Элен Кейн

Жемчужина Авиньона

Глава первая

Авиньон, Франция, 1147 год.

Катарина де Трай выглянула между массивными зубцами, венчающими стену замка, в надежде получше разглядеть кавалькаду всадников, поднимающихся далеко внизу по узкой извилистой тропе. Легкий ветерок с реки тут же растрепал ее непослушные огненно-рыжие волосы, которые Катарине приходилось так долго и старательно заплетать в косы и укладывать в прическу, посвящая этому занятию несколько часов в день; иногда ей казалось, что упрямые локоны и завитки никогда не подчинятся ее рукам. Недовольно поморщившись, Катарина откинула с лица выбившуюся прядь и, упершись носком изящной туфельки в стену, перегнулась через край, всматриваясь в процессию.

— Ну? — раздался за спиной нетерпеливый голос брата. Жан предоставлял Катарине право рисковать собой, свешиваясь со стены, предпочитая держаться подальше от опасного края. Впрочем, ему было всего десять лет — на два года меньше, чем Катарине — и нрава он был куда менее отчаянного.

— Наверное, это просто путешественники, — с сомнением ответила Катарина, не оставляя, однако, своих попыток разглядеть всадников. Ей так хотелось, чтобы это были крестоносцы, ведь их путь к морю проходил через Авиньон, но до сих пор ни один из рыцарей не попросил пристанища в неприступном замке ее отца, Бернара де Трай. Замок возвышался на крутом скалистом берегу Роны, и, несмотря на призывный блеск его белых известняковых стен и башен, сверкающих в ярких лучах горячего солнца южной Франции, путешественники забредали сюда нечасто.

— Спускайся, Катарина, если это простые путешественники, не стоит на них и смотреть. Уж лучше проверить клетки с моими соколами, чем глядеть, как какие-то старые пилигримы карабкаются в гору.

— Отстань, Жан, — не оборачиваясь, ответила Катарина, отряхивая юбку от известняковой пыли. — В такой чудесный день хорошо побыть на воздухе, к тому же я еще не разглядела их как следует. Ой, смотри! — воскликнула она, указывая вниз. — Они как раз выходят из-за деревьев!

Не в состоянии ждать, пока сестра опишет ему открывшееся перед ней зрелище, Жан отважился посмотреть вниз, выглянув в соседнюю бойницу. Катарина щурилась на ярком весеннем солнце, глядя, как процессия поднимается на вершину холма. Отряд оказался не таким большим, как ей показалось вначале, и, начав считать, Катарина убедилась, что в нем не более двадцати человек. Десять человек ехали на мощных боевых конях, пятеро — на лошадях поменьше, а остальные шли пешком. Хотя незваные гости и были в замке редкостью, она видела достаточно пилигримов, гуляя по окрестным лесам, и знала, что те путешествуют, куда большими группами, сопровождаемыми к тому же женщинами и телегами со скарбом.

Жан издал со своего наблюдательного пункта вопль радости:

— Это рыцари! Наконец-то! — кричал он возбужденно. — Наши первые настоящие крестоносцы!

У Катарины сладко замирало сердце при мысли о том, что это действительно крестоносцы. Всадники были уже прямо под стеной, возле опускной решетки, закрывающей ворота замка, и она могла ясно разглядеть двоих мужчин, возглавлявших отряд. Они сидели верхом на гигантских боевых конях, покрытых белыми попонами с изображением Святого Распятия по бокам.

— Ну же! Ну! — кричал Жан, приплясывая на одном месте от нетерпения. — Я больше не могу ждать, мне так хочется послушать, о чем они будут рассказывать, Катарина. Подумай только, ведь они отправляются в Иерусалим, чтобы воевать с сарацинами!

Темнота центральной башни поглотила умчавшегося вниз Жана, но Катарина не двинулась с места, не в силах лишить себя удовольствия незаметно понаблюдать за рыцарями из своего укрытия. Порыв ветра вновь бросил ей в лицо прядь волос, и когда она, наконец, справилась с ними и взглянула вниз, то обнаружила, что один из крестоносцев смотрит на нее, привлеченный, по-видимому, неожиданным движением между зубцами стены. Смутившись, Катарина отпрянула от края, однако через несколько мгновений любопытство взяло верх над смущением, и она снова рискнула посмотреть вниз. Рыцарь продолжал смотреть на нее и, когда ее головка показалась над краем стены, широко улыбнулся и слегка поклонился. Не успев осознать что делает, Катарина показала ему язык, после чего, совершенно уже смущенная, помчалась в свои покои, досадуя на себя за неучтивость.

— Куда это ты смотришь? — Теренс проследил за взглядом брата, смотревшего на верхушку донжона[1]. — Не может быть, чтобы ты опасался ловушки. Нас уверили, что Бернар де Трай — честный и порядочный человек.

— Никаких ловушек, брат, — усмехнулся Хью Вунэ. — Просто ребенок, причем, похоже, весьма дурного нрава. Наверняка это кто-то из детей графа, тем более, что нам говорили, что их у него изрядное количество.

— Верно, — согласился Теренс. — Нам еще говорили, что они весьма своенравны — слишком учены, но совсем невоспитанны и недисциплинированны.

— Учены? — удивленно взглянул на брата Хью. — Неужели все дети графа готовятся к принятию сана?

Теренс пожал плечами:

— Не знаю, что еще может заставить человека дать образование своим детям. Если бы наш отец не выбрал для меня этот путь, я был бы не умнее рукоятки боевого топора.

Хью поморщился при словах брата.

— Судьба благосклонна к тебе, Теренс, — ты грамотен и у тебя есть призвание. Те из нас, кто не обладает ни одним, ни вторым, имеют основание завидовать тебе.

— Ты, конечно же, шутишь. Во всей Франции не сыскать человека, владеющего двуручным мечом и копьем так же хорошо, как ты. Какой еще Божьей милости ты ждешь?

— Да, ты прав, я умею хорошо драться, но я не чувствую призвания ни к чему. — Хью в отчаянии опустил голову. — Просто не чувствую.

Младший брат с досадой посмотрел на него:

— Слова Адели по-прежнему не дают тебе покоя.

— Но ведь это же, правда!

Теренс не ответил, понимая, что словами сейчас он ничего не смог бы доказать. Если бы не Адель с ее вечными укорами, они с братом сейчас не были бы в десяти днях езды от дома, направляясь в Константинополь, а оттуда в Иерусалим. Именно Адель решила, что взятие Эдессы — вполне достаточный повод для того, чтобы им отправиться в крестовый поход. Она была уверена, что полное опасностей приключение поможет Хью обрести душевное спокойствие и разрешить, наконец, все сомнения, бередившие его мятущуюся душу. Теренс же считал все это предприятие не более чем бессмысленным походом через весь континент, будучи уверенным в том, что все метания брата происходили по одной-единственной причине — душа Хью жаждала любви.

Хью терпеливо подождал, пока железная решетка, закрывающая ворота, поднимется, и направил своего коня во внутренний двор. Для встречи рыцарей во дворе собралось довольно много народа, однако среди встречающих Хью не обнаружил рыжеволосого бесенка, поприветствовавшего его со стены таким своеобразным способом. Встречающих возглавлял сам Бернар де Трай, и Хью обнаружил, что граф Авиньонский именно таков, каким его описывали. Жилистый и подвижный, он, однако, держался с подобающим его положению достоинством, а в глазах его сверкали искорки спокойного веселья, коим обладает человек, умудренный и живущий в ладу с миром и с самим собой.

Отдав распоряжения по поводу того, где разместить лошадей и слуг, Бернар де Трай пригласил Хью и Теренса в Большой Холл[2]. Войдя в здание, они оказались в огромном зале, который показался Хью самым чистым из всех, которые ему приходилось видеть. Выложенный плитами пол был покрыт свежими тростниковыми циновками: разлитый в воздухе аромат свежих весенних цветов, в изобилии разбросанных по полу, смешивался со сладким запахом клевера, доносившимся с окрестных лугов. Пестрые флаги свешивались с замысловато изогнутых стропил, а длинные деревянные столы и скамейки терпко пахли сосновой смолой.

— Вы можете жить у меня столько, сколько вам будет угодно, — предложил граф. — Много воды утекло с тех пор, как мы с Маргаритой принимали гостей. Отсутствие развлечений — вот единственный недостаток этого прекрасного места, — продолжал он, направляясь к огромному очагу, в котором круглый год пылал жаркий огонь. — У редкого путешественника хватает духу взобраться к нам на гору. А теперь, благородные рыцари, — граф сделал приглашающий жест, — позвольте представить вам графиню де Трай и детей.

Собравшиеся у очага могли, пожалуй, составить небольшой отряд, подумал Хью, когда ему были представлены домочадцы графа. Старшему ребенку было около четырнадцати, а младший был совсем еще крошкой. Хью насчитал восемь детей, однако де Трай заметил, что еще двое его сыновей стали оруженосцами и теперь, естественно, живут у своих рыцарей. Среди детей, однако, не было никого с рыжими волосами, и Хью уже начал подозревать, не сыграли ли с ним шутку яркое солнце и усталость от долгого перехода, когда послышался легкий топот чьих-то маленьких ножек.

— А это, — с гордостью объявил граф, — моя старшая дочь, Катарина. Она поможет вам принять ванну.

Хью заметил, как девочка в изумлении открыла рот, но тут же овладела собой. Он притворно кашлянул, скрывая усмешку, и, опустившись на одно колено, поцеловал ей руку:

— Почту за честь принять вашу помощь.

Когда он снова взглянул на нее, лицо девочки было под стать ее волосам, вся она горела от смущения, однако графиня была явно польщена тем, какую учтивость проявляет Хью по отношению к ее дочери.

— Мсье Вунэ, — обратилась к нему Маргарита де Трай, — мы совсем замучили вас этими церемониями, позвольте нам с Катариной помочь вам и вашему брату. Полагаю, вы не откажетесь принять ванну и освежиться.

Хью согласно кивнул:

— Мы действительно очень устали и голодны, моя госпожа, и весьма признательны вам за заботу и внимание.

Не произнеся больше ни слова, Маргарита де Трай, чопорно сложив руки, с достоинством направилась к выходу из Большого Холла, не оставив Катарине иного выбора, как только последовать за ней.

Поднимаясь вслед за матерью по крутой лестнице, ведущей в покои второго этажа, Катарина успела услышать, как гости просят прощения у ее отца за то, что им придется на некоторое время его покинуть.

В отличие от матери, которая спокойно собиралась приступить к своим обязанностям, Катарина пребывала в волнении от предстоящего ей испытания. Конечно, она была обучена тому, что ей надлежало исполнить, однако до настоящего момента все ее познания в этой области были чисто теоретическими. Поскольку гости, особенно такие знатные, нечасто посещали Авиньон, обычай прислуживания рыцарю казался Катарине чем-то далеким и нереальным. Впрочем, сейчас она вполне отдавала себе отчет в том, что должна будет доказать, что хорошо усвоила преподанные ей уроки.

Когда они с матерью были уже на галерее, проходящей над залом, Катарина отважилась бросить через плечо взгляд на рыцарей, которые следовали за ними на расстоянии шагов двадцати. Тот из двоих, что был повыше ростом, — который видел ее на парапете и потом поцеловал ей руку — поймал взгляд Катарины и вопросительно поднял бровь. Девочка резко отвернулась, мучительно пытаясь хоть теперь не залиться краской.

Наконец мать с дочерью оказались в гостевых покоях, где стояла огромная дубовая кровать под балдахином из роскошной парчовой ткани изумрудного цвета, расшитой серебром. Стены были обиты той же материей, что придавало большой комнате уютный и богатый вид. Главным достоинством комнаты было большое окно из настоящего стекла, которое родители Катарины приобрели за очень большие деньги еще до того, как родились ее старшие братья. Комнату всегда держали в чистоте и порядке на случай приезда неожиданных гостей.

Сейчас ее освещали дюжина толстых свечей и три факела, укрепленных на стенах. Огонь потрескивал в большом очаге, а огромный бронзовый чан для купания был установлен в центре комнаты.

Маргарита де Трай прочистила горло и обернулась к Катарине:

— Будь внимательной дочка.

Отступив в сторону, она внимательно наблюдала, как двое слуг вносят в комнату четыре больших ведра воды.

— Я буду прислуживать старшему из господ Вунэ, а ты, Катарина, проследи, чтобы все необходимое было у младшего.

— А кто из них младший?

Мать мягко улыбнулась и покачала головой, дивясь всегдашней дочкиной невнимательности:

— Он поменьше ростом, да и волосы у него потемнее. Мсье Теренс.

Катарина кивнула и прикусила губу:

— Надеюсь, что справлюсь не хуже вас, матушка.

— Я уверена, что ты не осрамишь меня, моя дорогая.

Девочка благодарно улыбнулась матери, которая уже обернулась к входящим в комнату гостям.

— Мсье Теренс, — обратилась Маргарита к младшему брату, — если вы последуете за моей: дочерью, она покажет вам вашу комнату и проследит, чтобы у вас было все необходимое.

Хью проводил взглядом брата, выходящего вместе с девочкой из комнаты. Он вдруг почувствовал разочарование оттого, что рыжеволосая дочь графа де Трай будет прислуживать не ему.

Хью заинтересовался девочкой и ему хотелось бы завязать с ней разговор. Дети, с которыми он обычно сталкивался, были, как правило, весьма просты и заняты незатейливыми вещами, такими, как изучение рыцарского этикета или вышивание, в зависимости от их пола. Этот же ребенок был определенно занят другими вещами, такими, как подглядывание за гостями с верхушки донжона и еще чем-то, что заставляло ее вечно опаздывать и нарушать заведенный распорядок.

Маргарита де Трай быстро освободила Хью от плаща, доспехов и башмаков. Плащ был немедленно отправлен в чистку и починку, а кольчугу отдали оружейнику, чтобы тот проверил, не появилось ли где слабых звеньев. Живя вдалеке от двора Людовика VII, графиня, однако, прекрасно знала, что требует от нее придворный этикет, и Хью по достоинству оценил ее умения. Знатные дамы все без исключения были знакомы с правилами прислуживания рыцарю, но редко с кем Хью чувствовал себя настолько свободно. Маргарита де Трай проявляла о нем всю возможную заботу, не стараясь в то же время привлечь его внимание к себе как к женщине. После многих ночей, проведенных Хью в домах, где не знаешь, чего ожидать от хозяйки, он мог по достоинству оценить деликатность графини.

Он как раз опустился в дымящийся чан, с наслаждением ощущая, как расслабляются усталые мышцы в горячей воде с добавленным в нее целебным бальзамом, когда услышал ужасный вопль, принадлежавший, судя по всему, его брату. Хью вскочил на колени, лихорадочно шаря вокруг в поисках своего двуручного меча. Графиня уронила белье, которое как раз доставала для него, и бросилась к двери. На полпути она остановилась, так как навстречу ей вбежала дочь, определенно находившаяся в панике и смятении. Не обращая внимания на вопросительный взгляд Маргариты, девочка вскричала:

— Скорее, матушка! Случилось ужасное несчастье! — она в отчаянии заломила руки.

Услышав слово «несчастье», Хью выскочил из своей ванны.

— Что случилось с моим братом? — воскликнул он.

Катарина собралась, было объяснить, в чем дело, но, обернувшись, застыла в изумлении. Могучий торс обнаженного рыцаря показался ей принадлежащим какому-то мифическому герою.

Увидев выражение ее лица, Хью нахмурился и схватил полотенце, греющееся у очага.

— Клянусь душой святого Эдуарда, девочка, если с моим братом что-нибудь случилось, я сам накажу тебя.

На секунду ему показалось, что она вот-вот расплачется, и он пожалел о своих словах, однако вместо того, чтобы разразиться слезами, она взяла себя в руки и посмотрела ему прямо в глаза, напомнив сокола, промахнувшегося на охоте и собирающегося с духом, чтобы вернуться к недовольному хозяину»

— Благородный рыцарь, господин Теренс сел в ванну и попросил, чтобы я полила его водой, а я не проверила, насколько она горяча, и боюсь, он обварился.

Ее мать охнула и бросилась на помощь Теренсу, а Катарина виновато продолжала:

— Вода была не настолько горячей, чтобы у него облезла кожа, однако он стал весь красный и все время что-то кричал насчет того, что теперь на всю жизнь останется бездетным.

Хью расхохотался, осознав весь комизм ситуации и испытывая чувство облегчения от того, что с братом не произошло ничего страшного, но в то же время, восхищаясь тем, как бесстрашно девочка встретила его гнев. Положив меч обратно на дубовый стол, он скрестил руки на груди и пристально посмотрел на Катарину де Трай:

— Поскольку твоя мать пошла позаботиться о моем брате, поможешь ли ты мне закончить с мытьем?

— Как вам будет угодно, мой господин.

— Ну что же, поскольку других женщин поблизости нет, я воспользуюсь твоими услугами.

Катарина кивнула:

— Думаю, будет лучше, если я проверю воду сейчас, до того, как вы снова войдете в ванну.

— Мысль недурна, — усмехнулся Хью.

Сосредоточенно покачивая головой, Катарина проверила воду, которая уже совсем остыла. Она приказала принести свежей горячей воды и деловито занялась приготовлением ванны.

Хью с интересом наблюдал за ней, полагая после случившегося с Теренсом недоразумения, что девочка окажется полной неумехой, однако, к своему немалому удивлению, он увидел, что она справляется почти так же хорошо, как и ее мать. Она была еще молода и несколько угловата, но держалась с достоинством и с каждым движением росла ее уверенность в себе.

— Господин, — обратилась, наконец, она к нему, — ваша ванна готова и уверяю вас, я сделала все возможное, чтобы с вами не случилась неприятность, подобная той, что произошла с мсье Теренсом. — В доказательство она погрузила свою руку по локоть в воду.

Хью рассмеялся, направляясь к ванне:

— Я удовлетворен. Кстати, скажите мне, мадемуазель де Трай, не собираетесь ли вы принять участие в приготовлении пищи, а то мне может понадобиться человек для снятия пробы.

— Ах, мой господин, — вступила в игру Катарина, — я вижу, вы очень мудры, впрочем, мой отец тоже, поэтому мне не позволяют ходить на кухню.

Наблюдая, как он погружался в чан, до последнего момента не снимая полотенца, которым был скромно обернут, она подумала, что подобная беседа может доставить рыцарю удовольствие. Катарина решила, что, должно быть, выглядела очень глупо, когда, вбежав в комнату, ошарашено уставилась на обнаженного Хью; она подосадовала на себя за бесцеремонность, но тут перед ее мысленным взором возник мокрый гигант, стоящий в отблесках пламени очага с мечом наготове, подобный сказочному существу из древних преданий, и все другие мысли разом вылетели у нее из головы. Катарина стояла рядом с чаном, готовая в любой момент прийти рыцарю на помощь, пожелай он намылить спину или вымыть волосы, и не могла удержаться от того, чтобы украдкой не разглядывать его.

Катарине не раз в своей жизни приходилось видеть мужчин, обнаженных по пояс. Каждый день, кроме Святой Субботы, отцовская челядь упражнялась во владении оружием во внутреннем дворе замка, а на полях у подножия горы работали крестьяне, но среди сотен этих людей не было ни одного, подобного Хью Вунэ.

Его плечи были широки, как столешницы, под влажной бронзовой кожей тугие узлы мышц плавно перекатывались, подобно игре речных волн, которые Рона величаво несла через Авиньонскую долину. Мощную грудь покрывала золотистая шерсть, сверкавшая капельками воды в неверном свете факелов. Такие же золотистые волосы обрамляли мужественное лицо, а голубые глаза манили в свою теплую глубину. «Он и вправду похож на сказочное существо», — подумала она, вознося хвалу небесам за то, что отец Готфрид не умеет читать мысли. Хью не стал прибегать к помощи Катарины, а вымылся сам, обнаружив при этом немалую сноровку, так что ей оставалось развлекать его легкой болтовней о замке и его обитателях. Это дело требовало от нее полного сосредоточения, она с трудом сдерживала готовые сорваться с языка тысячи вопросов о новом крестовом походе и рыцарских похождениях Хью, зная, что донимать гостя расспросами крайне невежливо. Катарине казалось, что Хью вряд ли может заинтересовать происходящее в Авиньоне, но к ее удивлению он слушал очень внимательно, часто кивая и улыбаясь ей.

— Я слышал, что вы с братьями умеете считать так же хорошо, как и читаете, это правда? — спросил он, когда Катарина замолчала, чтобы перевести дух. Хью не обращал внимания на остывшую в чане воду, увлеченный разговором с этой не по годам развитой девочкой, обладавшей, к тому же чувством юмора, что придавало ее речи такую выразительность.

— Отец очень строг насчет этого, — ответила она. — Каждый из нас начал учиться в возрасте пяти лет латыни, чтению и письму, а девочки, кроме того, изучают еще и медицину.

Хью не поверил своим ушам — все это было слишком необычно. Он знал, что де Трай славится своей экстравагантностью, и слышал, что дети его образованны, но учить детей латыни?! Это выходило за границы его понимания, ведь изучение латыни — удел избранных, тех, кто собирается посвятить себя Господу, иначе как же защитить Писание от прикосновений к нему грязных крестьянских рук? Во всяком случае, так говорила Адель. Теренс изучал латынь, потому что он был третьим сыном у своего отца и должен был стать священником после возвращения из Иерусалима.

Он отправился вместе с Хью, чтобы завоевать расположение епископа, считавшего, что Теренс слишком мало думает о Боге, а больше привержен земным делам. Что касается старшего, Жиля, то тот был обучен грамоте ровно настолько, чтобы быть в состоянии управлять герцогством. Неужели Бернар де Трай действительно считает, что все его дети должны быть образованны?

От долгого сидения в холодной воде Хью покрылся гусиной кожей и решил, что пора вылезать из ванны. Катарина поспешила подать ему полотенце, и, потянулась за ним, Хью увидел у нее на плече красивую брошь.

— У тебя очень красивое украшение, — заметил он, кивая на брошку.

Катарина слегка коснулась вещицы пальцами:

— Это моя любимая, спасибо.

— Подарок поклонника?

Девочка вспыхнула.

— Что вы, милорд. Откуда в Авиньоне могут взяться поклонники? Кроме того, я вовсе не хороша собой.

— Что ты такое говоришь? — взглянул на нее Хью в притворном удивлении. — Возможно, ты еще слишком молода, чтобы понимать это, но я полагаю, Катарина де Трай, что поклонников у тебя будет немало. — Сказав это, Хью сам удивился своим словам — девочка была далеко не уродлива, однако не было в ней и той цветущей, яркой красоты, которой менестрели поют свои хвалебные гимны. Девушки из песен были все без исключения блондинками со стыдливо опущенным взглядом и изогнутыми, как натянутый лук, губами; в этой же девочке не было ничего подобного, и все же что-то подсказывало Хью, что пройдет совсем немного времени, и ее своеобразная красота в соединении с живостью ума сделают ее совершенно неотразимой.

Катарина ничего не ответила, отвернувшись, пока он натягивал фиолетовые штаны, плотно облегавшие его мускулистые ноги, и шерстяную тунику, отороченную дорогим белым беличьим мехом. Застегивая на талии тяжелый золотой пояс, он спросил опять:

— Так откуда же у тебя эта брошь? Она весьма необычна, и ты сказала, что тебе она дорога.

Катарина обернулась, смущенная его комплиментами:

— Эту брошку подарили мне родители на десятилетие.

— А поближе можно на нее взглянуть?

Она кивнула, подойдя к очагу, чтобы он мог рассмотреть брошь при свете. Хью наклонился к ней, и его теплое дыхание коснулось плеч Катарины, заставив ее сердечко лихорадочно забиться. Почувствовав смущение, она отступила на шаг.

— Постойте, я сниму ее, — сказала она. — Так вам будет удобнее рассматривать.

Быстро отстегнув брошку, она протянула ее Хью. Взяв ее в руки, Хью сразу увидел, что это была великолепная вещь, стоившая немалых денег. В центре был огромный необработанный сапфир, который сам по себе представлял целое состояние. Камень был заключен в богатую овальную оправу, украшенную жемчугом, аквамаринами и аметистами.

— Она великолепна, — сказал он, возвращая брошь.

— Самое замечательное спрятано от взоров, — объяснила Катарина, поворачивая брошь обратной стороной. На оправе была выгравирована какая-то надпись.

— Очень мило.

— Мне нравится, что это написано по-французски, а не на латыни.

— Да?

Катарина склонила голову набок и посмотрела на него.

— Вам нравятся слова, которые написаны здесь?

Хью взглянул на нее и тут же отвел глаза, глядя на пламя, весело играющее в очаге.

— Я не знаю, что здесь написано.

— Мой господин, вы не умеете читать?!

Он сжал зубы и повернулся к девочке, которая вдруг показалась ему гораздо старше своих двенадцати лет:

— Моего старшего брата, Жиля, научили читать, потому что он должен стать герцогом. Теренс изучал латынь, потому что он будет священником. Я — средний сын, поэтому мне было предначертано стать рыцарем. Не было нужды учить меня чему-либо, кроме военного искусства.

— Любой знает, как велика польза от умения читать и считать, даже последний крестьянин. Я помогала учить своих младших братьев и сестер, я могу научить и вас.

В комнате повисла мертвая тишина. Кровь гулко застучала у Хью в висках. В течение всей своей жизни он чувствовал себя ниже братьев только потому, что был единственным из них не обученным грамоте. Жиль знал меньше Теренса, однако он умел читать и понимал что-то в книгах, которые хранились у его слуги.

Хью не умел читать совсем.

В отцовском доме он тщетно проводил часы за редкими старинными книгами, принадлежащими Теренсу, или разглядывал древние пергаменты из домовой церкви, но не мог понять в них ни единого слова, буквы или цифры. После этих занятий он всегда чувствовал себя не способным к учению тупицей. Приходилось смиряться с тем, что его главное достоинство — физическая мощь и владение военным искусством, благодаря которым он может сражаться или защитить кого-либо, — совершенно бесполезно ему самому.

— Я взрослый человек, — сказал он. — Мы с братом пробудем в Авиньоне всего несколько дней. Чему же я смогу научиться за это время?

— Сами увидите, милорд. Никто не узнает, что я обучаю вас. Мы будем встречаться каждый день до самого вашего отъезда, и вы успеете кое-чему научиться. Увидите — это интересно.

Хью кивнул:

— Можно попробовать.

Катарина просияла:

— Тогда давайте начнем вот с чего, — кивнула она на брошь, которую Хью по-прежнему держал в руке.

— А что здесь написано?

— Vous estes ma ioy mondeine, — медленно прочла Катарина и выжидательно посмотрела на Хью.

Тот внимательно посмотрел ей в лицо и медленно повторил:

— Ты — моя земная радость.

Девочка кивнула.

— Завтра я принесу пергамент и перо, так что мы сможем начать переписывать буквы. Начинать лучше всего именно с этого. Ну, а теперь, если вы больше не нуждаетесь в моих услугах, я пойду, переоденусь к ужину.

— Спасибо, Катарина.

Она присела в глубоком реверансе:

— Всегда к вашим услугам, милорд.

Глава вторая

Двое всадников проскакали по подъемному мосту и въехали во внутренний двор Авиньонского замка, где своим чередом шла послеполуденная жизнь. Лошади, возбужденные скачкой, фыркали и били копытами, не желая успокаиваться. Катарина крепко держала поводья своей маленькой чалой кобылки и в ожидании Фомы, который должен был забрать охотничьих соколов, сидевших у них на рукавицах, делилась с Хью впечатлениями о сегодняшней охоте.

— Твоя птица прекрасно показала себя. Фома сказал, что ты сама обучала ее, — при этих словах Хью Катарина зарделась от гордости.

— Фома слишком преувеличивает мои заслуги, но я действительно помогала ему.

— Твой кречет взял четырех куропаток, птица вдвое больше него не справилась бы лучше.

— Да, он хорошо работает для маленького сокола, — согласилась она.

Катарина была польщена похвалой Хью, которая в те времена значила немало. Искусство соколиной охоты почиталось одним из самых сложных. Знать холила и лелеяла своих птиц, многие даже брали их с собой за стол, относясь к ним, как к своим любимцам. Кречет Катарины был небольшого размера, что, впрочем, соответствовало ее возрасту, однако он был очень красив, особенно голубые перья в хвосте, отливавшие перламутром. Он еще ни разу не упустил своей добычи. Однажды, преследуя голубя, он стрелой влетел в ежевичный куст, и Катарина уже решила, что потеряла своего любимца, однако тот не только вылетел из куста невредимым, но и с голубем в когтях. Тогда она на радостях щедро накормила его мясом.

— Он охотится, чтобы доставить тебе удовольствие, Катарина, — спешиваясь, заметил Хью. Уже почти три недели прошло с тех пор, как братья прибыли в Авиньон, а для него они промелькнули, как один день, так быстро летело здесь время. Бернар де Трай оказался радушным хозяином, знающим, чем занять своих гостей. Дни проходили в охоте и тренировках с оружием, по вечерам же здесь проводили время за более изысканными занятиями. Перед гостями разыгрывались спектакли и пантомимы, менестрели пели свои песни, а когда и это утомляло, им предлагались шашки или шахматы, за которыми они порой засиживались допоздна. Хью чувствовал здесь себя настолько хорошо, что старался гнать от себя мысль о том, что скоро ему придется покинуть это гостеприимное место.

Он взял поводья лошади Катарины и помог ей спешиться. За эти дни рыжеволосая девочка стала его тенью, ему казалось, что она появляется рядом с ним при первых лучах солнца и не отлучается ни на шаг до той поры, пока у нее не начнут слипаться глаза. Она прекрасно охотилась, а ее умение держаться в седле не могло вызвать никаких других чувств, кроме восхищения, но больше всего ему нравилось в ней то, как она вела себя с детьми. Вот и сейчас целая стайка их обступила Катарину. Она всегда держала для этого случая сумочку со сластями, притороченную к седлу, и сейчас разрешила крестьянским детям выуживать оттуда лакомства, не забывая, впрочем, держать своего кречета вне досягаемости их рук.

Маленький сокол протестующе распушил перья при виде этой оравы, но Катарина быстро успокоила его, и он затих, сидя по-прежнему у нее на руке.

— Хватит, хватит! — закричала она, когда сумка опустела, а жадные руки все продолжали шарить там в поисках сладостей. — Нельзя найти то, чего уже нет.

— Но, госпожа… — заскулил самый младший из детей. — Мне ничего не досталось. У остальных руки длиннее и, когда я добираюсь до вашей сумки, там ничего уже нет.

Катарина потрепала его за подбородок:

— В таком случае сбегай на кухню и скажи повару, что я велела дать тебе дюжину пирожных в корзинке, чтобы ты мог отнести их домой сегодня вечером.

Глаза ребенка округлились от восторга.

— Дюжину, госпожа! Хо! Как же я набью себе живот! — закричал он в восторге.

— Ты должен разделить их между братьями и сестрами. Не забудь, кстати, угостить и родителей, — строго сказала Катарина, поймав малыша за ворот курточки, когда тот уже повернулся, чтобы со всех ног помчаться на кухню. — И съешь не больше двух, а то твоя мать будет проклинать меня, если ей придется всю ночь просидеть с больным ребенком.

Мальчик согласно кивнул, и как только Катарина отпустила его, стремглав помчался на кухню.

Отдав Катарине поводья, Хью отправился в сторону конюшен, посмеиваясь увиденному.

— У тебя, наверное, будет столько же детей, сколько и у твоей матери. Ты ведь любишь возиться с малышами?

— Я надеюсь, что у меня будет много детей, — ответила Катарина, — поэтому молю Бога, чтобы мой муж тоже любил их, потому что слышала, что в его краях люди холодны и не одобряют больших семей.

— Какие края ты имеешь в виду?

— Я должна буду выйти замуж за барона из Страсбурга. Меня пообещали выдать за него, как только я родилась.

Хью выслушал эту новость без особого удовольствия. Катарина и вправду по своему темпераменту не подходила человеку из тех краев. Он многих из них встречал при дворе, это были, как правило, холодные и рассудительные люди, с которыми никогда нельзя понять, что у них на уме. Хью не представлял себе, как с таким человеком сможет найти общий язык горячая и пылкая по натуре Катарина. Сердце его сжалось от жалости к ней, когда он представил, какую скучную и однообразную жизнь ей придется вести в каком-нибудь унылом, сыром замке на северо-востоке, вдалеке от солнечного юга. Как же это несправедливо, и не только…

Он тряхнул головой, чтобы избавиться от этих мыслей, и увидел, что Катарина смотрит на него как-то необычно. Он скривил губы и на секунду прикрыл глаза, ему не хотелось, чтобы она могла понять, что он огорчен или грустен. Ни к чему ей знать об этой черте его характера, не подобающей рыцарю.

— Полагаю, олень, которого вы сегодня убили, настолько велик, что нашей семье хватит его недели на две, — сказала девочка, желая сменить тему беседы. Она решила, что Хью будет гораздо интереснее говорить об этом, чем о ее будущем муже. Ей хотелось развеять его грусть, которую она сразу же заметила.

— Не думаю, что его хватит хотя бы на неделю, — рассмеялся Хью. — В вашей семье, по-моему, никто не страдает отсутствием аппетита. Я уже давно не видывал таких славных едоков.

— Ваша правда, — согласилась Катарина, — и все же это был замечательный олень, с которым было нелегко справиться. Никто кроме вас не смог бы сделать этого. Если бы не ваша ловкость и если бы с вами не было вашего замечательного коня, этот олень до сих пор гулял бы в лесу на свободе. — Она протянула руку и погладила мощную шею жеребца Хью. — И то я подумала, что вам за ним не угнаться. Лошадь таких размеров просто не должна бегать так быстро, особенно по лесной чаще.

Хью очень гордился своим Цефеем. Обычно он использовал для охоты другую лошадь, но Цефей уже слишком застоялся за время их пребывания в Авиньоне, и Хью решил дать ему возможность размяться. Цефей был огромным конем, но настолько грациозным и ловким, что мог бы участвовать в сражении на поле боя, усыпанном дамскими платочками, не наступив ни на один из них. А сражений он повидал немало, потому что Хью служил Людовику VII и участвовал во всех его походах. Никого так часто не призывали к королю, как Хью Вунэ.

— Он такой же, как твой сокол, — ответил Хью. — Так же, как и ты, я обучал его с того дня, как он появился на свет. Он любит меня и ни разу еще не подвел.

— Но он также знает, что вы никогда не потребуете от него невозможного, — заметила Катарина. Она передала свою кобылку конюху и последовала за Хью, который вел своего Цефея к стойлу.

— Боюсь, мне слишком часто приходилось требовать этого. Он способен делать вещи, невозможные для обычного коня: но и у него есть предел, который я никогда не переступлю.

Привязав коня, Хью расседлал его и внимательно осмотрел. В замке было кому присмотреть за конем рыцаря, но Хью предпочитал заботиться о своем боевом товарище сам. Цефей был слишком ценен для него, чтобы доверять его здоровье кому бы то ни было. Кроме того, Хью нравилось ухаживать за своим конем, и тот никогда не отправлялся в конюшню невычищенный, с незалеченными царапинами или сбитыми подковами.

Катарина поудобнее устроилась на деревянном ларе и стала наблюдать, как Хью приводит в порядок своего боевого друга.

— Когда вы снова покорите Эдессу, чем вы займетесь? — спросила она.

Это было продолжение разговора, который они вели вот уже несколько дней — разговора, в котором Катарина постепенно узнавала всю историю жизни Хью. Она уже знала почти все о его детстве и о годах, проведенных на службе у Людовика. Она знала о нем почти все, вплоть до его решения отправиться во Второй крестовый поход в Святую Землю. Они вели длинные, обстоятельные беседы о том, что надо предпринять, когда Хью с Теренсом прибудут в Эдессу, хотя сам Хью и не был уверен, что в этих беседах была хоть какая-то польза. А теперь Катарина хотела знать, что он намерен делать после того, как битва будет выиграна и он вернется в сиянии славы.

Хью взял кусок мешковины и принялся протирать от пота, бока Цефея. Делая вид, что поглощен работой, он пытался придумать, что ей ответить, так как сам не был уверен в том, чем собирается заняться. Катарина нетерпеливо откашлялась.

Хью улыбнулся про себя ее нетерпению.

— Я, конечно же, вернусь во Францию, — ответил он.

— А потом?

Он не стал отвечать сразу, тщательно вытирая пятна пота на спине жеребца и чувствуя, как тоска липкими пальцами снова сжимает его сердце. Он постоянно гнал от себя мысли о предстоящем после похода возвращении домой. Что будет с ним, когда он вернется из Святой Земли? Все считали, что он должен будет вернуться рыцарем-тамплиером[3]. Победителем во имя Божие, новым, святым человеком, преданным идее служения Богу и семье. Дома от него ждали именно этого. Сможет ли он стать таким, изменится ли? Этот вопрос не переставал его мучить.

Не то чтобы Хью не верил в эти идеи или не руководствовался ими в своей жизни. Он очень хотел иметь семью, никогда не богохульствовал и считал себя верным слугой Бога, но Адель требовала от него слишком многого, к чему он не был готов. Он не знал наверняка, почему мнение Адели о нем было таким невысоким. Каким надо стать, чтобы угодить своим родственникам? Он ведь хотел просто быть самим собой, и хотя Адель и говорила, что любит его, Хью никогда не удовлетворял ее требований. Чего-то ему всегда не хватало.

Она ждала от него религиозного пыла, которым Хью не обладал, и считала, что если он откликнется на призыв папы и отправится в поход на Эдессу, то это поможет разжечь в сердце Хью пламя религиозного фанатизма.

Он молил Бога, чтобы так и случилось, а также, чтобы вместе с религиозным пылом в нем зажглось и желание, и любовь к Адели де Пизан. Если это не сможет изменить его, тогда уже ничто больше не поможет ему.

Наконец Хью вновь смог отбросить грустные мысли и постарался, как можно осторожнее ответить на вопрос Катарины:

— Я вернусь в Анэ и буду помогать Жилю в управлении поместьем. Возможно, меня опять призовут на службу к королю Людовику.

Катарина обдумала услышанное и заметила:

— В таком случае вы наверняка будете возвращаться домой через Авиньон?

Хью улыбнулся.

— Конечно, малышка, я буду возвращаться через Авиньон и расскажу тебе тысячу историй о походе и о нашей победе. Уверяю, тебе будет что послушать.

Катарина кивнула, спеша задать следующий вопрос.

— А много ли времени пройдет до того момента, как вы вернетесь?

Хью пожал плечами.

— Не знаю. Два года, возможно, три. Во время Первого крестового похода Иерусалим и Эдесса пали за считанные дни, наши благородные рыцари разбили сарацинов и легко открыли путь в Святую Землю. Сейчас же несколько тысяч добрых христиан живут в этих городах. Они хорошо знают тамошний народ и его обычаи. Знают они и их приемы ведения войны. Думаю, это поможет нам одержать победу над язычниками.

Хью не сомневался в исходе похода. Если слухи, доходившие до него были верными, то весьма сомнительно, что им с Теренсом доведется скрестить мечи с сарацинами.

Катарина раздумывала над словами Хью, пока тот заканчивал чистку коня и ставил его в стойло. Она целиком погрузилась в свои мысли, и Хью молча шел за ней, стараясь ступать неслышно. Вдруг, поддавшись необъяснимому порыву, он легонько ткнул пальцем ей в ребра, ожидая, что она подпрыгнет. Его ожидания оправдались в полной мере — она громко завизжала и подпрыгнула.

— Тебя что, мышь за ногу укусила? — спросил он невинно.

— Эта была вовсе не мышь, милорд! — воскликнула она. — Это вы испугали меня.

— Не думаю, что тебя можно испугать, Катарина. Девушка, которая так хорошо ездит верхом и охотится, да еще к тому же изучает математику, не должна пугаться. — Он притворно нахмурился. — Этого не должно быть, — сказал грозно он и шагнул к ней. Она в панике отступила на шаг.

— Ну, нет, мсье Хью! — погрозила она ему пальцем. — Мне будет щекотно! Кто-то, наверное, сказал вам, что я боюсь щекотки. Не иначе, это Жан надоумил вас. Если это так, то ему не поздоровится. Я предупреждаю вас, милорд, что ничего хорошего из этого не выйдет. Жан — мальчишка, а рыцарю вашего положения не пристало подобное ребячество.

Хью широко улыбнулся.

— Не вини своего брата, Катарина. Это одна маленькая обезьянка, которая не может устоять при виде сладостей, нашептала мне кое-что на ухо.

— Микал! А я еще позволила ему взять на кухне дюжину пирожных. Вот плут!

Хью шагнул к ней, угрожающе растопырив пальцы.

Внезапно схватив стоящие у стены вилы, Катарина направила их на Хью.

— Я не позволю щекотать себя, мсье Вунэ! — воскликнула она, гневно сверкая зелеными глазами. — Это несправедливо, что вы используете свое преимущество, так как вы знаете мою слабость, а я не знаю ваших.

Хью поднял руки, как бы сдаваясь на милость победителя.

— Отложи свое оружие, Катарина. У меня нет охоты закончить свою жизнь насаженным на вилы, словно какой-нибудь клок сена.

— А вы не будете больше пробовать меня пощекотать? — спросила она с подозрением.

— Конечно же, нет.

Она начала уже было опускать вилы, но вдруг остановилась.

— Даете мне слово рыцаря?

Хью кивнул и церемонно опустился перед ней на одно колено.

— Слово рыцаря!

Катарина с облегчением отбросила вилы, но вдруг увидела, что рыцарь продолжает стоять перед ней, преклонив колено. Буря чувств охватила ее полудетскую душу. Он был так красив и силен, и он обходился с ней, как со взрослой, хотя она и чувствовала себя рядом с ним угловатой и неловкой. Она представила его преклоняющим колено перед какой-нибудь придворной дамой во всем блеске ее красоты, а не здесь, на грязном полу конюшни. Отряхивая юбку от пыли, Катарина пыталась скрыть свое внезапное смущение. Видеть этого гиганта, склоненного перед ней было так странно, что она постаралась спрятать свое смятение за притворной деловитостью:

— Мне надо переодеться, прежде чем начать наш урок, — сказала она. — Вечерня начнется через два часа, и мы должны поспешить, чтобы успеть хоть что-то. — Она смотрела по сторонам, внимательно разглядывая седло Цефея, стоящее у стены и паутину по углам конюшни, лишь бы не встречаться взглядом с коленопреклоненным рыцарем.

Наконец Хью поднялся с деревянного пола конюшни и теперь, словно башня, возвышался над ней.

