новой столице. Там линии стали называться ротами. Их также друг от друга отличали порядковые номера.

Однако полного развития эта система не получила. Очень скоро количество улиц стало доминировать над численностью линий. Но так как порядковые номера улицам не присваивали, они для выполнения своих адресных функций требовали названий. Если же некоторые улицы и имели какие-то названия, то эти названия носили неофициальный характер. Причем долгое время среди обывателей равноправное хождение могли иметь два, три, а то и более вариантов названий одной улицы. Названия возникали стихийно – либо по каким-либо характерным отличительным признакам, либо по именам наиболее известных и значительных владельцев домов, усадеб, питейных или торговых заведений. Часто улицам присваивали имена слободских старост. Так что Комиссии о Санкт-Петербургском строении, в чье ведение входила официальная городская топонимия, было из чего выбирать.

Первый указ об официальном наименовании улиц, мостов, набережных, площадей и других градостроительных объектов появился только в апреле 1738 года. Но и это не создавало единой и понятной адресной системы, так как нумерации отдельных домов в то время вообще не существовало. Адреса носили сложный описательный характер. Еще в начале XIX века Пушкин жил «у Цепного моста, против Пантелеймана (то есть напротив Пантелеймоновской церкви. – Н. С.) в доме Оливье», а Дельвиг – «на Владимирской улице, близ Коммерческого училища, в доме

Кувшинникова». Чем адрес был длиннее, тем проще было найти адресата. Александр Дюма в романе «Учитель фехтования», посвященном петербургским событиям декабря 1825 года, указывает столь подробный адрес своей героини, что ошибиться было просто невозможно: «Мадмуазель Луизе Дюпон, у мадам Ксавье. Магазин мод. Невский проспект, близ Армянской церкви, против базара».

Описательные адреса просуществовали вплоть до 1860-х годов, когда был радикально изменен сам принцип нумерации петербургских домов. Дома стали обозначаться номерами в пределах одной улицы. До этого они нумеровались в границах полицейских частей. А поскольку их в Петербурге насчитывалось всего двенадцать, номера домов могли быть 225, 930, 1048 и так далее. Это было так неудобно, что пользовались старым испытанным образом – адреса описывались, и, чем подробнее было описание, тем точнее считался адрес.

Такая неразбериха давала богатую пищу городскому фольклору. Первые пародии на описательные адреса появились едва ли не в Петровскую эпоху. В 1723 году в Петербург из Подмосковья был переведен Семеновский полк, один из старейших гвардейских полков, основанных Петром I. Для его расселения отвели участок вдоль Загородной дороги от нынешней Звенигородской улицы до современного Витебского вокзала. Позднее был выделен дополнительный участок для строительства офицерских светлиц и казарм для рядовых. Их строили вдоль пробитых в заболоченном лесу линий-просек. Уже тогда появились первые шуточные адреса семеновцев. Они в острой сатирической рифмованной форме пародировали сложные описательные конструкции адресов: «В Семеновском полку, на утолку, в пятой роте, на Козьем болоте» или «В Сам Петербурге, в Семеновском полку, дом плесивый, фундамент соломенный, хозяин каменный, номер 9».

В середине XIX века деревянные казармы Семеновского полка заменили каменными, а линии превратили в улицы, которые постепенно начали застраиваться обывательскими домами. Тогда же они были названы по городам Московской губернии, откуда полк был переведен в Петербург. Так появились улицы Рузовская, Можайская, Верейская, Подольская, Серпуховская, Бронницкая. Если не считать многочисленные нумерованные петербургские линии, это был первый опыт однообразного наименования улиц. Кроме того, это была еще и первая попытка тематического наименования улиц в пределах одного географического района. Это было удобно. Все близлежащие улицы посвящались одной какой-либо теме. Однако это же вызвало и неожиданные неудобства. Наименования и порядок следования улиц не поддавался быстрому запоминанию. Выход подсказала древнегреческая богиня памяти Мнемозина. Старинный опыт запоминания с помощью мнемонических правил издавна считался безотказным. Он широко применялся в преподавательской практике. Так в петербургском обиходе возникло первое мнемоническое правило: «Разве Можно Верить Пустым Словам Балерины». Первые буквы слов этой замечательной абракадабры позволяли легко восстановить в памяти и названия улиц, и порядок их следования друг за другом. Вскоре появились дворовые, не претендующие на появление в печати, варианты: «Разве Можно Верить Пустым Словам Б…» – и более изощренная, рафинированная разновидность: «Разве Можно Верить Подлому Сердцу Б…».

Казалось, что из названий всего шести улиц между Витебским вокзалом и станцией метро «Технологический институт» уже ничего извлечь невозможно. Все варианты исчерпаны. Ан нет. Вот еще один, предложенный низовой культурой в самые последние годы: «Разве Можно Верить Пустым Словам Большевиков». Впрочем, не исключено, что этот вариант родился давно, еще в советские времена, когда фольклор, по определению, был одной из форм общественного протеста против тоталитарного режима. Он был в подполье. И потому мы его не сразу услышали.

Добавим к этому ряду и мнемоническое правило, в котором фигурируют уже не балетные барышни, не дамы полусвета, не большевики, а животные: «Решив Меньше ВЕсить ПОшли Слоны Бегать».

Шуточные адреса, как один из интереснейших жанров городского фольклора, пережили Петровскую эпоху и дожили до наших дней, правда уже в ином качестве. Они превратились в веселые и безобидные розыгрыши. В XIX веке веселящаяся «золотая молодежь» могла остановить извозчика и, красуясь своим щегольством перед застенчивой барышней, небрежно выкрикнуть адрес: «На пересечение 21-й и 22-й линий» – или: «На углу Большой Морской и Тучкова моста». Чем невероятнее было сочетание никогда не пересекающихся городских объектов, тем смешнее и нелепее выглядел адрес: «Угол Малой Охты и Васильевского острова».

В советские времена на углу Невского проспекта и Садовой улицы находился популярный фирменный магазин «Советское шампанское», возле которого молодежь любила назначать свидания. В их среде это место было хорошо известно по шуточному адресу: «На углу Невского и Шампанского». Ошибиться было невозможно. Впрочем, в запасе у питерских остряков были адреса, с помощью которых можно было легко избавиться от назойливых девиц или навязчивых ухажеров. Достаточно было назвать место встречи: «На углу Невского и Средней Рогатки».

В советском Ленинграде большой популярностью пользовались прямые наследники первых адресных шуток – дворовые детские дразнилки. Они носили игровой характер и предназначались для розыгрышей простодушных сверстников: «Улица Мойка, дом помойка, третий бачок справа» и другая более грубая, которая обозначала конкретный адрес прогулки по Невскому проспекту вблизи Аничкова моста с его удивительными скульптурными украшениями Укротителей коней. С помощью такой дразнилки можно было избавиться от надоедливых приятелей. На вопрос: «Ты куда?» – достаточно было бросить: «На Фонтанку, 35, коням яйца качать».