— Мне тоже надо кое-что успеть, прежде чем мы начнем урок, — спокойно сказал он.

Катарина кивнула, испытывая облегчение оттого, что эта странная игра закончилась и в то же время, чувствуя, как легкое облачко грусти невидимкой пронеслось над ними.

— Ну что же, — подвела итог она, — встретимся в часовне через час.

Катарина внимательно посмотрела на Хью. Он опять выглядел чем-то опечаленным и, как всегда, она не понимала причин этого внезапного уныния.

— Что с тобой, Катарина? — спросил Хью, заметив перемену в ее настроении. — Надеюсь, это не из-за меня?

— Нет-нет, господин, просто, когда я с вами, то забываю, что надо вести себя, как подобает даме.

Вспомнив лицо девочки, когда она глазела на него с башни в день их приезда в Авиньон, Хью не удержался от смеха.

— Боже мой, Катарина, не надо ради меня отказываться от радостей жизни. Полагаю, ты стала такой, как сейчас, задолго до моего приезда в Авиньон, а теперь беги переодеваться, иначе у нас вовсе не останется времени на урок, а ведь я полночи потратил на переписывание свитка, который ты мне дала. Вперед!

Катарина развернулась на каблуках и бегом бросилась прочь из конюшни. Опомнившись, она резко остановилась на полпути, и Хью со своего места увидел, как она оправила юбку и степенно вышла во двор, но даже это потешное зрелище не смогло развеять облако печали, окутавшее вдруг его душу.

Со времени своего приезда в Авиньон Хью старался поменьше думать о доме, чему немало способствовала жизнерадостность обитателей замка. Но другие мысли не давали ему покоя и среди них главная — о смысле и цели их похода. Что побудило его отправиться в чужие далекие края? Он должен был признаться себе, что ни желание освободить Эдессу от сарацинов, ни призыв папы потрудиться во славу Господа не имели для него значения. Адель, его требовательная невеста, ее признание, желание доказать ей, что он достоин ее руки, что он добродетельный христианин, всецело преданный Богу. Широкие плечи Хью опустились, и сам он сник под грузом непосильной ноши, которую взвалил на себя.

Придя в свою комнату, Катарина приказала принести медный чан с горячей водой, чтобы вымыться. Искупавшись, она решила надеть зеленую юбку из персидского кашемира с шелковой желтой туникой, расшитой золотом, а на ноги арабские шлепанцы из мягкой кожи с загнутыми кверху носами, которые были привезены одним из ее предков из Первого Крестового похода. Волосы она заплела в длинную толстую косу, а на голову надела маленькую бархатную шапочку с прикрепленной к ней вуалью, спадающей на худенькие плечи. Решив, что теперь она подобающим образом одета для вечерни и ужина, Катарина уютно устроилась в маленьком кресле, пододвинув к себе столик для письма. Прежде чем взять в руки свиток с поэмой, которую она переписывала вчера, Катарина вновь задумалась о Хью.

Она поняла всю тщетность своих расспросов о причине его внезапной грусти, в которую он время от времени оказывался погружен; Хью молчал или отшучивался. А ей не давали покоя эти приступы меланхолии, от которых сама она тоже начинала испытывать необъяснимую тоску. Катарина считала Хью Вунэ самым замечательным Божьим творением среди людей, которое ей довелось встретить в жизни. Ей нравилось в нем все — манеры, походка, речь, и Катарина всем сердцем надеялась, что барон, которому она была предназначена в жены, окажется таким же, как Хью.

Поджав губы и вздохнув, Катарина вернулась к лежащей перед ней поэме. Это было шутливая песенка об охотнике, преследующем лань, с которым произошла странная история. Непостижимым образом он влюбился в грациозную лесную красавицу и вместо того, чтобы пустить в нее стрелу, отправился за ней в лесную чащу и уже никогда не вернулся обратно. Катарина решила, что эта песенка понравится Хью — она перерыла все свои пергаменты, чтобы найти то, что ему подойдет. Не давать же ему переписывать детские стишки, скучные и неинтересные взрослому мужчине. Ему нужны взрослые стихи и поэмы о любви и благородных рыцарях — таких, каким, по ее мнению, был он сам. Закончив переписывание, она взглянула на песочные часы, стоящие рядом на маленьком столике. Оказалось, что она сидела довольно долго, погруженная в свои мысли. Быстро собрав пергаменты и перья, Катарина отправилась в часовню, являвшуюся превосходным местом для их занятий. Они обычно сидели в маленьком переходе, соединяющем молельню с кельей священника. Отец Готфрид в это время обычно готовился к вечерней службе, и вероятность того, что они увидят его, была ничтожно мала. Катарина инстинктивно понимала, что Хью слишком горд, чтобы позволить, кому бы то ни было увидеть, что ему дает уроки чтения и письма двенадцатилетняя девочка. В маленькой каморке было тихо и уютно, а окошко из цветного стекла вкупе с дюжиной свечей давали достаточно света.

Войдя в часовню, Катарина ожидала увидеть мощную фигуру Хью, склонившегося над пергаментом, который она вчера попросила его переписать, но, к ее удивлению, каморка была пуста. Тогда она стала раскладывать на столе свои свитки и перья, открыла чернильницу и посмотрела на дверь. Где же Хью? Опаздывать было не в его правилах. Прошло еще несколько минут. Вдруг ей пришла в голову мысль, что отец Готфрид мог встретить Хью и попросить его помочь в приготовлении к вечерне.

Тихо открыв дверь, она скользнула в молельню. Свечи и факелы еще не были зажжены и в полумраке молельни трудно было что-либо разглядеть. Священника нигде не было видно, зато она нашла Хью. Ее ученик стоял на коленях перед маленьким алтарем, погруженный в молитву.

Катарина неслышно встала за колонну и пристально вгляделась в гордого рыцаря. Тот сосредоточенно шептал слова молитвы, а вся его поза выражала собой стыд по поводу чего-то, что сам он, видимо, считал ужасным преступлением. Что же такого Хью совершил, что заставляло его так истово молиться?

Бежали минуты, и Катарине стало казаться, что она присутствует при пытке, которой, судя по всему, подвергал себя Хью. Вместо того, чтобы придать ему сил, молитва, похоже, с каждым мгновением только ухудшала его состояние. Она устыдилась того, что подглядывает за чем-то глубоко личным, сокровенным, и на цыпочках вышла из молельни. Открывая дверь в их каморку, Катарина старалась не шуметь, и все же раздался предательский скрип. Видимо, он и отвлек Хью от молитвы, потому что не успела она сесть за столик, как его фигура выросла в дверях.

— Я опоздал, — сказал он спокойно.

— Вы были заняты.

Хью ничего не ответил, а вместо этого достал из складок своей туники стихи, которые Катарина просила его переписать.

Она взглянула на него, но рыцарь отвел глаза. Катарина не могла понять, почему он не хочет даже сказать, что молился. Что же такое есть в его жизни, чего он не может сказать даже близкому другу — Катарина всерьез считала себя другом этого грустного воина.

Урок получился коротким. Часовня стала заполняться людьми, как только они начали проверять вчерашнюю работу. Хью был рассеян, и Катарине пришлось несколько раз шепотом звать его по имени, чтобы отвлечь от поглощавших его мыслей. Наконец они закончили повторение, и Хью развернул свиток с поэмой, которую Катарина подготовила для него.

Посмотрев на буквы, Хью вздохнул и запустил пальцы в свою шевелюру.

— Бесполезно, малышка, я не могу сосредоточиться. Голова у меня занята другими мыслями.

Катарина молча кивнула. Ее чувства были задеты его невнимательностью и отказом поделиться с ней своими печалями. Она думала, что они с Хью — друзья, но сейчас он был так далеко от нее, что Катарине вдруг пришла мысль, что она совсем его не знает.

— Завтра наверстаем, — мягко сказала она. Хью покрутил в пальцах перо и поджал губы.

— Тебе пора идти к вечерне, — сказал он, наконец.

Катарина кивнула и встала, ожидая, что он последует за ней.

— Я сегодня не пойду к вечерне, Катарина, у меня есть неотложные дела.

Девочка направилась к двери, обернувшись у порога, чтобы посмотреть, не передумает ли рыцарь. Однако Хью молча пошел к выходу и, не оглядываясь, исчез за дверью. Катарина вздохнула и вошла в молельню, где уже началась вечерняя служба.

Глава третья

Этим вечером под гулкими сводами Большого Холла царило веселье. Обитатели замка праздновали удачное завершение нынешней охоты. В центре огромного стола возвышалась зажаренная целиком задняя нога оленя, убитого Хью, в окружении молодой моркови, сладкого лука и нежных веточек тимьяна. Ароматный парок поднимался от фарфоровых чаш с утиным супом. Тушеная зайчатина потрафила бы изысканному вкусу любого гурмана. Запеченная дичь, благоухающая восточными специями, была украшена своим же оперением, чтобы усладить взоры гостей Авиньона. На десерт были финики и засахаренный миндаль из Святой Земли, поставляемый из городов, находившихся под властью христианских правителей, а многочисленные кубки и чаши с вином и пивом помогали утолить жажду, возбуждаемую всеми этими изысканными кушаньями.

Однако на пиршестве присутствовали не все — Теренс и Хью не появились к ужину.

Катарине показалось, что кроме нее никто не заметил отсутствия рыцарей, так как никто ни словом не обмолвился о том, почему их нет за столом. Не желая казаться любопытной, она не стала спрашивать, где они, однако ее недоумение по поводу сегодняшних событий усилилось теперь, когда они приняли такой странный оборот. Она в задумчивости просидела весь ужин, отодвигая от себя тарелки с нетронутыми блюдами, пробовать которые сегодня у нее не было никакой охоты.

В конце концов, Жан ткнул ее под ребра.

— Поглядеть на тебя, так можно подумать, что ты проглотила плошку свиного сала, и теперь у тебя живот разболелся, — прошипел он.

Не обращая внимания на брата, Катарина отодвинула стоящую перед ней тарелку с крылом жареного лебедя.

— Я не ела ничего плохого, Жан. Это вы с Марком вечно норовите проглотить все, до чего могут дотянуться ваши руки, а потом матушка не спит ночь напролет, слушая ваши вопли и стоны.

Жан состроил гримасу:

— Франсуа говорит, что ты с ума сходишь по своему крестоносцу.

При мысли о Хью настроение ее совсем упало, и она решила не реагировать на слова брата.

— Похоже, Франсуа прав, — продолжал Жан ядовито. — Ты сошла с ума, Катарина, он же уходит в крестовый поход! Зачем ты ему нужна? Впрочем, все равно завтра они отправляются в путь.

— Что!? — Катарина так резко обернулась к брату, что скамейка чуть не перевернулась. — Как уезжают?

— Так и уезжают, а ты не знала, гусыня? Почему, как ты думаешь, их нет с нами за трапезой? Мсье Хью совсем недавно говорил с отцом. Они выступают на рассвете.

Увидев, как Катарина потрясена, Жак сменил тон:

— Ну что ты, Катарина, перестань. Они ведь пробыли в Авиньоне почти целый месяц. Теперь они встретятся с другими рыцарями и соберут войско, чтобы разбить сарацинов. Им же надо вовремя добраться до Константинополя. Разве ты не знала об этом?

Катарина ничего не ответила, и Жан, сокрушенно покачав головой, вернулся к еде.

Высидев ровно столько, сколько позволяли приличия, девочка встала и незаметно покинула Большой Холл. Не обращая внимания на царившее вокруг веселье, Катарина, не оборачиваясь, поднялась на галерею, но направилась не в свою комнату, а туда, где находились покои рыцарей. Подойдя к комнатам для гостей, она услышала голоса рыцарей, что-то оживленно обсуждающих. Она остановилась. Зачем она пришла сюда? Просить его остаться? Что эти воины подумают о ней? Они посмеются над капризами маленькой девочки, наверняка так и будет! Жан прав, им надо в Константинополь, Хью с братом и так слишком долго пробыли в Авиньоне. Может, из-за этого Хью последнее время был таким странным? Наверное, он волновался о предстоящем походе, о том, каково будет им в Святой Земле. Он беспокоился о христианах, живущих среди безбожников-сарацинов и молящих своих братьев о помощи.

Стоя в полумраке, Катарина прислушивалась к приглушенным голосам, доносящимся из комнаты Хью. Пляшущее под вечерним ветерком пламя факелов отбрасывало на каменные стены причудливые тени, деревянная кровля чуть потрескивала, предвещая скорую перемену погоды. Катарина тихонько повернулась и пошла к своей спальне. Да, он рыцарь и должен отправляться в Святую Землю, она понимала это. И все же почему он не сказал ей, что уезжает? Ее детское сердце отказывалось это понять. Может, и не были они такими друзьями, как ей казалось?

Впрочем, какое это теперь может иметь значение?

Утром он уйдет, и, несмотря на все его слова, она была уверена, что он уже никогда не вернется в Авиньон. Наверняка больше им не доведется встретиться. То, что Хью Вунэ оказался в Авиньоне — не более, чем случайность. С этой странно взрослой мыслью Катарина вошла в спальню и легла в постель, думая, что нескоро сможет заснуть. Однако усталость после сегодняшней охоты и переживания последних часов сделали свое дело, и через минуту она уже крепко спала.

* * *

Когда Катарина проснулась, замок был окутан плотным серым туманом. Она повернулась на бок и поглубже зарылась, было в стеганые одеяла, как вдруг вспомнила. Глаза ее широко открылись, она быстро вскочила и подбежала к маленькому окошку. Толстые стекла пропускали свет, но разглядеть через них что-либо было почти невозможно. Она могла видеть внизу во дворе только какие-то темные силуэты, суетящиеся в последних приготовлениях. Катарина могла угадать в некоторых из этих фигур лошадей, другие, по-видимому, были слуги и воинами, сопровождающими Хью.

Никогда еще за всю свою жизнь Катарине не приходилось так быстро одеваться. Она натянула юбку прямо на ночную рубашку, за ней последовали туника, штаны, плотно обтягивающие ее Худенькие ноги, накидка и башмаки. Прихватив яркий синий плащ, валявшийся на сундуке, она стрелой вылетела из комнаты и помчалась вниз.

Она совершенно не сознавала, какое странное зрелище представляет собой, когда несколькими секундами спустя, выбежала во двор.

Хью стоял рядом со своим конем, поеживаясь от утреннего моросящего дождя. Погода была не очень подходящей для того, чтобы вновь выступить в поход, и он жалел, что пошел вчера на поводу у своих чувств, когда неожиданно принял решение так спешно покинуть Авиньон.

— Что представляют эти десять вассалов Бернара, которые хотят присоединиться к нам? — спросил он Теренса. — Есть ли у них оружие и лошади, или это крестьяне, которые пойдут пешком?

Теренс не ответил, он изумленно смотрел куда-то за спину Хью, как будто увидел привидение. Хью нетерпеливо обернулся и проследил за взглядом брата. То, что открылось его взору, заставило его подскочить от изумления, что было весьма непросто, учитывая вес его доспехов. Из облака тумана в дальнем конце двора появилось создание, похожее на заблудившуюся в лесу принцессу. Ветер развевал ее золотисто-рыжие волосы, волнистыми каскадами спадавшие ей до колен, трепал ярко-синий плащ, похожий на крылья у нее за спиной. Лицо ее было бледным, как лунный камень в неверном утреннем свете. Когда она подбежала к ним, Хью бережно взял ее за руку.

— Что ты здесь делаешь, Катарина? — спросил он мягко.

— Вы собирались уехать, не попрощавшись со мной?

— Нет, малышка, это не так. Мои прощальные слова я передал твоему отцу. Спроси его, и ты все узнаешь.

— А вы… — слово «вернетесь» застряло у нее в горле. Она по-детски привязалась к нему, взрослому мужчине, отважному рыцарю. Не надо ей было спрашивать об этом.

— Да, Катарина, я вернусь. Вернусь и расскажу тебе много страшных историй о змеях, растущих у сарацинов на головах вместо волос, и о том, как люди, впадающие в транс, ходят босиком по раскаленным докрасна углям, — он улыбнулся, потом улыбка сошла с его лица и он пристально посмотрел в глаза девочки, чтобы она поняла, что он говорит искренне. — Я не забуду.

Отпустив ее руку, Хью сгреб поводья Цефея и вскочил в седло.

Катарина смотрела на него снизу вверх, стараясь получше запомнить. Он снова был таким же, как и при первой их встрече — в белоснежной кольчуге с красным крестом крестоносцев на груди. Хью посмотрел на нее и улыбнулся. В этой улыбке было что такое, что заставило сердце Катарины сжаться.

Она кивнула:

— Да пребудет с вами Господь, благородный рыцарь.

— Спасибо тебе, Катарина.

Подняв Цефея на дыбы, он резко развернул его и поскакал к воротам, где его ждал Бернар де Трай. Поблагодарив хозяина Авиньонского замка за кров и гостеприимство, он выехал на мост, сопровождаемый братом и слугами. Когда они скрылись из виду, дождь зарядил сильнее, и неведомая дотоле тоска охватила душу Катарины.

Маргарита де Трай подошла к дочери и ласково обняла ее за плечи.

— Он замечательный рыцарь, Катарина. Твой муж будет таким же, как Хью Вунэ, я уверена в этом.

— Он сказал, что оставил что-то для меня у отца, — ответила девочка.

— Это так. Иди в дом, дочка.

Катарина последовала за матерью и только теперь почувствовала, что промокла и замерзла.

— Иди к огню и согрейся, — сказала ей мать.

— Но где та вещь, что Хью отдал отцу для меня?

— Она здесь, — мать указала на сундук, стоящий прямо за дверью.

На сундуке лежал свиток, перевязанный лентой такого же красного цвета, как и крест на кольчуге Хью. Она схватила свиток и побежала к креслу, стоящему у очага, в котором весело потрескивал огонь — единственное освещение Большого Холла в этот ранний час. Усевшись в кресло, она развязала плотно намотанную ленту и медленно развернула свиток, догадываясь, что мог передать ей Хью. Действительно, это был дорогой подарок. Катарина понимала, что для написания этого письма он наверняка потратил большую часть ночи.

Дорагая Катарина.

Боюсь, я савсем забыл, зачем атправился в поход и почему аказался в Авиньене. Я должен исполнить свой долг перед Богом. Но я намерен прадалжать уроки, каторые ты давала мне. Поэтому я буду писать тибе обо всех своих приключениях, а ты исправляй ошибки и пиши мне обратно в Константиноплъ. Таким образом, наши уроки не прападут впустую. А кагда я вирнусь, ты проверит миня, и я надеюсь, что не падведу.

Хью Вунэ.

Катарина забыла о дожде и холоде, и сердце ее забилось от радости. Она широко улыбнулась. — Конечно, ты не подведешь, мой рыцарь.

Глава четвертая

Иерусалим, 1150 год.

Беспощадное иерусалимское солнце изливало на город потоки нестерпимого жара, от которого нигде нельзя было найти спасения, кроме как за толстыми каменными стенами замков крестоносцев. Хью вошел в прохладный полумрак и издал вздох облегчения. Горло его было обожжено раскаленным воздухом Святой Земли, а на зубах скрипел песок. Сухая пыль тонким слоем покрывала каждый дюйм его облаченного в доспехи тела. Эта пыль была такой мелкой, что проникала в малейшие щели доспехов, натирая кожу до кровоточащих ран. От нее не спасали ни броня, ни полотняное белье, в которое он был одет. Сейчас ему хотелось только одного — очистить язвы от запекшейся крови и сукровицы. Ванна. Как же он истосковался по ванне!

Хью бросил шлем на деревянный стол, стоящий тут же у входа. За шлемом с грохотом последовали тяжелые железные перчатки. Он устало провел тыльной стороной ладони по лбу, вытирая пот.

— Все ли спокойно в городе и его окрестностях?

Хью поднял голову и увидел Теренса, идущего к нему в полумраке Большого Холла. Огонь в очаге не горел — рыцари жаждали прохлады, избавляющей их от невыносимого зноя.

— Пока все спокойно, а завтра я отправляюсь в Дамаск. Я получил известие, что группа пилигримов ждет, чтобы им обеспечили безопасную дорогу.

Теренс медленно покачал головой.

— Ты же знаешь, что им ничего не грозит, и все же едешь туда?

— Они имеют право на мою защиту, Теренс.

— И ты поклялся обеспечить им их права.

— Да, это моя обязанность как тамплиера, — Хью отправился во внутренние покои, из которых вышел Теренс, но брат остановил его.

— Пойдем ко мне, — сказал он, — мне надоели эти разговоры в Холле, от них никогда не бывает толку.

Хью отвернулся от брата, чтобы тот не увидел, как гримаса раздражения исказила его лицо. Покои Теренса были убраны куда более богато, чем комнаты Хью. Хотя Теренс тоже был рыцарем-тамплиером, он принадлежал к тем, кто занимался повседневными делами ордена. В отличие от простых рыцарей, называвших свои крошечные каморки комнатами, Теренс жил в богатых покоях с камином, роскошной мебелью и богатым гардеробом.

Как только дверь за ними закрылась, Хью рухнул в кресло с высокой спинкой, стоящее у едва теплящегося камина. Вытянув ноги, он снова вздохнул, давая телу отдохнуть от брони, добавлявшей к его весу около сорока фунтов[4]. Господь всемогущий, как же он устал. Ему не хотелось задавать вопрос, давно уже витающий в воздухе, не хотелось знать, правдой ли были слова Теренса, сказанные им о других рыцарях.

Он дал свою клятву два года назад, присягнув на верность Великому Магистру Иерусалима. Согласно уставу ордена он отрастил длинные волосы и бороду, как и все тамплиеры, принимал пищу дважды в день в полном молчании и не носил никаких украшений. Обязанностью его было охранять пилигримов на пути от Дамаска до Иерусалима. Он старался беспрекословно выполнять свой долг. Зачем Теренс завел свою речь именно теперь, когда Хью так устал?

Он посмотрел на брата, молча стоящего на помосте, окружающем большую кровать, с таким видом, будто он был старшим из них.

— Давай уедем домой, — наконец сказал Теренс.

Хью наклонился вперед, уперев локти в колени, и помассировал виски.

— Теренс…

— Ты же знаешь, что нам здесь больше нечего делать. Когда мы отправлялись сюда, на это была веская причина, но теперь она растаяла, как дым над водой.

— Мы приехали сюда, чтобы потрудиться во имя Божье. Нас благословил Его Святейшество папа и говорить, что здесь нам нечего делать, это…

— Ересь? — слово было произнесено так тихо, что Хью не услышал бы его, если бы это не было то самое слово, что давно уже витало в воздухе.

Он выпрямился и плечи его напряглись, как будто на них навалилось тяжелое бремя.

— А разве нет? — спокойно спросил он.

— Никто не требовал от нас, чтобы мы остались здесь до конца жизни. Балдуин[5] знает, как ты предан делу, Хью. Ты лучший из рыцарей. Ты сделал больше для общего дела, чем любые десять рыцарей, вместе взятые, и Людовик наградил тебя Понтуазским замком вместе с окружающими его землями. Во всей Франции не сыскать лучшего места. Ты будешь жить в краю виноградников, всего в дне пути от королевского двора. Полагаю, ничто более убедительно не могло бы доказать, какую ценность ты представляешь для короля.

— Именно поэтому я и не могу уехать. Эдесса потеряна, сарацины укрепляют свои позиции, а мы теряем свое влияние с каждым днем. Святая Земля становится небезопасной для наших паломников, они не могут спокойно молиться Господу.

— В Иерусалиме никогда не будет спокойно, Хью, ты знаешь это не хуже меня. Именно поэтому мы и разговариваем с тобой здесь в моих покоях, а не внизу вместе с другими рыцарями. Мы знаем правду, и она горька.

Хью не ответил ему, закрыв глаза и пытаясь избавиться от голосов, назойливо звучавших у него в ушах. Он уже давно не мог избавиться от них. Почему он не мог быть таким, как остальные? Рыцарей, собравшихся в Большом Холле, мало беспокоило то, что дело их проиграно. Их больше волновали практические цели их пребывания здесь — заслужить благодарность и награды короля, папы и Балдуина, бывшего теперь правящим королем Иерусалима. Они жили в его замке, питались за его столом и участвовали в его войнах против людей, которые жили здесь в течение десяти тысяч лет. Их не заботило ничего, кроме золота, которым были полны их сундуки.

Хью не мог жить так, как они. Он пришел в Святую Землю, откликнувшись на призыв папы освободить Эдессу от сарацинов. Он слышал речь Бернара де Клерво[6] за королевским столом, когда тот призывал всех, способных держать в руках оружие, собраться в Константинополе. Долгими ночами он слушал речи Ад ели о том, что крестовый поход поможет ему найти свое призвание, что он должен стать тамплиером. Именно поэтому он отправился сюда, притащив к тому же с собой брата, но не смог найти здесь того, ради чего пришел.

Попытка освободить Эдессу провалилась, а, став тамплиером, Хью обнаружил, что выполняет роль наемника, и не более того. Да они все здесь были наемниками, даже еще хуже, потому что прятали свою жадность под личиной бедности и праведности. Для всех они были монахами-воинами, но здесь, за толстыми стенами замка короля Балдуина, они были простыми торгашами. Хью невидящим взглядом смотрел на маленькие огоньки, блуждающие в очаге.

— Хью, ты должен посмотреть правде в лицо, — сказал Теренс после долгого молчания.

— Что, по-твоему, я должен делать?

Пришел черед Теренса вздохнуть.

— Я скажу мавру, чтобы он принес тебе воды для мытья, — он пошел к двери, но перед тем, как покинуть комнату, остановился. — Подумай хорошо, Хью. Если ты решишь остаться, то так тому и быть, а я собираюсь вернуться в Анэ. Я уезжаю в конце месяца.

Хью взглянул на него и через мгновенье медленно кивнул.

— Да, кстати, здесь есть кое-что для тебя, — добавил Теренс, указывая на кожаную дорожную сумку, лежащую на сундуке в ногах кровати, и вышел, не сказав больше ни слова.

Хью Вунэ молча смотрел на тяжелую дубовую дверь, закрывшуюся за братом. Домой… Перед мысленным взором его предстали зеленые дубравы, полные кипящей в них жизнью. Он вспомнил холодные рассветы, пелену тумана, висящую над мокрой травой, запах свежескошенного клевера. Закрыв глаза, он как наяву ощутил мнущуюся под пальцами босых ног влажную глину. Отдавшись сладким, волнующим воспоминаниям, Хью вдруг поймал себя на мысли, что никогда не надеялся всерьез на возвращение домой, в милые сердцу края. Где-то в глубине души он совсем уже поверил в то, что ему суждено умереть в этой жаркой, иссушенной солнцем пустыне, вдалеке от Франции, умереть потому, что он не заслужил вернуться в тот мир, который так любил.

Стук в дверь пробудил его от грез.

Хью раздраженно приказал марокканскому рабу войти, встал с кресла и начал мерить комнату шагами. Когда ванна была готова, мавр помог Хью снять кольчугу, сапоги и накидку. Освобождаясь от одежды, он с каждой снятой деталью чувствовал несказанное облегчение. Желание избавиться от грязи и пыли вновь с прежней силой овладело им, и Хью с нетерпением ждал, когда сможет погрузиться в целительную влагу. Когда он был полностью раздет, жестом отпустил раба и погрузился в медный чан.

Поверхность воды была усыпана мелкой кедровой стружкой, источающей свежий смолистый аромат, который Хью с наслаждением вдыхал, расслабленно откинувшись на высокий бортик чана. Он попробовал сосредоточиться на завтрашней работе. Надо было многое обсудить с Балдуином, прежде чем выступить с небольшим отрядом в Дамаск. Однако Хью никак не мог собраться с мыслями, в мозгу его как будто прорвало плотину. Картины милой его сердцу Франции проносились одна за одной в его воспаленном мозгу — леса, поля, деревни. Но больше всего душа его жаждала прохлады и влаги. Как ему хотелось увидеть настоящую широкую, бурную реку, а не те жалкие иссохшие речушки, которыми так дорожили местные жители. Ощутить всем телом мощь водопада, услышать журчание ручейка, весело бегущего между поросших мхом валунов.

Услышать смех.

Просто услышать смех. Человеческий смех.

Смех, а не лай рыцарей, которых он называл своими братьями во Христе. Мягкий, нежный смех женщины. Теплой, беззаботной женщины, пахнущей спелым яблоком. Женщины с волосами, подобными облаку на вечерней заре и глазами цвета океанской волны.

Женщины, похожей на Катарину де Трай.

Хью закрыл глаза и глубже погрузился в воду. Похоже, его мысли снова обратились к той, о которой он запрещал себе слишком много думать. Катарина больше не была маленькой девочкой, провожавшей его на рассвете во дворе Авиньонского замка. Она стала его ангелом-хранителем, маленькая учительница, которая теперь могла гордиться его успехами в чтении и письме. В письмах, которые он писал ей, Хью не упоминал, что освоил арабский и латынь так же хорошо, как и родной французский.

Нашарив на дне чана кусок арабского мыла, Хью не спеша, намылился и стал с наслаждением смывать с себя грязь и пот. Что там говорил Теренс, когда выходил из комнаты? Хью взглянул на сундук и сразу увидел лежащую на нем сумку для писем. На лице его расплылась широкая улыбка, в одно мгновение преобразившая его суровое лицо. Тщательно вытерев руки, он дотянулся до сундука и осторожно взял сумку.

Внутри лежал свиток великолепного белого пергамента. Он поднес его к лицу и с наслаждением вдохнул едва уловимый запах яблок. Хью медленно, смакуя каждое движение, развернул свиток, развязав стягивающую его бархатную ленточку, и начал читать. Письмо было написано ясным, четким почерком, таким же, как и остальные семь писем, которые он получил от Катарины.

Мой досточтимый рыцарь.

Пишу вам в последние дни светлого праздника Рождества Христова. Господь послал нам к этому празднику прекрасную погоду, сухую и ясную, с небольшим морозцем. Мой брат Жан был избран в этом году королем рождественских увеселений. Матушка придумала для него такой причудливый костюм, что не нашлось ни одного доброго человека, который бы не смеялся над ним до слез. Жан остался таким же веселым шутником, как и прежде. Он никого не обошел своими шутками и розыгрышами, мне же досталось едва ли не больше всех. Полагаю, он до сей поры не может простить мне того прискорбного для него обстоятельства, что именно мне отдавал большую часть своего времени единственный крестоносец, посетивший нас несколько лет тому назад.

Бродячие актеры приехали к нам сразу после Рождества и привезли с собой множество песен и танцев, некоторые из них я бы сочла весьма рискованными, однако все были довольны и повеселились от души.

В такие праздники я всегда особенно много думаю о вас, пытаясь представить себе, какая это, должно быть, радость, праздновать Рождество Христово на той земле, по которой ступали Его ноги. Так ли вы отмечаете этот великий праздник, как это бывает у нас на родине? Или рыцари и другие христиане в Иерусалиме как-то по-особенному встречают этот благословенный день?

В своем последнем письме вы писали, что начинается осеннее солнцестояние, из чего я могу заключить, что письмо ваше шло ко мне более года. Вы рассказали мне о замке короля Балдуина и о том, что представляет собой великий город Иерусалим. Мне бы хотелось, чтобы вы подробнее описали мне, что представляет собой народ, который вы называете найманами[7]? Вы говорите, что между ними и теми, кто прибыл с вами из Эдессы, было много стычек, и в то же время пишете, что это христиане. Вы должны, подробнее рассказать мне об этом. Нам ведь так мало известно о том, что происходит в крестовых походах — можно сказать, все наши знания почерпнуты из ваших подробных, живописующих рассказов. Вся наша семья любит собираться у очага в Большом Холле и обсуждать то, что мы узнаем из ваших писем.

Я всем сердцем надеюсь, что вы живы и пребываете в добром здравии. Сама же я здорова, но часто грущу, так как недалек уже тот день, когда мне придется покинуть Авиньон и отправиться в Страсбург. До этого события осталось чуть больше года, и я чувствую, как быстро бежит время. Я никогда в жизни не покидала родительский дом и Авиньон. Хотя мне и очень интересно увидеть то место, которое отныне станет моим домом, я буду скучать по родному очагу. К тому же может случиться так, что меня уже не будет здесь, когда вы, мой благородный рыцарь, вернетесь из своего похода. Но несмотря ни на что, вы всегда останетесь в моих молитвах.

Прощайте,

Катарина.

Он читал и перечитывал письмо, пока вода в чане не стала прохладной, а затем и совсем холодной. Каждое слово вызывало в его воображении яркие картины — Рождество, шумное застолье у очага, в котором весело трещит рождественское полено[8], дружную, многочисленную семью де Трай, веселящуюся в Большом Холле… и Катарину, отправляющуюся в Страсбург, чтобы выйти замуж. Возможно ли это? Неужели прошло столько лет и маленькая рыжеволосая девушка, которую он помнил, превратилась во взрослую, цветущую женщину?

Хью выбрался из воды и обернулся по пояс в толстое турецкое полотенце. Потянувшись, он уперся руками в стену и опустил голову. Вода тоненькой струйкой стекала с его бороды, образуя на сером каменном полу причудливый узор и собираясь в лужицу под ногами. Вдруг у него возникло чувство, что он уже целую вечность находится в этой чужой стране, сражаясь с врагом, к которому давно уже не испытывал никаких чувств, кроме уважения.

Но что же ждет его дома, во Франции? Хью боялся этого. Конечно, после его возвращения многое будет по-другому, но некоторые вещи останутся неизменными. Хью больше не был безземельным вторым сыном, король щедро наградил его за службу, но его ждала Адель, ждала и по-прежнему хотела увидеть его другим человеком.

Все его недостатки вновь предстали перед ним, как черти из волшебного ящика бродячего фокусника. В глубине души он по-прежнему оставался простым рыцарем. Хью сжал руку в кулак и с силой ударил в каменную стену. К черту все! Он отправляется домой.

Хью поднял голову, и улыбка озарила его изможденное лицо. Он отправляется домой!

Глава пятая

Авиньон, Франция, 1152 год.

Катарина сидела за вышиванием, накладывая стежок за стежком, и тщетно пыталась избавиться от раздражения, которое вызывала у нее эта бессмысленная, по ее мнению, работа. Серебряная игла ее тетушки Матильды мелькала над вышивкой со скоростью, нимало не уступающей той, с которой двигался ее язык. Тетка болтала, не умолкая ни на минуту. Катарине казалось, что на свете нет предмета, который Матильде не хотелось бы обсудить, и что она решила сделать это именно сегодня.

— Ты не представляешь себе, Маргарита, какое благотворное влияние окажет на Катарину пребывание при дворе, — сказала Матильда, меняя тему разговора с легкостью искусного жонглера, подбрасывающего в воздух множество предметов одновременно.

Катарина вонзила иглу в плотную ткань и сжала зубы. Хуже бесконечной болтовни тетушки Матильды могло быть только одно — когда предметом обсуждения становилась сама Катарина.

— Она же совершенно не имеет представления о таких важных персонах, как королевская семья, — продолжала Матильда с энтузиазмом, — и ей еще очень многому надо научиться, верно, дорогая? — Матильда похлопала Катарину по коленке и пододвинулась поближе, чтобы посмотреть, что та успела сделать. На лице тетки появилось выражение неудовольствия.

— Катарина, дорогая, — раздраженно сказала она, — стежки должны быть, по крайней мере, вдвое меньше. Все святые угодники, вместе взятые, не смогут спасти твою вышивку, если на ней будут такие огромные стежки.

Катарина молча кивнула, сдержав язвительный ответ, вертевшийся у нее на языке. Оставив иглу в шитье, она потянулась за маленькими серебряными ножницами, торчащими из маленькой сумочки, висевшей у нее на поясе. Тяжело вздохнув, она принялась отпарывать стежки, на которые убила уже добрых два часа.

— Лучше бы ты заставляла Катарину побольше практиковаться в вышивке, чем позволяла Бернару портить ей руки этими глупыми буквами и цифрами, Маргарита.

— Я доверяю Бернару, Матильда, — спокойно ответила ей сестра. — Не думаю, что есть нужда напоминать тебе, что Бернар — кузен Людовика. Может, мы здесь, в Авиньоне, живем и не так, как семья короля, но кровь Катарины достаточно благородна, чтобы держаться при дворе с достоинством и не смущаться.

Матильда хихикнула и расплылась в лучезарной улыбке, в которой, однако, совсем не было тепла.

— Я вовсе не хотела сказать, что Катарина или кто другой из вашей семьи недостаточно благородны для королевского двора. Но есть же и другие вещи, Маргарита, ты не можешь отрицать этого. Твои дети имеют весьма отдаленное представление о том, как вести себя в обществе, а Катарине скоро отправляться в Страсбург. От нее будут ждать благородных манер.

— Катарина легко справится с любыми трудностями, — твердо сказала Маргарита и нежно улыбнулась любимой дочери. — Мы будем гордиться ей. Думаю, и барон не найдет в ней изъяна, я не сомневаюсь в этом.

Катарина поднесла вышивку к лицу, как бы желая поближе рассмотреть стежок, и спрятала за ней улыбку, увидев, как ее тетка надулась и сердито уставилась в пол. Она, было, замолчала, но извечное желание говорить победило, и она сменила тему.

— Знаешь, когда я уезжала из Парижа, то слышала, что в Страсбурге не все спокойно. С того дня, как король Конрад[9] отправился с Людовиком в Святую Землю, там постоянно происходят какие-то бунты. В борьбу между баронами вовлекаются и простолюдины, — как бы вспомнив что-то, она повернулась к Катарине. — Во имя всего святого, Катарина, я надеюсь, что с твоим бароном все благополучно.

— Я тоже надеюсь на это, тетушка, — согласно кивнула Катарина, вставляя яркую малиновую нитку в иглу и завязывая на конце узелок. Она покрутила нить в пальцах. Цвет был точно такой же, как на крестах крестоносцев, и мысли Катарины унеслись туда, где бывали довольно часто. Слишком часто, по мнению ее матери. Не стараясь, впрочем, избавиться от них, Катарина задумалась над своей вышивкой.

Судя по доходившим до нее слухам, Конрад был сейчас на пути домой из Иерусалима, а Людовик VII вернулся еще в прошлом году, остановившись по пути в Авиньоне, чтобы проведать своего кузена и осмотреть недавно построенный мост через Рону. Однако Хью все еще оставался в Святой Земле. Катарина зашла настолько далеко, что спросила короля о нем. И хотя мать впоследствии и отчитала ее за бесцеремонность, ответ Людовика порадовал девушку. Хью достиг больших успехов, слава о нем шла по всей Святой Земле, однако король ничего не сказал по поводу его возвращения домой.

Ее мысли были прерваны стуком в дверь, и секундой позже в комнату вошел Мишель.

— Мадам де Трай, — обратился он к Маргарите, кивнув седеющей головой, — прибыли крестоносцы.

Катарина смотрела, как ее мать не спеша, отложила рукоделие. В отличие от дочери, Маргарита никогда не позволяла себе спешить или суетиться. Как ни старалась Катарина подражать ей в походке, движениях, жестах, у нее ничего не получалось. Эмоции захлестывали ее целиком, и она ничего не могла с собой поделать. Сейчас она так же, как мать, степенно отложила вышивку и не спеша, вышла из комнаты. Никто бы не сказал, что в душе у нее в эти секунды бушевала буря. Вместе с матерью, тетушкой Матильдой и младшей сестрой Анелиной Катарина спустилась вниз и вышла во двор. На протяжении всего пути сердце билось у нее в груди подобно боевому барабану. Она не переставала твердить себе, что уже сотни раз Мишель объявлял о прибытии крестоносцев, но Хью среди них так и не было, а она так надеялась, так мечтала вновь увидеть его.

Холодный осенний ветер раздувал складки ее плаща и развевал рыжие волосы. Отбросив их с лица, Катарина всмотрелась в рыцарей, которые уже спешились и ожидали, когда хозяйка замка окажет им свое гостеприимство. Сердце ее мгновенно упало, так как среди них не было никого, кто своим ростом и статью походил бы на Хью. Эти рыцари, хотя и благородного вида, были все небольшого роста. У одного из-под шлема выбивались волосы соломенного цвета, двое других были темноволосыми.

Пока мать обменивалась с рыцарями любезностями, Катарина встретилась взглядом с одним из них. Тот вежливо улыбнулся, и она ответила ему грустной улыбкой.

— Катарина, — окликнула ее мать, — мсье Жофрею надо почистить кольчугу и приготовить ванну. Ты проследишь за этим?

Катарина кивнула и вновь улыбнулась молодому рыцарю:

— Если вы последуете за мной, мсье Жофрей, я прослежу, чтобы у вас было все необходимое. В Авиньоне уважают желания гостей.

— Ах, мадемуазель де Трай, любые знаки внимания вдвойне приятнее, когда они исходят от вас.

Катарина проводила рыцаря в дом и отвела его в комнаты, где обычно жили останавливающиеся у них рыцари. Многое изменилось с тех пор, как Хью и Теренс въехали на подъемный мост Авиньонского замка, однако они были первыми рыцарями, оказавшимися в Авиньоне за два года, прошедшие со времени начала крестового похода. Теперь же, после того, как был построен новый мост через Рону, а папа в своем письме сообщил, что он надеется на строительство в Авиньоне собора, крестоносцы были частыми гостями в замке.

Они приезжали дюжинами, иногда сотнями.

Когда их сопровождали паломники, двор замка был весь заполнен, к тому же всех этих людей надо было кормить в течение нескольких недель. Однако чаще всего рыцари приходили отрядами не более полудюжины в сопровождении нескольких слуг. Часто с ними были рабы — варвары. Это были те люди, для которых остаться в Святой Земле означало верную смерть. Эти отряды приходили в Авиньон почти каждую неделю. Все эти люди шли домой, и каждый раз Катарина надеялась, что среди них она увидит Хью Вунэ.

И снова его не оказалось среди приехавших рыцарей.

Катарина и молодой рыцарь шли по галерее над Большим Холлом, когда юноша обратился к ней:

— Я прошу вас, моя госпожа, позволить мне быть вашим рыцарем. В тот миг, когда я увидел вас, в сердце моем запылала любовь, которой я не знал доселе.

Катарина улыбнулась и начала готовить все для ванны.

— Я весьма благодарна вам, мсье, но, к сожалению, это невозможно. Я помолвлена и вскоре должна буду ехать к своему суженому.

— Не может быть! — вскричал Жофрей Уинфри, схватившись за грудь, как будто сердце его могло выскочить оттуда. — Госпожа, позвольте хоть прочитать поэму, которую я написал, она так полно выражает мои чувства.

Катарина смущенно улыбнулась, не прерывая, впрочем, своих приготовлений. Как же много изменилось за те четыре года, что прошли со времени отъезда Хью, подумала она.

— Мсье Жофрей, — попробовала она сменить тему разговора, — как вам понравился Авиньонский мост?

Вне себя от счастья оттого, что эта ошеломительная красавица вообще отвечает на его речи, юноша снова прижал руку к груди:

— Мадемуазель де Трай, мосты, подобные этому, я видел только в Константинополе. Ваш мост можно считать чудом в этой части света.

Она согласно кивнула:

— Этот мост построен по чертежам византийца.

— А-а, тогда понятно, почему что-то восточное появилось здесь, во Франции.

Добавив в воду немного бальзама и несколько капель смягчающего кожу ромашкового масла, Катарина жестом показала рыцарю, что он может погружаться в воду.

— Мост изменил нашу жизнь, — сказала она, протягивая ему морскую губку и кусок мыла. — До того, как его построили, гости редко приезжали в Авиньон, но теперь… некоторые приезжают с севера, только чтобы взглянуть на мост, а также в надежде встретиться с рыцарями, которые подобно вам возвращаются из Святой Земли. Но больше всего мы, конечно, видим крестоносцев. Прибывают ли они из Константинополя сушей или морем, им удобнее всего пересечь Рону здесь, а наш замок дает приют всем, кто в нем нуждается.

— Конечно, — оживленно подхватил Жофрей, — когда мы планировали наш маршрут, то учитывали, что нам захочется увидеть красоты Авиньона.

— Красоты Авиньона? — удивленно переспросила Катарина, поливая теплой водой голову рыцаря. — Я знаю одну — это мост, а каковы же другие?

— Неужели вы ничего не знаете о том, что говорят о вас, — моя госпожа?

Катарина удивленно подняла брови:

— О нас, живущих в Авиньоне?

Юноша повернулся лицом к Катарине и схватил ее руку. Прижимая ее к своей мокрой груди, он пристально всмотрелся Катарине в глаза.

— Не об Авиньоне, моя госпожа, не о мосте, не об этом прекрасном замке, возвышающемся над рекой, — воскликнул он и продолжал, по-прежнему крепко сжимая ее руку. — О вас, моя прекрасная госпожа. О вас менестрели слагают песни. Вас они называют авиньонским чудом.

— Обо мне? — Катарина изумленно посмотрела юному рыцарю в глаза, затем тряхнула головой и рассмеялась. — Хотела бы я знать, что это за менестрель, который решился сыграть со мной такую глупую шутку.

— Шутку?! — вскричал рыцарь. — Клянусь вам, он виноват только в том, что не сумел найти слов, чтобы должным образом описать вашу неземную красоту.

От переполнявших его чувств юный рыцарь едва не выпрыгнул из ванны. Продолжая держать Катарину за руку, он ближе привлек ее к себе.

— Госпожа, вас сравнивают с рубином, сверкающим в лучах солнца, но вы гораздо прекраснее. Послушайте поэму, которую я сочинил по пути сюда, и позвольте мне быть вашим рыцарем.

Катарина мягко высвободила свою руку и, смущенно откашлявшись, отвернулась, чтобы взять турецкое полотенце.

— Мсье, — сказала она тихо, — я польщена тем, что вы изъявили желание стать моим рыцарем, но…

— У вас уже есть рыцарь, моя госпожа?

Она улыбнулась.

— Нет.

— Тогда я буду умолять вас, пока вы не сжалитесь надо мной, и ваше сердце смягчится.

— Я не могу запретить вам пытаться.

Он улыбнулся, как ребенок, этой маленькой победе, и вылез из воды.

— Вы долго были в Константинополе? — решила заговорить на более безопасную тему Катарина.

— Полтора года.

— А как долго вы пробыли в Святой Земле? Сражались ли вы за Эдессу? — раскладывая его штаны и тунику на кровати, она задала вопрос, давно уже готовый сорваться с ее языка. — Слышали ли вы о рыцаре по имени Хью Вунэ?

Польщенный тем, что может быть ей чем-то полезен, Жофрей поспешил удовлетворить ее любопытство.

— Конечно, я знаю о Вунэ. Он — живая легенда, величайший из тамплиеров.

— Так вы знаете его?

— Нет, я не встречался с ним, так как он живет в Иерусалиме, а я ни разу не уезжал из Константинополя.

Катарина постаралась скрыть свое разочарование и начала расспрашивать молодого рыцаря о его приключениях. Как жаль, что он не встречал Хью, не знает, жив он или нет, болен или здоров. Она вежливо слушала рассказы Жофрея, пытаясь узнать еще что-то новое о том мире, который Хью описывал ей в своих письмах.

День клонился к вечеру, и когда она покинула покои рыцаря, замок кипел приготовлениями к ужину. Катарина шла по коридору, вдыхая запах жареного мяса. Она была голодна. Однако следовало переодеться, чтобы сесть за стол во всей своей красе. Вернувшись в свою комнату, она надела синюю юбку с подходящими по цвету кожаными туфлями. Поверх юбки была надета расшитая серебром туника с вышитыми на ней голубой и зеленой нитью сценами охоты.

Разделив волосы на две части, Катарина половину заплела в толстую косу, уложив ее вокруг головы наподобие короны, и заколола серебряной заколкой, украшенной огромным изумрудом и необработанными сапфирами. Оставшиеся волосы она распустила по плечам, позволив им спадать каскадом до пояса. Примерив, было вуаль, она все же не стала надевать ее. Достав из маленького сундучка массивную золотую цепь, она надела ее на шею. Теперь она чувствовала, что готова выйти к ужину. Голод вновь напомнил о себе, и она спустилась вниз.

Маргарита де Трай позаботилась, чтобы ужин был обильным и мог удовлетворить любой вкус. На столе было в достатке меда и пива, изысканный аромат источали запеченная говядина, дикие утки, свежая рыба и дюжина перепелов, зажаренных на вертеле. Были поданы и драгоценные деликатесы, привезенные рыцарями из Константинополя и преподнесенные ими хозяевам в благодарность за гостеприимство. Финики и засахаренный миндаль были сервированы в половинках свежесорванных, истекающих соком груш. Дымились огромные горшки с рисом, сваренным с имбирем и темной, пряной гвоздикой. Только что испеченный хлеб был еще горячим.

Пирожные с корицей и вино были поданы на десерт, тогда же перед гостями выступил и приглашенный менестрель. Он начал с комических куплетов, сопровождаемых акробатическими трюками и фокусами, а затем убавил звук своей мандолины и запел о героях крестовых походов. Он пел о красотах Константинополя и о странной, чужой тишине Святой Земли. Он пел о сражениях и о воинах, умирающих вдали от своих возлюбленных.

Катарина молча смотрела в серебряный кубок, наблюдая, как темный мед отражает дрожащий свет факелов, в изобилии горевших на стенах Большого Холла. Молодой рыцарь, сидевший рядом с ней, зачарованно следил за каждым ее движением, как влюбленный пастушок, но Катарина не замечала его, слушая грустный тенор менестреля.

В пустыне, солнцем опаленной,

Я долг свой выполню священный.

Вручив себя деснице Божьей,

Я жду того, что суждено.

Одну мечту в душе лелею —

Увидеть ту, что всех милее.

Крест на броне моей алеет,

А сердце, что болит под нею —

Лишь для тебя стучит оно.

Жофрей наклонился к ней, пытаясь коснуться ее руки, готовый вновь разразиться любовным признанием, но Катарина не стала ждать его излияний. Она быстро встала, сказав негромко:

— Боюсь, я слишком много съела сегодня. Прошу извинить меня, добрый рыцарь, но я вынуждена покинуть вас.

Жофрей вскочил на ноги, лоб его озабоченно нахмурился.

— Мадемуазель Катарина, если вам нехорошо, прошу вас оказать мне честь и позволить проводить вас в ваши покои. Женщины — такие слабые создания. Боюсь, я виноват, что не проследил за тем, как вы едите.

— Нет, нет, — покачала головой Катарина, — вы слишком добры. Просто день сегодня был слишком беспокойным, мне необходимо отдохнуть, и к утру все будет в порядке, — прежде чем он успел возразить, Катарина высвободила руку, которую тот крепко сжимал, и быстро пошла по направлению к лестнице. Скосив на полпути глаза, чтобы удостовериться, что не в меру пылкий рыцарь не последовал за ней, она поднялась по лестнице, но когда шум застолья затих в отдалении, девушка повернула в сторону, противоположную той, где находились ее покои.

Она совершенно не думала, куда идет, а ноги сами несли ее, пока Катарина не оказалась высоко на парапете центральной башни. Ночь была ясной и тихой, Катарина всей грудью вдохнула воздух, напоенный ароматами осеннего равноденствия. Зябко поежившись, она обхватила себя руками и запрокинула голову, позволяя ветерку пробежаться своими прохладными пальцами по лицу и шее. Ущербная луна низко висела в осеннем небе, освещая своим неверным светом белый камень Авиньонского замка.

Катарина подошла к одному из зубцов и оперлась на него. Внизу, между вековых сосен, серебряной лентой извивалась Рона. Она величаво несла свои воды после жаркого, засушливого лета, нисколько не напоминая ту ревущую, бурлящую водоворотами реку, какой она была каждую весну.

Мысли Катарины унеслись в недалекое будущее, к ожидающим ее переменам. Вскоре ей предстоит покинуть родной дом, она будет жить в новом месте, выйдет замуж, родит много детей и станет такой же, как ее мать — безмятежной и степенной. И в то же время Катарина чувствовала, что какие бы внешние перемены ни случились с ней, в глубине души она, подобно столь любимой ею Роне, останется такой же, как и сейчас, пылкой и обуреваемой страстями. Как странно, подумала она, что в этом меняющемся мире есть вещи, которые не меняются.

Вдруг Катарине показалось, что в густой чаще далеко внизу мелькнул огонек. Она всмотрелась вдаль, и уж было решила, что зрение подвело ее, как огонек, а вернее, отблеск, сверкнул вновь. Она подумала, что это лунный свет отражается от чего-то светлого. Но может, это какой-то ночной хищник вышел на охоту? А если это человек, человек в серебристых доспехах?

Прошло несколько мгновений, и Катарина убедилась, что ее догадка оказалась верной, это действительно был человек, точнее, всадник, скачущий во весь опор к замку, сверкая кольчугой в лунном свете. Вот он выехал на опушку и снова скрылся в тени. Наконец, он выехал из леса на открытое пространство перед замком, и Катарина изо всех сил всматривалась в него, боясь, что это видение может исчезнуть так же внезапно, как и появилось.

Волосы его серебрились в лунном свете, спадая на широкие, квадратные плечи. Катарина смотрела на него, не дыша, боясь шелохнуться, пытаясь разглядеть в темноте его движения и жесты, несмотря на то, что всадник находился еще достаточно далеко. В густом сумраке ночи его лошадь казалась черной, но Катарина напомнила себе, что сейчас любая темная масть показалась бы черной. Лошадь остановилась у ворот замка, и всадник прокричал что-то, поднеся ко рту сложенную рупором ладонь, немного подождал и крикнул еще раз. Ответа не последовало. Раздосадованный рыцарь пришпорил коня, и тот поднялся на дыбы и забил копытами.

Он крикнул еще один раз и, проведя рукой по волосам, запрокинул голову, посмотрел вверх. Сначала он не заметил Катарину, замершую на своем месте, на парапете башни, и она вдруг почувствовала какое-то напряжение, повисшее в воздухе. Странное чувство охватило ее, она вдруг ощутила уверенность, хотя для этого не было никаких причин.

И вдруг, не видя ясно лица всадника, она разглядела широкую улыбку, расплывшуюся на нем. Рука в стальной перчатке медленно опустилась на луку седла.

— По-прежнему подглядываешь за людьми, Катарина? — звучный голос, который она не слышала уже много лет, заставил ее сердце бешено заколотиться в груди. — Похоже, ты так и не избавилась от этой привычки. Давай, малышка, спустись и открой мне, нам нужна помощь. Теренс тяжело болен, и я опасаюсь за его жизнь.

Глава шестая

Катарина вихрем пронеслась по лестнице и едва не сшибла с ног своих родителей, степенно возвращающихся к себе после ужина и, решивших поначалу, что навстречу им выбежало не их любимое дитя, а какой-то берсеркер[10]. С растрепанными волосами, в смятой от долгого стояния у стены тунике, со сверкающими зеленым пламенем глазами и ярким румянцем на щеках, она являла собой воистину замечательное зрелище. Задыхаясь, она помчалась мимо Маргариты и Бернара де Трай с такой скоростью, что озабоченный отец бросился за ней.

— Катарина! — вскричал он, не в силах поспеть за ней. — Остановись немедленно!

Как девушка ни спешила, она вынуждена была остановиться, не смея ослушаться отца.

Едва дыша, она обернулась к нему, не выпуская из рук своей юбки, которую подобрала, когда бежала по ступенькам. Переведя дух, она с сияющим лицом выпалила:

— Он вернулся! — это было заявление, не требующее дальнейших объяснений.

Бернар озадаченно посмотрел на жену.

— Кто вернулся? — нетерпеливо спросил он.

Маргарита только подняла тонкую бровь и загадочно посмотрела на мужа. За нее ответила Катарина:

— Хью!

— Хью Вунэ? — широкая улыбка расплылась по лицу Бернара.

— Ну-ну! — пробасил он. — Если это, правда, то ему понадобилось времени не меньше, чем самому Иову, чтобы добраться сюда! Давайте же скорее откроем ворота и окажем помощь нашему старому другу.

— Нельзя терять времени, отец, — сказала Катарина, направляясь к выходу. — Теренс болен, а может быть, ранен.

— Болен? Как? Где он? — посыпались вопросы Бернара, но отвечать на них было уже некому — зал был пуст.

Катарина уже отворяла засовы на тяжелой дубовой двери донжона. Наконец засовы поддались, и она помчалась уже, было по каменным ступеням, как столкнулась с кем-то, поднимавшимся по лестнице. Мощные руки в кольчуге обхватили ее, и на мгновение голова ее пошла кругом от сладковатого запаха пота и еще какого-то особенного, мужского аромата, заставившего ее сердце сладко сжаться. Руки ее уперлись в стальную броню, казавшуюся сейчас ненадежной, эфемерной преградой между двумя телами.

Катарина подняла голову. Она увидела крест, алеющий на белом полотняном плаще, широкие плечи, жилистую шею с набухшими венами и, наконец, лицо. Какое-то мгновение она молча смотрела на него, всем естеством своим, впитывая, знакомые, и в то же время новые черты, щеки и подбородок, покрытые недельной щетиной, шрам на щеке, которого раньше не было, морщинки, тоненькими лучиками расходящиеся из уголков глаз и говорящие о годах, проведенных под палящим солнцем пустыни… и голубую глубину его глаз.

Он был тем же, но в то же время и другим. Сердце ее сразу же раскрылось навстречу ему — это был ее рыцарь, который исполнил свое обещание и вернулся, ее друг… это был Хью!

Улыбка озарила его усталое лицо:

— Привет, малышка.

— Вунэ! — прогрохотал из зала голос ее отца. Хью отвел глаза от девушки и отступил от нее. Три широких шага, и вот он уже перед Маргаритой и Бернаром. Опустившись на одно колено, рыцарь приложил руку в перчатке к груди и склонил голову в приветствии.

— Встаньте, мой друг! Нет нужды в церемониях, мы чертовски рады видеть вас живым и в добром здравии.

— Мы молились за вас, Хью, — тепло сказала Маргарита.

— Благодарю вас, моя госпожа. Воистину, я нуждался в том, чтобы кто-нибудь помолился за меня.

— Ну что же, — заключил Бернар, — Здесь вы вне досягаемости проклятых сарацинов.

— Далеко не всегда самая большая угроза исходила от них, — грустно покачал головой Хью.

— Однако, — обеспокоенно спросил Бернар, — что с вашим братом? Дочь говорит, что он болен.

Хью нахмурился и кивнул.

— Бернар, мне нужна ваша помощь. Теренс лежит на волокуше у подножия холма. Я пытался добраться до замка вместе с ним, но боль стала совершенно невыносимой, и я побоялся, что если сдвинуть его еще хоть на шаг — это убьет его.

Он почувствовал движение воздуха у себя за спиной и услышал голос Катарины.

— Мы немедленно отправимся за ним, — твердо сказала она. — Что с ним?

— Долго рассказывать, скажу только, что он ранен и рана загноилась. Он горит в лихорадке. — Хью повернулся к Маргарите. — Надо срочно послать кого-нибудь за ним.

— Мы сейчас же пошлем людей, чтобы принесли волокушу с вашим братом сюда. Ему нужно тепло и покой, слуги осторожно перенесут его на руках, а Катарина поедет с вами и даст ему настоя, чтобы умерить боль.

Хью взглянул на Катарину, удивленный, что мать не боится поручить столь ответственное дело такой молодой дочери, однако согласно кивнул.

— Возьми плащ, малышка, надо спешить. С каждой минутой Теренс все ближе к смерти.

Катарина помчалась за плащом, а Хью с Бернаром отправились во двор, чтобы отдать распоряжения. Там уже кипела работа, и к тому моменту, когда Катарина вернулась в плаще и с сумкой с травами и настоями, ее лошадь была уже готова. Они поскакали из замка в сопровождении десятка человек к тому месту, где лежал Теренс.

Катарина скакала рядом с Хью, думая в тот момент только о Теренсе и о том, как уменьшить его страдания. Надо обязательно перенести его в замок, как бы плох он ни был. Ей приходилось часто оказывать помощь крестьянам, поранившимся в поле, и она знала, что любая, самая незначительная рана может убить человека за несколько часов, если она заражена.

Кроны деревьев сомкнулись над ними, и они ехали в темноте, освещаемой лишь редкими бликами лунного света, кое-где проникающего сквозь листву. Дорога была черна, и, хотя у нескольких из всадников были в руках факелы, Катарина ничего не видела впереди, а вот Хью, казалось, не нуждался в освещении. Его конь шел ровным галопом, не обращая никакого внимания на темноту. Чтобы не упасть, Катарина старалась ехать прямо за ним, ей казалось, что они падают в черный, бездонный колодец, и она прилагала все силы, чтобы не отстать от Хью. Он заметил это и немного умерил шаг своего жеребца.

У подножия холма он остановился, спешился и углубился дальше в чащу, туда, где под навесом из сосновых ветвей лежала волокуша с Теренсом. Рядом была маленькая, освещенная луной полянка, а из-под навеса не доносилось ни звука.

Хью замер и тихо позвал:

— Теренс?

Ответа не последовало, и Катарина с ужасом было подумала, что они опоздали, как вдруг из темноты послышался стон. Подоспели люди с факелами, и Катарина, не раздумывая, бросилась туда, где лежал Теренс. Рука в перчатке остановила ее. Обернувшись, она увидела, что Хью смотрит на нее с сомнением.

— Ты уверена, что знаешь, что нужно делать, Катарина?

Она кивнула.

— Я не причиню ему вреда, Хью. Я знаю, что делать, я знаю, какова его боль. Хотя самой мне и не приходилось ее испытывать, я видела это и раньше. После того, как я окажу ему помощь, вы сможете отнести его в замок, где мы обработаем его рану. Сейчас мне нужно только облегчить боль. Я знаю, как это делается.

Молча кивнув, Хью последовал за ней к волокуше, на которой лежал Теренс. Жестом показав, чтобы один из факелов поднесли поближе, Катарина встала на колени возле волокуши и отвязала от пояса сумочку с лекарствами. В желтом свете факела она увидела, как плох Теренс. Щеки его ввалились, а по лицу ручьями струился пот. Потом была пропитана и вся его одежда, а от соломы, на которой он лежал, исходил резкий запах гниения.

Катарина даже не стала пытаться осмотреть его рану, она и так поняла, что он находится в критическом состоянии. Не теряя ни секунды, она достала из сумочки маленький фиал. Быстро вынув пробку, она одной рукой взяла его под голову. Он весь горел, стон сорвался с его воспаленных губ, и она что-то успокаивающе зашептала ему, прикладывая фиал ко рту.

— Выпей это, Теренс. Выпей, и мы отнесем тебя в безопасное место.

Катарина влила несколько капель настоя ему в рот. Жидкость потекла из уголка его рта, и она запрокинула голову Теренса, чтобы он проглотил лекарство. Наконец он глотнул, и Катарина влила новую порцию. Прошло несколько минут, пока фиал опустел. Жидкость почти сразу же начала оказывать свое действие, голова его стала тяжелеть, и через несколько секунд он спал, не изнуряемый более невыносимым страданием. Положив его голову обратно на волокушу, она взглянула на Хью, который не отрывал от нее глаз.

— Можете нести его, — спокойно сказала она.

Хью перевел взгляд с нее на брата и снова посмотрел на девушку, затем кивнул и жестом подозвал людей. Шестеро человек быстро подошли, чтобы взять тяжелую волокушу, но одного Хью остановил и сам взялся за конец одной из жердей. Осторожно подняв больного, они начали медленно подниматься к замку.

* * *

Подъем к замку был трудным и молчаливым. Никто не произнес ни единого слова, даже лес вокруг них был безмолвен. Когда показалась центральная башня, Катарина подъехала к волокуше.

— Я поеду вперед и помогу матушке приготовить все, — прошептала она Хью. Они уже выехали из леса, и в лунном свете она видела, что он озабоченно нахмурен. Не ожидая ответа, Катарина поскакала вперед.

К тому времени, как Хью достиг замка, Катарина с матерью были уже готовы. Теренса перенесли в комнату и аккуратно положили на постель. Мужчины, кроме Хью, оставили их, не желая мешать женщинам в их работе.

— Хью, — мягко сказала Маргарита, — вы устали. Давайте, я прикажу, чтобы вам в комнату принесли еду. Поешьте и отдохните. Здесь вы ничем не сможете нам помочь. Все, что могли, вы уже для него сделали.

Хью отрицательно покачал головой:

— Я останусь.

Катарина, с закатанными рукавами помогающая матери обмыть Теренса от пота, с пониманием взглянула на него. В своих письмах Хью много писал о брате. Он чувствовал ответственность за него, ведь только из-за Хью Теренс отправился в Иерусалим, вместо того, чтобы жить спокойно во Франции. Хью часто писал, что Теренсу трудно находить общий язык с тамплиерами, что не надо было ему брать младшего брата с собой.

Повернувшись к лежащему на кровати Теренсу, Катарина осмотрела его рану. Она была на правом предплечье, и сразу было видно, что мышцы рассечены до кости.

— Сколько времени прошло с тех пор, как его ранили? — спросила она.

Хью тяжело вздохнул и запустил пальцы в волосы.

— Это случилось по пути в Константинополь. Теренс хотел вернуться во Францию и собирался отправиться в Константинополь месяцем раньше, но в последнюю минуту я решил поехать с ним и попросил его подождать, пока я улажу все свои дела. Так что это я виноват, что именно в тот день, когда мы прибыли в Никею, на город напала банда сарацинов. Мы могли объехать город стороной, могли повернуть назад, могли бы уже давно быть в Константинополе, но Теренс решил дождаться меня, и вот мы попали в переделку. Мы обязаны были сразиться с сарацинами. Долг повелел нам броситься на выручку жителям Никеи. Теренс сражался рядом со мной, и сарацин своей кривой саблей рассек ему руку до кости.

— Но это же, наверное, случилось много месяцев назад? — спросила Катарина.

— Да, в конце концов, нам удалось отбросить сарацинов обратно в пустыню, и двумя днями спустя мы смогли продолжить свой путь в Константинополь. Там мы пробыли почти месяц, и Теренс пошел на поправку — императорские лекари хорошо потрудились над ним. Корабль, отплывающий в Марсель, стоял на якоре в устье Босфора, и я решил, что Теренс уже готов в отправке. Я безумно устал от Востока и хотел поскорее вернуться домой, во Францию. Хью в отчаянии закрыл лицо руками.

— Я думал только о себе, и Господь наказал меня. Плавание по Средиземному морю оказалось тяжелым, рана Теренса загноилась, и я не знал, что мне делать.

Маргарита сняла с раны припарку, наложенную незадолго до того, и Теренс вздрогнул. Хью с мукой смотрел, как она начала срезать лоскуты сгнившей кожи и плоти. Когда брат вскрикнул, Хью подскочил в своем кресле как ужаленный, сжав кулаки от бессилия чем-то помочь.

Катарина мягко положила руку ему на плечо и ласково улыбнулась.

— Вряд ли ты поможешь Теренсу, если, заболеешь сам, — сказала она. — Тебе лучше отдохнуть.

— Я не могу отдыхать, когда мой брат борется со смертью. Я остаюсь здесь!

— Рану необходимо как следует вычистить. Он будет кричать, а его тело будет содрогаться точно так же, как и сейчас, но я уверяю тебя, Хью, разум его не чувствует этой боли. Не мучай себя, не смотри на это. Пойми, сейчас ты ему ничем не поможешь. Потом, когда рана будет вычищена и зашита, вернется боль. Тогда ему будет нужна твоя помощь и поддержка. Ты должен быть готов к этому.

Хью невидящим взглядом смотрел перед собой, но не сдвинулся с места. Катарина мягко, но твердо взяла его за руку и, не говоря ни слова, вывела из комнаты.

* * *

Хью обессиленно откинулся на высокую спинку дубового кресла и закрыл глаза, но напряженные мышцы не желали расслабляться. Он почувствовал, как щека его дернулась, затем еще раз. Огонь, пылавший в очаге, грел его левый бок, но он не чувствовал этого. Руки его так крепко сжимали львиные головы на подлокотниках кресла, что костяшки пальцев побелели. Сквозь полудрему он слышал, как Катарина, легко ступая, ходит от очага к медному чану с водой и обратно. Медленно, с усилием, он открыл глаза.

В свете факела, дрожащем на стенах, волосы Катарины отливали расплавленной медью. Она так и не успела убрать их, и теперь они буйным каскадом струились по ее спине, доставая почти до лодыжек. Вьющиеся локоны подчеркивали высокие скулы, а на подбородке пряталась едва заметная ямочка. Рот с пухлыми губами был небольшим, но и не слишком маленьким, улыбка появлялась на ее лице каждый раз, когда она смотрела на Хью. Брови дугой изгибались над огромными зелеными глазами в обрамлении длинных темных ресниц. Она была прекрасна. Что же произошло с двенадцатилетней девочкой, носившей длинную косу и игравшей во дворе в жмурки? В течение четырех лет, что он не видел ее, Хью по-прежнему думал о ней, как о маленькой девочке, но Катарина превратилась из нескладной девочки-подростка в очаровательную девушку. Он смотрел, как она поднимает кувшин с вином и наполняет им серебряный кубок.

Она была маленькой и стройной, но двигалась с грацией, говорящей о силе, тренированной годами верховой езды и охоты. Неужели эта красавица когда-то учила его читать и писать? Хью вспомнил о ее письмах, каждое из которых он аккуратно обертывал в вощеную бумагу и укладывал вместе с самыми ценными вещами. Он перечитывал их сотни раз за эти годы, так что уголки пергамента совсем истрепались. Ту Катарину он знал очень хорошо, а эту, новую, взрослую, знал ли он ее?

Катарина подошла к нему и протянула кубок с подогретым вином.

— Выпей, Хью, это поможет тебе уснуть.

— Ты подсыпала что-то в вино?

Она рассмеялась и присела на шкуру кабана, лежавшую возле кресла, на котором сидел Хью.

— Я добавила туда немного настойки, сделанной из ягод и трав. Они совершенно безвредны, но если ты не выпьешь это, то тебе очень трудно будет заснуть.

— Когда это ты успела стать алхимиком?

— Я никакой не алхимик. Просто моя мать научила меня всему, что знает, а ее научила ее мать, и так было из поколения в поколение. Эти знания очень важны для того, чтобы сохранить здоровье наших крестьян, а от их здоровья зависит и наше благополучие. Господь поручил их нашим заботам, это наша святая обязанность. — Катарина посмотрела в очаг, где весело горел огонь, и продолжала. — Я скоро уезжаю в Германию и там ожидают, что я умею делать все, что необходимо. Я не смогу быть хорошей хозяйкой, если не буду знать, как лечить людей.

— А когда ты уезжаешь туда?

— Пей! — не отвечая на вопрос, приказала Катарина.

Хью покачал головой.

— Я должен быть готов на случай, если понадоблюсь Теренсу.

— Ты должен отдохнуть, иначе от тебя будет мало пользы. Впрочем, хочешь ты того, или нет, а поспать тебе придется, я положила некоторые снадобья и в твою еду.

— Тогда я не буду есть.

— Думаю, что будешь, — улыбнулась Катарина.

Как бы в подтверждение её слов в дверь тихо постучали.

Катарина встала со своего места у его ног и впустила слуг, несущих в руках серебряные подносы. По комнате распространились такие ароматы, что рот Хью мгновенно наполнился слюной, до этого он просто не сознавал, насколько голоден. Когда он ел в последний раз? Он перехватил немного в седле, но это было не от голода, а, скорее, чтобы поддержать в больном брате волю к жизни. Чтобы показать ему, что все в порядке, он добросовестно сжевал краюху черствого хлеба с куском вяленого мяса. Однако Теренса это мало воодушевило, и Хью совсем впал в отчаяние. Именно тогда, до восхода солнца он понял, что должен добраться до Авиньона сегодня, любой ценой, иначе Теренс умрет.

Двое слуг поставили перед ним стол и накрыли его полотняной скатертью, украшенной роскошной вышивкой, изображающей осенние плоды и золотые дубовые листья. Перед Хью поставили дорогой серебряный прибор. Катарина села напротив и жестом приказала подавать первое блюдо. С поклоном один из слуг поднял крышку, и перед взором Хью предстал жареный павлин, украшенный собственными переливающимися перьями, покоящийся на ложе из кресс-салата и фенхеля. На втором блюде лежала мясистая лиса, поданная с хлебным пудингом с изюмом. Голод взял верх, и Хью с наслаждением принялся за еду. Он ел, не останавливаясь ни на минуту, и слуга все время подкладывал в его тарелку новые куски мяса. Кубок его также не пустовал — теплое вино с пряностями отлично утоляло жажду, и Хью с удовольствием запивал им это невероятное количество еды. Когда он с энтузиазмом принялся за грудку павлина, Катарина откинулась на спинку стула и вопросительно подняла бровь.

— Что такое? — промычал Хью, не переставая жевать.

— Мне кажется, слуга боится, что ты в запале перепутаешь его руку с каким-нибудь окороком и нечаянно откусишь ее.

Хью обдумал услышанное, и плотоядно усмехнулся:

— Ну-ка, парень, подойди поближе, — окликнул он слугу.

Из дальнего угла послышалось шарканье ног, и дрожащий голос произнес:

— Мой господин, тарелки пусты. Позвольте мне сбегать на кухню и узнать, не найдется ли у повара еще чего-нибудь для вас — до рассвета осталось недолго, и он, может быть, уже успел испечь свежий хлеб.

Не дожидаясь ответа, парнишка выбежал из комнаты, прихватив с собой опустошенные блюда.

Катарина прикрыла рот рукой в тщетной попытке сдержать смех и тут же звонко расхохоталась. Хью ухмыльнулся ей в ответ.

— Как ты полагаешь, — спросил он, — дождемся ли мы его возвращения с хлебом?

Она тряхнула головой и смахнула слезы, выступившие в уголках глаз.

— Боюсь, ты напрасно испугал его, тем более, что он утащил с собой остатки твоего ужина.

— Ну, все ему унести не удалось, — откликнулся Хью и взял золотистую грушу из большой вазы, стоящей в центре стола. — Кроме того, на парне нет ни унции мяса.

— А, так он был прав, что убежал — похоже, ты все-таки всерьез рассматривал его в качестве закуски, — ответила Катарина. Глаза их встретились, и она снова улыбнулась, чувствуя, как комок подкатывает к горлу, когда он улыбнулся в ответ. С момента их встречи это была первая открытая и искренняя его улыбка. Озабоченность состоянием брата не давала ему расслабиться. Но эта улыбка шла из самой глубины его сердца, сверкая янтарными огоньками в ярко-голубых глазах.

Хью вгрызся в сочную мякоть груши и прикрыл от удовольствия глаза.

— Ах, Катарина, как я соскучился по всяким мелочам — по прохладному ветерку, по шуму дождя, по вкусу сочной осенней груши, — открыв глаза, он снова улыбнулся. — Твоя правда, я действительно был голоден.

Она согласно кивнула.

— Но я не устал, — продолжал он. — Твои снадобья не действуют.

— Они уже подействовали. Их целью было не усыпить тебя, а помочь расслабиться и отдохнуть.

Он откинулся на спинку кресла, с наслаждением вытянув длинные ноги.

— В этом они мне действительно помогли… а может, это не они, а что-то другое?

Катарина снова улыбнулась ему:

— Тогда, пожалуй, вы готовы принять ванну, сир?

— Нет, сначала я посмотрю, как там дела у Теренса.

— Если бы что-то шло не так, как надо, матушка давно бы уже послала за нами. Теренс сейчас отдыхает, отдохни и ты. — Катарина подалась вперед и коснулась его руки. — После того, как ты, наконец, подкрепился, думаю, у тебя хватит сил хорошенько вымыться.

Хью зевнул и подумал, что и в самом деле, окунуться в теплую воду — это то, чего ему сейчас более всего не хватает. Как бы прочитав его мысли, Катарина занялась последними приготовлениями к ванне. Чан уже давно был принесен в комнату, и теперь она приказала заполнить его горячей водой, и стала помогать Хью раздеваться.

В два приема он прикончил грушу и запил ее остатками вина из кубка. Он уже не помнил, когда в последний раз испытывал такое умиротворение. Щека его перестала подергиваться, а пальцы рук странным образом онемели. Решив, что он обязан этим действию снадобий Катарины, Хью улыбнулся и поднял ногу, чтобы девушке было удобнее стянуть с нее сапог. Пока она умело стаскивала с него оба сапога, в комнату уже вошли служанки, несущие на длинных жердях бадьи с горячей водой. Катарина быстро распорядилась налить воду и помогла Хью снять кольчугу, штаны и тунику.

— Помнишь, Катарина, точно так же было и в первый раз, когда мы встретились? — он пристально посмотрел на нее и увидел, что на щеках девушки появился легкий румянец. — Ты тогда ошпарила моего брата, а потом пришла сюда и стала рассказывать мне, как это важно, чтобы каждый умел читать и писать, а затем предложила научить меня этому.

Катарина бросила в воду кусок мыла, и Хью опустился в чан.

— Это действительно очень важно, — просто ответила она.

— Я знаю, — Хью всей кожей впитывал нежные поглаживания ее тонких пальцев, когда она намыливала ему грудь и спину. Она наклонилась к нему, и он втянул ее аромат. От нее пахло осенними яблоками, травами и чем-то таким, от чего у Хью голова слегка пошла кругом. — Теперь я говорю, читаю и пишу на трех языках, — гордо сказал он.

У Катарины загорелись глаза:

— Как это чудесно! Французский, латинский, а какой еще?

— Арабский.

— Язык сарацинов? — удивленно спросила она.

— Они тоже люди, Катарина, и я многому научился у них.

— Это замечательно, Хью.

Он повернулся к ней.

— Ты так считаешь?

— Конечно.

Хью кивнул и снова поудобнее устроился в воде. Катарина потерла его спину и шею, затем начала мыть волосы. Плавными движениями она массировала кожу его головы, и Хью застонал от наслаждения.

— А теперь смой мыло, — приказала Катарина и мягко надавила пальцем ему на макушку. Хью с головой скользнул под воду, а когда вынырнул, в глазах его играли бесенята.

— Ты уже заканчиваешь мытье? — спросила Катарина.

Вместо ответа Хью надул щеки и выпустил тонкую струйку воды прямо ей на передник.

Катарина вскрикнула, глядя, как струйка грязной воды стекает по одежде, Хью показалось, что сейчас она в возмущении выскочит из комнаты, но тут глаза ее сверкнули, она схватила ведро, стоявшее рядом с чаном, зачерпнула воды и нахлобучила ведро на голову Хью.

Тот сорвал с головы ведро и тоже зачерпнул воды из чана. Теперь Катарина не на шутку рассердилась.

— Хью Вунэ, — вскричала она. — Даже и не смей думать о том, чтобы облить меня своей мыльной водой еще раз!

— Ну, Катарина, — запротестовал он, — что ты ведешь себя, как старуха! Ты же раньше была такой веселой!

— Старуха?! — она с силой запустила в него куском мыла. — Да если хочешь знать, в Авиньоне по-прежнему никто не сравнится со мной на соколиной охоте!

Хью округлил глаза:

— И ты хочешь, чтобы я в это поверил?

Катарина уперла руки в бока и наклонилась к нему.

— Нет, мсье рыцарь, мне не нужно, чтобы вы в это поверили, я докажу это. Как только Теренс поправится настолько, что можно будет его оставить хоть на день, мы отправимся на охоту. Тогда ты сам увидишь, кто лучше умеет это делать.

Катарина была совсем близко от Хью. Брови ее были сердито нахмурены, а губы вызывающе поджаты. Он смотрел на эти губы, зачарованный совершенством их формы, нежной мягкостью их, золотисто-красным цветом, напомнившим ему румяный бок спелого, сочного персика, ждущего прикосновения других губ, изнывающих от жажды. Он перевел взгляд на глаза цвета морской волны, в бездонной глубине которых мелькали то голубоватые, то золотистые искорки. Он помнил эти глаза, но тогда они сияли на лице девочки-подростка, а теперь украшали собой женщину редкой красоты, душа которой осталась такой же доброй и любящей, какой он ее помнил все эти годы.

Катарина облокотилась на край медного чана, не в силах побороть странное чувство, невидимой нитью связавшее их. Она улыбнулась Хью, чувствуя, как тот тщетно пытается разорвать эту нить, но ответной улыбки не последовало. Он смотрел ей в глаза, как бы пытаясь проникнуть в самые сокровенные глубины ее естества. Игра была окончена, выражение лица его изменилось, и несколько долгих мгновений он смотрел на нее, не отрываясь.

Он был так близко, ее рыцарь, все чувства Катарины обострились, его дыхание гулом отдавалось в ее ушах, ноздри наполнил запах мыла, смешанный с теплым ароматом его кожи. В потемневшей комнате пламя очага бросало красноватые отблески на его бронзовое тело, и Катарина как зачарованная смотрела на их танец. Наступила странная тишина, нарушаемая только шипением факелов, и все окружающее перестало существовать.

Словно во сне Катарина увидела, как Хью взял ее руки в свои. Он прижал их к мокрой груди, и она едва не лишилась чувств, ощутив ладонями упругость золотистых волос. Как будто во сне она смотрела, как Хью подносит ее руку к губам, и когда он, наконец, коснулся ее, Катарина вздрогнула, словно молния ударила между ними. Жар разлился по всему ее телу, руки и ноги отказывались повиноваться ей. Это были новые для нее чувства, которых до сей поры ей не приходилось испытывать. Он притянул ее к себе, и Катарине показалось, что она не сможет вынести напряжения, заставившего ее тело сотрясаться от дрожи. Он потянулся к ней и нежно коснулся ее губ своими. Катарина закрыла глаза, она едва держалась на ногах. Легкий вздох слетел с ее губ, как будто в душе ее открылась потайная дверца, о существовании которой она и не подозревала. Почти не сознавая, что делает, она обхватила его плечи руками.

Вдруг словно порыв ледяного ветра налетел на нее. В ужасе она вырвалась из его объятий и отскочила на шаг, пытаясь что-то сказать, но не смогла издать ни единого звука. Наконец, с трудом овладев собой, она отвела от него взгляд и дрожащим голосом сказала:

— Вода, должно быть, совсем уже остыла.

Хью ничего не ответил, по-прежнему не отрывая от нее глаз. Наконец, он молча кивнул. Катарина подала ему полотняное полотенце и снова отступила на шаг, не зная, куда девать глаза.

— Надо проведать брата, — спокойно сказал он.

— Я сама схожу, — быстро предложила она. — Так будет быстрее. — Ей хотелось поскорее покинуть эту комнату, и она ухватилась за этот предлог, как утопающий хватается за соломинку. Так же, как слуге незадолго до этого, Катарине хотелось оказаться подальше от Хью. Не ожидая ответа и стараясь не встречаться с ним взглядом, она выскользнула из комнаты.

Глава седьмая

Забыв о том, что надо проведать Теренса, Катарина сразу же пошла к себе, но одного взгляда на постель ей было достаточно, чтобы понять, что заснуть она сегодня не сможет. Вместо того чтобы прилечь, она начала ходить по комнате взад и вперед, пытаясь справиться с обуревавшими ее чувствами. Четыре года она думала о Хью днем и ночью, постоянно поминая его в своих молитвах, мысленно делясь с ним своими радостями и горестями. Все эти четыре года в ее сознании он представал героем одной из песен, которые поют менестрели. С самого начала он казался ей каким-то сказочным персонажем — воином, под броней которого билось мягкое, нежное сердце, о существовании которого знала только она. Но сейчас — нет, с того мгновения, как она встретила его на пороге — Катарина воспринимала его совершенно по-другому.

Почему он поцеловал ее? Только они веселились, как будто он никогда и не покидал Авиньона, все было легко и просто, как вдруг глаза его затуманились, лицо изменилось, и вот он поцеловал ее. Это нисколько не напоминало то, как два года назад сын одного дворянина, гостившего у них, поцеловал ее на берегу реки. И то, как Жофрей припадал к ее руке, совсем не было похоже на поцелуй Хью, проникший, казалось, в самое сердце Катарины. Он пробудил в ней чувства, о существовании которых она не подозревала, и это не на шутку испугало ее.

Что теперь она должна думать? Она помолвлена, Хью тоже должен жениться на другой. Катарина вдруг вспомнила об Адели. Когда Теренс говорил о ней, то в голосе его всегда сквозило едва сдерживаемое раздражение, а Хью старался сменить тему разговора, когда она спрашивала его о невесте. Может, он больше не помолвлен с ней или получил известие, что она заболела или умерла?

Эта мысль потрясла Катарину. Если так, то Хью свободен и волен жениться на ком угодно. А если он хочет жениться на ней? От этой мысли Катарине едва не стало дурно. Выйти замуж за своего рыцаря! Она представила, как бы это могло быть — бесконечные дни, наполненные счастьем, долгие вечера у очага их собственного Большого Холла, степенные беседы о хозяйстве, о жизни, о детях…

Катарина тряхнула головой, отгоняя от себя эти сладкие мысли. Что с того, что Адель мертва и Хью свободен? ОНА не свободна, совсем скоро она должна отправляться в первый этап своего путешествия в Страсбург. Менее чем через две недели она уезжает в аббатство Ройямон, отец договорился с настоятельницей, что Катарина проведет там шесть месяцев, совершенствуя свои познания в медицине. Там же ее будут обучать всему необходимому для того, чтобы она смогла безупречно выполнять обязанности жены барона и хозяйки замка. С самого детства ее готовили к этому замужеству, и изменить ничего уже нельзя… даже для Хью!