Иногда шуточные адреса носили далеко не шуточный характер. Всем был хорошо известен мучительный процесс хождения по бесконечным бюрократическим коридорам советских государственных учреждений. С чем только не сталкивались несчастные ходоки в начальственных кабинетах. Постоянными спутниками мытарств были обиды и оскорбления, самым хамским образом брошенные в лица просителей хозяевами кабинетов. Одним из таких учреждений был исполком Кировского района, расположенный на проспекте Стачек. Его адрес в народе хорошо знали: «Улица Стачек, дом собачек, третья конура слева».

Долгое время тематические кусты оставались редкими исключениями в общей топонимической системе Петербурга. Но вот пришла советская власть, и тематический принцип наименования был не только востребован, но и углублен и расширен. Это и понятно, он значительно облегчал выбор названий и тем самым упрощал работу законодателей городской топонимики. Однако он же таил в себе и мины замедленного действия. В угоду политической или идеологической тематике чиновники пренебрегали лингвистическими правилами и фонетическими законами языка. Улицы получали трудно запоминаемые, а порой и совершенно непроизносимые имена. Реакция фольклора была мгновенной. Такие мнемоники подвергались безжалостному остракизму. Их осмеивали и пародировали.

В середине 1970-х годов после присоединения Сосновой Поляны к Ленинграду в новом районе началось массовое жилищное строительство. Сосновую Поляну прорезала сеть магистралей, названия которым были даны в честь героев Великой Отечественной войны. Но так случилось, что, несмотря на все уважение, которое мы испытываем к людям, отдавшим свою жизнь за свободу и независимость Родины в Великой Отечественной войне, имена, включенные в топонимику Сосновой Поляны, трудны в произношении. Только очень натренированный человек может сразу и без запинки произнести названия улиц Пограничника Гарькавого, Генерала Симоняка, Тамбасова, Солдата Корзуна. И насмешливые ленинградцы предложили мнемоническую абракадабру, составленную по образцу знаменитой бессмыслицы «глокой куздры»: «Гарькавая Симоняка Тамбаснула Корзуна». Пусть не обидятся на нас носители этих фамилий, зорко наблюдающие за нами с небес, но это была единственная возможность попытаться доказать абсурдность подобных топонимических экспериментов, да еще проводимых в пределах одного микрорайона.

Иногда реакция фольклора была не такой резкой и непримиримой. Фольклор просто предлагал новые мнемонические правила, хотя сами по себе и не отличающиеся изысканным лингвистическим совершенством, но зато позволяющие запомнить названия и порядок расположения улиц друг за другом. «БЕЛка БУДет БУханку ПРосто Сушить» для улиц: Белградская, Будапештская, Бухарестская, Пражская, Софийская. «Да И Баранки Там Соленые» – для проспектов: Дальневосточного, Искровского, Большевиков, Товарищеского, Солидарности. «Партия Идейный НАСТАВНИК КОММУНистов» – для проспектов: Передовиков, Индустриального, Наставников, Коммуны. «ИРИНа УДАРила ЭНТУЗИАСТа КОСЫГИНА, ЛЕНу и ХАСАНа» – для улиц и проспектов: Ириновский, Ударников, Энтузиастов, Косыгина, Ленская, Хасанская. «На Нашу Теплую Кашу Шла Добыча Аж Полными Корзинами» – для улиц: Народной, Новоселов, Тельмана, Крыленко, Шотмана, Дыбенко, Антонова-Овсеенко, Подвойского, Коллонтай. «НА СЕВЕРе ЛУНА ПРОСто СУЗилась» – для проспектов: Науки, Северного, Луначарского, Просвещения, Суздальского. Процесс продолжается. В Интернете можно встретить все новые и новые попытки облегчить процесс запоминания краеведческой информации.

3

Вряд ли кому-то в начале XX века даже в страшном сне могло привидеться, что произойдет с петербургской топонимикой всего лишь за два десятилетия после большевистского переворота. Начиная с 1918 года, волна за волной прокатился по Петербургу мощный каток переименований. Первая была приурочена к Первой годовщине революции. Большевики, перевернувшие в октябре 1917 года Россию с ног на голову, старались закрепить в сознании своих оболваненных революционной демагогией сограждан новые идеологические ценности. Дворянская улица превратилась в улицу Деревенской Бедноты, Кавалергардская стала улицей Красной Конницы, Мещанская – Гражданской, Ружейная – улицей Мира и так далее. Как мы видим, все переименования носили ярко выраженный классовый характер, и если, например, в 1923 году принималось решение об увековечивании памяти деятелей литературы, то в основном эти деятели были либо искусственно причислены к лагерю революционных демократов, либо в своем творчестве сочувственно относились к рабочим и крестьянским массам Российской империи.

При переименованиях посягнули на святая святых питерского свода топонимических символов, на его топонимические памятники. В 1918 году переименовали Невский проспект. Он стал проспектом 25-го Октября. Городской фольклор мгновенно ответил анекдотом. «Кондуктор! Мне нужно сойти на Невском!» – «На Невском? Это вам надо было сойти в конце семнадцатого года». Расхристанные, перевязанные пулеметными лентами и обвешанные маузерами революционные матросики горланили частушки:

Вправде стало ожиданье:

Нету более царя.

Встречу милку на свиданье

На проспекте Октября.

В октябре 1923 года Садовую улицу переименовали в улицу 3-го Июля, в память о демонстрации, устроенной в этот день 1917 года большевиками во главе с Лениным против Временного правительства. Демонстрация закончилась трагически. На углу Садовой улицы и Невского проспекта она была разогнана правительственными войсками. По демонстрантам был открыт ружейный и пулеметный огонь. Было много убитых и раненых. Ленин, как организатор демонстрации, был объявлен в розыск, с тем чтобы быть арестованным и преданным суду. Понимая свою непосредственную вину за случившееся, он вынужден был уйти в подполье.

В городском фольклоре, как в зеркале, отразилось искреннее удивление и откровенное непонимание факта переименования. Один из анекдотов был опубликован в безобидном сатирическом журнале «Бегемот».

«Где поморозился-то?» – «И не говорите. На улице Третьего Июля, и в самой горячей сутолоке – на углу Сенной». Другой анекдот рассказывает о старушке, которая спрашивает у милиционера, как пройти в «Пассаж». «Пойдете с 3-го Июля до 25-го Октября…» – «Милый, – прервала его старушка, – это мне три месяца топать?!»

В 1924 году была переименована и старинная Большая Морская улица. Ей присвоили имя революционного демократа А.И. Герцена. Помните, как Владимир Набоков, живший в детстве на Большой Морской, был так поражен, что вспомнил об этом, когда писал повесть «Другие берега»: «Удивленный Герцен вливается в проспект какого-то Октября». Возможно, Октябрь в этом контексте представлялся будущему писателю тоже чьей-то фамилией.

Утратили свои исторические имена Литейный и Владимирский проспекты, Дворцовая, Исаакиевская и Казанская площади, площадь Искусств и многие другие топонимические объекты города. Был переименован в проспект Карла Маркса и Большой Сампсониевский проспект. Оставить такой факт без внимания фольклор не мог. Среди ленинградских таксистов маршрут с проспекта Карла Маркса на площадь Ленина назывался «С бороды на лысину». Появился и анекдот о бабушке, обратившейся к юному тенэйджеру.