Катарина снова подумала об Адели. Поцелуй Хью можно объяснить, если женитьба его расстроилась, а если нет? Теренс должен знать это. Она озабоченно закусила губу. Она пообещала Хью, что навестит его брата, однако пройдет еще много часов или даже дней, пока тот сможет говорить, и было бы бесчеловечно беспокоить его из-за таких вещей. И все же… Катарина еще раз пересекла комнату из угла в угол. Все же она пойдет проведает его.

Решив, что попробует все-таки выяснить все, что возможно, Катарина отправилась по галерее, ведущей в комнаты Теренса. Внизу, в Большом Холле, уже начала просыпаться жизнь: собаки, спавшие на своих подстилках возле очага, проснулись, а трое служанок меняли соломенные циновки на полу. Пока продолжался сбор урожая, циновки менялись каждый день, зимой же они оставались на полу не менее двух недель, а иногда и по месяцу.

Катарина тихонько постучала в комнату к Теренсу, но ответа не последовало, и она на цыпочках вошла туда. В комнате стояла мертвая тишина, горело всего несколько факелов, так как мать Катарины считала, что их едкий дым будет мешать больному.

Катарина тихонько подошла к постели и коснулась лба больного тыльной стороной ладони. Жар уменьшился, и девушка улыбнулась. Лихорадка пошла на убыль, значит, выздоровление будет теперь делом времени. Хотя опасность и не вполне еще миновала, Катарина знала, что в заботливых и умелых руках Маргариты Теренс обязательно поправится. Он был необычайно худ и изможден, но хороший уход и сытная пища быстро поставят его на ноги.

Она посмотрела на его руку. Повязки были свежие и чистые, а отсутствие запаха гниения говорило о том, что заражение остановлено. Повязка, которую наложила Маргарита, была огромной и закрывала руку от плеча до кисти.

Кто-то, возможно, ее мать, пододвинул тяжелое дубовое кресло к кровати больного, и, опустившись в него, Катарина оперлась подбородком на руку и стала наблюдать, как спит брат Хью. Он спал крепко, и Катарина порадовалась этому обстоятельству, хотя оно и означало, что она не сможет узнать ответа на интересующий ее вопрос. Что ж, это может подождать, а сейчас ей самой захотелось немного отдохнуть. Она не спала всю ночь, и ночь эта была насыщена самыми разными событиями. Только теперь она почувствовала, что безумно устала. Веки ее отяжелели, она потянулась и зевнула.

Уже в полусне она снова вспомнила об Адели. Не важно, подумала она, все равно ей надо уезжать в Страсбург и нет никакого смысла мечтать о том, чего не может быть. Но ведь до отъезда еще почти две недели. Она решила, что в течение этого времени будет просто наслаждаться обществом Хью. Они с Теренсом гостили в Авиньоне почти месяц во время первого своего визита, а воспоминаний об этом ей с лихвой хватило на четыре года. Память об этих двух неделях тоже останется в ней надолго, и она не собирается отказываться от радости, которую подарят ей эти четырнадцать дней.

Перед тем, как сон окончательно овладел ею, Катарина дала себе обещание. За эти две недели она не будет вспоминать о бароне, которому ей суждено посвятить остаток своей жизни. Она представит себе, что не существует ничего, кроме Хью, Теренса и Авиньона. Катарина улыбнулась и с этой приятной мыслью погрузилась в сон.

* * *

Хью проснулся от резкого стука в дверь. В первую секунду ему показалось, что он по-прежнему находится в Иерусалиме, затем в голове его прояснилось, и он понял, что лежит лицом вниз на кровати куда более мягкой, чем койка тамплиера, а запах дубовых поленьев, пылающих в очаге, окончательно заставил его вспомнить, где он. Снова послышался настойчивый стук, и Хью перевернулся на спину, с силой тряхнув головой, чтобы разогнать туман, стоящий перед глазами. Должно быть, это проклятые снадобья, подумал он и свесил ноги с постели. Стук в дверь повторился.

— Войдите! — раздраженно крикнул Хью.

Дверь скрипнула, и вошел слуга, прислуживавший ему за ужином. С опаской, поглядывая на Хью, он осторожно приблизился к столу. Запустив пальцы в волосы, Хью искоса взглянул на бедного малого. Тот, судя по всему, до сих по не оправился от испуга.

— Я смотрю, ты все-таки вернулся с едой для меня, — грозно сказал Хью и нахмурился. — Сколько времени тебе для этого потребовалось, часа четыре? Дай-ка посмотреть, что ты там принес.

Парень опустил голову и дрожащими руками поставил на стол серебряный поднос.

— Шесть часов, мой господин, — испуганно сказал он.

— Шесть часов? Наверное, тебе пришлось разбудить повара, чтобы он приготовил для меня какой-нибудь деликатес? Это, конечно, замечательно, я успел чертовски проголодаться, но следующий раз имей в виду, что я вполне могу обойтись ломтем или двумя поджаренного хлеба.

— Да, господин, — парень взглянул на Хью и, помедлив, продолжал: — но повар приготовил для вас нечто более сытное, чем кусок хлеба. Госпожа велела, чтобы животы ваши были набиты, как у двух фазанов, которых подают к праздничному столу.

Хью с сомнением посмотрел на него.

— Это госпожа Маргарита так сказала?

— Нет, мой господин, это слова госпожи Катарины.

— Госпожи Катарины?

— Да, слово в слово.

Хью подошел к столу и поднял серебряную крышку. Аппетитнейший запах ударил ему в ноздри, и рот его немедленно наполнился слюной. Перепел, начиненный айвой и яблоками, ломоть свежеиспеченного хлеба и чаша с очищенными грецкими орехами, фундуком, миндалем и арахисом радовали глаз. В большом кубке пенился грушевый сидр. Почувствовав, что проголодался, Хью одним глотком осушил бокал с сидром и ухватил горсть орехов.

— А где сейчас госпожа Катарина? — поинтересовался он.

Парень пожал плечами.

— Думаю, она спит, мой господин, — рука его, ставившая на стол кувшин со свежим молоком, замерла на полдороге. — Моя мать говорит, что такой ночи в замке не видывали лет сто. Всю ночь вся челядь была на ногах, всадники скакали во тьме, чтобы спасти вашего раненого брата, крестоносцы появлялись в лунном свете, подобно посланцам с того света, — он запнулся, испуганный, что обидел рыцаря, но, увидев, что тот занят едой, собрался, было продолжать.

Хью опередил его.

— Я уверен, отцу Готфриду будет интересно услышать о посланцах с того света.

Малый широко открыл глаза, не забыв, впрочем, закрыть при этом рот, и поспешил к двери.

— Могу я вернуться через час, чтобы убрать со стола, мой господин? — осторожно спросил он.

Хью кивнул, и слуга с облегчением скрылся за дверью. Хью откусил кусок сочного перепелиного мяса и намазал медом толстый кусок хлеба. Теперь, когда он был дома, во Франции, Хью никак не мог насытиться той пищей, которой был лишен все эти годы в Святой Земле. Вытерев рот рукой, он подошел к сундуку, стоящему в изголовье его кровати, взял с него небольшую дорожную кожаную сумку, которую всюду возил с собой, и достал из нее короткий кожаный камзол и шерстяные штаны. Быстро натянув все это, он надел широкий кожаный ремень и высокие черные сапоги. Пригладив пятерней волосы, он решил, что достаточно позаботился о своей внешности, вышел из комнаты и отправился к Теренсу.

Идя по длинным коридорам, ведущим в противоположное крыло, мыслями он вернулся к событиям минувшей ночи. Закрыв на секунду глаза, Хью почувствовал, как его окатила волна стыда и сожаления. Ну почему он всегда делает вещи, которые делать нельзя? Не было причин, и уж тем более не было прощения его безобразному поведению. Он был рыцарем-тамплиером и дал обет не прикасаться к женщине. Конечно, по возвращении домой он был бы освобожден от обета, так как не считался бы больше на службе у Балдуина, и мог жениться на Адели. Так должно было быть.

Но поцеловать Катарину! Невинную молодую девушку, с которой они были друзьями и только друзьями. Хью знал, что совершил страшный грех перед лицом Господа и в глазах тех, кто надеялся на его верность и честность. Он сжал губы так, что они побелели. Он пошел сражаться за христианские святыни, провел четыре года вдали от дома, на другом краю света, для того только, чтобы вернуться, так ничему и не научившись?

Хью не забыл причин, по которым он поехал в Святую Землю. Адель утверждала, что это очистит его душу, избавит его от эгоизма и плотских желаний. Это были причины отъезда, а не зов Господа. Адель считала, что, только изменившись, таким образом, он будет достоин жить с ней, и Хью верил в это.

Он честно сражался, сотни пилигримов были обязаны своей жизнью только тому, что Хью Вунэ защищал их от безжалостных атак сарацинов. Полных три года он прожил по уставу тамплиеров, требующему целомудрия, воздержания и молитвы. Он верил, что готов вернуться домой и стать Адели достойным мужем. Не успев, однако, пробыть в Авиньоне и суток, он уже не смог побороть плотского искушения. Он тряхнул головой, лицо его ожесточилось, и он принял решение.

Он будет отныне держаться подальше от Катарины. Девушка помолвлена с германским бароном. Хью нечего предложить ей. Адель должна стать его женой, и она имеет все права на Хью и на то, что у него есть. Да, сказал он себе, он будет избегать Катарины. Сегодня же он пойдет в церковь и возобновит свои обеты. Катарине он скажет, что совершил ошибку, и извинится перед ней.

Хью взялся за ручку на двери Теренса. Он не стал стучать в дверь, так как никогда в жизни не стучал, входя в комнату брата. Войдя в двери, он остановился как вкопанный, пораженный тем, что открылось перед ним. Теренс крепко спал в своей постели, но то, что он увидел рядом с братом, заставило сердце его заколотиться, как у человека, слишком много выпившего темного, хмельного пива.

В большом деревянном кресле рядом с кроватью, свернувшись калачиком, подобно котенку, мирно спала Катарина. На ней по-прежнему была та же одежда, что и вчера, значит, она так и не была в своих комнатах. Она ровно и спокойно дышала, а на лице ее было такое умиротворение, что сердце Хью снова дрогнуло. От нее как бы струился свет, идущий откуда-то из глубины ее естества. Золотисто-рыжие волосы были разбросаны по плечам, а кожа своей бледностью напоминала перламутровую створку раковины-жемчужницы.

Хью стоял, не двигаясь с места. Катарина казалась такой невыносимо беззащитной. У него возникло непреодолимое желание прикрыть ее собой, защитить от любого зла, которое могло бы ей угрожать. Он сделал к ней шаг, влекомый силой, с которой не могла справиться вся его воля.

Заставив все же себя остановиться, он тряхнул головой, сделал шаг назад и выглянул в коридор.

Что он делает, разве только что он не поклялся избегать ее? И что же? Не прошло и минуты, как он чуть не нарушил свое обещание. Хью сжал кулаки, ему хотелось бежать прочь отсюда, скрыться в диком лесу вдали от Авиньонского замка и оказаться как можно дальше от Катарины де Трай. Но это значило бы, что он не способен сопротивляться, а такой слабости он себе позволить не мог. На пути ему встретятся еще сотни женщин и, если он хочет вернуться домой, в Анэ, непобежденным, ему надо научиться сопротивляться искушению.

С другой стороны, будучи рыцарем и согласно рыцарскому кодексу, он не может оставить даму здесь, спящей в кресле. Долг велит ему позаботиться о ней, она всю ночь не спала и должна отдохнуть. Она столько сил потратила на спасение жизни его брата, и негоже оставлять ее спать в кресле.

В коридоре послышался звук чьих-то шагов, и через несколько мгновений тот самый слуга, который дважды уже убегал от Хью, в испуге выскочил из-за угла и едва не наткнулся на широкую грудь Хью. Судорожно сглотнув, он повернулся на каблуках и собрался, было уже в третий раз уносить ноги, но Хью успел поймать его за рукав куртки.

— Стой! — бедный малый замер, съежившись от страха.

— Как тебя зовут? — спросил Хью.

— Аврил, господин.

Хью кивнул:

— Аврил, мне нужно отнести госпожу Катарину в ее комнаты. Ты поможешь мне.

Тот молча кивнул.

Глядя на него, Хью подумал, что тот помчится со всех ног, однако этого не случилось, и рыцарь решил, что парень начинает ему нравиться.

— Я понесу госпожу Катарину, — сказал, наконец, Хью, — а ты будешь освещать мне дорогу факелом, так как в коридорах темно, а когда мы придем в ее покои, ты откроешь двери и разберешь постель, чтобы я мог уложить ее.

В ответ последовал еще один молчаливый кивок.

Теперь, когда у него появился помощник, Хью смог вернуться в комнату Теренса. Войдя туда, он в несколько шагов подошел к креслу, нежно поднял Катарину на руки и через секунду был уже в коридоре. Аврил шел впереди, освещая дорогу и шикая на попадающихся навстречу служанок. Хью осторожно нес Катарину на руках, упорно пытаясь не думать о том, как приятно ему ощущать сонное тепло ее тела.

Он снова почувствовал беззащитность и уязвимость спящей девушки и бережно прижал ее к себе, как будто это был драгоценный манускрипт. Рыжие кудри слегка щекотали его шею, заставляя временами вздрагивать. Он вдыхал ее запах, чувствуя, как знакомый туман заволакивает мозг.

— Боже! — шептал он, не в силах вынести сладкую тяжесть ее головы на своем плече. — Избавь меня от этого искушения! Когда я рядом с ней, я не могу устоять. С того момента, как я встретил ее, она поселилась в моем сердце. Моя слабость может лишь ранить ее, а во всем свете нет человека, которого я боялся бы обидеть больше, чем эту светлую душу.

Казалось, прошла вечность, пока они, наконец, добрались до покоев Катарины. Аврил отбросил меха, лежащие на постели, и Хью аккуратно уложил девушку.

— Аврил, — приказал Хью, — разожги огонь. День нынче холодный и сырой, и если госпожа замерзнет, то скоро проснется, а я хочу, чтобы она как следует, отдохнула.

Хью осторожно укрыл девушку двумя шерстяными одеялами и зажег толстую свечу, стоявшую на массивном металлическом подсвечнике рядом с кроватью. Проследив, как разгораются поленья в очаге, он удовлетворенно кивнул и жестом велел слуге оставить их.

Когда слуга вышел, Хью внимательно всмотрелся в спящую Катарину. Волосы ее разметались по подушке, одну руку она, как ребенок, подложила под щеку. Во сне губы ее чуть приоткрылись, так что можно было видеть жемчужный блеск зубов. Плавный изгиб шеи скрывался под шерстяным одеялом, но Хью мог мысленно продолжить эту изумительную линию стройного девичьего тела.

Он молча смотрел на спящую Катарину и, наконец, вздохнув, опустил голову. Это нехорошие чувства, Катарина, подумал он. Прости меня, малышка. Если я останусь здесь на месяц, и буду проводить все время с тобой, то кроме вреда, это ничего не принесет тебе. Мы не сможем больше быть друзьями, никогда не сможем.

Повернувшись, Хью вышел из комнаты и пошел в сторону конюшен. Он почувствовал, что ему необходимо остудить на прохладном ветерке разгоряченную голову. Он хотел забыть запах Катарины де Трай.

Хью не понадобилось много времени, чтобы найти Цефея. Он начал скрести его скребком, но делал это с таким рвением, что жеребец то и дело раздраженно косил на него глазом.

— Я рад, что ты делаешь это не с моими лошадьми, — раздался у него над ухом голос Бернара. Отец Катарины подошел поближе и потрепал коня по холке.

— Бернар, я не могу ждать выздоровления Теренса. Я никогда не смогу в полной мере отблагодарить тебя и твою семью за то, что вы сделали для нас с братом. Я в долгу перед вашей семьей и не смею просить еще об одном одолжении, но мне совершенно необходимо вернуться домой как можно быстрее.

Бернар де Трай согласно кивнул:

— О чем речь, мой друг, ты не был дома слишком долго. Я уверен, тебя ждут там. К тому же ты теперь владелец Понтуаза, не так ли?

Хью нахмурил брови, удивленный такой осведомленностью Бернара.

— Откуда тебе стало известно о Понтуазе? — спросил он.

— У нас гостит моя сестра, Матильда, которая большую часть времени проводит при дворе. Я бы сказал, что слишком большую часть, а язык у нее молотит без остановки с рассвета до заката, что цеп у крестьянина в страду. Это может доконать любого, но к тому времени, как она собирается обратно ко двору Людовика, мы знаем абсолютно все о жизни всего благородного рыцарства. Ну а то, что Людовик пожаловал тебе герцогство Понтуазское в награду за твою верную службу в Святой Земле, известно всем при дворе. Так что Матильда полностью просветила нас в этом. Тебе, должно быть, не терпится посетить свои земли и замок. Что касается меня, то я искренне рад, так как не знаю рыцаря, более достойного такой награды.

Хью замолчал. Значит, все уже знают, что он возвращается во Францию не простым рыцарем, не обыкновенным средним сыном и братом графа Анэ, а герцогом, владельцем одного из самых больших герцогств во Франции и замка, который, по слухам, не уступал королевскому.

Хью думал, что он вернется домой и сам расскажет родным обо всем. Но если Бернар де Трай в Авиньоне уже все знает, то при дворе и подавно это уже не новость. Значит, о его награде знает и Жиль… и Адель.

Очнувшись от своих мыслей, Хью увидел, что Бернар с любопытством смотрит на него.

— Хороший сегодня день для охоты, — сказал он. — Ты так начистил своего жеребца, что ему впору катать деревенскую свадьбу да заплетать ленточки в гриву. Мои мастиффы жаждут крови, а егерь сказал мне, что обнаружил свежие кабаньи следы. Бери свое копье, Вунэ. Охота всем нам пойдет на пользу. Потом мы отдохнем у очага с чаркой доброго вина и обговорим детали твоего отъезда.

* * *

В этот день они забрались глубоко в лес. Ближе к полудню небо почернело от туч, но Хью радовался холоду и сырости. Они еще выслеживали кабана, когда небеса разверзлись, грянул гром, и дождь полил как из ведра. Даже густая листва над головами не спасала охотников от этого потопа. Все, включая Бернара, подняли высокие воротники своих камзолов, и припали к шеям лошадей, пытаясь не промокнуть до нитки, и только Хью с открытым лицом встречал дождь и ветер. Кожа его впитывала влагу подобно иссушенному засухой полю. Губы его, привыкшие к пыльным бурям, с наслаждением ловили капли дождя. Он вдыхал запах мокрой сосновой хвои, а чавкающий звук, исходивший от копыт Цефея, скользящих по мокрой глине, музыкой отдавался в его ушах.

Уже совсем стемнело, когда охотники ни с чем возвратились в замок. Как только Хью вошел в Большой Холл, он сразу же быстро поднялся по лестнице, шагая через две ступеньки, и отправился в свои комнаты. Едва закрыв за собой двери, он поспешил сбросить с себя мокрый камзол и кожаные легины[11]. Как ни наслаждался он, подставляя тело струям холодного дождя, к вечеру Хью совершенно продрог и теперь хотел поскорее обсушиться и переодеться в сухое.

Чан с горячей водой уже ждал его, и он с наслаждением погрузился в живительное тепло, чувствуя, как словно иголками, теплая вода покалывает пальцы рук и ног. Хью погрузился в воду с головой, уши его горели, даже нос, покрасневший от холода, покалывали те же иголки. Наконец он откинулся на борт чана, позволив теплу согревать замерзшие мышцы.

Сегодня они с Цефеем скакали, не жалея себя, конь совсем выбился из сил, да, и сам Хью едва мог пошевелить рукой или ногой. Хью намеренно изматывал себя, надеясь, что кроме мыслей об отдыхе его ничто не будет беспокоить. Ему не хотелось думать больше ни о чем, он мечтал просто существовать в этом своем маленьком мире.

В Иерусалиме он постоянно чувствовал усталость, а его образ жизни там позволял ему не задумываться о том, что происходит вокруг. Однако сегодня, несмотря на то, что тело его крайне устало, мозг Хью не желал расслабляться, и помимо своей воли рыцарь снова обратился мыслями к той, о ком пытался забыть все это время.

Не прошло еще и суток с того момента, как в этой самой комнате, сидя в этом самом чане, он поцеловал Катарину. Воспоминания об этом поцелуе преследовали его весь сегодняшний день. Когда он нес ее в ее покои и укладывал на постель, сердце его билось так, что он боялся, что стук его разбудит спящую девушку. Когда он чистил Цефея, пытаясь забыть о Катарине, он ни на секунду не забывал мягкую податливость ее губ, которые осмелился поцеловать. И в лесу, пришпоривая своего боевого коня, он не переставал думать о ней. Все окружающее ничего не значило по сравнению с этими воспоминаниями.

Но Хью знал, что должен заставить себя не думать об этом.

Необходимо справиться со своими чувствами, пока они не стали еще сильнее. Хью выбрался из чана и быстро вытерся. Он надел чистую белую рубаху, тунику и штаны и как раз натягивал сухие башмаки, когда раздался стук в дверь. Подойдя к двери, он открыл ее и увидел Бернара.

— Я решил присоединиться к тебе, — сказал тот, внося большой кувшин пива и два кубка. — В Холле сегодня полно народу, а я хотел кое-что обсудить с тобой.

Хью посторонился, пропуская Бернара, и усмехнулся в притворном удивлении.

— Хозяин, приносящий пиво прямо ко мне в комнату! Должно быть, ты чувствуешь вину за то, что целый день заставил меня провести в самом сыром и холодном лесу во всей Франции.

Бернар рассмеялся.

— Да нет, совесть меня нимало не мучает; и пусть тебя не вводит в заблуждение жареная говядина, которую я велел прислать сюда. Более того, я предполагаю, что ты должен быть благодарен мне за то, что я предоставил тебе возможность провести этот день в лесу.

Серьезные нотки в голосе Бернара насторожили Хью.

— Бернар, — подошел он к нему. — Я не забываю о своих долгах и умею быть благодарным. Дважды ты дал нам с Теренсом кров и пищу, а вчера твоя семья спасла ему жизнь. Я многим обязан тебе, что я могу сделать, чтобы оплатить хоть ничтожную часть моего долга?

Темные, с искорками глаза Бернара блеснули, и он удовлетворенно кивнул:

— В таком случае, я хочу попросить тебя оказать мне услугу.

Хью присел у очага напротив Бернара и приготовился выслушать его просьбу. Хью знал, какой бы ни была эта просьба, он выполнит ее безоговорочно. Бернар де Трай стал его истинным другом, и он ни в чем не мог бы отказать ему.

На свете было не так много людей, которым Хью мог доверять, но граф Авиньонский расположил его к себе с первой встречи. Он обладал двумя достоинствами, которые Хью ценил превыше всего остального — умом и честностью. Даже среди тамплиеров Хью редко встречались такие люди, большинство из них под личиной бедности и честности прятали жадность и корыстолюбие. Что касается Бернара де Трай, то Хью глубоко уважал этого человека и готов был сделать для него все, что было в его силах. Бернар поставил кубки на стол и доверху наполнил их пивом. Взяв себе один из них и пододвинув другой Хью, он с наслаждением отхлебнул золотистого напитка, поставил кубок на стол и посмотрел Хью прямо в глаза.

— Хью, я знаю, что тебе не терпится вернуться домой и у тебя есть на то веские причины. Но я хочу просить тебя задержаться у нас еще на несколько дней. В скором времени одному из членов нашей семьи предстоит дальняя поездка, и мне было бы спокойнее, если бы ты сопровождал его до Парижа. С вами я отправляю отряд вооруженных вассалов, но ты — рыцарь, а это куда более надежная защита.

Хью кивнул.

— Бернар, я с легкостью и удовольствием выполню твою просьбу. Как ты знаешь, Анэ находится менее чем в дне езды от Парижа, а Понтуаз и того ближе.

— А Шантильи тоже на пути в Понтуаз?

— Шантильи находится чуть дальше, думаю, туда можно добраться от Понтуаза за полдня. Что тебе нужно в Шантильи?

— Аббатство Ройямон. Катарина должна провести там шесть месяцев, прежде чем отправиться в Страсбург.

— Катарина?!

Бернар лукаво взглянул на Хью и кивнул.

— Мы договорились об этом с настоятельницей несколько месяцев назад.

— А ее замужество…

— Сестры в аббатстве помогут моей голубке немного повзрослеть, — продолжал Бернар, не обратив внимания на удивленное замечание Хью. — Боюсь, ворчание Матильды все эти годы было не совсем беспочвенно. Катарина выросла немного диковатой, она предпочитает проводить время не за привычными женскими занятиями, а катаясь верхом по окрестным лесам да охотясь со своими соколами.

Бернар задумчиво повертел в руках кубок, глядя, как со дна на поверхность янтарной жидкости поднимаются пузырьки.

— Думаю, так для нее будет лучше, — он снова замолчал, не отрывая взгляда от кубка, как будто искал в нем ответы на мучавшие его вопросы. — Свадебный договор заключен очень давно. Катарина — моя первая дочь, и она никогда еще не покидала Авиньона. Вот почему для нее очень важно пожить некоторое время в аббатстве. Это поможет ей обуздать свой нрав, и она научится, как стать хорошей женой барону.

Хью запустил пальцы покрытых шрамами рук в волосы, стараясь не хмуриться. Не так хотел он покинуть Авиньон. Если он выполнит просьбу Бернара, то получится, что он возьмет с собой в дорогу именно то, от чего пытается сбежать. Наверное, это Господне наказание за то, что он совершил. Теперь каждый час в течение двух недель ему придется проводить рядом с той, что так искушает его. Он тяжело вздохнул.

— Хью, если ты не хочешь…

— Что ты, Бернар! — махнул Хью рукой. — Я же сказал тебе, что сделаю все, что в моих силах, а доставить Катарину в аббатство — совсем не трудное дело, тем более, что это почти по пути, — он откинулся на спинку кресла и осушил свой бокал. Бернар снова наполнил его.

— Я отправлю с вами шестерых человек и пажа, юношу, прислуживающего тебе. Он справляется со своими обязанностями?

— Аврил? — Хью усмехнулся. — Справляется, когда не боится, что я съем его.

Бернар странно посмотрел на него и Хью рассмеялся:

— Это слишком долго рассказывать, Бернар. Катарина… — Хью замолк на полуслове, и улыбка сошла с его лица. Он не хотел сейчас вспоминать о Катарине, не хотел думать о ее глазах, ее смехе. Не хотел вспоминать ничего о том вечере. Он хотел изгнать эти мысли из своего мозга, иначе он просто не сможет выполнить просьбу Бернара. Он доставит Катарину в Шантильи, но будет держаться на расстоянии. Только так он сможет побороть искушение.

Слуга, принесший ужин, отвлек Хью от мрачных мыслей, а запах жареной говядины заставил его забыть обо всем. Они с Бернаром набросились на пищу с жадностью голодных волков. Снова и снова наполняли они свои кубки, обсуждая между кусками мяса и глотками пива детали предстоящего путешествия. Хью совсем перестал думать о давешнем поцелуе, ему удалось подчинить разгоряченный мозг своей воле и забыть о тех чувствах, которые пробудила в нем Катарина.

Хью очень давно пришел к заключению, что в подобного рода чувствах нет ничего хорошего, они нарушали ясность ума, а рыцарь не мог позволить себе этого. Поэтому он заставлял себя думать о тех вещах, с которыми был в состоянии совладать. Он обсуждал путешествие в Шантильи, как будто планировал военную операцию в пустыне. Они обговаривали с Бернаром малейшие детали поездки. Это была почва, на которой Хью чувствовал себя уверенно. В Иерусалиме ему пришлось научиться командовать людьми и принимать решения. Ни дня не было, чтобы ему не пришлось разрабатывать какой-либо план или приводить его в исполнение. Хью знал, что плохо подготовленная операция обречена на провал. Он умел принимать жесткие, хладнокровные решения. Тамплиеру в Святой Земле не выжить, если он не ожесточит свое сердце. Существовал только долг, а долг повелевал ему обеспечить безопасность христианских паломников, жить жизнью аскета и быть чуждым плотским желаниям.

Глядя, как догорает огонь в очаге, Хью методично приводил в порядок свои мысли, запрещая себе думать о том, чему не суждено было сбыться.

Не важно, что он чувствует. Есть только долг. Честь. Ответственность. Пусть Катарина будет всего лишь еще одним пилигримом, которого он должен защитить. Хью заставил себя закрыть двери, ведущие в его сердце, он не позволит чувствам взять над ним верх. Только когда Бернар, наконец, ушел, а Хью лег на кровать и заснул крепким, глубоким сном, маска, с таким трудом надетая им, спала с его лица, открыв страдающего человека, носившего ее.

Глава восьмая

Амарант беспокойно заерзал под своим колпачком, и Катарина одетой в перчатку рукой пригладила его перья, пытаясь успокоить птицу.

— Погоди немного, — заворковала она нежно, — скоро ты сможешь вволю полетать.

Жан, едущий рядом с ней, приставил козырьком руку ко лбу, защищаясь от яркого полуденного солнца, и внимательно осмотрелся по сторонам, глядя, не шевельнется ли где трава.

— Слишком ясный сегодня день, Катарина, — вздохнул он. — Ни одного зайца не видно. Они, видно, прячутся под камнями, высунув носы ровно настолько, чтобы не задохнуться. Вряд ли сегодня нам попадется хоть один.

Катарина посмотрела вдаль и пожала плечами:

— Как ты сам только что сказал, сегодня прекрасный день. Если мы не найдем зайца, то единственный, кто будет разочарован, это Амарант. Ему хочется полетать. Что касается меня, то я с радостью просто побуду на воздухе.

— Верно, тем более, что немного тебе осталось этих дней.

Катарина взглянула на брата и снова начала осматривать горизонт. Жану было уже пятнадцать, длинный и нескладный, он иногда казался Катарине состоящим из беспорядочно двигающихся конечностей. Впрочем, это было вполне естественно, она помнила своих старших братьев в этом возрасте. Так же, как сейчас у Жана, голоса их ломались, а руки, казалось, существовали отдельно от тела. Она знала, что все это не более, чем признаки взросления, и вскорости Жан тоже изменится. Из всех братьев Жан был наиболее близок ей. Старшие были заняты своими делами, а сестры были еще слишком малы. Жан всегда с удовольствием присоединялся к ней во всех ее забавах, и они проводили вместе целые дни напролет, охотясь с соколами или исследуя окрестные леса, которыми славился Авиньон. Как сегодня, ей стоило только предложить, и он с радостью составил ей компанию.

— Мне будет не хватать тебя, Жан, — мягко сказала она.

— Что же во мне есть такого, чего тебе будет не хватать? — фыркнул он.

— Твоей дружбы, — просто сказала она.

— Ты же поедешь вместе с Хью! Чего еще тебе желать? С того момента, как он приехал, ты проводишь с ним все время. Я думал, ты вне себя от счастья, что едешь с ним.

Катарина смотрела, как грудь ее лошади раздвигает высокую полевую траву. Углы ее губ горько опустились, но она быстро справилась с собой.

— Я так не думаю, Жан, — сказала она. Задумавшись, Катарина закусила губу. Она ни с кем не хотела обсуждать странное поведение Хью, но с того момента, как ее отец объявил, что Хью будет сопровождать ее в Шантильи, тот вел себя более чем странно.

Хуже того, он был холоден и старался держаться от нее на расстоянии. Когда все собирались в Большом Холле, он садился в противоположном конце комнаты, где увлеченно о чем-то беседовал с ее отцом и другими рыцарями. Он даже провел целый день с Жофреем, чего Катарина и вовсе себе не могла объяснить. У этих двоих мужчин не было ничего общего. Жофрей говорил о крестовых походах, как о чем-то блистательном и победоносном, что помогло обрести смысл его юной жизни. То немногое, что говорил о Священной Войне Хью, было другим. Несмотря на это, он проводил вечер за вечером с кубком в руке, слушая чужие рассказы о Константинополе. Он редко навещал Теренса, проводя иногда целые дни в одиночестве, охотясь в лесу, а когда Катарина встречалась ему, то он смотрел сквозь нее, как будто не замечая. Даже на Аврила он обращал больше внимания, чем на нее.

С каждым днем его непонятное поведение озадачивало ее все больше и больше. Завтра они должны уехать в Париж, им придется проводить долгие часы в седле, и кроме горстки вассалов, с ними никого не будет. Как же она вынесет, что он сторонится ее, словно она больна проказой? И почему это так? Что она такого сделала, чем заслужила такое отношение к себе? Она не могла понять этого, сколько ни ломала себе голову.

Каковы бы ни были причины его холодности, она не могла представить себе, что все путешествие пройдет именно так.

— Я не знаю, Жан, — наконец сказала она. — Хью какой-то странный в последние дни.

Брат нетерпеливо тряхнул головой:

— Чему ты удивляешься? Ему же столько всего надо организовать и подготовить! Ты что, думаешь, такое путешествие можно предпринять, не готовясь к нему? Сколько времени они с отцом провели, отбирая людей, а лошади, вещи, продовольствие? Катарина, ты ведешь себя, как будто кроме тебя, на свете ничего не существует!

Катарина нахмурилась. Может, Жан прав? Хью проводит все свое время, готовясь к поездке, а она ждет, что он будет занят только ею. Пристыженная, она отбросила в сторону волновавшие ее мысли.

— Это действительно замечательно, что Хью согласился поехать со мной, — согласилась она.

И все же, почему она чувствует себя такой несчастной? Когда он появился, все было так, как будто не прошло и дня с того момента, как он покинул Авиньон. Ей было с ним легко и спокойно, как и раньше, он даже поцеловал ее. И вдруг перестал даже замечать, как будто был чужим.

Амарант крикнул и расправил крылья. Катарина сняла с него колпачок, продолжая, однако, крепко держать его за ремешок, прикрепленный к ноге. Кречет снова крикнул. Жан махнул рукой в сторону, указывая на колыхнувшуюся траву. Они с Катариной одновременно освободили своих птиц. Амарант взмыл с ее руки вертикально вверх. Катарина смотрела, как он поднимается все выше и выше навстречу полуденному солнцу, думая, что если бы она не знала свою птицу так хорошо, то подумала бы, что больше никогда не увидит ее.

Кречет описал в небе широкий круг, затем еще один, сложил крылья и камнем упал на землю. Когда он снова взмыл в воздух, Катарина увидела, что он несет в когтях жирную молодую куропатку. Кречет немедленно вернулся к хозяйке, которая ласково погладила его и вознаградила двумя кусочками мяса из сумочки, висевшей у нее на поясе. Жан взвесил на руке куропатку и досадливо поморщился.

— Твой сокол уже стар, как он умудряется до сих пор быть лучшим охотником? Понять этого не могу. Даже новый сокол отца не может сравниться с твоим старым кречетом.

Катарина не удержалась от смеха при виде раздосадованного лица Жана.

— Ты плохо молился святому Юберу Льежскому, Жан. Может, попробуешь обратиться к нему сегодня на вечерней молитве?

Жан состроил гримасу, за которую его мать задала бы ему хорошую трепку.

— Молись хоть тысячу часов подряд, все равно не поймешь, почему этот старый мешок с костями так ловок, — налетел порыв холодного ветра, и Жан повернулся в седле, оглядывая горизонт. — Похоже, погода меняется, Катарина, хватит с нас на сегодня и одной куропатки.

Катарина развернула кобылу по направлению к замку и пустила ее рысью. Еще один порыв ветра всколыхнул поле. Запахнув поплотнее плащ, девушка пришпорила лошадь. Обернувшись к скачущему следом Жану, она крикнула:

— Это что, дождь надвигается?

Жан потряс головой, и лицо его расплылось в ухмылке:

— Похоже, в Париж ты отправишься в разгар снегопада, сестра.

Снег! Катарина придержала свою лошадь, позволив Жану ускакать вперед, и обернулась. На горизонте клубились тяжелые свинцовые тучи, готовые укрыть Авиньон первым октябрьским снегом. Не то, чтобы снег был редкостью в это время года, но мысль о том, что предстоящая поездка в Париж будет холодной и сырой, заставила Катарину поежиться. А еще Хью с его странным поведением. Что же, как бы то ни было, они будут вместе. Улыбнувшись, Катарина пришпорила лошадь и поскакала домой.

* * *

Впрочем, настроение Катарины оставалось хорошим лишь до тех пор, пока она не вернулась в замок и, приняв ванну, переоделась к ужину. Было уже поздно, вечерня закончилась, а хозяева и гости давно уже собрались в Большом Холле в ожидании пиршества, приготовленного в честь отъезда Катарины.

Сегодня она постаралась выглядеть особенно хорошо. Причин тому было несколько: во-первых, сегодняшний пир был устроен в ее честь, а во-вторых… она надеялась хоть на какую-то реакцию со стороны Хью. Она так хотела убедиться, что все между ними осталось по-прежнему! Пачка писем из Святой Земли, аккуратно перевязанная ленточкой, лежала в ее вещах вместе с последней поэмой, переписанной ею для Хью, когда ей было всего двенадцать. И все же сегодня ей хотелось еще какого-нибудь подтверждения тому, что она по-прежнему является хоть и небольшой, но все же частью жизни Хью Вунэ.

* * *

Хью возвышался над всеми гостями, сидя на почетном месте рядом с очагом по левую руку Бернара де Трай. Остальные рыцари услаждали свои желудки, сидя за длинными деревянными столами, расположенными чуть ниже. Хью отхлебнул из серебряного кубка теплого вина с пряностями и откинулся на спинку кресла, в последний раз наслаждаясь теплом и гостеприимством Авиньонского замка.

Остановив проходящую служанку, он потянулся к блюду, на котором горкой лежали жареные ласточкины грудки, и взял одну. Одним глотком проглотив лакомый кусочек, Хью тщательно облизал пальцы и посмотрел вниз. Вдруг его внимание привлекла фигура Катарины, спускающейся по лестнице с галереи. Он сразу узнал ее, несмотря на чад, клубившийся под потолком.

Катарина!

Она не видела, что он наблюдает за ней, и Хью исподтишка рассматривал ее. Последние две недели он позволял себе смотреть на нее, только когда ее внимание было поглощено чем-то другим. И каждый раз для него это было чем-то вроде пытки, потому что Катарина, казалось, хорошела с каждым днем. Сегодня гордо, как королева, спускаясь по ступенькам, она была ошеломляюще красива. На ней была светло-коричневая мантия, расшитая золотом. Кружева на рукавах, снабженных прорезями для кистей, спадали до пола. Корсаж плотно облегал ее тело, подчеркивая округлость юной груди. Изящную, тонкую талию подчеркивал золотистый широкий пояс, украшенный золотой пряжкой с огромным рубином. На шее девушки висел изящный медальон, который она, казалось, никогда не снимала.

Пышная шевелюра была разделена надвое, огненно-рыжие волосы каскадом спадали до пояса. В свете факелов они отливали киноварью, которую ему приходилось видеть на иерусалимском базаре. Кожа ее была белой, как алебастр, а на лице сияли огромные зеленые глаза. Во всем свете Хью не мог бы представить себе картины более привлекательной, чем та, которую представляла собой Катарина де Трай.

Как это уже не раз бывало, она почувствовала на себе его взгляд и повернулась, ища его глазами, но Хью, не дожидаясь, пока огонь зеленых глаз обожжет его, отвернулся и сделал вид, что рассматривает рыцарей, сидящих за дубовыми столами.

* * *

Катарина посмотрела на Хью, сидевшего рядом с ее отцом за пиршественным столом. Неужели опять воображение сыграло с ней шутку? Она была уверена, что кто-то смотрел на нее, а когда обернулась, то первый, кого увидела, был Хью, который смотрел вовсе не на нее, а, отвернувшись, кивал Лансу де Монтевилю, одному из рыцарей, путешествующих вместе с Жофреем и, казалось, даже не знал о том, что она уже здесь. Несколько мгновений Катарина не сводила с него глаз. Большой Холл был полон народу, но не было в нем ни одного мужчины, который мог бы сравниться с Хью. Плечи его были вдвое шире, чем у любого из ее братьев, а безупречного покроя туника не могла скрыть под тонкой тканью игры мощных грудных мышц. В руках, небрежно державших кубок с вином, боевой топор или двуручный меч были грозным оружием.

Лица многих рыцарей, сидевших в зале, были покрыты ужасными шрамами. Некоторые из тех, кто проезжал через Авиньон, были так изуродованы, что на них было невозможно смотреть. Катарина не сомневалась, что на теле Хью шрамов тоже было немало, но война пощадила его лицо, на правильные, словно вылепленные античным скульптором черты которого она всегда смотрела с трепетом.

Лоб Хью был широк и открыт, а густые золотистые брови не сходились над переносицей в одну линию, как это бывает у многих мужчин. Прямой нос, слегка ввалившиеся щеки, упрямый подбородок — все было безупречным. А глаза! О, его глаза. В зале было дымно, а Катарина находилась далеко от Хью, но ей не надо было приближаться к нему, чтобы увидеть его глаза. Они были запечатлены в ее памяти и душе. Чтобы увидеть его глаза, ей достаточно закрыть свои.

Глаза его были ясными и чистыми. Когда он задумывался о чем-то, они могли быть мягкими. Когда он смеялся — а это бывало нечасто — они сверкали. Но цвет их был неизменно ярко-синим. Синим, как небеса. Синим, как сапфир. Синим, как бурные воды Роны.

У почетного стола стоял один свободный стул. Катарине предстояло сидеть рядом с Хью, но он, похоже, не замечал, что ее нет рядом. Раздосадованная, Катарина плотно сжала губы. Почему он так равнодушен к ней? Что она сделала, чем заслужила его безразличие? Как может он быть таким бессердечным? Она скакала в ночи, чтобы спасти жизнь его брата, она заботилась о них обоих и делала все, чтобы жизнь их в Авиньоне была приятной, а он за последние две недели даже не кивнул ей.

Катарина расправила плечи и гордо подняла голову. Сегодня был ее вечер, и она не позволит никому испортить его. Она покрепче ухватилась за перила и начала спускаться по лестнице.