«Милый, как пройти с проспекта Карла Маркса на площадь Ленина?» – «Во-первых, бабка, не пройти, а кинуть кости, во-вторых, не с Карла Маркса на площадь Ленина, а с бороды на лысину, а в-третьих, спроси у мента».

Опасность переименований нависла даже над такими топонимическими реликвиями Петербурга, как линии Васильевского острова. В 1918 году Кадетскую линию переименовали в Съездовскую, 15-ю линию – в улицу Веры Слуцкой. Другие линии не трогали. Однако беспокойство за их судьбу оставалось. Ленинградцы хорошо понимали, к чему могла привести избыточная ретивость кабинетных чиновников из идеологических отделов партии. Появился анекдот, в котором отразилась глубокая озабоченность за судьбу исторической топонимики. Согласно анекдоту, Ленгорисполком принял однажды решение о переименовании линий Васильевского острова. Впредь они должны называться: 1-я – Ленинской, 2-я – Сталинской, 3-я – Маленковской, 4-я – Булганинской, 5-я – Хрущевской, Косая… – Генеральной. В другом варианте того же анекдота каждой линии был присвоен порядковый номер одного из съездов партии: 1-го, 2-го, 3-го, 4-го и так далее. При этом Косая линия должна была называться Линией имени Генеральной линии КПСС.

4

Особенно яростное сопротивление городского фольклора вызывали идеологические символы советской власти, зафиксированные в топонимике, как бы они ни выглядели – в виде обезличенных собирательных названий или в персонифицированном образе конкретных лиц с собственными именами и фамилиями. В 1981 году в Польше огромным влиянием среди населения пользовалось всепольское профсоюзное движение «Солидарность», возглавившее борьбу польского народа за построение нового демократического государства. Последний президент социалистической Польши Войцех Ярузельский, напуганный освободительным движением «Солидарности», боровшимся в том числе за выход Польши из коммунистического лагеря, объявил в стране военное положение, распустил все профсоюзы и тем самым загнал Польшу в экономический, социальный и политический тупик, выход из которого грозил революционным взрывом.

По иронии судьбы, за 10 лет до описываемых событий в Ленинграде одной из транспортных магистралей на правом берегу Невы присвоили название «Проспект Солидарности». Никакого отношения к польским профсоюзам этот топоним не имеет. Проспект, как утверждают все топонимические справочники, был назван в память о солидарности всех трудящихся, осуществивших

Октябрьскую революцию. Но желание фольклора намекнуть власти о возможных последствиях антинародной политики своего государства было так велико, что для этого годился любой повод, тем более такой эффектный, как полное совпадение названий ленинградского проспекта и непокорного польского профсоюза. И появилась блестящая ядовитая шутка, вошедшая бесценной жемчужиной в золотой фонд петербургского городского фольклора: «Ленсовет постановил переименовать проспект Солидарности в тупик Ярузельского».

На том же правом берегу Невы, к северу от Веселого Поселка раскинулся новый жилой район, транспортные магистрали которого названы собирательными именами активных участников социалистического строительства – передовиков производства, кадровых рабочих, молодых рационализаторов, энтузиастов социалистического строительства. Это проспекты Наставников, Ударников, Энтузиастов и Передовиков. Между тем к концу советской эпохи все более и более отчетливо проявлялась подлинная суть взаимоотношений трудового народа и партийной власти. В низовой культуре эти отношения были выражены в убийственной формуле того времени: «Они делают вид, что нам платят, мы делаем вид, что работаем». Всякое лицемерное заигрывание с народом вызывало ответную негативную реакцию в фольклоре. Не осталась без внимания и неприкрытая лицемерная фальшь новых топонимов. Вот почему эти жилые кварталы до сих пор известны как «Страна дураков» или «Район идиотов».

Эти «идиоты» и «дураки» находились на одном полюсе противостояния. На другом полюсе маячили недосягаемые и неприкасаемые партийные начальники. Они пользовались личным транспортом, спецмагазинами, продовольственными наборами и другими привилегиями, недоступными производственным рабочим и творческой интеллигенции в лице передовиков, наставников, энтузиастов и ударников. Жизнь этой советской и партийной элиты олицетворял Смольный, подступы к которому бдительно охранялись от простого люда. В народе они ассоциировались с главарями уголовных банд, которые на блатном жаргоне назывались паханами. В ленинградской низовой культуре были хорошо известны прозвища аллеи, ведущей к центральному входу в Смольный: «Аллея партийных паханов» и «Тупик КПСС». Кстати, и сам Смольный заслужил в народе немалое количество нелицеприятных прозвищ, среди которых и «Дом придурков», и «Дворец мудозвонов», и «Желтый дом» в значении «дом сумасшедших», и «Дом красных мастурбаторов». Заданная инерция оказалась настолько мощной, а ассоциации недавнего советского прошлого так ярки и незабываемы, что когда в здание Смольного въехала администрация первого, всенародно избранного мэра Санкт-Петербурга, Смольный остался в народном сознании как «МэрЗкое место».

Возможности фольклора расширялись и возрастали параллельно с ростом и расширением городских территорий. Массовое строительство на Гражданке разделило этот новый жилой район на две неравные части: фешенебельную – южнее Муринского ручья и более скромную – на северо-востоке от него. Разный социальный статус районов тут же нашел отражение в фольклоре. Один из них был обозначен аббревиатурой ФРГ, то есть «Фешенебельный Район Гражданки», что вполне соответствовало аббревиатуре Федеративной Республики Германии с ее капиталистическими успехами в экономике и социальной жизни. Второй район удостоился других литер. В народе его называли ГДР, что полностью совпадало с литерами, обозначавшими Германскую Демократическую Республику – государства, испытавшего на себе все прелести строительства коммунизма по примеру и под руководством Советского Союза. Для усиления различия между двумя немецкими государствами аббревиатуру ГДР в применении к Гражданке Дальше Ручья еще расшифровывали как «Говенный Демократический Район».

Для реализации своих политических планов использование только обезличенных топонимов большевикам было недостаточно. Они понимали, что в стране почти поголовной неграмотности, какой досталась им Россия, городская топонимика в распространении новых идей играла исключительно важную роль, как, впрочем, любой зрелищный вид искусства. Не зря Ленин так ратовал за цирк и кино, как наиважнейшие художественные жанры. Для восприятия зрелищ не нужны ни умственные усилия, ни знание родного языка. Конечно, и топонимический язык требовал кое-каких грамматических навыков, но ярко выписанные, состоящие всего из одного-двух, редко трех слов, широко растиражированные на десятках, а то и сотнях адресных табличек, названия улиц были восприимчивы и понятны как митинговые лозунги. Кроме того, они были у всех на слуху. В этом смысле уличная топонимика обещала стать идеальным инструментом для усвоения пропагандистских материалов. Большевики не преминули им воспользоваться.