* * *

Запрокинув от смеха голову, Бернар слушал игривую балладу, исполняемую одним из трубадуров, а сам исподтишка наблюдал за дочерью, спускающейся в зал. Поставив кубок с вином на стол, он отодвинул стул с высокой спинкой и встал. Громко хлопнув в ладоши, он объявил:

— Друзья мои, пусть ваши глаза и уши обратятся сюда! Сегодня мы пируем в честь моей дочери, Катарины. Давайте же окажем ей все подобающие этому случаю почести. Пусть она не чувствует недостатка во внимании, нам ведь будет так не хватать ее! — он перевел дух и подал девушке руку, помогая подняться на помост. Черты лица его смягчились, и, когда он заговорил снова, голос выдал чувства, овладевшие им. — Что касается меня, я буду скучать больше всех.

Катарина нежно улыбнулась Бернару, запечатлевшему у нее на лбу отеческий поцелуй.

— А теперь, — объявил он, откашлявшись, — пусть начнется настоящее веселье!

Большой Холл задрожал от приветственных возгласов гостей. Отец усадил Катарину в кресло, а подошедшая служанка налила подогретого вина в ее кубок. Один из братьев поцеловал девушку в щеку, шепча ободряющие слова, за ним последовали остальные. Даже маленькие сестры, пяти и трех лет от роду, по-детски расцеловали ее. Только мужчина, сидевший рядом, остался совершенно равнодушен к ней.

На ковровой дорожке, соединяющей зал с кухней, появились слуги. Серебряные блюда такого размера, что их должны были нести по двое человек, были поставлены на столы, застонавшие под их тяжестью. На блюдах, в окружении зелени и пряностей, нашли свое успокоение пять целиком зажаренных молочных поросят, фазан, дикие утки, огромные куски сочной, дымящейся медвежатины и свежая форель, выловленная в реке всего несколько часов назад. Бесчисленные ломти свежеиспеченного хлеба, медовые пироги, начиненные финиками и изюмом, лежали на блюдах рядом с румяными, пышными пудингами, а огромные вазы с осенними фруктами, залитыми сахарной глазурью, празднично сверкали в свете многочисленных факелов. В бокалы и кубки слуги не жалея подливали душистое пиво, крепкий сидр и теплое, благоухающее пряностями вино.

Мальчик-слуга подбежал к Катарине и Хью, держа в руках затейливо выкованную бронзовую чашу в виде грифона, наполненную водой с плавающими в ней розовыми лепестками, для того, чтобы они могли ополоснуть руки. Оба одновременно потянулись к чаше; на секунду Катарина помедлила, затем тщательно ополоснула пальцы и вытерла руки поданным тут же полотенцем. Она равнодушно смотрела в сторону, не пытаясь привлечь внимание Хью.

— Тебе не нравится праздник в твою честь, Катарина? — равнодушно спросил Хью.

Она лучезарно улыбнулась ему:

— Совсем напротив, я в восхищении. Чудесная музыка, много гостей, великолепный стол, так и хочется пуститься в пляс. Вокруг меня любящие родственники, завтра начинается новый, увлекательный период моей жизни, — она вопросительно посмотрела на него. — Чего еще может желать женщина, мсье?

— Думаю, ничего более, — ответил Хью. Катарина с беззаботным видом рассматривала роговую рукоятку своего ножа, не желая показывать Хью, как ее ранит его безразличие.

— Тебе больше нечего желать, Катарина, — повторил он.

Что-то в его голосе напомнило ей того Хью, которого она знала пять лет назад, и Катарина невольно вздрогнула. Почему он может не замечать ее и вдруг говорит с ней, как раньше? Она повернулась к Хью, готовая спросить об этом, но он уже отвернулся. Его снова занимало что-то другое. Он рассмеялся шутке, отпущенной одним из ее братьев, и ни разу больше не повернулся к ней, пока им не подали половину фазана и пудинг. Он взял свой нож и с жадностью набросился на еду.

Катарине не хотелось есть, она рассеянно окунала кончик пальца в теплое вино и рисовала им мокрые линии на внутренней поверхности бронзового кубка.

— Ты не голодна, Катарина?

— О, я слишком взволнована, чтобы думать о еде, — беззаботно ответила она.

— Понимаю, — Хью помедлил и продолжал: — До Шантильи нам ехать больше недели, а среди тех, кто сопровождает нас, нет ни одного, кто мог бы быть в пути приличным поваром. Да и в аббатстве, как я слышал, пища весьма проста. Тебе стоит последний раз вкусно поесть, так как в ближайшие несколько месяцев тебе вряд ли это удастся.

— Ах, это меня совсем не волнует. В аббатстве я проведу не так уж и много времени, а затем поеду в Страсбург, где, как мне говорили, у барона великолепный стол. Он очень богат, а замок его вдвое больше Авиньонского. Его ленные владения имеют десять лиг[12] в длину и двадцать в ширину. Хью медленно кивнул:

— Уверен, Катарина, там тебе будет хорошо, — не сказав больше ни слова, он вернулся к еде.

Раздосадованная, Катарина посмотрела на веселящихся гостей. Наконец ей хоть несколькими словами удалось обменяться с Хью, но это было что-то вроде церемонной светской беседы, а она так скучала по тем непринужденным разговорам, которые происходили между ними раньше. Вечер был испорчен, и она не сомневалась, что поездка в Шантильи будет такой же безрадостной.

Менестрели принялись настраивать свои мандолины и арфы. Зал затих в ожидании новых баллад и песен. Сначала прозвучали героические поэмы о добром короле Карле Великом[13], о подвигах Артура, легендарного короля бриттов, и о рыцарях Круглого Стола. Затем зазвучала длинная баллада, повествующая о Священных Войнах. Поудобнее устроившись в кресле, Катарина краешком глаза наблюдала за Хью. Он поморщился, словно от боли, когда трубадур печально запел о долгом пути из Константинополя в Иерусалим. Катарина взглянула вниз, туда, где сидел Жофрей. Молодой рыцарь поймал ее взгляд и улыбнулся ей, как будто у них была какая-то общая тайна. Катарина улыбнулась ему в ответ и заметила, что брови Хью нахмурились.

— Мсье Жофрей очень интересный человек, не так ли? — заметила Катарина небрежно.

— Ты так считаешь?

— Конечно. Он участвовал в войне с сарацинами и вернулся целым и невредимым. Он молод, красив и богат. Если бы я не была помолвлена, то не смогла бы устоять перед ним.

Хью аккуратно поставил кубок на стол и наклонился к Катарине.

— Он ничтожество, — сказал он сердито.

— Ничтожество? — пораженно отшатнулась она. — Хью, как ты можешь говорить так о своем товарище, рыцаре?

— Ты что, не читала моих писем? — раздраженно спросил он. — Ты разве не видишь, что мальчишка играет в рыцарей?

Глядя в сторону, Катарина откашлялась, чтобы скрыть улыбку. Когда она вновь повернулась к Хью, на лице ее было выражение удивления и недоверия.

— Что ты, я думала, он великолепен. До твоего приезда мы много времени проводили вместе. Он так чудесно рассказывал об императорском дворце на берегу Босфора и о…

— Катарина! — резко прервал ее Хью. — Ты помолвлена и скоро выйдешь замуж. Ты не должна говорить о других мужчинах так!

— Но в этом же нет никакого греха… — ей не удалось закончить фразу, так как у ее кресла появился Жофрей.

— Начинаются танцы, — сказал он, накрыв ее руку своей. — Вы позволите пригласить вас? Вы же почетная гостья за этим столом, и ваш отец попросил, чтобы мы развлекали вас.

Катарине не хотелось танцевать, вместо этого она предпочла бы поговорить с Хью. Ей хотелось выяснить, почему он так странно себя ведет. Только что он не замечал ее, как вдруг взорвался из-за того, что она общалась с другим мужчиной. Однако вместо этого она посмотрела в лицо молодому рыцарю и мило улыбнулась ему.

— Ничто не развлекло бы меня лучше, мсье.

Она позволила ему отвести себя в дальний конец зала, где столы и стулья были сдвинуты, чтобы освободить место для танцоров. Катарина заняла место во внутреннем кругу, где танцевали женщины, а Жофрей встал напротив нее во внешний круг.

— Моя прекрасная госпожа, — начал он, — не будет ли дерзостью с моей стороны просить вас, чтобы вы называли меня просто по имени? Нам ведь вскоре предстоит провести так много времени вместе. Мне бы так хотелось, чтобы мы с вами стали друзьями.

Катарина озадаченно посмотрела на него, не забывая при этом соблюдать сложные фигуры танца.

— Что вы такое говорите? Завтра я уезжаю и не думаю, что наши пути еще когда-нибудь пересекутся.

Они посмотрели друг на друга. Катарина присела в реверансе, а Жофрей склонился в глубоком поклоне. Когда он выпрямился, она увидела на его лице широкую мальчишескую улыбку.

— Хью Вунэ требуются люди для предстоящей поездки. Я — один из тех, кого он выбрал, чтобы сопровождать вас в Париж.

Танцующие начали выполнять следующую фигуру танца, и в этот раз внутренний и внешний круги двигались в противоположных направлениях, и у Катарины было несколько минут, чтобы переварить новость. Она рисовала в своем воображении долгие дни верхом, рядом с Хью, занятые беседой, а теперь эти мечты разлетелись в прах.

С ними будет путешествовать Жофрей Уинфри и Бог знает кто еще. Наконец, она снова оказалась напротив Жофрея.

— Итак, — кланяясь, снова спросил он, — будете ли вы теперь называть меня просто Жофреем?

— Хорошо, — ответила Катарина, и щеки рыцаря вспыхнули от удовольствия.

— Госпожа Катарина, я не могу найти слов, чтобы выразить вам свою благодарность, — он попытался взять ее за руку, но она отдернула ее, внезапно устав от этой игры.

— Жофрей, — резко сказала она, — ты же знаешь, что я готовлюсь к замужеству.

Он кивнул и повел ее из круга танцующих:

— Мой долг рыцаря велит мне защищать слабых и оказывать дамам любезности. Ничего плохого в том, что вы примете мое поклонение и внимание. Я считаю делом моей чести доставить вас к вашему жениху целой и невредимой. Моя госпожа, наша дружба никому не принесет вреда.

— Я думаю… — начала Катарина, остановившись, но Жофрей быстро приложил палец ей к губам:

— При дворе это считается обычным делом, вам совершенно нечего бояться.

Катарина помедлила. Она знала, что Жофрей прав. Тетушка Матильда открыто говорила о придворных дамах, которые выбирали себе возлюбленных из числа благородных рыцарей, когда мужья их уходили на войну. До возвращения мужей часто проходили годы, и находиться в это время под чьим-то «покровительством» не считалось зазорным. Но Катарина выросла не при дворе, она привыкла видеть своих родителей, преданно любивших друг друга. Посмотрев в их сторону, она увидела, что отец нежно держит мать за руку, а та улыбается ему.

Катарина совершенно не хотела никакого флирта, грозившего тем, что она приедет к своему будущему мужу с дурной репутацией, а то и лишившись девственности. Она подумала о Хью. Как бы он отнесся к такому ее легкомысленному поведению? Она была уверена, что он никогда бы этого не одобрил.

Они с Жофреем были на полпути к столу, и он явно ждал от нее ответа, но ей нечего было сказать ему. Чувствуя неловкость, Катарина раздраженно пнула соломенную циновку носком туфли. Подняв голову, она увидела, что Хью, грозно нахмурившись, смотрит на них, вставая из-за стола. Она ничего не успела сказать бедняге Жофрею, когда гигантская фигура Хью Вунэ выросла перед ними.

— Мсье Жофрей! — рявкнул он тоном, не терпящим возражений. — Мы отправляемся завтра с рассветом. Не пора ли вам проверить свою лошадь и доспехи? У вас же есть доспехи, не так ли?

Побледнев, Жофрей Уинфри открыл, было, рот, но Хью не дал ему сказать ни слова.

— Идите в конюшню, — резко приказал он, — и тщательно осмотрите всех лошадей. Проверьте, чтобы все были здоровы, и подковы, чтобы все были на месте. Если необходимо, поднимите кузнеца. Назначаю вас ответственным за состояние животных.

Видимо, напуганный гневом одного из самых сильных и знаменитых рыцарей-тамплиеров, Жофрей повернулся, чтобы отправиться исполнять его приказание, не преминув, однако, перед уходом подчеркнуть свою «дружбу» с Катариной:

— Вы позволите завтра сопровождать вас, Катарина?

— Жофрей, я…

— Вон! — Хью проревел так, что Жофрей подскочил как ужаленный и бегом отправился прочь, не пытаясь сопротивляться.

Разъяренная Катарина уперла руки в бока.

— Какое ты имеешь право командовать нами?!

Хью мрачно посмотрел на нее, затем, ухватив за плечо, повлек к лестнице. Однако вместо того, чтобы отпустить ее, он огляделся по сторонам и, убедившись, что никто на них не смотрит, шагнул в темный угол за лестницей, втащил ее туда за собой.

— Что ты делаешь? — запротестовала она. Никогда еще она не видела Хью в такой ярости.

— Лучше скажи, что ТЫ делаешь!

— Я собираюсь возвратиться на свое место.

Хью несколько секунд молча смотрел на нее, выпалив, наконец:

— Держись подальше от Жофрея Уинфри.

— Если я буду держаться от него подальше, то с кем же я завтра поеду? А послезавтра? А потом?

— Поедешь одна!

Катарина, широко раскрыв глаза, смотрела на него.

— Что с тобой происходит? Сначала ты целуешь меня, потом не обращаешь на меня никакого внимания, потом говоришь, чтобы я одна ехала всю дорогу до Парижа, — Хью открыл, было, рот, чтобы ответить, но Катарина не дала ему говорить. Она размахивала пальцем у него перед носом, позволяя, наконец, вылиться давно сдерживаемой обиде. — Ты был тем, кто нравился мне больше всех на свете, а теперь я просто не знаю, кто ты такой! Но сегодня я поняла, что это не имеет никакого значения. Мы поедем в Шантильи вместе, но нам не обязательно быть при этом друзьями. Я буду ехать одна, я буду делать все, что ты велишь, пока мы не приедем в аббатство. Но я не буду пытаться стать твоим другом!

Катарина повернулась на каблуках и пошла прочь. Подобрав юбки, она взлетела по ступенькам вдвое быстрее обычного, оставив Хью сердито стоять среди веселых гостей Большого Холла.

Глава девятая

Жан был прав. За ночь намело по щиколотку снега, сделавшего Авиньонский замок, и без того белый, еще белее. Сырой осенний снег лежал на стенах, на камнях, гнул ветви деревьев. Лужи во дворе покрылись тонкой коркой льда, а прожилки на опавших желтых листьях искрились инеем. Унылый осенний пейзаж превратился в волшебную сказку. Выйдя во двор, Катарина в восторге всплеснула руками и захлопала в ладоши. Легкий морозец пощипывал ей нос и уши, но она надела поверх платья тунику из легчайшей фламандской шерсти, прекрасно защищающую от холода. На изящных ножках были теплые башмаки, отороченные волчьим мехом, таким же, каким была отделана длинная меховая мантия и рукавицы.

Пушистый волчий мех щекотал ей щеки, и, отбросив капюшон, Катарина подошла к матери, стоявшей неподалеку.

— Ты взволнована? — спросила Маргарита де Трай.

— Конечно, матушка, мне ведь предстоит столько интересного! По дороге я увижу много нового, к тому же я думаю о том, как я буду жить в Шантильи. Тетушка Матильда так интересно рассказывала о настоятельнице этого аббатства и о том, чем там занимаются монахини. Они там учат детей грамоте, и я хотела бы помочь им в этом.

— Ты едешь туда для того, чтобы научиться управлять замком. Не забывай об этом, дочка.

— Но вы же и так всему меня уже научили, матушка.

Маргарита мягко улыбнулась и потрепала Катарину по щеке.

— Есть еще много вещей, которых ты не знаешь, дитя мое, боюсь только, что в аббатстве тебя им не обучат.

— В любом случае пребывание там пойдет мне на пользу, — заключила Катарина. Отец заметил их с противоположного конца двора и поспешил к ним. Он похлопал рука об руку и затопал ногами, отряхивая башмаки от снега. Подойдя к Катарине, он нежно улыбнулся ей:

— Ты моя старшая дочь и никогда еще не разочаровывала меня, — сказал он.

— Даже тогда, когда ты застал меня босой в реке? — пошутила она.

— Даже тогда. Катарина, мы посылаем тебя в Шантильи не для того, чтобы ты изменилась. Мы намеренно поселились вдали от королевского дворца. Нам с твоей матерью никогда не нравился образ жизни этих людей. Там редко встретишь по-настоящему значительного человека, большинство просто пыжатся от чванства.

Катарина вспомнила о Жофрее Уинфри. Тот принимал нравы, царившие при дворе Людовика, как нечто само собой разумеющееся и вел себя соответственно, не понимая, что существует и другой образ жизни и мыслей. Семья Катарины была далеко не типичной. Она часто замечала странные взгляды гостей, когда те узнавали, что Катарина умеет читать, писать и считать, но всегда радовалась тому, что отец посчитал нужным обучить ее этому.

— Веди себя достойно, Катарина, — продолжал ее отец, — и доверяй Хью. Он хороший человек. Подобно нам, он не всегда выбирает пути, которыми принято следовать, но способен увидеть верную дорогу.

Катарина кивнула, понимая, что ее отец говорит о старом Хью Вунэ, а не о том, который вернулся из крестового похода. Она взглянула туда, где Хью, сидя верхом на Цефее, отдавал последние распоряжения. Подобно гранитной скале он возвышался над всеми присутствующими. Куда подевался спокойный и мягкий рыцарь, чьего возвращения из похода она так ждала? Человек, на которого она сейчас смотрела, был холодным и суровым. Даже глаза его казались безжизненными, как два куска голубого льда.

— Держи, — отец вложил что-то ей в руку, и Катарина увидела, что сжимает в ней длинный тонкий клинок в кожаных ножнах.

— Но, отец…

— Дочка, на дорогах полно бродяг и разбойников. Хоть я и не сомневаюсь, что Хью способен защитить тебя в любой ситуации, будут моменты, когда тебе придется находиться одной в лесу. Так будет спокойнее. Много лет назад я научил тебя обращаться с кинжалом. Если понадобится, используй это умение, не раздумывая.

Катарина посмотрела отцу в глаза и молча кивнула. Впервые за все время она почувствовала, что предстоящее путешествие — не праздная прогулка. Возвращения не будет, по крайней мере, для нее. Возможно, когда-нибудь она приедет в Авиньон погостить с кучей детей и в сопровождении множества слуг. Но Авиньон больше никогда не будет ее домом. Тяжелый кинжал по-прежнему лежал у нее в руке, и она аккуратно заткнула его за пояс вместе с ножнами. Теплая рука обняла ее за плечи, и кто-то притянул Катарину к себе. Не оборачиваясь, Катарина поняла, что это Теренс.

— Не могу поверить, что вы с Хью уезжаете, а меня оставляете здесь, — шутливо сказал он.

Катарина тепло улыбнулась своему пациенту.

— Ты же знаешь, Теренс, что недостаточно здоров, чтобы ехать. Кроме того, отец так привык к тебе, он нуждается в твоем обществе.

— Ну, я не совсем в этом уверен, хотя мне и вправду нужно еще попрактиковаться в езде на полудохлой кляче, которую мне дал твой отец, прежде чем сесть на настоящего боевого коня.

Бернар добродушно улыбнулся:

— Не пройдет и недели, как ты сможешь укротить любого жеребца в моих конюшнях.

Теренс глянул на забинтованную руку:

— Может, не через неделю, а через две, но я смогу сделать это!

— Не сомневаюсь, — согласился с ним Бернар, — ты слишком хороший наездник, чтобы так быстро утратить свои навыки.

— Я настолько рад, что эта рука по-прежнему прикреплена к моему телу, что мне все равно, смогу ли я когда-нибудь ею пользоваться, — заметил Теренс.

С той ночи, когда Хью и Теренс прибыли в Авиньон, состояние здоровья младшего из братьев значительно улучшилось. Не более двух недель назад он находился между жизнью и смертью, а сейчас он радовался снежному морозному утру и был счастлив, что остался жить. Безупречный уход Маргариты и Катарины помогли ему избежать цепких когтей смерти. Единственным видимым признаком его ранения была рука, висящая на перевязи. Теренс не чувствовал ее от плеча до кончиков пальцев. Гангренозные ткани, которые Маргарита удалила с его руки, уменьшили мышцы почти вдвое. Когда рана зажила, рука совсем потеряла подвижность, но Теренс считал, что ему повезло.

Более того, он был счастлив, что находится в Авиньоне, и нисколько не завидовал Хью и Катарине, которые отправлялись в Париж без него. Здесь на его искалеченную руку никто не обращал внимания, зато при дворе его положение было бы куда более сложным. Людовик мог даже запретить ему появляться в городе — славный король любил, чтобы его подданные выглядели безупречно во всем.

Конечно, влияние семьи Теренса при дворе и титулы его старших братьев могли бы помочь ему, но он уже принял решение поселиться в Анэ и никогда не покидать его. Он не хотел видеть презрительные взгляды придворных и участливую жалость женщин, считавших его прежде неотразимым.

— Катарина, — сказал он, — ты должна оказать мне услугу.

Катарина ласково погладила его по щеке.

— Конечно, Теренс, все, что ты захочешь.

— Присматривай за Хью, прошу тебя.

Катарина побледнела, вспомнив прошлую ночь и то, как грубо и неучтиво Хью обошелся с ней. Теперь она не могла себе представить, что сможет с прежней заботой и вниманием относиться к нему. Она хотела что-то сказать, но слова застряли у нее в горле. Теренс сделал предостерегающий жест.

— Давай пройдемся немного, — позвал он ее.

Катарина не стала отказывать Теренсу. В отличие от Хью он остался прежним, таким, каким она знала его раньше. Катарина относилась к нему почти как к брату, и если он просил о чем-то, она не могла отказать ему. Теренс начал без обиняков.

— Я знаю о размолвке между вами, Катарина, и я знаю, что тому виной Хью.

Катарина коротко кивнула и гордо выпрямилась, вздернув упрямый подбородок. Теренс тяжело вздохнул:

— Не спеши судить его, Катарина. Ты ведь всегда могла увидеть в нем то, что для остальных оставалось тайной.

— Раньше он ничего не скрывал, — запротестовала Катарина.

— Скрывал. Всю свою жизнь он скрывал это. А здесь он нашел человека, которому смог открыть душу и довериться. Ты смогла увидеть в нем не только сурового, непроницаемого воина, но мягкого и ранимого человека.

— Мягкий человек… — губы Катарины скривились в горькой усмешке. Она вспомнила прежнего Хью и, сверкнув глазами, повернулась к Теренсу.

— Что я сделала такого, что заставило Хью отвернуться от меня? Почему он перестал доверять мне? Я не устаю задавать себе этот вопрос, я измучилась. Я писала ему письма в течение пяти лет, я поскакала за ним ночью в лес, чтобы помочь тебе. Я делала все, что в моих силах, чтобы вам обоим было хорошо у нас. Чем же я заслужила такое к себе отношение?

Они дошли уже до стены конюшни, и Катарина остановилась, повернувшись к Теренсу лицом. От обиды на щеках ее заиграл румянец, а губы дрожали.

— Скажи мне, Теренс, ну в чем моя вина?

Теренс погрустнел и беспомощно покачал головой.

— Катарина, — сказал он, — ты ни в чем не виновата, и в то же время я уверен, именно из-за тебя Хью поступает так странно.

— Никогда не слышала ничего более глупого!

— И все же это так! — он вздохнул и взял руку Катарины в свою, как это мог бы сделать любой из ее братьев. — Послушай меня, Катарина, и попытайся хотя бы сейчас не вспоминать о последних днях. Тебя предстоит увлекательное путешествие, перед тобой открывается новое будущее. А для моего брата это путешествие в прошлое, в то прошлое, от которого он пытался убежать, когда отправился в Святую Землю. Он возвращается в тюрьму и, хотя отказывается признать это, в глубине души он знает, что это так. Присматривай за ним. Боюсь, что чем ближе он будет к Анэ, тем тяжелее ему будет.

— Зачем же он тогда возвращается туда?

— Потому что верит, что должен это сделать.

— Но, Теренс, чем я могу помочь ему? Он едва разговаривает со мной, а когда говорит, то говорит так, что лучше бы он молчал.

— Ты для него сейчас единственный свет, Катарина.

Она открыла, было, рот, чтобы запротестовать, но Теренс потряс головой.

— Иногда мы бежим к свету, а иногда убегаем от него прочь. Подумай о том, что я тебе сказал. Что бы Хью ни говорил и ни делал в последние дни, поверь мне, ты нужна ему.

Не сказав больше ни слова, Теренс махнул Аврилу, держащему под уздцы лошадь Катарины. Тот немедленно подошел к ним.

— Будь осторожной, Катарина, береги себя. Я обязательно навещу тебя, когда буду ехать домой, — Теренс улыбнулся ей и потрепал кобылу по холке. — И не позволяй в монастыре обрезать тебе волосы, — добавил он, шутливо погрозив пальцем. — Ну а теперь я должен попрощаться с братом. — Он повернулся и отправился к всадникам, собравшимся в центре двора.

Катарина смотрела на него со смешанным чувством. Ей о многом еще хотелось расспросить его. Последние слова Теренса были странными, она не могла понять, что он имел в виду. Конечно, он ошибался, когда думал, что Катарина что-то значит для Хью. Боже, как она устала от людей, говорящих ей что-то и не дающих возможности высказать свое мнение.

Аврил рядом с ней нервно откашлялся.

— Моя госпожа, мсье Хью спрашивает, попрощались ли вы со всеми, так как солнце встает и нам пора ехать.

Катарина бросила на парнишку взгляд, который, пожалуй, мог бы растопить кусок пчелиного воска в мгновение ока.

— Правда? — спросила она.

Аврил кивнул.

— Ну что же, в таком случае мне лучше прислушаться к его пожеланиям.

Аврил не отважился отвечать, хотя в словах его госпожи и не было ничего необычного, но ноздри ее трепетали, а брови были грозно нахмурены.

Не сказав больше ни слова, Катарина вернулась к родителям, не оставив Аврилу другого выбора, как только следовать за ней. Когда она подошла к Маргарите и Бернару, то совсем уже успокоилась. Ей предстояло прощание с родителями, и она не позволит ни Хью, ни кому другому испортить торжественность момента. Маргарита ждала ее с распростертыми объятиями. Катарина обняла и прижалась к ней со словами:

— Я так буду скучать по вас, матушка.

— Нам тоже будет тебя очень не хватать, дорогая, — сказала ее мать дрожащим от волнения голосом.

Отец терпеливо ждал, пока женщины разомкнут объятья, и сразу же поспешил прижать дочь к себе.

— Да хранит тебя Господь, Катарина, — пробормотал он, смахивая слезу.

Не в силах говорить из-за подкатившего к горлу комка, Катарина повернулась к своей лошади. Аврил подставил колено, и хотя обычно она отказывалась от помощи, будучи вполне в состоянии вскочить на лошадь сама, сегодня она не сделала этого. Ее охватила такая слабость, и она подумала, что еще немного, и она упадет, лишившись чувств.

Чтобы прощанье не было еще более печальным, она не стала оборачиваться, а, пришпорив лошадь, поскакала к подъемному мосту. Она расставалась с Авиньоном и с той жизнью, которую только и знала, до сей поры.

Пустив кобылу рысью, она проскакала мимо Хью, даже не взглянув на него. По звуку копыт она поняла, что кавалькада всадников тронулась вслед за ней. Она выехала в ворота и проскакала по деревянному мосту. Катарина знала лесную дорогу, как свои пять пальцев и, несмотря на снег, не замедляла бега своей лошади. Ей хотелось ощутить на лице свежий ветер, почувствовать смолистый запах вековых сосен. Но больше всего ей хотелось оказаться как можно дальше от Авиньона, слишком сильно было в ней желание натянуть поводья и повернуть назад.

Она скакала все быстрее по извилистой дороге, петляющей по холму. Она знала, что этого нельзя делать, так как лошадь может поранить ноги обо что-нибудь под снегом, но не могла остановиться. Ветер свистел в ее ушах, и она не услышала тяжелого топота боевого коня, пока он не оказался рядом с ней.

Хью мощной рукой перехватил поводья кобылы, и та встала как вкопанная.

— Я не знаю, что ты задумала, но не собираюсь позволить тебе сломать шею, — сердито сказал он.

Катарина подскочила в седле и разгневанно повернулась к Хью.

— Я столько раз ездила по этой дороге, что и не сосчитать, — крикнула она, выхватывая у него поводья. — Как ты смеешь указывать мне, что можно, а чего нельзя?! — она слышала слова, срывающиеся с ее губ, но не узнавала себя. Откуда в ней эта ярость? Как их дружба с этим человеком могла окончиться таким кошмаром? Горькие, обидные слова продолжали вылетать из ее рта, а она не могла остановить это.

— Господин Вунэ, герцог Понтуазский, верный слуга Людовика VII и знаменитый рыцарь-тамплиер! Я забыла, что теперь даже для того, чтобы дышать, мне требуется ваше разрешение! Как я глупа! Вот! — она протянула ему поводья. — Отвезите меня в Шантильи. Можете въехать со мной в Париж, держа мою лошадь под уздцы, как будто я пленница. Это будет выглядеть просто замечательно. Я уверена, Людовик будет в восторге, — глаза ее яростно сверкали, ей не хватало воздуха. Никогда еще в своей жизни не была она так рассержена.

Хью сжал губы так, что они превратились в тонкую линию. Брови его нахмурились.

— Ты закончила свою речь? — спросил он спокойно.

Катарина, покраснев от возмущения, открыла рот, чтобы ответить, но Хью не дал ей сказать ни слова.

— Ты закончила! — сказал он, пристально глядя на нее своими голубыми глазами, показавшимися Катарине затянутыми прозрачной коркой льда. — Я не позволю тебе вести себя, как избалованному ребенку перед всеми этими людьми. Мы не на прогулке и не на охоте. Впереди сотни миль и много дней тяжелой дороги. Кроме того, я отвечаю за всех, кто едет с нами. Они будут делать то же, что и я, и если мне приходится скакать за тобой, как будто за нами гонится банда сарацинских убийц, то и они поступят так же. Я отвечаю за их жизни и за твою жизнь. Ты можешь не думать о себе, но о них ты помнить обязана! — бросив ей поводья, он повернул Цефея и поскакал прочь.

Катарина застыла в седле, осознав правду, прозвучавшую в его словах. Остатки злости тут же улетучились из нее. Хью выполнял свою работу. Он командовал этими людьми и исполнял эту обязанность со знанием дела. Она вспомнила, как в своих письмах он писал о командирах другого сорта, людях, не моргнув глазом отправлявших свои войска на смерть и не испытывавших при этом угрызений совести.

Подъехавшие к ней всадники вежливо кивали ей. Среди них были те, кого она знала давно, и кто находился на службе у ее отца. Были и рыцари из тех, кто прибыл из Константинополя. Катарине стало стыдно за свое равнодушие и эгоизм. Раньше она никогда не позволяла себе забывать об окружающих ее людях.

Жофрей Уинфри остановил коня рядом с ней.

— Мадемуазель Катарина, окажите мне честь, разрешите сопровождать вас.

Катарина кивнула и пустила лошадь шагом, подумав, что это меньшее, чем она может загладить свою вину. Жофрей немедленно начал болтать о вчерашнем ужине. Катарина не пыталась вслушиваться в его болтовню, изредка кивая, чтобы не подать виду, что занята своими мыслями, и незаметно разглядывая Жофрея Уинфри. У него были каштановые волосы и карие глаза, он был довольно крепким и мускулистым, как, впрочем, и большинство других рыцарей. Он носил неплохие доспехи, но она заметила, что кое-где они слегка заржавели, а кольчуга, несомненно, нуждалась в починке. Все в нем вроде было нормально, но все же этот молодой человек определенно ей не нравился. Она очень надеялась, что ее барон не будет похож на Жофрея Уинфри.

— …ездить на так плохо обученной лошади весьма опасно для такой нежной женщины, как вы, — закончил свою тираду Жофрей, улыбнувшись какой-то неискренней рыбьей улыбкой.

— Извини, Жофрей, я плохо расслышала.

— Я говорил, что вам надо бы подобрать более спокойную лошадь. Лучше всего подошел бы маленький пони.

— Мне говорили, что я довольно искусная наездница, — резко ответила Катарина. — Не стоит опасаться за меня.

— Но, Катарина, — на лице его появилась улыбка, которую можно было бы назвать не иначе, как снисходительной. — Дама должна ехать на более спокойной лошади.

Катарина подняла одну бровь.

— Похоже, вы вполне определенного мнения о женских способностях.

Жофрей понимающе улыбнулся:

— Настоящая дама всегда знает свое место.

— А должна ли настоящая дама уметь читать и писать, или вы оставляете ей только вышивание?

— Ну, Катарина, женщине, о которой хорошо заботятся, не стоит забивать себе голову глупыми буквами и цифрами. Мне, например, и самому это совершенно не нужно. Пусть этим занимается мой управляющий.

— А как вы узнаете, что ваш управляющий не обманывает вас?

— Узнаю, — самоуверенно заявил Жофрей.

— Понятно, — ответила Катарина. Оставшееся до полудня время она провела в молчании. У Жофрея был неиссякаемый запас скучнейших историй, и Катарина время от времени молча кивала, пытаясь вслушаться в то, что он говорит, но все это было слишком неинтересно.

На берегу Роны они сделали небольшой привал, слегка подкрепились и отправились дальше. Однако она постаралась избежать того, чтобы вновь остаться наедине с Жофреем, и обратилась к Аврилу:

— Поехали со мной, Аврил.

Тот с готовностью кивнул, пришпорил своего мерина и потрусил рядом.

— Госпожа, какой сегодня чудесный день! — возбужденно воскликнул он. — Я и не мечтал, что когда-нибудь выеду за пределы поместья, а теперь мы едем в Париж.

Катарина улыбнулась:

— Если ты будешь хорошим пажом для господина Хью, то, может быть, он возьмет тебя с собой ко двору.

— И я увижу самого короля?!

— Тебе представилась редкая возможность, — посмеиваясь, согласилась Катарина, — не каждому юноше выпадает такое счастье, ты должен извлечь из этого всю возможную выгоду для себя, Аврил.

Тот важно кивнул.

— Я никогда не подведу своего господина, я все время буду рядом на тот случай, если понадоблюсь ему, и он увидит, что сделал правильный выбор. Можете положиться на меня, моя госпожа.

Катарина довольно улыбнулась. Хью не ошибся, выбрав юного слугу своим пажом. Аврил умен и не ленив, может быть, ему и не удастся подняться выше рыцарского пажа, зато он многое увидит и многому научится. Во всяком случае, на службе у Хью жизнь его будет легче и интереснее, чем где бы то ни было.

Аврил был одним из тех детей, кого Катарина научила читать. Уже много лет она занималась обучением, уделяя этому большую часть своего времени. Она любила детей подданных своего отца и предпочитала обучать их грамоте, нежели сидеть за вышиванием с исколотыми иглой пальцами. Катарина собирала вокруг себя маленьких ребятишек, не способных еще работать в поле, и в течение часа каждый день рассказывала им о буквах и цифрах, хотя большинству из них вряд ли когда-нибудь могли пригодиться эти знания. Но у Аврила теперь появилась прекрасная возможность их применить, и это обстоятельство очень радовало Катарину.

Время, оставшееся до ужина, пролетело в компании Аврила значительно быстрее, чем утро вместе с Жофреем Уинфри. Аврил был двумя годами младше ее брата Жана и своим мальчишеским поведением во многом напоминал его. Несколькими часами спустя, взглянув на небо, паж сказал:

— Солнце скоро сядет, а мне говорили, что мы разобьем лагерь до темноты. Пойду, узнаю, не нужен ли я моему господину.

— Конечно, — согласилась Катарина, — благодарю тебя за компанию.

— Всегда рад доставить вам удовольствие, госпожа, но здесь столько охотников развлечь вас, — сказал он, махнув рукой в сторону кавалькады всадников.

— Если все они такие, как мсье Жофрей, я, пожалуй, умру от скуки. Уж лучше ехать одной и смотреть по сторонам, чем выслушивать бесконечную болтовню о какой-нибудь партии в шашки, сыгранной три года назад, — сказала она, нимало не заботясь о том, какое впечатление произведут ее слова на мальчика.

Аврил округлил глаза.

— Слава Всевышнему, мой хозяин не таков. Любой паж был бы рад служить такому рыцарю, как господин Хью. Он совсем не похож на этих, — он осторожно кивнул на группу рыцарей, собравшихся вокруг Жофрея Уинфри. Увидев Хью, скачущего навстречу отряду, Аврил быстро поклонился Катарине и помчался к своему господину.

Аврил был прав. Не прошло и часа, как они остановились у излучины реки на ночлег. Сразу было видно, что большинство этих людей — опытные путешественники, и Катарина с восхищением наблюдала за тем, как быстро были поставлены шатры для рыцарей, расседланы кони и разведен огонь. Все были заняты делом, Катарина же могла спокойно отдыхать как единственная женщина среди мужчин. Сидя на бревне, очень кстати оказавшемся рядом с лагерем, она наблюдала, как они работают, быстро сгребая снег с площади и растапливая его, чтобы напоить лошадей. Смотреть на это было интересно, но вскоре она подумала, что пока до нее никому нет дела, поскольку все заняты приготовлениями к ночлегу, она должна воспользоваться этой: возможностью, чтобы отдохнуть, привести себя в порядок и побыть одной. Открыв свою дорожную сумку, Катарина достала оттуда маленький кусок мыла, холщевое полотенце и отправилась к реке.

Берег реки был крут, и ей пришлось потратить некоторое время, чтобы найти удобный спуск, свободный от зарослей колючей ежевики. Она радовалась, что на ней высокие ботинки, отороченные волчьим мехом, и длинный плащ, так как снег местами был очень глубоким и доходил ей до щиколоток. По мере того, как садилось солнце, превращаясь в бледное пятно над горизонтом, быстро холодало. Наконец Катарина обнаружила узкую оленью тропу, ведущую к воде. Она засунула за пояс мыло и полотенце, подобрала одной рукой юбки, второй ухватилась за длинную ветку нависшей над склоном ивы и начала спускаться. Дважды она поскальзывалась на скользкой глине, и, если бы не ветка, за которую она крепко держалась, девушка уже кубарем скатилась бы в реку. В конце концов, она просто съехала по склону и когда достигла желанной воды, была грязнее, чем когда бы то ни было. Она отчаянно нуждалась в мытье. Сняв варежки, Катарина развязала тесемки плаща, разложила его на большом камне у самой воды и, встав на колени и закатав рукава платья до локтей, принялась умываться, вдыхая морозный речной запах и наслаждаясь обжигающе ледяной водой. Мелькнула мысль снять ботинки и чулки и вымыть ноги, но, вовремя одумавшись, Катарина отказалась от сумасшедшей затеи, слишком рискованной для этого времени года. К тому же стемнело, и пора было возвращаться в лагерь. Напоследок она решила напиться и, наклонившись, зачерпнула пригоршню свежей речной воды, оказавшейся гораздо вкуснее воды из мехов, которой им приходилось довольствоваться весь этот день. Собравшись, наконец, уходить, Катарина взглянула на крутой берег, с которого спустилась к воде, и обескуражено застыла — снизу берег оказался гораздо неприступнее. Ветка, за которую она держалась при спуске, сейчас была слишком высоко, и Катарина не могла до нее дотянуться. Она огляделась по сторонам, но все, что как-то могло бы ей помочь, было надежно укрыто снегом. Что ж, хочешь, не хочешь, надо взбираться, однако одной решимости было явно недостаточно. Трижды Катарина пыталась преодолеть крутой склон, и трижды соскальзывала вниз. Когда и четвертая попытка не удалась, Катарина стала искать выход. Она уже поняла, что вернуться тем же путем, каким пришла, ей не удастся, поэтому решила двигаться по берегу реки в сторону лагеря, пока не найдет более удобное место для подъема. Ее пугало, что она может пройти мимо лагеря, так как по пути сюда не видела ни одного просвета в густых зарослях ежевики.

Дорога вдоль реки оказалась куда тяжелее, чем поверху. Берег весь порос мелким кустарником и осокой, так что ей приходилось все время перешагивать кусты и траву, царапающие ноги и цепляющие плащ и юбку. Снова и снова Катарина останавливалась, чтобы отцепить колючки и репьи. К этому времени совсем стемнело и стало холодно. Катарина устала — то ли оттого, что много прошла пешком, то ли оттого, что дорога была такой трудной. Луны на небе не было и ничто не могло осветить ей путь, она едва различала почву под ногами. Где она находится, насколько далеко от лагеря? Через каждые несколько метров она останавливалась и осматривала склоны в тщетных попытках найти хоть какую-нибудь тропку, ведущую наверх. Но в темноте ей даже не удавалось разглядеть, насколько высок берег. Она изо всех сил напрягала слух в надежде услышать хоть какие-то звуки, доносившиеся из лагеря, хоть что-нибудь, что могло бы подсказать ей, где она находится.

Вдруг Катарина с ужасом увидела, что идти дальше некуда. Река в этом месте разлилась, а берег был совершенно отвесным. Между рекой и обрывом некуда было даже поставить ногу. В отчаянии Катарина смотрела на черную воду, абсолютно не понимая, где же находится лагерь. Она еще раз прислушалась, но вокруг царила мертвая тишина. Зажмурившись, Катарина заставила себя думать. Она заблудилась. Во всяком случае, в темноте она не сможет найти обратной дороги. Девушка понимала, что не могла уйти слишком далеко, и все же расстояние было достаточным, ведь ни звука, ни запаха дыма она не улавливала. Если она пойдет обратно, то все равно не сможет найти выхода из-за темноты. Она устала. Подол плаща и юбки совершенно промок и с каждым мгновением становился все тяжелее. Куда бы она ни пошла, это еще больше утомит ее, к тому же она не знала, где находится лагерь — впереди или позади нее.

Приняв, наконец, решение, Катарина открыла глаза и осмотрелась в поисках какого-нибудь укрытия. Она переночует здесь, а с рассветом найдет способ выбраться отсюда. На расстоянии броска камня от того места, где она стояла, находился куст с чем-то вроде дыры посередине. Она подошла к кусту и увидела, что это логово какого-то животного. Раздвинув ветви, Катарина обнаружила, что тот, кто использовал это место в качестве приюта, оставил его чистым и сухим. Там было достаточно места, а земля хорошо утоптана. Катарина вползла внутрь и поплотнее завернулась в плащ, поджав колени к подбородку и опустив капюшон на лицо. Здесь было жестковато, но зато не так холодно, как снаружи. Сунув руку за пояс, она нащупала кинжал, подаренный ей отцом. Раньше он казался ей чем-то вроде ненужного украшения, а теперь она очень рада, что ей есть чем себя защитить.

Катарина задумалась о том, станет ли Хью завтра ждать или отправится без нее. Она представила, что он будет настолько разъярен, что не оставит на месте лагеря даже ее кобылы. Прежний Хью — так она привыкла называть человека, с которым была раньше дружна — знал ее достаточно хорошо, чтобы понять, что она нуждается в помощи. Но Хью Вунэ — рыцарь-тамплиер и герцог Понтуазский, обвинит ее в том, что она намеренно задерживает их путь. Он будет грозить ей, размахивая пальцем у нее перед носом, и предупредит, чтобы она не испытывала больше его терпение своими глупыми выходками. Катарина глубоко вздохнула. Новый Хью ничего не поймет.

Глава десятая

Когда Аврил сказал Хью, что Катарины в лагере нет, тот едва смог сдержать ярость. Меньше всего ему хотелось снова гоняться за ней. Но шло время, и его злость постепенно превращалась в беспокойство, в конце концов, уступившее место леденящему страху.

Весь день сегодня он провел, стараясь не замечать Катарины, однако с кем бы он ни ехал и что бы ни делал, чтобы не думать о ней, Хью помимо своей воли постоянно держал ее в поле зрения. Когда она ехала с Жофреем Уинфри, Хью настолько тошно было смотреть, как тот увивается вокруг нее, что он уже был готов отправить его обратно в Авиньон с каким-нибудь пустяковым поручением и облегченно вздохнул, когда отряд остановился на привал. После обеда Катарина выбрала себе в спутники пажа, и это несколько улучшило настроение рыцаря. Впрочем, глядя в течение четырех часов, как Катарина с Аврилом смеются и щебечут, как две беззаботных птички, он почувствовал, что настроение его окончательно испортилось только от того, что у этих двоих, по всей видимости, было о чем поговорить. Когда отряд остановился на ночлег, Хью был в таком мрачном расположении духа, что вынужден был рьяно приняться за работу по организации бивака, чтобы хоть немного отвлечься от тягостных мыслей.

Сейчас все внутри у него похолодело при мысли, что если с Катариной что-то случилось, то виноват в этом только он один. Он не приставил к ней человека, чтобы тот присматривал за ней, да и самой ей не объяснил, насколько опасно уходить в лес одной. Винить, кроме себя, ему было некого. Катарина никогда прежде не уезжала из дому, она привыкла к безопасности Авиньона и земель ее отца. Что она могла знать об опасностях, подстерегающих путника в незнакомом лесу?

Прошел ужин, но Хью не мог заставить себя съесть ни куска. Он не хотел пока говорить остальным об исчезновении девушки, не желая широких поисков. Это могло бы только насторожить разбойников, если бы они присутствовали в лесу и держали Катарину своей пленницей.

Хью привык по-своему решать свои проблемы и предпочитал заниматься этим в одиночку. Когда стемнело, к нему подошел Жофрей Уинфри и поинтересовался, где Катарина. Хью не допускающим дальнейших расспросов тоном сказал ему, что она спит. Похоже, объяснение удовлетворило Уинфри, так как он тотчас же удалился, не сказав более ни слова. Глядя ему в спину, Хью покачал головой. Его бы никогда не удовлетворил подобный ответ. Если бы он захотел узнать, где Катарина, то сделал бы это сам. Впрочем, с Жофреем Уинфри у них не было ничего общего.

Наступила уже глубокая ночь, а Хью с Аврилом сидели у костра и ждали, когда лагерь угомонится. Их спутники по одному завернулись в свои плащи и легли спать, костры догорали. Сидя в темноте, Хью молил Бога, чтобы сейчас из лесу появилась Катарина. Воображение услужливо рисовало ему ужасные картины того, что могло произойти с ней за это время. У него не оставалось ни малейших сомнений, что девушка попала в беду.

Наконец, выдержка изменила ему. Он не мог больше ждать.

— Следи, чтобы этот костер не погас, малыш, — хрипло сказал он и вскочил с пня, на котором сидел, напряженно вглядываясь в темноту.

Аврил тоже вскочил и быстро закивал.

— Что вы собираетесь делать, господин? — шепотом спросил он.

— Я надеюсь с божьей помощью отыскать ее. Раз у нее хватило ума отправиться одной куда-то морозной ночью, у меня не остается другого выбора, как только попытаться вернуть ее.

— Госпожа Катарина никогда бы не совершила подобного безрассудства! — воскликнул Аврил, желая защитить свою госпожу. — С ней что-то случилось. А вдруг она сломала руку или ногу? Или на нее напал медведь! Или кто пострашнее! — у мальчика даже руки затряслись от возмущения. — Где бы она ни была, ей сейчас холодно и страшно, и будь вы рыцарь или кто угодно, мой господин, вы не посмеете отрицать этого.

Хью вздохнул и положил свою тяжелую руку на плечо юного пажа.

— Аврил, я найду ее. Где бы она ни была, я найду ее и верну в безопасное место! А теперь дай мне мою накидку, меч и боевой топор.

Аврил судорожно сглотнул, еще раз посмотрел на Хью округлившимися глазами и помчался исполнять приказание.

Хью сжал зубы так, что желваки заиграли на скулах, и провел рукой по кожаному поясу, проверяя, на месте ли кинжал. Слова Аврила болью отозвались в его сердце. Тщетно пытался он скрыть свои страхи за маской гнева. Если с Катариной и впрямь что-то случилось, он никогда не сможет простить себе этого.

Наконец подошел Аврил и подал ему его верный двуручный меч и боевой топор. Рукоятка топора привычно легла в его руку, а широкое лезвие меча грозно блестело в пламени костра. Немало голов пришлось ему снести с плеч при помощи этого грозного оружия. Сколько раз он бросался в бой с именем Бога на устах. Но не раз он задумывался, а вправду ли Господь желает гибели мусульман? Он многому научился у своих врагов и не мог не испытывать уважения к их древней культуре. Сомнения в правильности убийства человека человеком не раз посещали его, хотя он и не смел высказывать их вслух. Теперь же он спрашивал себя, неужели Господь, добрый и милосердный, сделал так, что Катарина пропала в лесу в первый же день их путешествия? Неужели он допустит, чтобы мир лишился того света, что исходил от нее?

— Господи!

При звуке голоса Аврила Хью очнулся от своих грустных мыслей. Мальчик подал ему пояс с ножнами. Хью поднял руки и позволил пажу надеть на себя снаряжение. Он вставил меч в ножны, а топор повесил с другой стороны. Взяв свою тяжелую накидку, он одним движением набросил ее на плечи. Аврил стоял рядом, не говоря ни слова, но выражение лица мальчика о многом говорило Хью.

— Я найду ее, Аврил. Приготовь шатер.

* * *

Когда ищешь чьи-то следы, разница небольшая, делаешь ты это в снежном лесу или в песках пустыни. Хью верно рассудил, что, скорее всего, Катарина могла направиться к реке, и не ошибся. Не пройдя и десятка шагов, он обнаружил на нетронутом снегу следы ее башмаков. Они вели вдоль крутого берега, и Хью размышлял, зачем Катарине понадобилось идти в этом направлении, как вдруг он увидел, что следы резко повернули вправо. Посветив факелом, Хью понял, что Катарина, поскальзываясь, спустилась к реке. Это обеспокоило его. Похоже было, что она упала с крутого берега к воде. Хью решил, что если она даже и не поранилась, то наверняка промокла насквозь. Он осторожно спустился к воде и осмотрелся. Наконец ему удалось разглядеть еще одну цепочку ее следов, ведущую вдоль реки по направлению к лагерю. Следы были ровные, и Хью с облегчением вздохнул, решив, что ноги у Катарины, по крайней мере, целы, а значит, и сама она где-то недалеко. Впрочем, он прошел по ее следам довольно далеко, а самой девушки нигде не было видно. Он продолжал идти по следу, как вдруг оказался в тупике. Там, где река разлилась, следы Катарины резко обрывались. На высокий утес, преградивший дорогу, мог бы взобраться только опытный скалолаз. Страх за девушку снова сжал его сердце своими ледяными когтями.

Хью посмотрел на черную реку, поежился и снова перевел взгляд на утес. Несомненно, Катарине никогда не удалось бы забраться на эту скалу, даже если бы на ней не было тяжелого плаща и платья. С другой стороны, если бы она пошла обратно, то он наверняка увидел бы ее.

Где же она?

Хью старался не смотреть на реку, несущую свои черные воды рядом с ним. Рона в этом месте была широкой и глубокой, а вода в ней в это время года была ледяной. Один неверный шаг, и девушка могла рухнуть в бурлящую воду без малейшей надежды на спасение. Он тряхнул головой, отгоняя от себя мрачные мысли. Пока он не найдет ее бездыханного тела, он не поверит в то, что она, может быть, уже мертва! Хью внимательно начал осматривать ближний к нему участок берега. Наконец он разглядел слабые следы, ведущие в том направлении, откуда он пришел, однако не успел он пройти по ним и двадцати шагов, как следы снова оборвались. Он озирался по сторонам, не имея ни малейшего понятия, где ее искать.

Озадаченный, Хью описал круг, ища хоть что-нибудь, что могло бы подсказать ему, где она находится. Вдоль берега росли мелкие елочки, возле одной из которых теснились густые заросли кустарника. Низко склонившись к земле, Хью осматривал каждый камень, каждый бугорок, пытаясь разрешить мучившую его загадку. Она должна быть где-то здесь, ей просто некуда было больше деваться. Вдруг он увидел слабый след среди следов каких-то животных, ведущих в заросли ежевики. Он не знал, что заставило его повнимательнее осмотреть этот куст, знал только, что в противном случае никогда не обнаружил бы там спящей Катарины.

* * *

Катарина не знала, сколько она проспала — это мог быть час, а могло быть и четыре, как вдруг что-то внезапно разбудило ее. Сердце ее заколотилось, как у ласточки, пойманной в силки.

Она услышала, как рядом с ее убежищем хрустнула ветка, затем послышался хруст снега под чьей-то ногой. Так близко! Катарина лежала не шевелясь, затаив дыхание. Ветки над ее головой закачались, и на нее упала чья-то тень. Она открыла рот, чтобы закричать.

— Катарина?

Она почувствовала, как комок подкатил ей к горлу при звуке этого голоса.

— Хью! — она попыталась выбраться из своего убежища, но ноги ее запутались в платье и плаще, так что она не могла подняться.

Хью не стал дожидаться, пока она сможет выбраться из этой норы, вместо этого он сам забрался туда и крепко прижал ее к себе, вне себя от счастья, что обнаружил ее живой и, судя по всему, невредимой.

— Бог мой, девочка, ты же могла замерзнуть здесь насмерть! Скорее забирайся сюда! — он распахнул плащ, снова прижал ее к груди и обернул плащом. — Согревайся об меня, — ее голова оказалась у него под подбородком, он старался всем телом согреть ее, хотел отдать ей все свое тепло.

— Хью, — со слезами в голосе прошептала она, — я не хотела заблудиться. Все были так заняты, я думала, что смогу…

— Успокойся, малышка. Не важно, как ты попала сюда, я так рад, что нашел тебя. — Хью почувствовал тепло ее дыхания на своей шее и крепче прижал ее к груди.

— Я так замерзла, — прошептала она.

— Ты лежала, не шевелясь, — мягко сказал Хью. — Есть правило — если заблудился в лесу, надо не спать и все время двигаться. От холода человек засыпает, чтобы чаще всего никогда больше не проснуться.

— Я не знала этого.

— Откуда тебе было это знать? — Хью улыбнулся, представив, как они с Катариной выглядят со стороны, лежа в обнимку в ежевичном кусте. — Ты нашла замечательное место, малышка. Мне не стоило опасаться разбойников, здесь бы они никогда тебя не нашли.

Катарина улыбнулась, довольная, что удостоилась его похвалы. Хью тем временем продолжал:

— Надеюсь, хозяин этой норы не придет сегодня проведать, как тут идут дела.

— Это не могло быть большое животное, Хью. Здесь так мало места.

— Здесь вполне мог бы поместиться волк, — хитро улыбнувшись, сказал Хью. — Но не стоит волноваться, Катарина. Поскольку твой плащ и сапоги отделаны мехом его кузена, ты наверняка бы ему понравилась.

Катарина озадаченно посмотрела на него, и Хью рассмеялся.

— Когда мы пойдем обратно в лагерь? — спросила она.

— Не сейчас. Надо сперва отогреть тебя немного. До лагеря не так уж и близко, — сказал Хью, но он знал, что дело вовсе не в этом. Он вполне способен был отнести Катарину в лагерь на руках, просто сейчас ему было так хорошо с ней, что он не хотел прерывать это. Все его молитвы и клятвы, его намерение держаться от нее подальше уплыли прочь, подобно осенним листьям, которые Рона в изобилии несла к морю. Он не чувствовал такого умиротворения с того момента, как приехал в Авиньон. С того мига, как коснулся губ Катарины в тишине своей комнаты. После этого дни его проходили в мучениях, на которые он сам и обрек себя. Он смотрел, как другие говорят с ней, смеются, танцуют с ней, и мечтал только об одном — быть вместе с ней в эти моменты.

Тихонько он засунул руку ей под капюшон и нежно погладил шелковистые волосы.

— Будь ближе ко мне, Катарина, — прошептал он.

Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. Они были мягкими и нежными, и ей даже показалось, что они светятся в темноте. Секунду она смотрела на него, удивленная неожиданной переменой.

— Но ты же сказал, чтобы я оставила тебя в покое, — тихо сказала она. — Ты сказал…

— Я был неправ, — он зажмурил глаза и снова открыл их, затем нежно провел пальцами по ее длинной шее. — Я хочу, чтобы завтра ты ехала со мной. И послезавтра, и во все остальные дни.

— Я буду тебе в тягость.

— Ты будешь моим другом и компаньоном, и я буду рад видеть тебя рядом с собой, — Хью перевел дыхание. Он был так груб с ней только потому, что не хотел подвергать ее искушению. Он невыносимо страдал, но считал, что поступает верно. Катарина была прекрасна, молода и жизнерадостна. Он мог бы сколько угодно времени проводить в ее обществе, и ему это бы не наскучило. Так было с того самого дня, когда он встретился с ней, тогда еще совсем девочкой, впервые. Он наивно думал что, когда вернется, она будет все такой же, маленькой веселой девочкой, учившей его читать.

Да, она искушала его. Искушала пусть и несбыточной, но надеждой на счастье. Счастье говорить, смеяться, счастье слушать и быть услышанным. А он все эти три недели позволял себе обращаться с единственной по-настоящему ценимой им женщиной с таким презрением, которого она ничем не заслужила. При этом стоило ей взглянуть на кого-нибудь, как Хью изводился от ревности.

Катарина нежно улыбнулась ему:

— Ты вернулся…

— Я никуда и не уходил, — покачал он головой. — Это ты бродишь, где придется.

— Нет, — тихо возразила она. — Ты отправился в крестовый поход, а вернулся совсем другим. Теренс говорил мне, что в глубине души ты прежний, но я не верила этому. Я видела только, что ты обращаешься со мной, как с чужой, а с чужаками — как со своими лучшими друзьями. Твоя холодность и равнодушие больно ранили меня, и я решила ответить тебе тем же. Я хотела заставить тебя думать, что кто-то, все равно кто, так же важен для меня, как и ты, заставить тебя испытать боль, которую испытывала сама.

Хью покачал головой, и горькая усмешка скривила его губы.

— Может, ты и права, малышка, может, я и вправду изменился.

Катарина вгляделась в его лицо и нежно провела пальцами по небритой щеке.

— Но ты вернулся, рыцарь, которому я писала письма, с которым разговаривала по ночам в течение пяти лет, ты вернулся.

И прежде, чем он понял, что происходит, почувствовал, как мягкие губы коснулись его руки.

— Я так рада, пожалуйста, никогда больше не меняйся, Хью. На свете нет другого человека, который был бы мне так дорог.

Хью возблагодарил Господа за темноту, скрывшую слезы, выступившие на глазах. От волнения в горле стоял ком. Еще никто и никогда не говорил ему таких слов. Он многим был нужен, многие восхищались его мастерством воина, но такого ему не говорил никто и никогда. За суровым обликом мужественного бойца никто не замечал нежной и ранимой души, жаждущей любви. Кому он был по-настоящему дорог? Теренсу. Наверное, матери, хотя она умерла при родах, и Хью не знал ее. У него была невеста, Адель, но могла ли она когда-нибудь сказать ему такие слова? Нет, конечно же, нет.

Он закрыл глаза и глубоко вдохнул аромат нежной девичьей кожи, с трудом поднял веки и понял, что тонет в зеленой глубине ее глаз, теплых, нежных, доверчивых глаз, которые вполне могли бы принадлежать и ангелу. От ощущения близости Катарины все мысли об Адели разом вылетели у него из головы. Она была всем, чего он желал — потому, что была такой же, как он. Она ценила красоту мира, умела наслаждаться утренней росой и восхищаться красочными восходами и закатами.

Только благодаря ее письмам, он смог сохранить рассудок в кровавой бойне последних четырех лет. А кроме писем были воспоминания о ней — маленькой веселой девочке, ставшей для него единственным светом, к которому он стремился из тьмы чуждого жестокого мира, окружавшего его. Наконец, он понял правду. Он вернулся не к Адели, он вернулся к Катарине.

— Хью… — выдохнула она.

Он протянул руку и коснулся ее щеки, ощутив огрубевшими пальцами нежную шелковистую кожу. Обострившимся зрением он увидел, как бьется жилка на ее шее, и его захлестнула волна нежности. Не в силах совладать с собой, Хью припал губами к этой пульсирующей голубой ниточке с жадностью путника, изнывающего от жажды в пустыне. Аромат ее волос кружил ему голову.

— Катарина… — прошептал он, чувствуя, как при звуке этого имени тает лед, которым он пытался сковать свое сердце.

Вздохнув, она повернула к нему лицо, и губы их встретились. Хью забыл обо всем, он понял, что наступил, может быть, наиболее значительный момент в его жизни. Он прижимал ее хрупкое тело к себе, словно пытался оградить ее от всего, что могло бы причинить ей зло. Ему хотелось целовать ее снова и снова, забыться в ее объятиях, представляя, что кроме них двоих, в мире ничего больше не существует, но, собрав всю свою волю, он нежно отстранил ее, снова взглянул в доверчивые глаза и прижал ее голову к своей груди. Она лежала, прижавшись к нему, его доверчивая маленькая девочка, и он понял, что нет больше смысла лгать себе. Он любит Катарину! Любит так, как никто никогда и никого не любил. Но она не принадлежала ему. Не ему предстояло заботиться о ней! Не ему защищать ее! Не ему любить!

Хью прижимал ее к себе так крепко, что у него онемели руки.

— Пойдем, малышка, — сказал он, наконец. — Я отведу тебя в лагерь.

Катарине не хотелось уходить. В надежных руках Хью она чувствовала себя так спокойно. Она не могла бы сейчас сказать, что произошло между ними, чувствуя только, что это не может быть чем-то дурным. Она ждала этой заботы, защиты, нежности. Пусть у них осталось всего несколько дней, но того, что связывало их, теперь уже никто не сможет отнять. Сколько бы времени им ни оставалось провести вместе, оно будет принадлежать им и только им.

Катарина почувствовала, как руки Хью еще раз сжали ее, как будто он читал ее мысли. Наконец, он помог ей подняться.

— Но берег… я не могу взобраться на него.

— Не бойся, иди ко мне, — сказал Хью, улыбаясь.

Катарина протянула к нему руки, и Хью с легкостью вскинул ее на плечо.

— Братья всегда говорили, что во мне есть что-то от горного козла, хотя не знаю, что они имели в виду — мое упрямство или способность преодолеть любое препятствие, — Хью направился прямо к склону, и не прошло и минуты, как он опустил Катарину на землю пятнадцатью саженями выше того места, где они только что стояли.

— Попробовал бы ты проделать это в юбке, — сказала она.

— Да нет уж, спасибо, юбки я оставлю тебе, хотя интересно было бы взглянуть на тебя в штанах и тунике.

Катарина рассмеялась, а Хью обнял ее за плечи и повел к лагерю.

При их появлении сидящий на сложенном вчетверо шерстяном одеяле Аврил вскочил на ноги.

— Госпожа, слава Богу, вы невредимы, — воскликнул он, подбегая к ним. — А вы, господин Хью, не спешили отыскать ее. Я уж тут сидел и думал, что в скорости нам с моим маленьким пони придется отправиться спасать вас обоих.

Хью усмехнулся.

— А ты растешь не по дням, а по часам, парень. Что ж, спасибо тебе за помощь.

Аврил даже зарделся от гордости при словах Хью.

— А теперь, — продолжал Хью, — пора спать, до рассвета осталось не так уж много времени.

— И вот еще что, Аврил, — добавила Катарина, — пожалуйста, никому ни слова о сегодняшнем происшествии.

Аврил коротко кивнул и, не оборачиваясь, отправился спать.

Хью подвел Катарину к маленькой палатке.

— Вот что мы приготовили для тебя сегодня вечером, хотя, по-моему, в твоей ежевичной норе было уютнее.

— Здесь просто замечательно, — улыбнулась Катарина, — спасибо тебе, Хью.

— Но это всего лишь маленькая палатка…

— Нет, — прервала она его мягко, — спасибо за то, что нашел меня.

Хью протянул руку и нежно коснулся ее лица.

— А как же иначе? Не оставлять же тебя на съедение волкам.

Глава одиннадцатая

Когда на следующее утро Катарина проснулась и вышла из палатки, в лагере вовсю кипела жизнь. Густые облака, закрывавшие небо весь вчерашний день, рассеялись, уступив место яркому солнцу. Снег по всему лагерю был утоптан множеством следов, одни из которых вели к лошадям и вьючным животным, другие — к костру. Деревья по-прежнему были укрыты огромными снежными шапками, которые временами падали с ветвей, тяжело хлопаясь о землю. Эта картина заснеженного леса, эти таинственные звуки падающего снега заставили разыграться воображение Катарины, и она почувствовала себя в сказке, прекрасной доброй сказке с хорошим концом.

Подойдя к костру, Катарина присела на один из пеньков, стоявших вокруг.

— Доброе утро! — сказала она одному из рыцарей и протянула руки к огню.

— Доброе утро, госпожа Катарина, — вежливо ответил рыцарь, продолжая есть что-то из чашки, которую держал в руке.

— Где я могу взять что-нибудь поесть?

Рыцарь прервал свое занятие ровно настолько, чтобы махнуть рукой в сторону черного, закопченного котелка, стоящего на углях. Пододвинувшись поближе, Катарина заглянула в котелок. Густое варево с плавающими на поверхности пятнами жира показалось ей малопривлекательным, однако делать было нечего, голод после вчерашнего приключения настойчиво заявлял о себе. Она обернулась к рыцарю, но тот был увлечен едой и не обращал на нее внимания. Катарина поняла, что помощи от него ждать не приходится, и огляделась в поисках какой-нибудь тарелки и ложки. Лагерь уже был почти свернут. Рыцари, слуги и пажи деловито сновали туда-сюда, готовясь к отправлению. Никто, казалось, не замечал Катарину.

— А, моя дорогая Катарина, вот вы где, — она подняла голову и увидела Жофрея, стоящего по другую сторону костра. — Надеюсь, вы хорошо выспались. Легли вы рано, а встали позже всех.

Будучи неуверенной, как лучше ответить, Катарина улыбнулась ему.

— Сон пошел вам на пользу, — продолжал он. — Своей красотой вы, безусловно, озаряете окружающий пейзаж.

— Вы слишком добры ко мне, мсье Жофрей, — ответила Катарина, не зная, что еще можно сказать на это.

Он улыбнулся, как бы соглашаясь с ней.

— Я искал вас вчера вечером, надеясь, что мы могли бы совершить прогулку по ночному лесу, но вы уже отошли ко сну, — он заговорщически улыбнулся. — Ах, если бы я мог присоединиться к вам… Впрочем, если вы соизволите сегодня ехать со мной, мое сердце не будет так страдать.

— Сегодня она едет со мной.

Катарина удивленно обернулась и увидела Хью, который широкими шагами направлялся к ним от того места, где были привязаны лошади. Кивнув, она подтвердила:

— Очень жаль, Жофрей, но вчера я ехала с вами все утро.

— Тогда, может, вы отобедаете со мной?

— Боюсь, что нет, — отрезал Хью. — Кстати, завтра она тоже будет ехать со мной.

— Понятно! — Жофрей Уинфри стиснул зубы. В воздухе повисло напряжение.

— У вас еще есть вопросы, мсье Жофрей? — спросил Хью.

Молодой человек отвел глаза.

— Нет.

— В таком случае лучше вам заняться приготовлениями к отъезду, а не стоять здесь и болтать!

Не сказав ни слова, Жофрей пошел прочь. Он старался не встречаться глазами с Хью, но когда проходил мимо Катарины, бросил на нее злобный взгляд.

Глубоко вздохнув, Катарина посмотрела на Хью.

— Боюсь, в лице мсье Жофрея я приобретаю врага.

— Я не думаю, что ты или я становимся его врагами. У людей, подобных Жофрею Уинфри, нет других интересов, кроме тех, которые направлены на удовлетворение своих потребностей. Когда он поймет, что ты недоступна для него, то перестанет беспокоить тебя. Ты будешь удивлена тем, как скоро он найдет тебе замену.

— Я уже говорила ему, что помолвлена, но это нисколько не охладило его.

— Твой барон далеко, а Жофрей хотел заполучить тебя сейчас. Когда он поймет, что и сейчас у него ничего не выйдет, то потеряет к тебе всякий интерес. К сожалению, существует слишком много женщин, доступных такому человеку, как Жофрей Уинфри. Их мужья находятся далеко, и они не против любовных связей.

Катарина улыбнулась.

— А я недоступна для него?

— Ты — нет!

— Хорошо, — снова улыбнулась она.

Какое-то мгновение Хью смотрел на нее, и Катарина почувствовала, что его взгляд завораживает ее. Он не просто смотрел, он касался ее взглядом, проникая в то тайное, о чем знали только они и что было доступно только для Хью Вунэ.

— Собирай вещи, Катарина. Сегодня нам предстоит долгий путь, — повернувшись к костру, Хью начал забрасывать снегом тлеющие уголья. Катарина вернулась в палатку и через несколько минут была уже готова отправляться в путь. Подошел Аврил и начал сноровисто убирать палатку, которую всего несколько часов назад заботливо приготовил для нее. Выдергивая колья и сматывая веревки, паж не переставал что-то раздраженно бормотать про себя.

— Аврил, — спросила Катарина, — не я ли сделала что-то, что так рассердило тебя.

— Нет, госпожа, — замахал он руками, затем, нахмурившись, произнес: — Это мсье Жофрей. Мне не очень-то нравится этот человек.

— Что ты, я уверена, что он добрый рыцарь.

— Ха! Представьте себе, госпожа, мы все утро работаем, не покладая рук, чтобы приготовить все к отъезду, а этому человеку требуется, чтобы все пажи в лагере прислуживали ему. «Сделай то, сделай это! Где мой меч? Где мои шпоры?»

— У него что, нет своего пажа? — удивленно спросила Катарина.

— Напротив, но он послал его куда-то и не может обойтись без нас!

— Не злись, Аврил, — ободряюще улыбнулась мальчику Катарина. — Дома ты сейчас помогал бы распахивать поле под озимые.

Аврил уложил последние веревки в сумки, притороченные к седлу его пони, и вздохнул. — Я не жалуюсь, госпожа. Вы же знаете, я готов сделать все, что угодно, для господина Хью и любого из тех, кто едет с ним. Но я вовсе не должен любить каждого рыцаря.

— Ты прав, — согласилась девушка, — но пусть это останется между нами. Если мсье Жофрей узнает об этом, у тебя могут быть неприятности. На его стороне сила, Аврил, не забывай этого.

Аврил кивнул, не преминув, впрочем, пробормотать вполголоса:

— Да, быть пажом вовсе не так приятно, как мне казалось, когда я был подручным на кухне в Авиньонском замке.

Катарина расхохоталась:

— Воображаемая жизнь всегда краше настоящей, малыш.

* * *

Этот день пролетел для Катарины незаметно. Несмотря на сказанные ей Аврилу слова, он прошел именно так, как она и представляла это в своих мечтах. Поднявшееся высоко осеннее солнце растопило вчерашний снег и ласково согревало ее своими лучами. К обеду стало так тепло, что она смогла ехать без плаща. Хью все время был рядом с ней, они вместе ехали, вместе ели, не переставая все это время болтать и смеяться. Они говорили о лошадях, об охоте, о Париже, который Катарине вскоре предстояло увидеть. Он рассказывал ей о дворе Людовика и развлекал ее бесконечными историями о сражениях, в которых он участвовал. С ним было легко и просто, это был тот, прежний Хью. Рыцарь, которого она ждала и дождалась. Тепло, исходившее от него, согревало ее не меньше, чем солнце.

Она узнала о Хью много такого, о чем и не подозревала раньше. Она знала из его писем, что он стал рыцарем Храма, тамплиером, и хотя Хью, рассказывая о выигранных сражениях, никогда не ставил их себе в заслугу, она знала об этом от других. Теперь он рассказал ей, что задолго до своего первого приезда в Авиньон был уже знаменит своими успехами на поле брани. Хью сам сказал ей, что был одним из тех рыцарей, кому король доверял более других. Он рассказал ей о многих просьбах и поручениях Людовика, которые ему приходилось выполнять. То, что она слышала, наполняло ее гордостью за него. Он был лучшим рыцарем во Франции, в этом у нее не было ни малейших сомнений. И в то же время он рассказывал обо всем этом без малейшего бахвальства. Несмотря на все свои заслуги перед Францией и королем, он оставался скромным и честным человеком.

Один только раз за весь день тучка набежала на его чело. Это произошло, когда она спросила Хью о его доме.

— На что похож Анэ? — спросила она, и Хью сразу же замкнулся в себе. Похоже, было, что в этом он тоже не изменился за последние пять лет. Теренс мало говорил ей об их с Хью родном доме. Катарина знала только, что замок и поместье были собственностью старшего брата Вунэ, Жиля, и что Хью уже много лет не жил дома.

Она так надеялась, что он поподробнее расскажет ей об Анэ. Катарине хотелось узнать хоть что-нибудь и об Адели. С Теренсом ей так и не удалось поговорить об этом. Сначала он был слишком слаб, а затем приготовления к отъезду не дали ей такой возможности. Она знала только, что Адель де Пизан живет в соседнем поместье, на другой стороне реки, служащей границей между владениями. Помолвка, так же, как и ее собственная, была оговорена давным-давно. С восьмилетнего возраста Хью знал, что должен будет жениться на Адели де Пизан.

Катарине было интересно, а почему они до сих пор не поженились? По словам Теренса, Адель была всего шестью годами моложе Хью. Если так, то стоило сыграть свадьбу, когда Адели было шестнадцать или семнадцать лет, как сейчас Катарине. Хью сейчас шел двадцать восьмой год, значит, когда он отправился в крестовый поход, Адели было семнадцать. Почему же он уехал, не женившись на ней?

Во всем этом была какая-то тайна, и эта тайна связана с Аделыо. Но больше всего Катарине хотелось узнать, жива ли невеста Хью. Катарина не переставала думать о ней с той ночи, когда Хью с Теренсом вернулись в Авиньон. Этот вопрос нещадно мучил ее. Хотя сама она была не свободна, Катарина не верила, что Хью мог так вести себя с ней, если сам возвращался к женщине, на которой должен был жениться. Он был совсем не таков, как Жофрей Уинфри, считавший флирт самым обычным делом.

Хью был совершенно другим человеком.

Слишком на многие вопросы Катарина не могла найти ответа, слишком много вещей, которые ей хотелось понять. Впереди у них было всего несколько дней, может, месяцев, если Хью будет навещать ее в аббатстве, на что она очень надеялась. Она хотела знать все, хотела запечатлеть его в своем сердце навсегда. Она знала его всего несколько недель перед его отъездом в Иерусалим, но впечатление, оставленное им, было настолько сильным, что его хватило на пять лет.

Нынешних же воспоминаний должно хватить ей на весь остаток жизни, поэтому ей хотелось знать о Хью Вунэ все.

Если исключить эти грустные мысли, Катарина провела великолепный день. Хью вел отряд, почти не останавливаясь до самого вечера, так как, по его словам, скоро им должен был встретиться какой-то замок, где он намеревался переночевать. Катарина была рада этой перспективе, так как завтрак она пропустила и была уверена, что Хью услышал, как ее желудок громким бурчанием напоминает о себе, когда они остановились перекусить. Однако, попробовав предложенной ей пищи, она решила, что, пропустив завтрак, ничего не потеряла. Еда была жирной и невкусной, а по виду напоминала то варево, что ей было предложено утром. Все же она заставила себя поесть, так как понимала, что другой пищи не предвидится. Мысль об ужине в замке, где повар знает толк в том, как готовить мясо, заставила ее рот наполниться слюной. Не возражала бы она и против мягкой постели и чана с горячей водой.

К тому времени, как они достигли замка, уже совершенно стемнело и им пришлось ехать при свете факелов. Об их прибытии возвестили трубачи на башнях, а часовой подскакал к ним, чтобы узнать, кто они, когда отряд еще не подошел к воротам.

— Ты знаешь хозяина замка? — спросила Катарина Хью.

— Нет, мы с Теренсом не останавливались здесь, когда ехали в Иерусалим. Авиньон был единственным местом, где мы остановились, и то только потому, что Теренс слышал, что твой отец знаком со многими владельцами торговых судов из Флоренции.

— Откуда же ты знаешь, что нас хорошо здесь примут?

— А я и не знаю. Впрочем, сейчас все будет ясно.

Часовой осадил перед ними своего коня и вежливо поклонился.

— Вы находитесь на землях графа де Невиля, подданного Людовика VII, короля Франции. Прошу вас объяснить цель вашего визита.

Хью вежливо кивнул.

— Я — Хью Вунэ, путешествующий в сопровождении рыцарей двора Людовика и армии Его Святейшества папы. Мы возвращаемся из Святой Земли и нам нужен ночлег, еда и фураж для лошадей.

Часовой коротко кивнул.

— Мой господин приветствует всех, сражавшихся в Священных Войнах. Вы получите все, что вам необходимо, — развернув коня, часовой поскакал к замку. Он был больше Авиньонского, хотя и не такой красивый, как показалось Катарине. Замок был построен из бурого камня и стоял на небольшом холме. Она насчитала десять башен на толстых стенах, что было вдвое больше, чем в Авиньоне.

— Надо написать отцу, — прошептала она Хью. — Ему тоже следует назначить часового, чтобы тот проверял, кто приближается к замку.

— Не будь смешной, Катарина, — махнул рукой Хью. — Чем ближе мы к Парижу, тем больше на дорогах попадается всякого сброда, разбойников и воров. Землевладельцы здесь стараются защитить себя и своих подданных всеми возможными способами. Просто открыть ворота первому проезжему в Авиньоне считается признаком гостеприимства, здесь же это говорит о беспечности хозяина.

Катарина удивленно посмотрела на него.

— Так же обстоят дела и в Понтуазе?

Хью пожал плечами.

— Не имею ни малейшего понятия. Я еще не видел своего нового дома. Надеюсь, мне не придется устраивать там таких порядков, однако, если это покажется мне необходимым, я сделаю все, что требуется, чтобы обеспечить безопасность своих людей.

Они, наконец, въехали во двор замка, который был так ярко освещен, что Катарине показалось, что горит, по крайней мере, тысяча факелов. Они остановили своих лошадей перед высоким деревянным помостом, и вперед выступил граф де Невиль. Он был одет в длинную коричневую тунику, доходившую до земли, перехваченную на поясе широким расшитым золотом кушаком, украшенным огромными кабошонами[14]. Ноги его были обуты в бархатные башмаки, а на плечи накинута мантия, отороченная беличьим мехом. На каждом пальце его было по кольцу, а на некоторых даже по два. У него было острое вытянутое лицо и крючковатый нос, а кожу землистого цвета было не скрыть никакими ухищрениями.

Хью спешился и поклонился графу.

— Господин, я пришел просить еды и крова, да благословит Господь ваше гостеприимство. Я вернулся из Иерусалима только в прошлом месяце.

— Вы — Вунэ?

Хью кивнул.

— Я наслышан о вас. Говорят, сарацины бегут при одном звуке вашего имени. Это правда?

Катарина, не слезая с лошади, внимательно вслушивалась в этот разговор. Подъехавший Аврил шепнул ей на ухо:

— Что-то не нравится мне этот граф де Невиль.

Девушка тоже была озадачена. Заставлять рыцарей сидя верхом, посреди холодной ночи, слушать разговоры о сарацинах?!

Вдруг между ней и Аврилом протолкался мсье Жофрей.

— Великий воин из Святой Земли, может, и хорош с мечом в руках, но он никогда не научится правильным манерам, — шепнул он Катарине, вышел вперед и встал рядом с Хью.

Граф де Невиль посмотрел на Жофрея, затем на Хью и снова на Жофрея. Что-то вроде улыбки появилось на его лице.

— Мой друг! — воскликнул он.

Удивленный Хью обернулся и увидел, что Жофрей стоит рядом с ним.

— Ваша светлость, — сказал тот, — вы оказываете мне большую честь, не забыв меня.

Граф улыбнулся какой-то водянистой улыбкой.

— Ну конечно! Как можно забыть такого гостя, как сам мсье Жофрей. Нам вас очень не хватало все это время.

Жофрей рассмеялся, и Катарина, внимательно вслушивавшаяся в разговор, уловила новые, доселе незнакомые ей нотки в его голосе. В нем появилась уверенность, он уже больше не казался Катарине бессмысленной марионеткой.

— Я счастлив вернуться, мой господин. Наконец усталых путников провели в дом.

Убранство замка было под стать роскошной одежде его хозяина. Стены были сплошь увешаны коврами и гобеленами. Хотя видно, что циновки на полу давно не менялись, столы были уставлены великолепными серебряными кубками. Катарину проводили в большую комнату для гостей, с огромной кроватью под балдахином и огнем, пылающим в очаге.

* * *

Двумя часами спустя она вышла из своей комнаты, готовая к ужину. Она с наслаждением вымылась, сменила платье и тунику на подходящие к этому случаю и одела серебристые башмачки. Вымытые и высушенные волосы она прихватила лентой на затылке, позволив им блестящими медными волнами спадать по спине. На лестнице она встретила Хью, который тоже был вымыт и выбрит. Он надел темно-красную тунику, серые штаны и такие же серые башмаки.

— Ты чудесно выглядишь сегодня, Катарина, — сказал он, подойдя к ней.

Она улыбнулась.

— Ванна всегда освежает меня. Боюсь, я все-таки не очень приспособлена для походной жизни.

— Неправда, — возразил он. — Ты прекрасная охотница и наездница, а путешествие — это всегда нелегкое дело. Часто приходится обходиться без многих вещей, к которым привык.

— Таких, к примеру, как еда, — сказала Катарина скорее себе, чем Хью, почуяв запах жареного мяса, доносящийся из зала.

Хью поднял бровь.

— Что ты сказала, я не расслышал?

— Ничего, — беззаботно ответила Катарина. — Пойдем, Хью. Посмотри, Жофрей уже за столом.

Хью посмотрел на почетный стол, стоящий на помосте. Жофрей Уинфри сидел по правую руку графа, чувствуя себя явно как дома, и с аппетитом уплетал огромный кусок мяса. Что-то во всей этой ситуации не нравилось Хью. Он не стал ничего говорить Катарине, но ему показалось странным, что их встретил часовой. К тому же если Жофрей так близко знаком с хозяином замка, почему же он не обнаружил этого до того момента, как они оказались в замке? А когда Уинфри заговорил с графом, то показался Хью совсем не похожим на того человека, которого он знал в Авиньоне и во время их поездки.

Хью подал Катарине руку, и они спустились по ступенькам. Он видел, как Жофрей взглянул на них и зашептал что-то на ухо графу. Граф бросил взгляд на Катарину и понимающе ухмыльнулся. Хью это совсем не понравилось. Пока они с Катариной шли к столу, граф успел снова обменяться с Жофреем каким-то замечанием.

— Как чудесно вы выглядите, моя дорогая, — процедил граф сквозь зубы. — Окажите мне честь, посидите со мной сегодняшним вечером. Нечасто мне приходится развлекать женщину такой красоты.

Катарина осторожно улыбнулась и хотела, было сесть по левую руку от хозяина, однако тот поднялся и уступил ей свое место. Все было проделано так ловко, что Хью не поверил своим глазам. Катарина сидела между графом и Жофреем Уинфри, а Хью вынужден был занять место по левую руку от хозяина, которое по традиции, безусловно, было почетным для знатного гостя.

— Чувствуйте себя, как дома, — любезно улыбнулся ему граф и обратил затем все свое внимание на Катарину.

Откинувшись на спинку стула, Хью наблюдал за игрой, которую эти двое затеяли с Катариной. С каждым новым блюдом граф пододвигался все ближе к девушке, так что она, в свою очередь, оказывалась все ближе к Жофрею Уинфри, который мог теперь вволю разглядывать ее обнаженную шею и округлые плечи. Хью отхлебнул вина. Оно показалось ему непривычно крепким.

Он выпрямился и постарался спокойно обдумать происходящее. Все нервы его были натянуты до предела в ожидании момента, когда граф с Жофреем начнут действовать. А в том, что это произойдет, он не сомневался ни на секунду. Все было тщательно подготовлено и отрепетировано. Что-то должно было произойти, и Хью беспокоился оттого, что не представлял, что это может быть. Он сидел и не спускал с них глаз, стараясь понять, что же задумали граф с Жофреем. Но что бы это ни было, они не приняли во внимание одно обстоятельство: они забыли про него!

На десерт был подан огромный пирог с засахаренными фруктами, а когда все было съедено, начали свое представление бродячие актеры и музыканты. Жофрей небрежно оперся рукой на спинку стула Катарины и что-то шептал ей на ухо. Хью осмотрел зал в поисках своих людей. Некоторые из них были заняты разговорами за кубками с вином, другие уже отправились отдыхать. Из дальнего угла сверкнула пара глаз. Аврил пристально смотрел на него.

Хью был уверен, что Аврил предан ему, однако он знал, что главной заботой мальчика была Катарина. На протяжении всего путешествия мальчик не спускал с нее глаз. Когда он видел, что с его госпожой все в порядке, он был спокоен, однако стоило ему почувствовать малейшую опасность, угрожающую ей, юный паж ощетинивался, как волчонок.