В рамках этой программы полностью был заменен привычный штат «небесных покровителей» заводов и фабрик, учебных заведений и общественных организаций. Среди новых патронов оказались не только те, кто сложили головы на алтарь отечества, но и те, что благополучно здравствовали на этом свете и вовсе не собирались на тот. Титульные доски на фасадах советских организаций запестрели именами революционных деятелей, отчеканенными в бронзе и выбитыми на граните и мраморе.

Наиболее массовое переименование было приурочено к пятой годовщине Октябрьской революции. В народе оно получило название «Красное крещение», и сопровождалось политическими декларациями типа: «Шаг за шагом, черта за чертой мы будем стирать надписи старого времени. Пройдут годы, и ничто больше не будет напоминать проклятого прошлого».

Одновременно адресные таблички Петрограда заполонили имена новых героев, среди которых на первых ролях подвизались заговорщики, террористы, бомбисты и экспроприаторы самого высшего пошиба. Успех превзошел все ожидания. Степан Халтурин, Андрей Желябов, Иван Каляев, Софья Перовская стали образцами для подражания миллионам юных пионеров, готовых слепо подчиняться, безоглядно идти и бездумно верить. Призрак Софьи Перовской, террористки, участницы злодейского покушения на императора Александра II, в поисках неокрепших душ, готовых продаться дьяволу в обмен на обещания коммунистического рая, до сих пор бродит по Малой Конюшенной улице, с 1918 по 1991 год носившей ее имя. А жители улицы Чайковского так до конца и не разобрались, чье имя в 1923 году было присвоено бывшей Сергиевской улице – композитора Петра Ильича Чайковского или его однофамильца – народника, затем эсера и потом врага советской власти Николая Васильевича Чайковского.

Откуда пошла эта топонимическая путаница? Действительно, в октябре 1923 года постановлением Петроградского губисполкома одновременно были упразднены названия четырех параллельно идущих улиц – Захарьевской, Фурштадтской, Шпалерной и Сергиевской. Первым трем присвоили имена революционеров первого поколения: Ивана Каляева, Петра Лаврова и Ивана Воинова. Бывшей же Сергиевской было дано название: улица Композитора Чайковского. Однако, несмотря на то, что Петр Ильич

Чайковский учился вблизи этой улицы, на Фонтанке, в Училище правоведения, и одно время на этой улице жил, многим казалось более логичным и уместным, если бы в ряду имен революционеров стояло и четвертое имя не композитора, а революционера, пусть даже и бывшего. И в городе родилась легенда о том, что улицу назвали именем Николая Васильевича Чайковского.

В то послереволюционное время имя народника Чайковского еще не было забыто, как сегодня. Политическая биография Николая Васильевича начиналась в середине 1860-х годов, когда он вступил в основанную М.А. Натансоном революционную организацию студентов-медиков. Как ни странно, в названии кружка сохранилось не имя его основателя, но имя Чайковского. Во всех энциклопедиях советского периода члены этого кружка называются «чайковцами».

В 1904 году Чайковский вступает в партию эсеров, верно и преданно ей служит, а после октября 1917 года естественно становится яростным противником советской власти. Его послужной список в этом качестве впечатляет. Судите сами. Он входит во Всероссийский комитет спасения Родины и Революции, который готовил восстание против большевиков. В 1918 году участвует в «Союзе возрождения», а после высадки союзного десанта в Архангельске возглавляет Верховное управление Северной области. В 1920 году Чайковский становится членом Южно-русского правительства при генерале Деникине. Коллекционеры хорошо знают подписанные им денежные знаки, известные в фольклоре под названием «чайковки». Понятно, что с такой биографией Николай Васильевич Чайковский никак не мог претендовать на место в советском топонимическом своде.

В современной редакции, без уточняющего слова «композитора», улица Чайковского известна только с 1931 года. Между тем именно это обстоятельство, более технического, нежели смыслового свойства, придало легенде о народнике Чайковском еще большую достоверность. Легенда распространилась и приобрела такую широкую популярность, что редколлегии ежегодных справочников «Весь Ленинград» приходилось рядом с топонимом «Улица Чайковского» в скобках давать разъяснение: «комп.», чтобы доверчивый обыватель, не дай Бог, не спутал великого композитора с бывшим народником и эсером.

Все поставило на свои места время. В 1990-х годах трем улицам были возвращены их исторические названия, и только бывшая Сергиевская продолжает носить имя великого композитора Петра Ильича Чайковского.

С января 1924 года, сразу после смерти Ленина началась стремительная топонимическая ленинизация страны. В целях увековечения имени вождя мирового пролетариата переименовывались города и поселки, фабрики и заводы, улицы и проспекты, заводские клубы, школы и институты. Обгоняя друг друга в творческом рвении, партийные чиновники придумывали самые невероятные варианты возвеличивания и прославления основателя советского государства. Когда количество подлинных фамилий Ленина на титульных досках казалось уже избыточным, в ход пускались другие паспортные данные. Сгодился партийный псевдоним, в дело пошло даже отчество. В Ленинграде открыли клуб имени Ильича и переименовали Большой Казачий переулок в переулок Ильича. Правда, если судить по фольклору, образцом социалистического быта, приличествующему своему новому имени, переулок не стал. В Ленинграде он был хорошо известен по местной поговорке: «В переулок Ильича не ходи без кирпича».

В городе год от года возрастало количество памятников Ленину. Десятки бронзовых, гранитных и гипсовых вождей с характерно поднятой указующей рукой встали на страже революционной идеи, так до конца и не понятой народом. В зависимости от того, к земле или к небу протянулась рука Ленина, памятники в фольклоре получили соответствующие оценки. В одном случае о них говорили: «Сам не видит, а нам кажет», в другом: «Мы все там будем».

Со временем фольклор пошел еще дальше. Он отделил Ленина от политики, идеологии и революционной риторики. Во время пресловутой горбачевской борьбы с пьянством памятник Ленину у Смольного превратился в обыкновенный уличный указатель. «Куда указывает рука Ленина?» – «На одиннадцать часов – время открытия винно-водочных магазинов».

В 1924 году площадь Финляндского вокзала переименовали в площадь Ленина и установили на ней памятник основателю Советского государства. Предполагалась, что площадь станет революционным символом Ленинграда. Однако этого не случилось. Со временем для нового поколения петербуржцев некогда высокое значение топонима «Площадь Ленина» вообще превратилось в малопонятную и отвлеченную архаику. Смысл такой трансформации легче всего объяснить анекдотом.

«Сынок, скажи, пожалуйста, как найти площадь Ленина?» Молодой человек задумывается, непонимающе смотрит на бабушку… потом уверенно произносит: «Надо длину Ленина умножить на его ширину, бабуля».