Хью подумал, не специально ли Бернар назначил Аврила его пажом, дав тому приказ присматривать за Катариной? Как бы то ни было, мальчик ясно давал ему понять, что происходящее за почетным столом ему не нравится.

Хью выжидал. Все это не могло длиться долго.

Граф де Невиль вдруг повернулся к нему, внезапно заинтересовавшись гостем, которого не замечал в течение всего вечера.

— Мсье Хью, — начал он, — мне много раз приходилось слышать ваше имя. Даже до нашей глуши дошла слава Хью Вунэ.

Хью улыбнулся и ничего не ответил, прихлебывая вино. Граф начал снова:

— Это правда, что вы новый хозяин Понтуаза? Я слышал, это огромное богатство. Поистине королевский дар!

Хью удивленно поднял бровь и сделал еще глоток. Граф поискал взглядом служанку и кивнул, чтобы та наполнила его кубок. Когда, она подошла, он приказал ей наполнить и кубок Хью. Когда та обошла, граф наклонился к нему, плотоядно улыбаясь.

— Она слишком хороша, чтобы это можно было спокойно выносить, — сказал он, кивая в сторону Катарины. — А как она смотрится рядом с вами! — он сделал большой глоток и продолжал небрежно. — Я видел, как вы смотрите на нее, а мой друг Жофрей сказал мне, что вы заявляете права на ее общество. Это стыдно, — он выделил последнее слово. — Вы ведь скоро должны обвенчаться, насколько мне известно.

Хью весь напрягся, ожидая, что будет дальше, а граф продолжал, как будто ничего не произошло:

— Госпожа Адель так долго ждала вашего возвращения. Она потратила довольно много ваших денег, обустраивая Понтуаз, когда король даровал вам титул. Все там готовится к вашему возвращению. И я слышал, а источники моих сведений весьма надежны, что Людовик пообещал ей, что как только вы вернетесь, вас немедленно обвенчают. Сколько это езды отсюда до Парижа? — как бы задумавшись, он постучал пальцами по лбу. — Около двух дней пути, — он грустно покачал головой. — Как скоро. Я уверен, вы все рассказали Катарине о госпоже Адели. И все же — это стыд. Вы оба помолвлены с разными людьми. Конечно, я понимаю вас. В конце концов, я встречался с Аделью де Пизан. Она не может равняться с Катариной. Она очень скромная женщина, правда, красотой не блещет, да и огня в ней маловато. Она будет так счастлива, что ее благородный рыцарь возвращается домой. Она гордится тем, сколько сарацинской крови пролито вашей рукой.

Хью сжал ножку своего кубка, так что у него побелели костяшки пальцев.

— Откуда вам известны такие подробности моей жизни? — сдерживая гнев, поинтересовался он.

— Видите ли, — ухмыльнулся граф, — вы для меня что-то вроде увлечения. Я многое о вас знаю.

— Вы увлекаетесь мужчинами? — Хью сделал глоток. — Вам надо побывать в Иерусалиме. Среди язычников это обычное дело.

Граф в ярости раздул ноздри.

— Совсем напротив, мой ДОРОГОЙ рыцарь, — прошипел он. — Я всецело поглощен женщинами. Вы ведь не помните меня, верно? — это был почти вызов, и Хью внимательно посмотрел на него, пытаясь понять, откуда он может помнить этого человека.

— Не помните, — продолжал граф. — Зато я помню вас! Как только мои стражники увидели ваши знамена, я уже знал, кто почтил мой скромный замок своим присутствием, — в его голосе сквозила неприкрытая ненависть. — Я был в Париже. Много месяцев я был ковриком, о который Людовик вытирал ноги. Я делал для него все, а что я получил взамен? Этот захудалый замок! Эту никчемную землю! Я мог бы утопать здесь в роскоши, да на что она мне. Кто приедет ко мне? Бродяга? Заезжий путешественник? Пилигримы на пути в Иерусалим да торговцы, едущие во Флоренцию и Геную! А благородные дамы? Знатные дворяне? Никогда!

Я был в Париже, чтобы добиться милости короля. Был один замок, который я хотел. Ах, как же я мечтал о нем! Величественный и богатый. И он так близко от Парижа и от двора. Все знают его. Все любят его! — голос графа дрожал от возбуждения. — Я хотел Понтуаз! Только накануне Людовик пообещал мне его. Сказал мне, что хочет, чтобы я жил поближе к Парижу и к нему. Понтуаз был почти моим, а с ним и престиж. Я бы заполнил свой замок прекрасными женщинами. Они увидели бы мое золото, мои драгоценности. Они бы валялись у меня в ногах! Я мог бы иметь любую из них, какую пожелаю.

Но нет, приехал ты! Только что с поля боя, с хорошими новостями для короля. Ты разбил войска Жильбера Каузака. Земли короля оказались в безопасности, а Каузак — мертв. Что ты сказал тогда Людовику? — выкрикнул он, с силой ударив кубком о стол. Выплеснувшееся вино испачкало ему рукав, но граф не замечал этого. — Ты сказал ему, что хочешь получить Понтуаз? И он на радостях дал его тебе! Ты украл у меня мой замок! Из-за тебя король отправил меня в эту глушь! Только из-за тебя!

Хью взглянул на узкое лицо графа, пылавшее сейчас от ярости. Он был из той породы людей, которую Хью не любил больше всего. Опасных людей. И не потому, что он был хитрый и коварный. С такими ему не раз приходилось скрещивать оружие. Нет, этот человек был мелким и завистливым, способным прибегнуть к любому, самому нечистоплотному способу, чтобы причинить вред своему врагу. Ему приходилось не раз встречать людей, подобных графу де Невилю. Людей, завидовавших его успехам. До сего момента он не думал о них, потому что они не представляли для него опасности.

Но этот человек нащупал брешь в доспехах Хью. Он ясно дал понять, что если не сможет навредить Хью, то сможет причинить зло другому человеку.

Он был опасен Катарине де Трай!

Глава двенадцатая

Жофрей придвинулся к Катарине поближе, и она беспокойно заерзала в своем кресле. Его рука обхватила ее плечи, а одним из коротких с обкусанными ногтями пальцев он принялся водить по ее открытой шее от плеча до уха. Незадолго до этого, когда назойливый граф дважды откровенно сжал ее бедро, она решила выбрать меньшее, как ей казалось, из зол. Граф, наконец, отвернулся от нее и принялся о чем-то оживленно беседовать с Хью. Катарина подумала, что теперь вздохнет свободнее, но Жофрей продолжал настойчиво прижиматься к ней.

— Мсье Жофрей, — сказала она, стряхивая с руки воображаемое насекомое, — вы ведь добрый друг графа, не правда ли?

— Да, он мой должник.

Катарина нежно улыбнулась ему.

— В таком случае, может быть, вы используете свое влияние на графа, чтобы убедить его сменить циновки в зале. Весь вечер какой-то докучливый жучок ползает по моей шее и меня это настолько нервирует, что, боюсь, я не смогу дольше это выносить. Если и в комнатах творится такое же…

Палец, елозивший по ее шее, замер. Жофрей Уинфри откашлялся и отхлебнул пива.

— Я буду счастлив поговорить с ним об этом.

— О, благодарю вас. А теперь я должна идти, сегодня был трудный день, а завтра, по словам Хью, будет еще тяжелее.

— Вы должны позволить мне проводить вас.

— Нет, спасибо, вы и так сегодня слишком добры ко мне, — уверила его Катарина, быстро поднимаясь. Она хотела уйти как можно быстрее в надежде, что Жофрей, изрядно накачавшийся к тому времени вином и пивом, не поспеет за ней. Но она ошиблась — Жофрей мгновенно вскочил и, схватил ее за руку, зашептал ей на ухо:

— Я настаиваю, дорогая Катарина.

Катарина в панике бросила умоляющий взгляд на Хью, но тот сидел погруженный в свои мысли, невидящим взглядом уставившись перед собой. Она посмотрела в дальний угол зала, где незадолго до того видела Аврила, но мальчик куда-то исчез. Прежде чем Катарина смогла привлечь к себе хоть чье-нибудь внимание в Большом Холле, Жофрей крепко ухватил ее под локоть и в мгновение ока взлетел с ней по ступенькам на галерею. Когда они уже находились в коридоре, ведущем к спальням, он крепко прижал ее к себе, так, что она ощущала на шее его разгоряченное дыхание.

— Но, право, Жофрей, не стоит, — воскликнула она, — вы и так сегодня уделили мне слишком много внимания.

— В таком случае вы не откажете мне в небольшой награде, дражайшая Катарина.

— Но я не понимаю…

— О, прекрасно понимаешь! Или ты бережешь все свои поцелуи для Хью Вунэ? — Катарина вздрогнула, застигнутая врасплох его словами. — Ага, я вижу, я был прав, ты отказываешь мне в своих милостях, но с удовольствием даришь их Вунэ. Не ты ли, милая Катарина, говорила мне, что не можешь ничего позволить себе, потому что помолвлена.

— Но это так! Я помолвлена! — Катарину охватила паника. Он вел ее по темному коридору, освещенному лишь редкими факелами в железных подсвечниках, прикрепленными к холодным каменным стенам.

— Чепуха! Многие помолвлены или замужем, это ничего не значит, моя дорогая. Я давным-давно узнал, что законы брака важны только для папы и его священников. Мне приходилось утешать множество жен и невест. Я умелый любовник, Вунэ и вполовину не таков, как я.

— Хью не любовник мне! — возмущенно воскликнула Катарина. Она остановилась как вкопанная, решив, что больше не сдвинется с места и не позволит Жофрею Уинфри сделать еще хотя бы шаг по направлению к ее комнате. — Пускай вам и приходилось утешать жен тех, кто отправился воевать, но я не одна из них. Я помолвлена и собираюсь предстать перед моим будущим мужем нетронутой. Я буду любить его, и хранить ему верность.

Не успев договорить, Катарина почувствовала неискренность своих слов.

Она еще никогда не задумывалась всерьез о своем будущем замужестве. Ей придется предстать перед священником и поклясться в любви и верности, но это будет неправдой, потому что она любит Хью! Она полюбила его с той минуты, как впервые увидела, теперь она в этом не сомневалась. Она любила его все те годы, когда он воевал в Святой Земле, она любила его и сейчас. Жофрей Уинфри тоже почувствовал фальшь ее слов, и в глазах его загорелся победный огонь.

— Вот видишь, Катарина, мы с тобой одного поля ягоды. Мы даем клятвы, но не выполняем их, принимаем законы, но не живем по ним. Плоть так слаба! Я сказал, что уезжаю в Святую Землю, но неужели я такой болван, чтобы проводить время в этом Богом проклятом месте, когда я мог наслаждаться изысканными кушаньями в императорском дворце на Босфоре и ублажать свое тело лобзаньями восточных красавиц, готовых явиться по первому моему зову. А теперь я возвращаюсь во Францию героем! Победителем! Крестоносцем! Я не хуже любого другого, я лучше, потому что знаю эту жизнь. Все кругом фальшиво, мы направо и налево твердим, что стремимся к добру и справедливости, но на самом деле, мы — всего лишь пленники собственных страстей! — он ухмыльнулся и пожал плечами. — Так что же лучше, Катарина? Признать правду или скрывать ее?

Катарина отрицательно покачала головой. Мир был не таким, как он представлял его себе. Существует любовь и честность, существует благородство и люди, которые обладают им. Хью был именно таким человеком, а люди, подобные Жофрею Уинфри, не способны увидеть хорошего в других. Поэтому они смотрят на таких, как Хью, с ненавистью и стараются где только можно навредить им. Катарина не верила ни одному его слову. Да, она полюбила человека, с которым не могла соединить свою судьбу, но это ее слабость и вина. Хью здесь ни при чем. Она поедет в Страсбург, выйдет замуж за своего барона и будет ему верной женой. И если по ночам она будет с любовью вспоминать о Хью, то это ее крест и она будет нести его.

— Ну, поцелуй же меня, Катарина, — в темноте коридора он притянул ее к себе. Крепко держа ее, чтобы она не вырвалась, он впился в ее губы. От него пахло вином и пивом, и к горлу Катарины подкатила тошнота.

Она уперлась руками ему в грудь, и что было силы, оттолкнула его. Однако Жофрей Уинфри ждал слишком долго. Он тщательно все спланировал и был уверен в победе. Еще ни разу в его жизни не было случая, чтобы он не мог преодолеть сопротивление женщины. Если они сопротивлялись, он применял силу. И хотя Катарина и была самой красивой дичью из всех, за кем ему приходилось охотиться, он не собирался менять тактику. Он знал слабые стороны женщин, умел пробудить в них все самое темное, и они часто подпадали под его власть. Они могли протестовать, кричать и плакать, но их крики всегда переходили в стоны наслаждения. Руки, отталкивающие его, прижимали к себе крепче и не хотели отпускать. Он знал, как заставить их просить о продолжении, знал, как заставить их платить. Его мать хорошо обучила его.

Катарина упиралась изо всех сил, но Жофрей прижимал ее к себе все крепче, с такой силой впившись ей в губы, что у нее заболела шея. Она услышала треск рвущейся материи, и жадные руки зашарили у нее по груди.

Со слезами на глазах она пыталась вырваться из его железных объятий. Это не может случиться! — кричало все в ней. Этого не может произойти. Жофрей поднял ее на руки и, продолжая целовать, быстро понес в сторону ее комнаты. В отчаянии она изо всех сил укусила его за губу. Жофрей вскрикнул и отпрянул. Катарина судорожно хватала ртом воздух, но передышка была недолгой.

— Так ты любишь, когда делают больно? — прошипел он с холодным блеском в глазах. — Я умею это. — Быстрым движением он ухватил ее за волосы и с такой силой запрокинул ей голову назад, что ей показалось, что шея ее сейчас сломается. Он быстро наклонился и впился зубами в нежную грудь.

Катарина хотела закричать, но голова ее была так сильно запрокинута, что она не смогла издать ни звука. Лицо Жофрея снова появилось перед ней.

— Тебе понравилось это, Катарина? Понравилось, потому что я не слышал крика боли. Это хорошо, я заставлю тебя биться в экстазе. Ты будешь умолять, чтобы я продолжал. У тебя больше никогда не будет такого любовника, мы будем любовниками.

Я буду приезжать к тебе в аббатство. Это будет чудесно. Настоятельница и ее глупые монахини будут учить тебя, как быть хорошей женой, а я под этой самой крышей буду учить тебя, как тосковать по боли. Мне будет не хватать тебя, когда ты поедешь к своему старику барону в Германию. Даже в Константинополе я не встречал женщины, равной тебе. Ты бесподобна, Катарина! Бесподобна. Если ты еще и умна, ты научишь своего барона тому, чему научу тебя я. Он будет очень счастлив, уверяю тебя.

— Жофрей, не делай этого, — взмолилась Катарина. — Хью поклялся защищать меня. Он убьет тебя не моргнув глазом.

Его пальцы сомкнулись на ее шее, так что девушка слышала гул крови в ушах, не в силах вдохнуть.

— Хью ни о чем не узнает, верно? — прошипел он ей в ухо. — Верно, Катарина?

Она напрягла все свои силы и покачала головой. Он отпустил ее горло, и она, наконец, смогла вдохнуть живительного воздуха.

— А теперь, — сказал он спокойно, — пригласи меня в свои покои.

Катарина знала, что никогда не сможет сделать этого. Скорее она умрет здесь, в темном коридоре чужого замка, чем позволит этому безумцу воспользоваться ею. Она открыла уже рот, чтобы сказать ему об этом, как в это мгновение что-то просвистело над ее головой, и она увидела, как стрела вонзилась в перекрытие в дюйме от уха Жофрея.

Рыцарь отшвырнул ее в сторону, как будто она была ненужной игрушкой, и быстро осмотрелся по сторонам.

— Что такое?!

В двух родах[15] от них стоял Аврил. В руках он держал старенький лук, стрела которого была нацелена прямо в сердце Жофрея Уинфри.

— Отойдите от нее, — дрожащим голосом крикнул он.

— Ах ты, сопливый недоносок, — выдохнул Жофрей. — Да я тебе все кости переломаю, — трясясь от ярости, он двинулся на пажа.

— Не подходите! — воскликнул мальчик, натягивая лук посильнее. Оружие дрожало в его руке, но он держался изо всех сил.

— Ты кого решил испугать, мальчишка?! Рыцаря-крестоносца?

— Вы не были в крестовом походе!

Жофрей громко расхохотался.

— И ты решил, что поэтому можешь тягаться со мной? — он сделал еще шаг.

— Стойте! Я предупреждаю вас, господин. Вы угрожаете моей госпоже, и я убью вас, если вы немедленно не уйдете. Даю вам возможность, мсье Жофрей, спасти свою жизнь.

Жофрей взревел и бросился на мальчика. Катарина закричала, увидев, как они покатились по полу. Затем раздался сдавленный стон. Рыцарь перекатился на бок, и Катарина с ужасом увидела, что из груди его торчит стрела.

Она подбежала к мальчику и помогла ему подняться.

— С тобой все в порядке? — спросила она дрожащим голосом.

Мальчик кивнул, не в состоянии говорить. Рядом с ними зашевелился и застонал Жофрей. Струйка крови вытекла у него изо рта, смешиваясь с той, что уже натекла на пол из раны на груди.

— Я умираю! — прохрипел он, как бы не веря в случившееся. — Я умираю из-за тебя, мальчик, и из-за твоего глупого рыцарства! Ты что, ничего не понимаешь? Да она ничуть не лучше остальных женщин. Она позволяет все этому надутому индюку, которого ты считаешь богобоязненным и благородным. Понимаешь, все! А ты убил меня только потому, что я тоже захотел попробовать, какова она на вкус! — он засмеялся, и вместе с последним смехом отлетела и его душа.

Катарина и Аврил стояли в коридоре и смотрели на мертвеца, лежащего перед ними. Катарина судорожно пыталась запахнуть на себе разорванное платье и тунику. Ее била крупная дрожь. Аврил тоже весь трясся, и Катарина притянула его к себе.

— Какой ты глупый, — прошептала она и разрыдалась. — Он же мог убить тебя!

— Нет, — тихо ответил мальчик, — это я собирался убить его.

— Что же теперь делать? — спросила Катарина после долгого молчания. — Если все узнают, что Жофрей мертв, граф…

— Мы никому не скажем, — кивнул Аврил. — Он был другом графа, а мы находимся на его земле. Граф может не поверить нашим объяснениям и убьет нас.

— Я могу сжечь его одежду, а ты положи лук туда, где взял его, а что делать с телом? У нас с тобой не хватит сил, чтобы унести его отсюда. Бесполезно, Аврил. С минуты на минуту кто-нибудь может войти сюда и увидеть его.

— Нет, — горячо возразил мальчик. — Я знаю еще двоих пажей, которые ненавидели мсье Жофрея. Я им доверяю. Вы можете подождать, пока я разбужу их? — Катарина кивнула. — Я мигом, — прошептал Аврил и помчался по коридору.

Некоторое время Катарина стояла без движения, пытаясь обрести самообладание. Сознание ее отказывалось принять случившееся. Она потеряла счет времени. Она не могла понять, часы или только минуты прошли с того момента, как она ушла из Большого Холла. Чем больше она смотрела на распростертое перед ней тело Жофрея Уинфри, тем нереальнее казалось ей все происшедшее. Она стояла над безжизненным телом, принадлежавшим человеку, с которым провела весь сегодняшний вечер. Она подумала, что отдала бы все на свете, чтобы оказаться сейчас как можно дальше от замка графа де Невиля.

От тягостных мыслей ее пробудил звук торопливых шагов. Сердце Катарины застучало, как бешеное, но она не могла сдвинуться с места, руки и ноги отказывались повиноваться ей.

В свете факелов появился Аврил, а с ним еще два пажа. Мальчик подбежал к Катарине, а двое его товарищей, раскрыв в изумлении рты, смотрели на открывшееся перед ними зрелище.

— Ради всего святого, Аврил! — воскликнул один из них. — Ты убил рыцаря короля Людовика!

Аврил нетерпеливо отмахнулся от них:

— Вы со мной? В таком случае давайте поможем моей госпоже. Она в беде! — мальчики закивали. — В таком случае хватайте его за ноги, — приказал Аврил.

Паж постарше покачал головой.

— Нет, Аврил, так не пойдет. Не потащим же мы его по коридорам!

— У тебя есть другой план? — поинтересовалась Катарина.

— Конечно, — кивнул тот. — Мы находимся неподалеку от выхода в одну из башен. Если мы оттащим его туда, то сможем сбросить в ров. Пройдет не один день, прежде чем его обнаружат, если обнаружат вообще.

— Неплохо придумано, — согласился его товарищ. Они быстро сняли с него окровавленную куртку, взяли его за ноги и потащили в сторону башни, понимая, чем рискуют, если кто-нибудь увидит их. Катарина присоединилась к ним. Вчетвером они в считанные минуты втащили его на парапет, затем поднатужились и перевалили тело через стену. Раздался громкий всплеск, и они замерли, ожидая крика часового, привлеченного шумом. Однако охрана замка не привыкла, что опасность может таиться прямо здесь, за стенами, и никто не поднял тревоги.

Бегом вернувшись обратно в коридор, Катарина собрала окровавленные циновки и вместе с курткой Жофрея быстро отнесла их в свою комнату. Бросив их в огонь, она сидела и молча смотрела, как последние свидетели бесславного конца Жофрея Уинфри превращаются в дым. Когда от вещественных доказательств преступления остался только пепел, Катарина вернулась на место происшествия. Пажи уже постелили свежие циновки. Все было спокойно в тихом коридоре и никто бы не смог сказать, что несколько минут назад здесь разыгралась кровавая драма. Аврил унес лук. Катарина не спрашивала, где он взял его, да и не хотела знать этого. Больше всего ей хотелось сейчас забыть о сегодняшней ночи, представить себе, что ничего этого просто не было. Она не представляла, что скажут окружающие об исчезновении Жофрея завтра. Катрина скажет, что ничего не знает об этом. Аврил защитил ее, а она защитит мальчика, чего бы ей это ни стоило.

Глава тринадцатая

— Клянусь святым Франциском! — пробормотал Хью. — Когда я найду Уинфри, то подвешу его за пальцы ног, и он будет висеть так, пока не объяснит, где можно пропадать столько времени!

С утра у рыцаря было испорчено настроение. Во-первых, оказалось, что две лошади охромели, что сделало невозможным ранний отъезд, а теперь куда-то запропастился Жофрей Уинфри.

— Аврил! — рявкнул он.

— Да, мой господин?

— Где госпожа Катарина?

— В часовне, молится перед отъездом. Если хотите присоединиться, то служба только началась.

Хью отрицательно потряс головой. Он не присутствовал на мессе ни разу с тех пор, как вернулся во Францию, и сейчас не имел ни малейшего желания сделать это. Многое накопилось в его душе, в чем бы он не хотел признаваться на исповеди.

— Кстати, — спросил он, — что произошло прошлой ночью?

Аврил почувствовал, как волосы у него на голове зашевелились.

— Прошлой ночью, господин? О чем вы?

Хью бросил на него раздраженный взгляд.

— Я видел, как ты последовал за Катариной и мсье Жофреем. Полагаю, ты убедился, что она благополучно добралась до своей комнаты?

Аврил энергично кивнул.

— Конечно, мой господин.

— И ты не видел его с тех пор?

— Нет, господин.

Хью озадаченно посмотрел на него.

— Что с тобой сегодня? — поинтересовался он. — Ты что-то неразговорчив. Обычно ты торопишься передать все новости и сплетни, которые умудряешься узнать, а сегодня, словно язык проглотил. Впрочем, неудивительно, ведь вчера было полнолуние. Здесь все словно заколдовано.

Аврил пожал плечами.

— Могу я вернуться к работе, господин? Мне еще многое надо закончить.

— Иди и проследи, чтобы, как только месса закончится, Катарина была готова к отъезду.

— Думаю, это будет нетрудно, господин, — кивнул Аврил, направляясь в сторону конюшен.

Хью удивленно посмотрел вслед юному пажу.

— И что это он имел в виду? — пробормотал он. Впрочем, у рыцаря не было времени гадать, что значат странные слова мальчика, так как краем глаза он заметил, что к нему приближается граф де Невиль.

— Надеюсь, вы спали хорошо? — осведомился граф слащавым тоном, в котором не было ни капли искренности.

— Замечательно, благодарю вас.

Граф задрал голову, оглядывая чистое голубое небо, на котором сегодня не было ни облачка.

— Чудесный день для поездки, не правда ли? — заметил он. Хью промолчал, а де Невиль продолжал. — Особенно, когда возвращаешься в объятия той, на которой вскоре должен жениться!

Граф говорил, предпочитая не смотреть Хью в глаза и делая вид, что его чрезвычайно интересует все происходящее во дворе его замка.

— Я так рад, что у нас было время побеседовать прошлой ночью. Это многое прояснило, не так ли, мсье Хью?

— Если вы полагаете, что, учитывая ваше желание владеть Понтуазом, я поеду к Людовику и скажу ему, что отказываюсь от замка и титула, то вы глубоко ошибаетесь, — спокойно сказал Хью.

Граф напрягся, что было заметно, несмотря на толстую мантию, в которую он был сегодня одет.

— Значит, вы не подумали о возможных неприятностях, которые угрожают вам, мсье Хью! У меня есть влиятельные друзья, и я хочу получить Понтуаз!

Хью с непроницаемым лицом повернулся к графу и заговорил с ледяным спокойствием:

— У меня тоже есть влияние при дворе. Разве я не говорил об этом? Впрочем, это не имеет значения, так как угрозы никогда еще не могли меня испугать. Мне не раз уже угрожали, и я умею справляться со своими врагами. Понтуаз мой, имейте это в виду. Не ошибитесь, граф, я буду защищать свои права и свою собственность, — не дожидаясь ответа, Хью пошел прочь от графа, в ярости сжавшего кулаки.

Глядя в широкую спину Хью, де Невиль с ненавистью подумал, что не сдастся без боя. Он уже потерял всякую надежду завладеть Понтуазом, но Жофрей Уинфри подсказал ему одну возможность, которую он собирался теперь использовать, чего бы ему это ни стоило. Не все еще потеряно, и этот дурак Вунэ еще увидит, что де Невиля не остановить грубыми угрозами. Резко повернувшись на каблуках, он бросился в дом, едва не сшибив с ног мальчика-слугу.

— С дороги, тупица! — рявкнул граф и отвесил мальчику звонкую пощечину. Слуга, рассыпавшись в извинениях, поспешил, было прочь, но граф остановил его:

— Стой! Найди господина Жофрея Уинфри и немедленно пришли его ко мне.

Мальчик помчался исполнять приказание, а граф отправился к себе, громогласно требуя немедленно прислать к нему писца.

— Составь письмо! — приказал он, когда писец появился перед ним.

— Кому будет отправлено письмо, мой господин?

— Госпоже Адели де Пизан, в замок Понтуаз.

* * *

Хью решил, что ждать дольше он не может. Куда бы ни исчез Уинфри, он не счел нужным предупредить кого-нибудь о своем отсутствии. Пока шли его поиски, Хью стало известно, что тот вчера отправил куда-то своего пажа. А теперь Жофрей и сам исчез, не потрудившись поставить его в известность.

— Аврил! — позвал он своего верного пажа. — Передай графу, что мсье Жофрей может нагнать нас по дороге в Париж, а может возвращаться домой. Пусть поступает, как хочет.

Решив, что сделал все от него зависящее, Хью поискал глазами Катарину. Девушка уже сидела верхом на своей лошадке и помахала ему рукой. Подъехав к ней, он дал своим людям сигнал к отправлению.

Когда всадники проезжали по мосту, Катарина почувствовала, как ладони ее вспотели, а по спине пробежал холодок. Она не отважилась бросить взгляд в мутную воду под ними, в страхе, что увидит там белое, мертвое лицо, смотрящее на нее.

Как и накануне, погода была ясной и солнечной, и с каждой новой милей, отдалявшей их от замка графа де Невиля, дышать девушке становилось все легче, но она ни на минуту не могла забыть о трагических событиях прошлой ночи. Ей не хотелось разговаривать, и все утро она ехала в молчании.

В полдень отряд остановился перекусить. Времени развести костер и приготовить горячую пищу не оставалось, так как надо было наверстать упущенное время. Мужчины даже не спешивались, они достали из сумок по куску вяленого мяса и по ломтю хлеба и наскоро подкрепились, запив все это вином, которым были наполнены небольшие меха. Сидя на коврике, который Хью постелил для нее на маленькой освещенной солнцем полянке, Катарина смотрела, как мужчины едят сухое безвкусное мясо.

— Поешь, — предложил Хью, наклоняясь к ней.

— Сегодня я что-то не голодна.

— Не голодна? И это говорит девушка, которая вчера чуть не упала в обморок от одного запаха пищи?

Катарина рассмеялась.

— Боюсь, та пища, что мы ели вчера, больше соответствует моим вкусам. Мне еще надо привыкнуть к тому, что едят в походе.

— И все же я хотел бы покормить тебя, — настаивал он. Катарина обреченно кивнула и с удивлением обнаружила, что ее собираются кормить вовсе не вяленым мясом. Хью положил перед ней свой боевой топор, на широком блестящем лезвии которого лежал небольшой круг свежайшего сыра, гроздь винограда с прозрачными алыми ягодами, пара ломтей свежего хлеба с маслом и соты с медом, который тут же начал таять на солнце.

— Хью! — в восторге воскликнула она. — Откуда у тебя такая роскошь?

— Было нетрудно уговорить графского повара приготовить что-нибудь вкусное в дорогу для прекрасной дамы, — ответил он, радуясь тому, что сумел доставить ей такое удовольствие.

Катарина запустила тонкий палец в мед и с наслаждением облизала его, закрыв глаза и запрокинув голову, чтобы полностью отдаться такому наслаждению, как поедание сладостей, тем более, что не кто иной, а ее любимый рыцарь преподнес их ей.

Она прогнала мучившие ее все утро мысли, ей так хотелось, чтобы все было спокойно и хорошо, пока они не достигнут Шантильи. «Господи, дай нам это время!» — молилась она беззвучно. — «Дай нам эти оставшиеся часы! Мне ведь должно хватить их на всю жизнь!»

Открыв глаза, Катарина увидела, что Хью внимательно смотрит на нее. Он медленно опустился возле нее на одно колено, и она подумала, что он собирается поцеловать ее, как он сделал это в Авиньоне, а потом у реки. Но она ошиблась. Он отрезал кусочек сыра, положил его на хлеб и протянул ей.

— Для моей прекрасной дамы, — мягко сказал он.

— А я твоя прекрасная дама? — спросила Катарина.

— Поешь, — только и сказал он. — Путь до следующего замка неблизкий.

Катарина закусила губу.

— А мы обязательно должны останавливаться в замке? Провести ночь на свежем воздухе кажется мне куда более привлекательной мыслью.

Хью недоверчиво взглянул на нее.

— Ты предпочтешь спать на земле, в палатке, а не в мягкой постели под теплым пуховым одеялом? — он покачал головой. — Но даже если это и так, я же знаю, что ты скорее будешь голодать, чем питаться вяленым мясом.

Катарина попыталась объяснить ему, почему ей пришла в голову такая мысль:

— Хью, мне совершенно нет дела до графа де Невиля, но он вел себя вчера просто отвратительно. Я знаю, что не во всех замках хозяева таковы, но, по правде говоря, мне не хотелось бы еще раз встретить подобного человека. Ты сам говорил мне, что никогда нельзя быть уверенным в том, какого человека встретишь.

Обдумав слова Катарины, Хью кивнул.

— Ты права, граф де Невиль — странный хозяин. Честно говоря, будь моя воля, я бы всегда проводил ночи, под открытым небом, и раз ты считаешь так же, то так тому и быть.

Девушка облегченно вздохнула:

— Спасибо тебе, Хью.

Потянувшись к ней, он взял ее руку и нежно поцеловал.

— Это самое малое, что я могу сделать для моей госпожи.

При этих словах сердце Катарины забилось от радости. Она знала, что скоро пути их разойдутся, но она любила его и хотела знать, что и он испытывает к ней те же чувства. Посмотрев в сторону сгрудившихся за едой рыцарей, она спросила:

— Как ты думаешь, они считают нашу дружбу чем-то дурным?

— Они видят только, что мы едем вместе да иногда делим трапезу. Не думаю, что это можно считать чем-то непристойным.

— А ты?

— Я?

— Да, — мягко сказала Катарина. — Ты не думаешь, что нехорошо нам проводить столько времени вместе, если я должна выйти замуж за другого?

Хью поднял с земли веточку и молча начал крутить ее в пальцах. Катарина ждала. Она не могла забыть слова Жофрея о том, что они с Хью — любовники. Было ли это плодом больного воображения Жофрея Уинфри, а может, ее чувство к Хью просто видно со стороны? Ей надо было знать, что думает по этому поводу Хью.

Тишина становилась напряженной и, наконец, Хью ответил:

— У них нет причин думать так. Все знают, что ты едешь в аббатство, а оттуда в Страсбург, где выйдешь замуж. Я просто сопровождаю тебя.

Катарина не стала больше задавать ему вопросов, хотя ответ Хью и не удовлетворил ее. Они с Хью разделили трапезу, которую он приготовил для нее, и все оставшееся до вечера время болтали о всяких незначительных вещах. Несколькими часами спустя, когда солнце еще не село, Хью отдал распоряжение разбить лагерь.

— Я думала, мы будем ехать до темноты, — удивленно сказала Катарина. — Неужели мы нагнали упущенное время?

Хью тряхнул головой.

— Нет, мы отстаем, но я думаю, что если мы приедем днем позже, монахини не будут очень расстраиваться. Любая поездка может затянуться. Кроме того, было бы неплохо сегодня поесть свежего мяса. Я хочу взять Бастона и Гриера и попробовать выследить оленя. Ты ведь не отказалась бы от вкусного ужина? — он весело подмигнул девушке.

Та в ответ рассмеялась.

— Нет, мой господин. Вы же знаете мой аппетит.

Хью осмотрел ее с ног до головы и усмехнулся:

— Послушай, Катарина, куда же ты деваешь всю эту пищу? Ты же худенькая, как воробушек.

— Зато я довольно тяжелая, — возразила она.

— Ну, об этом судить буду я, — он обхватил ее пальцами за талию и с легкостью поднял в воздух. Она была так тонка, что пальцы его рук касались друг друга. Если бы он захотел, то мог бы легко поднять ее одной рукой. Она само совершенство, подумал Хью, поставив девушку на землю. Она была легкой, как птичка. Он обожал ее зеленые, как у горного льва, глаза и любовался кожей цвета свежих сливок. Огненно-рыжие волосы ее горели в лучах заходящего солнца. Если бы он мог прижать ее к себе и покрыть поцелуями с ног до головы. Только от того, что он находился рядом с ней, все в нем трепетало от нежности и любви. Но он знал, что не имеет права на эту любовь, и должен хранить ее в себе, не показывая никому, как он страдает.

Поставив Катарину на землю, он отступил на шаг.

— Ты легкая, как перышко, — сказал он и, не добавив ни слова, пошел к рыцарям, ждавшим его распоряжений.

* * *

У плеча Катарины тут же появился Аврил.

— Я поставлю вам палатку, госпожа, но на это уйдет некоторое время. Может, развести пока костер?

— Не стоит, Аврил. Ты обращаешься со мной так, как будто я ничего не умею. Делай свое дело и не думай обо мне.

— Госпожа Катарина? — спросил мальчик, понизив голос. — С вами все в порядке? Я хочу сказать, после того, что произошло прошлой ночью… — он замолчал.

— А с тобой? — вопросом на вопрос ответила она.

Аврил расправил плечи и нахмурил брови.

— Я сделал бы это снова.

Катарина улыбнулась и обняла мальчика за плечи.

— Я знаю. Спасибо тебе, Аврил.

К ним подошел Гладмур, огромный неуклюжий мужчина, который служил отцу Катарины, сколько она себя помнила. Не зная, куда девать глаза от смущения, он обратился к девушке:

— Госпожа Катарина, простите мне мою дерзость, но не окажете ли вы мне милость, сыграв со мной партию в шашки?

Катарина удивленно посмотрела на вассала.

— У тебя с собой есть шашки?

— Да, госпожа. Я очень люблю играть в них, когда представляется такая возможность.

— А что, среди тех, кто едет с нами, нет ни одного, кто хотел бы сыграть с тобой?

Ковыряя носком башмака землю, Гладмур развел огромными ручищами и пожал плечами:

— Для меня было бы честью сыграть с вами, госпожа.

— С удовольствием, Гладмур, но ты должен признаться, почему попросил об этом именно меня.

— Лучше будет, если мы все будем проводить некоторое время в вашем обществе, госпожа Катарина. Мы тут поговорили с остальными… — он помедлил и выпалил. — Кто знает, куда подевался мсье Жофрей. А он давеча очень много болтал о вашей дружбе с господином Хью. Если он вернется, мы сможем сказать, что все проводили время с вами.

Катарина кивнула.

— Значит, вы беспокоитесь о моей репутации?

— Что вы, госпожа, — он весь зарделся от смущения. — Мы доверяем господину Хью и не верим всем этим россказням. Но будет лучше, если вы сыграете со мной в шашки, чтобы заставить замолчать злые языки.

Когда Хью, Бастон и Гриер вернулись в лагерь, таща с собой на длинной жерди добытого кабана, было уже темно, а из кучки сгрудившихся у костра людей доносились громкие возгласы и смех, перемежаемый изредка витиеватыми ругательствами. Подойдя к костру, Хью похлопал по плечу Весли дю Фона и спросил:

— Кто выигрывает в кости?

Весли взглянул на него и ухмыльнулся.

— Это не кости, Хью. Госпожа Катарина уже трижды обыграла Гладмура в шашки, а он считается лучшим игроком в Авиньоне! Мы опасаемся, что вскоре он лопнет от досады.

Войдя в круг зрителей, Хью поспел как раз вовремя, чтобы увидеть, как Катарина своей дамкой «съедает» последнюю шашку соперника.

— Вот и все! — сказала она с победным блеском в глазах.

— Но, мадемуазель, — запротестовал Гладмур. — Как получилось, что вы снова выиграли? Здесь какое-то колдовство!

Катарина добродушно рассмеялась и подмигнула ему.

— Ты же не спросил меня, насколько я сильна в шашках, когда предлагал сыграть партию. Я не знала, что когда играешь с тобой, нужно обязательно проигрывать. Может, сыграем снова? Я согласна дать тебе еще один шанс.

— Ну, уж нет, госпожа, — сказал Гладмур, вставая с пенька, на котором сидел, — пусть уж какой-нибудь другой дурак попробует обыграть вас.

— Попробуйте вы, господин, — предложил Аврил, ткнув Хью под ребро.

— И вправду, Хью, давай сыграем.

Хью открыл, было, рот, чтобы отказаться, но передумал, увидев сияющее лицо Катарины. Он присел на пенек, который только что освободил Гладмур и, подперев голову рукой, стал наблюдать, как Катарина расставляет фигуры. Окружающие затихли в ожидании захватывающего поединка.

— Ты сел на место проигравшего, так что первый ход — твой.

Хью удивленно поднял брови.

— Как бы тебе не пожалеть об этом, Катарина.

Наконец игра началась. Оба игрока были чрезвычайно осторожны и не спешили делать рискованных ходов, прощупывая оборону противника. Болельщики, наблюдающие за игрой, приветствовали каждый удачный ход одобрительными возгласами. В результате Хью достиг значительного перевеса, но вдруг Катарина сделала несколько ловких ходов, и он обнаружил, что партия завершена, и, как это ни прискорбно, не в его пользу.

— Хью, ты никогда не говорил мне, что так хорошо играешь, — тепло улыбнувшись ему, заметила Катарина. — Тебе следовало бы играть чаще.

Хью посмотрел на доску, и в памяти его всплыли возмущенные тирады Адели, которая требовала, чтобы он оставил это богопротивное занятие — так она называла игру. Уж более шести лет Хью не садился за игорный стол — будь то кости, шашки или шахматы. Он посмотрел на лица окружавших его людей и снова перевел взгляд на Катарину. Он никогда не мог понять, что же плохого в этой игре, но Адель настойчиво цитировала ему стихи Писания и вела длинные беседы со священником о том, что Хью слишком подвержен мирским соблазнам. Сейчас он физически чувствовал неодобрение Адели, и это отравляло ему удовольствие от происходящего. С каждым днем он был все ближе к Понтуазу и к Адели, и ему казалось, что она наблюдает за ним днем и ночью. Он явственно слышал ее нотации и нравоучения о том, чего он не достиг и что он должен совершить.

— Ну, ладно, — Хью запустил руку в кошелек, привязанный к поясу, и вытащил оттуда золотую монету. — Победитель должен получить приз, — бросив монету на доску, он повернулся и пошел прочь. Мужчины расступились, пропуская его, и Хью, пройдя мимо палаток и стреноженных лошадей, исчез во тьме.

Катарина молча смотрела на золотой соверен, вертящийся на доске, и чувствовала, как краска заливает ей щеки.

— Госпожа, он не хотел вас обидеть, — попытался успокоить ее дю Фон.

— Это просто шутка, — подхватил Бастон Сютони.

Схватив монету, Катарина помчалась вслед за рыцарем.

— Хью! — крикнула она, задыхаясь от возмущения. Он продолжал шагать по замерзшему полю, не оборачиваясь на ее зов. Катарина побежала быстрей. Подхватив юбки, она мчалась за ним, сжав монету в руке.

— Хью! Стой!

— Возвращайся назад, Катарина! — ответил Хью холодным, суровым тоном, в котором сквозило еще что-то, чего Катарина не могла понять. Но возвращаться она не собиралась, во всяком случае, до тех пор, пока не скажет Хью того, что собиралась сказать.

— Ваша монета, господин Вунэ, — Катарина протянула ему золотой, как будто это было какое-то отвратительное насекомое.

Хью не шелохнулся.

— Тогда пусть она гниет в грязи, — заявила она, бросив монету в траву между ними. — Скажи, Хью, чем я заслужила такое предательство? Ты вступил в игру по своей воле, никто не заставлял тебя. Неужели только оттого, что ты проиграл, твое доброе расположение духа уступило место злобе? Не думаю.

Может, это оттого, что ты увидел, что я развлекаюсь и веселюсь? А может, ты разозлился оттого, что сам получил удовольствие от игры? Что плохого в том, что можно наслаждаться жизнью? Кто внушил тебе это? Сколько раз я видела, как ты веселишься от души и вдруг, словно заставляешь себя прекратить это. Что с тобой происходит?