В середине 1920-х годов всеобщая идеологизация петербургской топонимики коснулась и городских окраин. В 1927 году бывший Дачный проспект в одноименном районе превратился в улицу Третьего Интернационала, в честь международной организации, основанной в 1919 году для объединения коммунистических партий всех стран. Улица носила это название до 1982 года, пока не скончался советский партийный и государственный деятель Михаил Андреевич Суслов. Многие годы он отвечал за идеологическую работу партии, и в ЦК КПСС не без оснований считался «серым кардиналом», ответственным за все, что случалось или, точнее, творилось в стране. На его совести – преследование советской интеллигенции, травля Пастернака, высылка Солженицына, ссылка Бродского, арест и осуждение на длительные сроки заключения сотен и сотен далеко не худших представителей советской культуры только за то, что их взгляды на жизнь и искусство не совпадали с генеральной линией партии и правительства.

В строгом соответствии с выработанным в Советском Союзе обязательным ритуалом увековечения памяти почивших партийных руководителей было необходимо его именем назвать какую-нибудь из улиц города. Выбор пал на улицу Третьего Интернационала. Так, в одночасье она стала проспектом Суслова. Фольклор моментально отреагировал на это новым микротопонимом: «Проспект Серого Кардинала».

Одним из первых актов Ленсовета на волне Перестройки стало исключение мрачного имени Суслова из топонимического свода города. Проспекту было возвращено одно из его названий. Он вновь стал улицей Третьего Интернационала. А еще через три года, в июле 1993-го, улице вернули ее историческое название: Дачный проспект.

5

Большевистская революция 1917 года, одним из основных постулатов которой стал лозунг «Мы весь, мы старый мир разрушим до основанья», начала утверждение нового строя в России с уничтожения традиционных, сложившихся веками семейных обычаев и традиций. Гражданская война, когда с ненавистью в глазах и с оружием в руках пошел брат на брата, коллективизация, породившая такую уродливую форму государственной идеологии, как поощрение доносительства детей на своих родителей, – это только малая часть коммунистической программы разрушения старого мира. Последнюю точку в дегуманизации страны поставил декрет о полной отмене частной собственности, в результате чего пышным цветом расцвела уродливая мечта о всеобщем равенстве. Плоды оказались горькими, а равенство – равенством в бедности и нищете, со всеми сопутствующими этому атрибутами – завистью к чужому богатству и ненавистью к крепостному труду. В фольклоре это нашло отражение в анекдоте.

Ленин взобрался на броневик и произнес речь: «Товарищи! Революция, о которой так долго мечтали большевики, свершилась! Теперь, товарищи, вы будете работать восемь часов в день и иметь два выходных дня в неделю». Дворцовая площадь потонула в криках «ура!». Ленин продолжал:

«В дальнейшем вы, товарищи, будете работать семь часов в день и иметь три выходных дня в неделю». – «Ура-а-а-а!»

– «Придет время, и вы будете работать один час и иметь шесть выходных дней в неделю». – «Ура-а-а-а-а-а!!!» Ленин повернулся к Дзержинскому: «Я же говорил вам, Феликс Эдмундович, работать они не будут».

В рамки этой идеологической программы идеально вписывался новый, революционный ритуал «красного крещения» с присвоением новорожденным неизвестных ранее личных имен, образованных по принципу аббревиатур от имен партийных деятелей или названий революционных событий. Обрядовое исполнение новых традиций продумывалось с языческой тщательностью и большевистской изощренностью. Крестины стали называться «Октябринами» или «звездинами». Их проводили в рабочих клубах, в присутствии многочисленных зрителей. Родителям вручалась люлька огненно-красного партийного цвета, а к пеленкам новорожденного прикалывался комсомольский значок. Словари русских имен пополнились целым рядом новых словообразований, абсолютное большинство которых являет собой наглядный пример самого откровенного издевательства над языком. В «Стране Самых Сумасшедших Сокращений Речи», как расшифровывали аббревиатуру СССР завзятые остроумцы, имена превратились в самые невероятные языковые конструкции, какие можно было только представить в больном воображении строителей нового общества.

Подробно о появлении нового советского именослова мы уже говорили в очерке «Острая словарная необходимость». К сказанному следует добавить, что в революционный синодик попадали не только личные имена, но и новые названия городов и поселков, заводов и фабрик, научных и учебных заведений. Изощренная фантазия послереволюционных чиновников не знала границ. Например, имя вождя революции Владимира Ильича Ленина вошло в русский топонимический свод в таком количестве вариантов, что в какой-то момент могло показаться, что иссякнет количество самих объектов наименования: Ленинград, Лениногорск, Ленино, Ленинск, Ленинабад, Ильичево, Иличевск, Путь Ильича, Владимир Ильич, Ульяновск и так далее, и так далее. Иногда эти объекты сами по себе вызывали сомнения в необходимости дополнительного именования и тем не менее именовались: «салон стеклотары имени Максима Горького», родильный центр «Капли молока имени Розы Люксембург».

Строго говоря, появление нового имени не имело бы ничего общего с переименованиями, захлестнувшими новую Россию, если бы не одно обстоятельство. После революции была предпринята беспрецедентная попытка отменить старый именослов, сформированный многими тысячами лет истории двух величайших эпох в жизни человечества – эпохи язычества и эпохи христианства, и создать новый коммунистический синодик. А это разрывало нити, удерживающие время между прошлым и будущим. В немалой степени этому противостоял всеобщий обычай передачи имен и отчеств от поколения к поколению. Отказ от этой традиции, освященной веками народной жизни, мог привести к необратимым потерям. Иванами, не помнящими родства своего, мы стали в том числе и благодаря этому. Отречению от собственного прошлого служили и переименования больших и малых населенных пунктов с давней многовековой историей, зашифрованной в их родовом имени.

6

История появления названия нашего города довольно путаная и, может быть, поэтому до сих пор питает одно из самых прекрасных заблуждений петербуржцев. Оно сводится к тому, что Санкт-Петербург назван по имени своего основателя Петра I. Однако это не так.

Напомним исторический ход событий. Петр родился 30 мая 1672 года. В силу ряда обстоятельств, в том числе семейного свойства, крещен младенец был только, как мы уже говорили, через месяц, 29 июня, в день поминовения святого апостола Петра. Поэтому уже с юности Петром Алексеевичем владела идея назвать какую-нибудь русскую крепость именем своего небесного покровителя. По замыслу Петра, она должна была стать ключевой, открывающей России выход к морю, что полностью соответствовало значению апостола Петра в христианской мифологии, где он слыл ключарем, хранителем ключей от рая. За шесть лет до основания Петербурга, в 1697 году, в случае успеха Азовского похода такую крепость Петр собирался воздвигнуть на Дону.

Однако результаты Азовского похода оказались плачевными. Выйти в Европу через Черное море не удалось. В 1711 году, согласно вынужденному Прутскому миру, заключенному между Россией и Турцией, Азов был возвращен Османской империи, крепость в Таганроге пришлось срыть, а Азовский флот уничтожить. Только через несколько лет, благодаря первым успехам в войне со Швецией, начатой Петром за выход уже к другому морю – Балтийскому, 16 мая 1703 года на Заячьем острове основывается крепость, названная в честь святого апостола Петра Санкт-Петербургом. Повторимся, это была всего лишь военная крепость. Еще никакого города не было.

Еще через полтора месяца, опять же в день святого Петра, 29 июня 1703 года, в центре крепости закладывается собор во имя святых апостолов Христовых Петра и Павла. Вот тогда-то собственно крепость стали называть Петропавловской, а старое ее название – Санкт-Петербург – переносится на город, к тому времени, как мы знаем, уже возникший под защитой крепости на соседнем Березовом острове. Так что, справедливости ради, надо сказать, что название города Санкт-Петербург не оригинальное. Оно досталось ему в наследство. Вряд ли такой окольный способ приобретения собственного имени следует считать неким клиническим симптомом обрушившейся на город через 200 лет эпидемии переименований. Но все-таки…

Очень скоро к Петербургу пришла известность, а затем и слава. Новая столица Российской империи приобретала все больший авторитет в Европе и в мире. С ней считались. О ней восторженно писали буквально все иностранные дипломаты и путешественники. Уже в XVIII веке появились первые лестные эпитеты, многие из которых вошли в городской фольклор, образуя мощный синонимический ряд неофициальных, бытовых названий города. Петербург сравнивали с древними прославленными городами мира. Его называли «Новый Рим», «Северный Рим», «Четвертый Рим», «Северная Венеция», «Северная Пальмира», «Парадиз», «Новый Вавилон», «Снежный Вавилон», «Второй Париж», «Русские Афины», «Царица Балтики». На греческий лад его величали «Петрополисом» и «Петрополем». «Петроградом» его называли в фольклоре задолго до официального переименования в 1914 году. В народных песнях можно было услышать величальное «Сам Петербург», «Питер», «Санкт-Питер», «Питер-град», «Град Петра», «Петрослав», «Город на Неве». Для него находились удивительные слова, созвучные его величественному царскому облику: «Северный парадиз», «Северная жемчужина», «Невский парадиз», «Невская столица». Даже тогда, когда, отдавая должную дань Первопрестольной, за Петербургом признавались имена «Младшей столицы», «Второй столицы» или «Северной столицы», а то и «Чухонской блудницы», в этом не было ничего уничижительного, роняющего достоинство самого прекрасного города в мире. Тем более что чаще всего и Москва и Петербург объединялись одним собирательным названием «Обе столицы».

Между тем даже в XIX веке не всех устраивало историческое название города. В глазах многих Петербург был во всех отношениях военным поселением, построенным по западному образцу, городом, предназначенным исключительно для размещения воинских гарнизонов. Не случайно его иронически называли «Полковой канцелярией» и «Чиновничьим департаментом». Раздавались даже голоса в пользу его переименования по типу таких названий древнерусских городов, как Владимир или Новгород. Наиболее популярными вариантами были: «Александро-Невск», «Невск», «Петр», «Петр-город», «Новая Москва».

Первое переименование настигло Санкт-Петербург в 1914 году. Начало Первой мировой войны вызвало такую бурю ура-патриотизма, что в столице это сопровождалось погромами немецких магазинов и воинственными массовыми демонстрациями у Германского посольства на Исаакиевской площади. Подогреваемая шовинистическими лозунгами толпа сбросила с карниза посольства огромные каменные скульптуры коней. В этих условиях переименование Санкт-Петербурга в Петроград было встречено с завидным пониманием. Новый топоним нравился. Он естественно входил в городской фольклор. Помните песню, которую распевали шкидовцы – воспитанники знаменитой школы имени Достоевского:

Ай! Ай! Петроград —

Распрекрасный град.

Петро-Петро-Петроград —

Чудный град!

Петроградом город назывался чуть меньше 10 лет. В силу особенностей сложнейшего военного и революционного времени фольклор всерьез не прореагировал на переименование. Несколькими годами позже о петербургском десятилетии, предшествовавшем переломным годам русской истории, заговорили как о «Последнем Петербурге». Зинаида Гиппиус вспоминает, что в 1917–1918 годах в кругах петербургской интеллигенции Петроград называли «Чертоградом», «Мертвым городом» или «Николоградом». Последовавший за Гражданской войной НЭП оставил в фольклоре расплывчатое и не очень внятное «Петро-нэпо-град». Затем мощный идеологический пресс начал одно за другим выдавливать все эпитеты, кроме тех, что надолго застряли в изуродованном сознании советского человека: «Красный Питер», «Красный Петроград», «Город трех революций», «Колыбель революции», «Таран революции», «Северная коммуна».

В январе 1924 года, якобы по просьбе трудящихся, Петроград был переименован в Ленинград. На фоне всеобщего ликования по поводу этого события явным диссонансом выглядела реакция городского фольклора. Шаляпин в своих воспоминаниях «Маска и душа» пересказывает популярный в то время анекдот: «Когда Петроград переименовали в Ленинград, то есть когда именем Ленина окрестили творение Петра Великого, Демьян Бедный потребовал переименовать произведения великого русского поэта Пушкина в произведения Демьяна Бедного». Анекдот имел несколько вариантов, один из которых утверждал, что «следующим после декрета о переименовании Петрограда в Ленинград будет издан декрет, по которому полное собрание сочинений Пушкина будет переименовано в полное собрание сочинений Ленина». Если верить фольклору, ядовито отозвался на переименование и молодой Шостакович: «Значит, когда я умру, город могут назвать Шостаковичградом?»

Абсурд происходящего был настолько очевиден, что в фольклоре появились попытки довести его до предела. Вскоре после смерти Ленина, утверждает еще один анекдот, в Госиздате был выпущен популярный очерк по астрономии под названием «Юпитер». Просмотрев книгу, Крупская, заведовавшая в Главполитпросвете цензурой по общественно-политическим вопросам, написала письмо в Госиздат: «Товарищи, ставлю вам на вид недопустимое политическое головотяпство. Предлагаю немедленно изъять эту книгу и выпустить ее в исправленном виде. И в соответствии с решением Совнаркома поменять название „Юпитер»“ на „Ю-Ленин“».

Вместе с тем фольклор начал проявлять элементарную заботу о далеких потомках, которые будут теряться в догадках, в честь какой Лены город был назван Ленинградом. Так или иначе, город переименовали. Буквально через полгода в Ленинграде случилось второе в истории по высоте подъема воды наводнение. Нева превысила уровень ординара на 369 см. Ленинград был буквально затоплен. Одни восприняли наводнение как Божью кару за издевательство над именем города, в то время как другие сочли наводнение Божьим крещением. «Город утонул Петроградом, а выплыл Ленинградом», – говорили потрясенные ленинградцы.

Заданная инерция оказалась непреодолимой. Процесс, пользуясь современным расхожим штампом, пошел. Записные остряки использовали всякий подходящий случай, чтобы обогатить фольклор очередным именем очередного претендента на славу и бессмертие. При Брежневе Ленинград называли «Ленинград», при Андропове – «ПитекАндроповск», при Гидаспове – «Гидасповбург», при Собчаке – «Собчакстан» и «Собчакбург». Началась эксплуатация имени В.В. Путина. Петербург становится «Путинбургом». Рождаются новые анекдоты.

Президента Соединенных Штатов Америки Джорджа Буша спрашивают о впечатлениях от встречи с Владимиром Путиным. «Мне очень понравилось в России, – отвечает Буш, – особенно когда Путин свозил меня к себе на ранчо.

У него очень хорошее ранчо: разводные мосты, каналы, белые ночи. Правда, от Москвы далековато».

В ряду таких совершенно конкретных топонимов появились и довольно расплывчатые формулировки типа «Ленинбург» или «Петролен», то есть не Ленинград, не Петербург. Ни то ни се. Нечто среднее. Сродни «Ленинградскому Петербургу» или даже «Санкт-Кавказии». Фольклор приобрел мрачноватый оттенок безнадежности. Город стал превращаться в «Ретроград» или «Град обреченный». Заговорили о Ленинграде – «городе дворцов и примкнувшей к ним культуры».

Но при всех правителях питерцы остро чувствовали и четко различали разницу между названиями, обозначавшими тот или иной период. «Что останется от Ленинграда, если на него сбросить атомную бомбу?» – «Останется Петербург».

Моя мама родилась в Петрограде,

Повезло мне: появилась в Ленинграде.

В Петербурге родилась моя внучка.

И при том мы земляки! Вот так штучка!..

Отстояли ленинградцы

В дни блокады Петербург.

Остается извиниться

За такой вот каламбур.

Несмотря на официальную советскую идеологию, при которой история Ленинграда всегда и во всем превалировала над историей Петербурга, фольклор никогда на этот счет не заблуждался. «Какие три самые лучшие города в мире?» – «Петербург, Петроград и Ленинград».

На болоте родился,

Три раза крестился,

Врагу не сдавался —

Героем остался.

В 1991 году по воле большинства ленинградцев, выраженной в ходе проведения общегородского референдума, городу было возвращено его историческое имя. Он снова стал городом святого апостола Петра. Этому предшествовала нешуточная борьба. По одну сторону баррикад стояли коммунисты-ленинцы, которые создали комитет с тем, чтобы «оградить от любых попыток переименовать» Ленинград. По иронии судьбы комитет заседал в Музее обороны Ленинграда… В Ленинграде один за другим проходили многолюдные митинги, участники которых, с одной стороны, несли решительные и непримиримые лозунги: «Меняю город дьявола на город святого», с другой – предлагали самые невероятные примиренческие варианты названия от «Неваграда» до «Ленинград Петроградович Петербург». В дискуссию включились озорные частушки:

Пишет Ленин из могилы:

«Не зовите „Ленинград“

Это Петр Великий строил,

А не я, плешивый гад».

Кстати, по воспоминаниям очевидцев, еще в 1978 году на памятнике Ленину у Финляндского вокзала появилась надпись: «Петр построил Петроград, а не ты, плешивый гад». Вспоминается и детская загадка: «Что будет, если из слова „Ленинград“ убрать букву „р“?».

В конце концов победил опыт тысячелетий, записанный на скрижалях мирового фольклора. Любая, даже самая многотрудная Одиссея заканчивается Итакой. Блудный сын возвращается в родительский дом.

Одной из первых реакций на возвращение городу своего имени стала реклама петербургской строительной фирмы, предлагавшей питерцам квартиры в новых современных домах, построенных по индивидуальным проектам: «Переезжайте из Ленинграда в Санкт-Петербург».

7

Моровая язва переименований не обошла и знаменитые петербургские пригороды. Первыми пострадали Павловск и Царское Село. В октябре 1917 года при подавлении белогвардейского мятежа генерала Краснова погибла активная деятельница революционного движения Вера Слуцкая. Она сопровождала транспорт с медикаментами для красноармейцев. Трагедия произошла вблизи Павловска, и поэтому в 1918 году город был переименован в Слуцк. Название просуществовало до 1944 года, когда Павловску, полностью освобожденному от фашистской оккупации, было возвращено его историческое название.

Одним из первых актов большевиков по искоренению из сознания пролетариата примет и символов «проклятого царского режима» стало переименование Царского Села в Детское Село. Идея будто бы принадлежала наркому просвещения A.B. Луначарскому который предложил в целях воспитания детей в духе социализма и ограждения их от религиозного воспитания, забирать их из семей, помещать в специальные школы и запрещать видеться с родителями. Местом для таких спецшкол было избрано Царское Село, которое славилось своим микроклиматом: свежим воздухом, зеленью и чистой водой.

В 1937 году страна готовилась широко отметить 100-летие со дня гибели Александра Сергеевича Пушкина. В государственную программу проведения торжественных мероприятий, посвященных этой трагической для русской культуры дате, было включено и переименование Детского Села в город Пушкин. Здесь с 1811 по 1817 год Пушкин учился в Царскосельском лицее, здесь летом 1831 года, сразу после женитьбы, он жил в доме вдовы придворного камердинера Китаевой.

Сегодня топонимическими памятниками тех революционных преобразований остались только железнодорожная станция Детское Село в городе Пушкине, да анекдот того времени.

У железнодорожной кассы: «До какой вам станции, гражданин?»

– «Забыл вот… Название такое алиментарное…

Да! Вспомнил. До Детского Села, пожалуйста».

Дважды эпидемия переименований коснулась своей холодной ладонью и Гатчины, которая в 1923 году была переименована в Троцк, в честь одного из активнейших руководителей Октябрьской революции 1917 года Льва Давидовича Троцкого. В 1917 году Троцкий руководил Петроградским советом, возглавлял Наркомат иностранных дел, занимал и многие другие государственные и партийные должности. Троцкий внес значительный вклад в создание Красной армии и организацию обороны страны во время Гражданской войны.

В 1927 году Троцкий был обвинен в антисоветской деятельности, объявлен врагом народа и исключен из партии. Через два года он был выслан из СССР. Понятно, что его именем не мог называться ни один город в стране. В 1929 году Троцк был переименован в Красногвардейск, в честь красногвардейцев, освободивших

Гатчину от белогвардейцев в ноябре 1917 года во время мятежа генерала Краснова. Именно в Гатчину направился Председатель Временного правительства Керенский, в надежде привести в Петроград верные правительству войска для усмирения взбунтовавшегося народа. И именно отсюда, из Гатчины, он вынужден был бежать от наступавших красногвардейцев, переодевшись в матросскую форму. Так что легенде о том, что Керенский бежал из Петрограда в женском платье, в значительной степени фольклор обязан событиям в Гатчине в ноябре 1917 года.

В январе 1944 года в ходе Красносельско-Ропшинской военной операции Гатчина была полностью освобождена от немецко-фашистских захватчиков. Тогда же городу было возвращено его историческое название.

В результате той же победоносной операции Красной армии был освобожден от немецко-фашистских оккупантов и один из самых знаменитых ленинградских пригородов Петергоф. Тогда же было принято решение отказаться от его немецкого названия. Петергоф был переименован в Петродворец.

Более счастливо сложилась военная судьба Ораниенбаума. Он избежал фашистской оккупации во время Великой Отечественной войны и не был подвергнут переименованию после революции. Но в 1948 году в Советском Союзе началась спровоцированная Сталиным беспрецедентная по непримиримости борьба советской власти с космополитизмом и низкопоклонством перед Западом. Одной из первых пострадала топонимика. Началось безжалостное искоренение всех названий, имевших иностранные корни. Город Ораниенбаум был переименован в город Ломоносов. Нашелся и достаточно удобный повод. В 1753 году по проекту М.В. Ломоносова в Усть-Рудице вблизи Ораниенбаума была создана фабрика по производству мозаичных смальт и цветного стекла. Впрочем, фольклор по-своему откликнулся на эти нововведения. «Вы слышали, что Ломоносов был евреем?» – «Да что вы? Откуда вы взяли?» – «Оказывается, это его псевдоним, а настоящая фамилия – Ораниенбаум».

8

С сожалением надо констатировать, что полностью пагубный грех переименований мы так и не преодолели. До сих пор, сталкиваясь с рецидивами этой заразы, путаемся в терминах. Возвращение имен называем переименованием и потому встречаем в штыки всякую попытку восстановления исторической справедливости. Отсюда непрекращающиеся споры вокруг тематического топонимического куста в районе станции метро «Проспект Большевиков». Все транспортные магистрали здесь проложены в новых жилых кварталах и как раз в то время, когда понятия и смыслы, заложенные в их названиях, были более чем актуальны. Так что проспекты Пятилеток и Большевиков, улица Коммуны и многие другие из этого ряда имеют первоначальные, то есть родовые, имена и должны быть сохранены как топонимические памятники эпохи. Да и далеко не все революционеры первого поколения, имена которых носят многие улицы района, заслуживают забвения. Прежде чем подвергнуть сомнению их право на существование в топонимическом лексиконе, они должны пройти обязательную проверку на чистоту рук. И если сами они не замешаны в терроре, а их руки не запятнаны кровью соотечественников, то зачем же лишать город такого ценного коммунистического заповедника. При умелом освобождении заложенного в этих названиях подлинного содержания от идеологической шелухи вполне можно использовать их в образовательных и культурологических целях, как, скажем, тематические кусты, посвященные Великой Отечественной войне, культуре или каким-либо важным периодам, событиям и явлениям нашей истории.

Но даже отказываясь от какого-то топонимического объекта, необходимо с юридической скрупулезностью обосновать этот отказ, предъявив обществу доказательства лишения топонима права на дальнейшую жизнь. При этом было бы неплохо сохранить все без исключения бывшие топонимы конкретной улицы, площади, набережной, укрепив по одной адресной табличке соответствующих эпох на фасаде дома № 1 переименованной улицы, с указанием времени их существования. Так велика информационная ценность, заложенная в них. Потомки будут нам только благодарны за это.

В 1850 в Петербурге был открыт первый постоянный мост через Неву. Он был назван Благовещенским, по одноименному собору, стоявшему в XIX веке на нынешней площади Труда. В советское время собор был сначала закрыт для прихожан, а затем разобран по стандартной для того времени причине: он якобы мешал трамвайному движению на площади.

В 1855 году, после кончины императора Николая I, мост был переименован в Николаевский. На мосту по проекту архитектора А.И. Штакеншнейдера была возведена часовня во имя небесного покровителя почившего монарха – Святителя Николая Чудотворца. В народе ее называли «Николай на мосту». В 1930 году часовню снесли. К тому времени она превратилась в склад лопат и метел мостового уборщика. Среди ленинградцев в те годы ходило поверье, что Николай Угодник время от времени посещает свою питерскую обитель, благословляя и молясь за страждущих. Многие уверяли, что «были сподоблены» лично видеть лик святого.

Сразу после революции, в 1918 году мосту присвоили имя известного героя первой русской революции, руководителя восстания на крейсере Черноморского флота «Очаков» лейтенанта Петра Петровича Шмидта. Мост стал мостом Лейтенанта Шмидта. По одному из нереализованных проектов того времени памятник руководителю севастопольского восстания 1905 года собирались установить посередине моста, на месте снесенной часовни.

Мост исправно служил городу более 70 лет и только в 1930-х годах был подвергнут коренной реконструкции. Собственно, это была даже не реконструкция, а возведение нового моста с центральным разводным пролетом на старых устоях. Старый мост имел разводную часть, расположенную ближе к василеостровскому берегу. Новый мост сооружался по проекту Г.П. Передерия, что, в свою очередь, вызвало новый всплеск творческой активности ленинградских пересмешников. Родился беззлобный каламбур, до сих пор сохранившийся в арсенале городского фольклора: «Передерий передерил». Обострилась болезнь переименований. Раз новый мост, значит, должно быть и новое название. Фольклор остудил нестерпимый реформаторский зуд анекдотом о постановлении губернатора Петербурга: «В связи с Указом Президента Российской Федерации о посмертном присвоении за особые заслуги перед отечеством лейтенанту Шмидту внеочередного воинского звания капитана 3-го ранга мост Лейтенанта Шмидта в Петербурге переименовать в мост Капитана 3-го ранга Шмидта».

Очередного официального переименования на этот раз удалось избежать, а в 2006 году мосту вообще вернули одно из его исторических названий – Благовещенский. Вроде бы справедливость была восстановлена, и можно на всей этой истории переименований поставить точку. Однако фольклор, всерьез обеспокоенный возможным очередным рецидивом болезни, предложил сохранить память о мосте Лейтенанта Шмидта. Напомним, что на время капитального ремонта моста был возведен временный мост, который предполагается разобрать, но сохранить для дальнейшего использования при ремонтах других мостовых переправ через Неву, то есть сделать мост, извините за невольный оксюморон, постоянным временным. В городском фольклоре появилось его народное название: «Сын Лейтенанта Шмидта», по литературной ассоциации с авантюрными героями романа Ильи Ильфа и Евгения Петрова «Двенадцать стульев» – детьми лейтенанта Шмидта. Может быть, хотя бы таким образом можно избежать и другого смертного греха – на этот раз греха беспамятства.

Content

Наум Александрович Синдаловский
Очерки петербургской мифологии, или Мы и городской фольклор

От автора

Кровное родство, или Куда уходят корни петербургского интернационализма

1

2

3

4

5

6

7

Бродячие сюжеты европейского городского фольклора

1

2

3

4

5

6

7

Острая словарная необходимость. Место и роль городского фольклора в системе межчеловеческого общения

1

2

3

4

5

6

7

8

Эпоха просвещения в фольклоре петербургского студенчества

1

2

3

4

5

6

Античное совершенство питерской фразеологии. Пословицы, поговорки, афоризмы, каламбуры и прочее

1

2

3

4

5

6

7

Псевдоним: легенды и мифы второго имени

1

2

3

4

5

6

7

8

Фантастический мир гоголевского фольклора, или От носа Гоголя к гоголевскому «Носу»

1

2

3

4

5

6

Три цвета запретной любви в интерпретации городского фольклора

1

2

3

4

5

6

7

8

Дьявольское безумие террора. Петербургские страницы истории русского терроризма глазами городского фольклора

1

2

3

4

Полководцы Великой Отечественной войны: как они виделись в городском фольклоре

1

2

3

4

5

6

7

Смертный грех переименований

1

2

3

4

5

6

7

8