Я хочу кое-что сказать тебе, Хью. Хочу, чтобы ты знал, чтобы ты помнил об одном — ты доставляешь мне радость, сердце мое наполняется счастьем, когда я с тобой. Я знаю, что нам не суждено быть вместе. Я помолвлена и скоро нам предстоит расстаться навсегда, но это не меняет того обстоятельства… что я люблю тебя!

Хью, слушавший ее с опущенной головой, вздрогнул при этих словах.

— Это правда, Хью, — продолжала Катарина, не отрывая своих зеленых глаз от его пронзительно-синих, смотревших на нее с изумлением. — Я люблю тебя.

Хью показалось, что руки его обладают какой-то своей, не зависимой от него волей. «Господи, прости меня», — подумал он, сжимая ее в объятиях. Она казалась мягкой, как бархат, теплой, как огонь, но при этом живой, реальной, той, о которой он мечтал всю свою жизнь.

Она обняла его за плечи, и Хью почувствовал, как ласковые пальцы перебирают его волосы. Подняв к нему лицо, Катарина доверчиво смотрела в синие глаза. Теплая волна захлестнула его. Хью зарылся лицом в ее глею, вдыхая теплый аромат ее кожи, нежно касаясь губами ямочки над ключицей.

— Катарина… — вырвался у него вздох, идущий откуда-то из глубины его страдающей души. Никогда он не нуждался ни в ком так, как в Катарине. Она воплотила в себе все его давнишние мечты и сновидения, которые он никогда не надеялся увидеть в реальности. Он услышал, как она шепчет его имя, и крепче прижал возлюбленную к себе. Губы их встретились, и никакая сила на свете не могла бы разделить эти души, так давно стремившиеся друг к другу. Чувство всепоглощающей нежности, захватившее его, исторгло из груди Хью хриплый стон.

— Я люблю тебя, Катарина! — слова шли откуда-то из самого сердца. Он понял, что любовь его более реальна, чем звезды над головой, чем земля под ногами. Он забыл об Адели, о долге, о законах и правилах. Была только Катарина и его великая любовь к ней.

— Я люблю тебя, — шептал он, задыхаясь и прижимая ее к сердцу. Закрыв глаза, он глубоко вдохнул свежий ночной воздух. — Я люблю тебя! «И да простит меня Господь!»

Глава четырнадцатая

Когда Хью с Катариной вернулись в лагерь, подготовка к ужину шла полным ходом. Кто-то рубил ветки для костра, другие нарезали свежее сочное мясо, чтобы зажарить его на вертеле. Все казались чрезвычайно занятыми, и даже Аврила нигде не было видно. Катарина сразу же направилась в свою палатку и, скрывшись за полотняными стенами, присела на брошенные на землю одеяла. Глядя перед собой затуманившимся взором, она пыталась осмыслить происшедшее.

В душе ее боролись два противоречивых чувства — счастье и боль. Слова, сказанные Хью, продолжали звучать в ее ушах. Она, казалось, и сейчас чувствовала сильные руки Хью, обнимающие ее. Его поцелуй, подобно эликсиру жизни, пробудил в ней силы, о существовании которых она до сей поры не подозревала.

Всего лишь час назад она была совершенно уверена, что может любить Хью и жить без него. Теперь она отдавала себе отчет, что такая жизнь будет для нее самым настоящим адом. Она вспомнила отвратительный вкус поцелуев Жофрея Уинфри, вспомнила, как содрогалась от омерзения, когда его жадные руки прикасались к ней. Она знала, что будет чувствовать то же самое по отношению к любому мужчине, если это не Хью. Вот чем на самом деле станет для нее замужество. Всего за один короткий час Катарина нашла и снова потеряла то, чего желала и к чему стремилась больше всего на свете. Она получила любовь Хью, но не его самого. Она ощутила вкус желания, силу любви и страсти, но знала, что ей предстоит жизнь, лишенная всего этого. Закрыв лицо руками, Катарина мучительно пыталась найти выход, но выхода не было. Что же делать?

Осторожный кашель, раздавшийся возле ее палатки, отвлек Катарину от ее грустных мыслей.

— Да?

— Ужин ждет, моя госпожа.

— Я сейчас иду, Аврил, — мальчик снова кашлянул. — Что еще?

— Госпожа, мы тут думали… я хочу сказать, я думал…

— Аврил, — нетерпеливо сказала Катарина, откидывая полог и выходя из палатки. — Что ты хочешь мне сказать? Я ничего не понимаю.

Паж открыл, было рот, снова закрыл его и опять открыл.

— Если бы сейчас было лето, ты мог бы поймать немало мух таким образом, — заметила она. — Аврил, мы давно знаем друг друга. А последние дни ты развлекаешь меня, заботишься обо мне и даже спас мою жизнь. Не бойся спросить меня о чем-то. Я постараюсь ответить тебе на любой вопрос.

— Вы и мсье Хью, у вас все в порядке?

Катарина покачала головой и тихо сказала:

— Кто это может знать? — затем громко продолжила. — Мы с Хью уже много лет друзья. Небольшое недоразумение за шашками не может разрушить нашу дружбу.

Аврил бросил на нее протестующий взгляд.

— Я вовсе не такой глупый, каким кажусь, госпожа. Я знаю, что вы его любите. Все это знают. Вот о чем мы беспокоимся. Гладмур и Бастон знают вас с рождения, а Вес ли дю Фон считает вас красивейшей девушкой во всей Франции. Они опасаются, что ничего кроме вреда не принесет вам привязанность к человеку, за которого вы не сможете выйти замуж.

— Хью — честный человек!

— С этим никто и не спорит, но…

Катарина протянула руку и обняла мальчика за плечо.

— Все будет так, как должно быть, — успокоила его она. — Все в руках Божьих, — с этими словами девушка оставила Аврила и направилась к костру, где ее уже ждали. Мальчик сокрушенно покачал головой и пробормотал:

— В руках Божьих… и в руках Хью Вунэ.

У Катарины создалось впечатление, что основной заботой сопровождавших ее мужчин было сегодня накормить ее повкуснее. Ей подали нарезанную тонкими ломтями сочную молодую свинину, приправленную какими-то лесными ягодами. От обеда еще осталось немного сыра, а Аврил охладил кувшин с грушевым сидром в соседнем ручье.

Еда была великолепна, и настроение Катарины улучшалось с каждым съеденным куском. Ее удивляло только одно — Хью почему-то не появился за ужином. Чем яснее становилось, что его не будет, тем очевиднее окружающие старались развеселить ее. Но и она, и все остальные знали, что что-то не так.

В конце концов, она не смогла больше делать вид, будто ничего не происходит и, поблагодарив мужчин за ужин, отправилась в свою палатку. Сон не шел к ней, и она долго лежала в темноте с открытыми глазами, когда лагерь давно уже затих. Может быть, остальные правы? Может, и вправду глупо отдавать свое сердце человеку, с которым ей не суждено соединиться? Катарина не могла поверить, что это так. Что-то должно произойти, измениться, так, чтобы ей не пришлось всю оставшуюся жизнь страдать! Такая любовь, какая существует между ними, должна найти выход. Иначе где же справедливость?

И все же где-то в глубине души ее продолжали мучить сомнения. Почему Хью не замечает, что все в лагере знают об их чувствах друг к другу? И почему он не пришел на ужин? Вассалы посчитали его отсутствие плохим знаком, в этом она была уверена.

Хью сказал, что любит ее, но ни слова не произнес о том, как им найти выход из создавшегося положения. И каждый раз после поцелуя он отстранял ее от себя. Казалось, он обнимал ее, не в силах справиться с обуревающей его страстью, но каждый раз сожалел о случившемся.

Когда он обнимал, когда целовал ее, Катарина чувствовала всю глубину его чувств. Но после этого он всегда старался держаться от нее на расстоянии. Причем очередную попытку к сближению всегда должна была делать она.

Лежа без сна в своей палатке, она старалась отмахнуться от настойчивых голосов, шепчущих ей на уши, что она поступает дурно. Хью сказал, что любит ее, но что-то во всем этом было не так.

* * *

На следующий день, когда Катарина встала, небо было затянуто тяжелыми, низкими тучами. Дорога, по которой они ехали, была более оживленной, разбитая множеством копыт и тележных колес. Лошадь Катарины без конца поскальзывалась на скользкой грязи, и девушка ехала молча, сосредоточенная на том, чтобы удержаться в седле.

Впрочем, все ее спутники сегодня были неразговорчивы. Хью не сказал ей ни единого слова. Он скакал на своем коне далеко впереди отряда и только в полдень прислал Аврила сказать Катарине, что привала не будет.

— Мы, наверное, совсем уже близко от Парижа, — предположила она.

Аврил поморщился.

— Верно. Мсье Гриер говорит, что мы менее чем в лиге от Королевского дворца, но мсье Хью изменил план. Мы не будем заезжать в Париж, а прямо отправимся В Шантильи. Похоже, он хочет достичь аббатства вовремя.

Все, что Катарина смогла произнести в ответ на эти слова, был лишь огорченный вздох, сорвавшийся с ее губ.

Аврил сердито хлестнул своего пони.

— Видите, как ваш рыцарь смотрит на вещи, госпожа? Вчера он гулял с вами по лесу, а сегодня так спешит доставить вас в аббатство, что не хочет даже остановиться перекусить. Я крайне разочарован своим хозяином. Крайне!

— Нет, Аврил, нельзя говорить так о Хью. Он не позволил себе ничего, что могло бы затронуть мою честь. К тому же доставить меня в аббатство, это именно то, что он пообещал сделать моему отцу.

Юный паж скривил лицо в гримасе неудовольствия.

— Не знаю, не нравится мне все это, — покачав головой, он добавил. — Мы будем в аббатстве до захода солнца, так что приготовьтесь, госпожа Катарина.

Аврил поехал вперед, и, когда стих стук копыт его пони, Катарина почувствовала, как ее сердце сжалось от отчаяния. До захода солнца! Еще до захода солнца ей придется сказать Хью прощай. Все оставшееся время поездки она молила Бога: — Господи, пусть что-нибудь произойдет! Сверши чудо и дай нам хоть малейший шанс!

* * *

Монастырь стоял на вершине пологого холма, окруженного невысокой каменной стеной, с прилегающими к нему полями, которые теперь уныло пустовали. Сбор урожая был закончен, и аббатство, по-видимому, готовилось к длинной зиме. С каждым шагом Катарине казалось, что она приближается к тюрьме, в которой ей придется провести долгие зимние месяцы. До этого она с удовольствием представляла себе спокойную жизнь в окружении послушниц, молитвы, помощь в обучении детей грамоте, теперь же она с ужасом ждала этого.

Ворота аббатства были открыты, что являлось обычным делом для монастырей. Путники всегда могли найти приют в тихой обители, и ворота закрывались только во время войны, или чтобы обеспечить безопасность гостей. Поднимаясь по грязной, извилистой дороге, Катарина видела послушниц в черных одеяниях с белыми воротниками, убирающих остатки соломы с полей. Зимой они будут выбирать из земли камни, чтобы почва не потеряла своего плодородия.

Само аббатство было тихим и уютным. Бледно-желтые стены образовывали правильный квадрат, в котором кроме самого здания аббатства были расположены пекарня, мастерская по окраске шерсти, прядильня и скотный двор.

Когда они подъехали к дверям аббатства, настоятельница уже ждала их у входа. Это была женщина необыкновенной красоты, которую не могло скрыть скромное монашеское одеяние. Она стояла, гордо выпрямившись и сложив руки на груди, внимательно наблюдая за приближающимися путешественниками. Когда отряд остановился перед ней, она, не обращая ни малейшего внимания, ни на Хью, ни на остальных мужчин, подошла прямо к Катарине. Взяв руки девушки в свои, настоятельница ласково сказала:

— Дитя мое, мы рады видеть вас в нашей скромной обители.

Катарина вежливо кивнула.

— Не могу выразить, как я рада, что, наконец, добралась сюда, — сказала она.

Повернувшись к Хью, аббатиса продолжала:

— Добро пожаловать, мсье Вунэ. Мы узнали о вашем приезде из последнего письма, полученного нами от графа и графини де Трай, — на лице ее появилось выражение озабоченности, и она продолжала. — Я хочу поговорить с вами наедине, как только это будет возможно, но сначала я провожу нашу гостью.

Катарина спешилась, и настоятельница приказала двум монахиням позаботиться о ее лошади. Взяв Катарину за руку, она повела ее внутрь аббатства. Коридоры, по которым они шли, были тихими и пустынными. Когда они вышли во внутренний дворик, Катарина увидела, что посреди него бьет небольшой фонтан, а трава еще сохранила свежесть и зеленый цвет. Повсюду были разбиты клумбы, на которых еще цвели осенние цветы и разнообразные лекарственные травы. В альковах, которых было довольно много по стенам коридора, стояли статуи Христа и Пресвятой девы Марии. Они шли мимо простых деревянных дверей, и Катарина знала, что вскорости она откроет одну из них и войдет в клетку, которая будет ее домом в следующие шесть месяцев. Они поднялись по ступенькам и прошли на второй этаж, где оказались в точно таком же коридоре, с такими же альковами и дверями. Настоятельница подошла к одной из дверей и открыла ее.

— Входи, дитя мое, — позвала она.

Катарина последовала за ней и оказалась в простой, ничем не украшенной комнате. Келья была довольно узкой и не очень длинной, с единственным мал ньким окошком, смотрящим на монастырскую дорогу. Там стояла небольшая жесткая кровать, на которой лежал набитый соломой матрац, грубая холщовая простыня, изготовленная, по видимости, здесь же, в аббатстве, и тонкое шерстяное одеяло, плотно заправленное под матрац и разглаженное так, что на нем не было ни морщинки. Катарина провела рукой по одеялу и с удивлением обнаружила, что более мягкого одеяла ей не приходилось еще встречать в своей жизни.

Словно прочитав ее мысли, аббатиса кивнула.

— Оно изготовлено из шерсти наших собственных овец. Мы часто продаем одеяла, чтобы купить то, чего не можем произвести сами, к примеру, подковы или зимние башмаки. Думаю, это одеяло вполне удовлетворит вас.

Катарина согласно кивнула и улыбнулась.

— Оно превосходно.

— Рада слышать это. Некоторые из наших гостей высказывали свое неудовольствие простотой убранства келий.

— Вас, по-видимому, часто посещают путешественники? — предположила Катарина.

— Да, дитя мое. Многие из них остаются на ночь, некоторые живут дольше, — вернувшись к делу, она продолжала. — Вы увидите, что мы здесь довольствуемся малым, стараясь больше заботиться о душе. Службы обязательны перед каждой трапезой. Так же, как и заутреня, дневная служба и вечерня. Вообще обеты можно исполнять в любое время суток. Если вы не молитесь, то лучше посвятить это время работе, чтобы избежать соблазнов, посылаемых нам врагом рода человеческого.

— Работать — значит молиться, — кивнула Катарина, повторяя одно из высказываний отца Готфрида.

— Верно, дочь моя. Человеку, не страдающему ленью, всегда есть чем себя занять. Я поняла из слов вашей матери, что вы неплохо разбираетесь в травах и снадобьях.

Катарина снова кивнула.

— Мы рады будем, если вы поможете готовить лекарства и облегчите тем самым участь страждущих. Библиотека тоже в вашем распоряжении. У нас большая коллекция манускриптов.

— Я не стану впустую тратить время, госпожа.

— Вы можете называть меня сестрой Марианной, Катарина.

Девушка устало кивнула в третий раз.

— Ну а теперь, — продолжала настоятельница, — я полагаю, вы хотели бы умыться и отдохнуть после столь долгого путешествия. Я скажу, чтобы принесли чан и теплую воду.

— Вы очень добры ко мне, сестра Марианна.

Катарине недолго пришлось оставаться в своей комнате одной. Почти сразу же после ухода настоятельницы в дверь раздался настойчивый стук. Катарина открыла дверь и увидела двух послушниц, пухленьких коротышек с румяными щеками, сверкающими синими глазами и белозубыми улыбками.

— Добрые вечер, госпожа, — проворковала одна из них, проходя мимо Катарины в комнату. — Простите за беспокойство, но преподобная Марианна…

— Наша благочестивая мать настоятельница, — продолжила вторая монахиня.

— Совершенно верно, — оборвала ее первая, — наша настоятельница, с которой, — она бросила на свою товарку взгляд, ясно говоривший: «Не вмешивайся!» — вы уже знакомы, попросила нас приготовить вам ванну.

— И еще кое-что, — опять вступила в разговор вторая.

— Да, еще кое-что… а о чем это она просила?

— О том, чтобы…

— А, потом, сначала ванна. Всему свое время, как сказано в Писании. После такого долгого путешествия самое главное — это вымыться.

— Тогда помоги мне, — позвала ее подруга.

— О да, конечно, Эдит, почему же ты сразу не позвала меня?

— Потому что ты болтала без перерыва, почему же еще?

— Ох, верно. Придется сегодня вечером прочитать вдвое больше молитв. Я такая болтушка!

— Полно, дорогая. Не стоит быть слишком строгой к себе. Не такой уж и великий грех ты совершила.

Катарина молча наблюдала, как та, которую называли Эдит, тяжело дыша и отдуваясь, втащила в комнату большой деревянный чан.

— К сожалению, это не медный, госпожа, но мы здесь, в аббатстве, не стремимся к удобствам. Главное — это спасение души.

— Конечно же, — согласилась Катарина. — Несколько дней я провела верхом или в палатке, а один раз, когда мне удалось принять ванну… — Катарина вздрогнула при воспоминании об этом. — Короче, я бы ни за что не променяла этот деревянный чан на тот, медный.

Обе монахини, оставив дела и сложив руки перед собой, приготовились слушать, глазки их заблестели от любопытства. Впрочем, увидев, что Катарина не собирается продолжать, они снова взялись за приготовления.

— Теперь вода, Жюли, — скомандовала сестра Эдит. — Мы должны принести ведра.

— Они в коридоре, дорогая.

— Тогда принеси их.

— Мне понадобится помощь, дорогая.

— Естественно, а для чего, по-твоему, я здесь? — заявила Эдит и продолжала, обращаясь к Катарине. — Раздевайтесь, дорогая.

Катарина сбросила тунику, платье и башмаки, а круглолицые монашки втащили в комнату по большому ведру с водой.

— Полезайте в чан, дорогая, не смущайтесь, — деловито распорядилась Эдит.

Сестры Жюли и Эдит позаботились обо всем, и Катарине не осталось другого выхода, как только повиноваться. Ей не пришлось отдохнуть и расслабиться в этот раз, так как сестры тут же деловито принялись за работу. Первое ведро было весьма бесцеремонно вылито на голову Катарины, после чего одна монахиня принялась тщательно мыть Катарину спереди, а вторая повторяла ту же процедуру со спины. Затем девушку снова окатили водой, и вымыли ее волосы. Когда мытье было закончено, у Катарины было ощущение, что ее не вымыли, а выстирали, причем прачки ей попались весьма усердные.

— Здесь у нас не носят красивой одежды, — заявила сестра Жюли, когда они вместе с Эдит насухо вытерли ее льняными полотенцами. — Сестра Марианна прислала вам удобные вещи.

Сестры тщательно расчесали ее волосы, не переставая болтать с такой скоростью, что Катарина подумала, что еще чуть-чуть, и у нее закружится голова.

— Мы так рады, что вы приехали к нам, дорогая. Я обожаю молодых дам, приезжающих к нам учиться, — тараторила сестра Жюли. — Вы чуть старше, чем те, что приезжают к нам обычно, но я думаю, это еще и лучше. Так чудесно увидеть новое лицо… и так романтично! Настоятельница сказала нам, что вы вскоре выходите замуж. За барона! Счастливица! Сама бы я не смогла нигде больше жить, кроме нашего любимого аббатства, где я могу посвятить все свое время Господу нашему, Иисусу Христу. Но если бы я была не я, то ничто бы не устроило меня в жизни больше, чем выйти замуж за барона. Ну вот, — с облегчением сказала она, заканчивая заплетать Катарине косы. — Так ваши волосы не будут слишком бросаться в глаза. Нам здесь подобает быть поскромнее, и Господь не оставит нас.

Эдит принесла мягкую льняную блузу со шнуровкой на воротнике и запястьях, поверх которой должно было быть надето шерстяное платье песочного цвета. Катарина хотела уже натягивать блузу, но сестры мягко отстранили ее руки, и сами облачили Катарину в блузу, платье, толстые шерстяные рейтузы и пару простых кожаных туфель. Волосы девушки уже были заплетены в косу, и монахини собрались было надеть ей на голову апостольник[16], но Катарина протестующе подняла руку.

— Нет, сестры, — тихо, но твердо сказала она, — я не надену этого.

Монашенки взглянули друг на друга и нахмурились.

— Но…

— Я не привыкла носить головные уборы, — объяснила Катарина и повернулась к простенькому ночному столику, стоящему рядом с кроватью, взяла с него ладанку на цепочке и надела на шею.

— Какая очаровательная вещица, — осторожно заметила Жюли. — Однако, украшения — одно из проявлений гордыни, неприемлемой для истинного христианина, поэтому было бы правильным не надевать это до тех пор, пока вы не покинете нас.

Катарина прикусила губу и тряхнула головой.

— Я ношу это не в качестве украшения, это мой талисман. Он был подарен мне родителями, и я никогда не снимаю его.

Сестра Эдит подошла поближе, чтобы взглянуть на массивный золотой медальон.

— Посмотрите, — Катарина перевернула медальон, — здесь надпись, сделанная моими родителями.

— Вижу, — закивала Эдит. — Думаю, сестра Марианна поймет, что здесь написано, мы должны будем сказать ей.

Жюли согласно закивала. Катарина улыбнулась обеим:

— Я удвою сегодня свои молитвы за то, что не ношу апостольника и отказываюсь снять медальон.

Лицо Эдит просветлело, а Жюли с облегчением рассмеялась.

— Как вам будет угодно, госпожа Катарина. Мы все не без греха и остается только молить Господа о прощении.

— Были бы все наши гости такими покладистыми, — заметила Эдит, закатив к небу глаза.

— Да уж, та бы никогда не согласилась признать свои грехи, — сестра Жюли так энергично затрясла головой, что ее полная грудь заколыхалась ей в такт.

— Слава Всевышнему, она скоро уедет от нас.

— А мне завтра целый день придется провести на коленях перед алтарем — слишком часто я думала о ней плохо, — призналась сестра Жюли.

— Ну, моя дорогая, по крайней мере, половина наших сестер согласится с тобой. Что же тут поделаешь, я не думаю, что мы обязаны были любить ее.

Катарина с интересом прислушивалась к их разговору. Судя по всему, здесь были и другие гости и, похоже, не все они удостаивались расположения монахинь. В это время в вечернем воздухе разнесся колокольный звон.

— Ох ты, Господи, скоро вечерняя месса! — воскликнула сестра Эдит, — как время-то бежит. Ну, вы были славной девочкой и не захотите пропустить вечерней мессы, так что поторопитесь. А чан мы уберем позже.

Обе монахини поспешили к двери.

— Эдит, дорогая, — вдруг спохватилась сестра Жюли, — ты забыла о втором поручении!

— Каком поручении, Жюли? Что ты имеешь в виду?

— Ну, конечно же, письмо, то, которое преподобная матушка велела сразу же отдать госпоже Катарине.

— Ах, да! — сунув руку в карман своего одеяния, сестра Эдит извлекла оттуда пакет и протянула его Катарине.

— Я так рада, что не забыла о нем.

— Но ты забыла о нем, — мягко напомнила ей сестра Жюли.

— А с твоей помощью вспомнила, — нашлась Эдит. — Катарина, дорогая, не задерживайтесь с чтением, скоро месса.

С этими словами обе толстушки поспешили по коридору в сторону часовни.

* * *

Катарина быстро сломала восковую печать на пакете. Письмо было от отца, и девушка решила, что он просто хочет подбодрить ее. Катарина обрадовалась письму, она очень соскучилась по дому и родителям, поэтому решила, что сейчас быстро просмотрит его, сходит к мессе, поужинает, а затем еще раз внимательно прочтет его, наслаждаясь каждым словом и вспоминая о тех, кого оставила в Авиньоне.

Развернув пергаментный свиток, Катарина принялась читать письмо, написанное быстрым отцовским почерком.

«Моя дорогая Катарина! Надеюсь, ты прибыла в Шантильи к преподобной матушке Марианне в добром здравии. Я очень обязан господину Хью за то, что он любезно согласился сопроводить тебя в аббатство. Мы с твоей матерью надеялись, что ты проведешь полгода под гостеприимной крышей монастыря и затем отправишься к своему жениху. Однако вскоре после твоего отъезда к нам прибыл посланец от герцога Страсбургского. Он привез нам печальное известие.

В тот самый год, когда Хью уехал в Иерусалим, германский король Конрад тоже отправился со своей армией в Константинополь. Их сопровождало большое количество пилигримов. Я не знаю подробностей происшедшего, мне известно только, что когда германская армия находилась всего в нескольких днях пути от Константинополя, их окружило огромное войско сарацинов. Тридцать пять тысяч мужчин, женщин и детей пали жертвами мусульманских мясников. Среди них был и Густав, твой нареченный жених…»

Слова на пергаменте расплылись перед глазами Катарины в бесформенные пятна. Силы изменили ей, и она присела на низкую кровать, глядя перед собой широко открытыми глазами. Тысячи мыслей вертелись в ее голове, постепенно складываясь в одну, которая с каждой минутой приобретала все более четкие и ясные контуры. Внезапно она вскочила на ноги, бросилась к двери и опрометью кинулась вниз по лестнице.

В аббатстве царила тишина. Никто не ходил по коридору, пусто было во дворе, ни звука не доносилось из келий. Откуда-то издалека до Катерины доносился латинский речитатив. По-видимому, все послушницы были на вечерней мессе. Катарина огляделась. Где же Хью? Она должна разыскать Хью! Дом для приезжих! Он там! Это совсем недалеко, чуть в стороне от остальных строений. Там специально созданы удобства для посещающих монастырь знатных гостей.

Катарина мчалась так быстро, как только могли нести ее ноги. В окнах мелькали отблески очага и факелов. Хью должен быть там! Задыхаясь, Катарина подбежала к тяжелой дубовой двери и со скрипом отворила ее. Дверь глухо стукнула о каменную стену.

Она оказалась в довольно большом зале, где у очага собрались те, кто не пошел к мессе.

— Где Хью? — выдохнула Катарина. Перед ней во весь свой рост вырос Гладмур.

— Госпожа Катарина. Вам нельзя здесь находиться!

— Мне нужен Хью, срочно! Это крайне важно!

Подоспевшие Гриер и Бастон встали рядом с Гладмуром с выражением решительности на лицах. Катарина в смущении покачала головой;

— Почему вы так странно себя ведете? — спросила она. — Где Хью?

— Какое это имеет значение, госпожа Катарина? — мягко сказал Весли дю Фон. — Вас доставили в аббатство. Хью выполнил свое обещание, а теперь ваши пути расходятся.

Звук открывающейся двери привлек внимание девушки, и она обернулась.

То, что она увидела, заставило ее замереть на месте. Время, казалось, остановилось. По-прежнему держа в руке письмо отца, она смотрела, как откуда-то из боковой комнаты появился Хью. Он повернулся и подал руку женщине, идущей вслед за ним, а затем с почтительностью, как будто это была сама королева, ввел ее в зал. Поклонившись, он приложился к ее украшенной драгоценностями руке. Женщина взглянула на Катарину, и губы ее скривились в презрительной усмешке. Проследив за ее взглядом, Хью обернулся и увидел Катарину.

На секунду их взгляды встретились, затем Катарина медленно, с достоинством, отвернулась. Ее как будто окатили ледяной водой. Внутри все застыло, комок подступил к горлу, когда она услышала откуда-то издалека слова Хью:

— Адель, прости, но я должен…

— Должен что? Я ждала тебя пять лет, даже приехала сюда, чтобы поскорее раскрыть тебе свои объятья. Что может быть такого важного, что могло бы помешать нам теперь оставаться вместе?

Ответа Хью Катарина не слышала. Она почувствовала, как сильная рука обняла ее за плечи.

— Пойдемте с нами, госпожа Катарина, сегодня у вас был тяжелый день.

Она не помнила, как оказалась снова в своей келье, как преодолела двор, как поднималась по ступенькам. Когда она пришла в себя, то уже лежала на узкой кровати, уткнувшись лицом в подушку, а две пухлые сестры подносили к ней нюхательную соль и еще какие-то снадобья.

Она не слышала их голосов, что-то бесконечно бормотавших в полумраке комнаты. Все, что она слышала, это шум дождя, барабанившего по черепичной крыше аббатства, по окрестном полям, по ее сердцу.

Глава пятнадцатая

Дождь барабанил час за часом и ночи, казалось, не будет конца. В комнате Катарины слышался приглушенный разговор, кто-то ходил взад и вперед за дверью, но ей ни до кого не было дела. Она как сквозь сон видела тени Бастона, Гриера, Гладмура и дю Фона, о чем-то тихо шептавшихся при свете единственной свечи, освещавшей ее келью. Ей ни с кем не хотелось говорить, и она лежала на своей кровати, позволяя слезам беззвучно стекать на набитый соломой матрас.

Катарина вслушивалась в шум дождя с благодарностью, он был как бальзам на ее измученную душу, пополняющий источник, из которого струились ее слезы, давая ей возможность выплакать боль, обиду, одиночество и печаль. Она знала, что Аврил сидит на маленьком трехногом табурете в ногах ее кровати, но не смотрела на него. Однажды он тихо позвал ее по имени, но она отвернулась к белой чистой стене и не ответила ему. Ей не хотелось говорить с ними, не хотелось слушать их соболезнования, не хотелось видеть выражение боли на их лицах и слушать, как Аврил говорит о том, сколько горя доставил ей Хью. Она хотела только одного, чтобы кончилась эта бесконечная ночь, а с ней и боль, которая пульсировала в ее сердце.

В конце концов, Катарина погрузилась в глубокий сон и уже не слышала и не видела ничего. Когда она снова открыла глаза, в келье уже было совсем светло, а на белой стене играли солнечные зайчики. Катарина повернулась на спину и провела рукой по распухшим от слез глазам. В дальнем углу комнаты сестра Жюли отложила вышивание и, подойдя к ней, присела на кровать, заняв почти половину своим пухлым телом.

Она смотрела на Катарину с выражением участия на круглом лице.

— Мне так стыдно, — призналась она, наконец, выжимая полотенце, лежавшее в тазу с водой рядом с кроватью. — Стыдно за то, что я вчера наговорила тут о бароне, о вашем замужестве и о том, какая вы счастливица. — Она ласково приложила влажную, прохладную ткань к лицу Катарины. — Я и не подозревала, какие новости ожидают вас в этом письме.

Катарина слабо улыбнулась и отрицательно покачала головой.

— Это не ваша вина, сестра.

— Мы все так расстроены, моя дорогая. Вы плакали и плакали, и никто не понимал, в чем дело. Ваши спутники тоже ничего нам не сказали. Мужчины бывают такими скрытными! Но вот, наконец, сестра Марианна решила прочитать письмо от вашего батюшки. Тут-то нам все и стало ясно. Подумать, вся жизнь ваша изменилась в одно мгновение, когда вы прочитали его. Но, милая моя, надо положиться на милосердие Господа нашего. На все воля Божья и на все есть причины, не ведомые нам. Надо молиться, — заключила она. — Молиться и трудиться.

— Где Аврил? — тихо спросила Катарина.

— Аврил? А, это тот симпатичный маленький паж, который просидел всю ночь у вас в ногах, как собачонка! Он уехал, моя дорогая.

— Уехал?

— Да, рано утром, как только кончился дождь.

— А Гладмур и де Фон? А Хью?

— Все уехали вместе, а с ними и эта тощая госпожа Адель.

Катарина закрыла глаза и вздохнула.

— Да, конечно.

— Настоятельница хотела бы видеть вас, как только вы сможете прийти. Могу я сказать, что вы скоро посетите ее?

Катарина прикрыла глаза и вздохнула.

— Да, конечно, передайте ей, что я скоро буду готова. Мне нужно всего несколько минут, чтобы прояснилось в голове.

Менее чем через час Катарина была готова. На той табуретке, что ночью служила не самым удобным сиденьем для Аврила, она нашла чистую блузу и платье того же цвета, что и вчерашнее. Катарина причесалась и заплела волосы, умыла лицо прохладной водой, сделала несколько глубоких вдохов, как учила ее мать, взяла себя в руки и приготовилась к встрече с миром, в котором для нее больше не было надежды.

Она нашла сестру Марианну склонившейся над ворохом сухих листьев иссопа. Подняв один лист, Катарина размяла его в пальцах, чтобы ощутить знакомый аромат лечебного растения, напомнивший ей о тех временах, когда мать учила ее разбираться в травах.

— Доброе утро, дитя, — приветствовала девушку настоятельница, поднимаясь на ноги. — Ты не против, если мы с тобой немного пройдемся? Ноги мои теперь устают быстрее, чем в молодости, и я считаю не лишним изредка упражнять их, — сестра Марианна сняла перчатки, в которых она разбирала травы, и набросила на себя накидку. Кивнув Катарине, она направилась к выходу из аббатства, а оттуда в поле. Девушка молча последовала за ней.

— Я знаю о печальных новостях, госпожа Катарина. Жаль, что содержание письма мне не было известно заранее; в этом случае я могла бы подготовить вас, и происшедшее не явилось бы таким ударом. Я очень сожалею, что так случилось.

Катарина проглотила подступивший к горлу комок. Что ж, наверное, хорошо, что настоятельница и остальные монашенки считают, что именно гибель барона вызвала такую реакцию с ее стороны. По крайней мере, они не подозревают, что она влюблена в другого мужчину, и именно то, что она увидела его с нареченной невестой, вызвало такую боль.

— Здесь уж ничего не поделаешь, матушка. На все воля Божья, — тихо сказала она.

— Это так, дорогая Катарина, но твою рану надо исцелить, и я не знаю более подходящего места для врачевания души, чем монастырь. Здесь многие обрели душевный покой. Я верю, что мы сможем помочь тебе.

Катарина с удивлением посмотрела на нее. Настоятельница продолжала:

— Я знаю, что целью и причиной твоего приезда к нам было подготовить тебя к замужеству. Но многое здесь может помочь тебе. Покой и труд, вот что лечит. Работа занимает руки и отвлекает от тягостных мыслей. Ты увидишь, что то, чем мы занимаемся здесь, в аббатстве, не оставляет времени на воспоминания. К тому же здесь ты сможешь принести много пользы.

Катарина не знала, что отвечать. Она ни о чем не думала, кроме того, что Адель оказалась живой и невредимой, и Хью, по всей вероятности, послал за ней, чтобы она встретила его здесь, в аббатстве. Теперь она понимала, почему Хью не захотел заехать в Париж, а решил сразу же ехать в Шантильи, где его уже ждала Адель. Только одна мысль о том, что Хью послал за Аделью, вызвала такую боль в груди Катарины, что несколько мгновений она не могла вздохнуть. Настоятельница тем временем степенно продолжала свой рассказ о том, чем занимают себя послушницы в монастыре:

— У нас есть пчелиные ульи, на зиму мы варим разнообразные варенья и желе. Выращиваем мы и самые разнообразные травы, полынь и горчицу, шалфей и эвкалипт. Все это собирается для приготовления целебных настоев и мазей. Мы еще п учим детей, Катарина. Твои родители написали мне о том, что у тебя есть определенный талант в этой области. Молодые женщины, которые должны провести здесь зиму, будут учиться искусству вышивания, вязанию, игре на музыкальных инструментах. Почему бы им не научиться читать и писать, а также тому, какие травы, надо применить, если заболеет кто-то из их крестьян.

Сестра Марианна остановилась посреди поля и огляделась вокруг.

— Здесь так мирно, Катарина. Лучшего места для успокоения не найти.

Катарина закрыла глаза и вдохнула свежий, прохладный осенний воздух. Она подумала, что не сможет ехать домой прямо сейчас. По той же дороге, по которой они ехали с Хью. Одна только мысль об этом была невыносимой для нее. Открыв глаза, она улыбнулась аббатисе.

— Я остаюсь.

Сестра Марианна ободряюще пожала ей руку.

— Я сообщу твоей семье.

* * *

Катарина заглянула в большой горшок, стоявший на плите и кивнула Эсселине, бросающей щепотки пряностей в кипящую жидкость.

— Теперь надо хорошенько это размешать и дать остыть. Когда загустеет, можно будет разложить смесь по горшочкам, — сказала она, кивая в сторону приготовленной посуды. Девушка принялась мешать варево деревянной ложкой, а Катарина подошла к окну и взглянула на холмы Шантильи.

Прошло уже два месяца с той поры, как она приехала в аббатство. Дни ее были заполнены тишиной и покоем. У нее появилось множество подруг среди монахинь, особенно много времени она проводила с сестрами Эдит и Жюли. Эта парочка по-прежнему была неразлучной. Обе монахини носились с Катариной, как наседки. Впрочем, Катарину было за что ценить. Знания по медицине, которыми она щедро делилась с монахинями, оказались во многом новыми, и вскоре два барона из Парижа даже отправили в монастырь своих дочерей специально для того, чтобы они поучились у Катарины. Она была очень занята в монастыре. Ей было хорошо здесь, но она не забыла.

Все вокруг было покрыто тонким слоем белого снега, и она вспомнила ту ночь, когда они с Хью прятались в кусте можжевельника. Прислонившись спиной к каменной стене, Катарина позволила своим мыслям унестись к тем счастливым временам. Она вспомнила Хью, скачущего на своем Цефее за кабаном или оленем еще в те времена, когда ей было двенадцать. Каким сильным и безупречным казался он ей тогда. Как же она не смогла разглядеть его истинного лица? Как не поняла, что он просто хотел приятно провести с ней время?

Она вспомнила злые слова Жофрея Уинфри. Голос его звучал в ее ушах, как ни старалась она прогнать воспоминания о событиях той трагической ночи. Как часто она слышала эти слова — во сне, во время работы, снова и снова. Злые, резкие, безжалостные слова. Она не поверила им, но они оказались правдой. «Мы говорим, что стремимся к правде и благочестию, Катарина, но мы всего лишь пленники собственных страстей. Что же хуже? Признать правду или скрывать ее?»

Катарина ненавидела Жофрея Уинфри тогда, продолжала ненавидеть его и сейчас. Но он оказался более честным человеком, чем тот, которого она любила.

К Катарине подошла Эсселина, глаза ее возбужденно блестели.

— Катарина, представляешь, у нас на Рождество будут гости!

Катарина взглянула туда, куда указывала пальцем ее подруга. Она увидела двух всадников, скачущих по белой дороге по направлению к аббатству.

— Рыцари, — сказала она с грустной усмешкой. — Это всего лишь пара рыцарей.

* * *

— Мир вам в светлое Рождество, — крикнул Теренс монахиням, вышедшим встретить их у дверей аббатства. Спешившись, он низко поклонился, прижимая покалеченную руку к туловищу.

— И вам счастливого Рождества! — хором ответили монахини.

— Прямо, как жирные куропатки, ждущие, чтобы их подали к столу, — шепнул Жан ему на ухо.

Теренс широко улыбнулся и кивнул.

— Можем ли мы предложить вам кров в эту холодную ночь? — осведомилась одна из монахинь.

— Конечно, можете, — ответил Теренс. — Нам много не требуется. Хватит и соломенного тюфяка в хлеву.

— Ну что вы, мсье, — возмущенно заговорила вторая послушница. — У нас прекрасный дом для гостей, вам там будет удобно. Там вам подадут горячий ужин. Наш долг оказывать путешественникам такого рода услуги.

Теренс снова поклонился, благодаря монахинь за гостеприимство.

— В таком случае следуйте за нами, — сказала одна из сестер и направилась в сторону конюшни. — Мы предложим вам кров и стол, но за своими лошадьми вам придется ухаживать самим.

— Мы у вас в долгу, сестры.

— Куда вы едете? — поинтересовалась одна из сестер, та, которая показалась Жану более разговорчивой.

— Скажите, сможем ли мы сегодня увидеть настоятельницу?

Обе монашки резко остановились и с подозрением посмотрели на него.

— Я уверена, что настоятельница встретится с вами завтра, — вежливо сказала одна из них. —

Сейчас она на мессе, затем будет вечерняя трапеза, затем исповедь. Потом она будет молиться, а потом будет уже слишком поздно, чтобы принимать посетителей.

— Боюсь, моему другу необходимо увидеть ее, — мягко сказал Теренс, бросив на Жана предостерегающий взгляд. — Видите ли, мы полагаем, что его сестра находится в монастыре.

— Ваша сестра!? О, как это чудесно! Так на кого же вы похожи? — воскликнула одна из монахинь, внимательно разглядывая Жана в свете заходящего солнца.

— Он похож на сестру Констанцию, дорогая, — заявила вторая.

— Нет, нет, ты ошибаешься, у него черты сестры Дельфины-Марии.

— Да нет, это ты ошибаешься.

— Вы обе ошиблись, сестры, — вставил, наконец, слово Жан. — Мою сестру зовут Катарина. Катарина де Трай, и она не послушница, а гостья.

— Катарина! Вы брат нашей дорогой Катарины? Как чудесно! — воскликнула та из сестер, что показалась Теренсу чуть меньше ростом. — Вот будет сюрприз для нее! Она ведь не знает, что вы приезжаете, верно?

— Нет, я не успел послать письмо, — объяснил Жан.

— Чудесно, тогда вот что мы сделаем…

— Теренс! Жан! О, Жан! — Катарина свесилась с балкона второго этажа, оживленно размахивая руками.

— Катарина! — воскликнул Жан.

— Подождите! — крикнула она. — Я сейчас!

Девушка скрылась в комнате и несколькими мгновениями спустя, выбежала к ним навстречу. Крепко обняв брата, она крепко расцеловала его в обе щеки, затем, наступила очередь Теренса.

— Откуда вы взялись? — смеясь и плача, спрашивала она. — И почему вы не прислали письма, я бы смогла подготовиться к вашему приезду!

Жан добродушно рассмеялся и взъерошил тщательно уложенные волосы сестры.

— Похоже, ты слишком долго пробыла в аббатстве. Ты становишься такой же болтливой, как и остальные послушницы.

Две монахини с укоризной взглянули друг на дружку, а Катарина улыбнулась.

— Если это и так, то только потому, что я сберегла слишком много слов за последние два месяца. Впрочем, довольно разговоров. Сейчас я провожу вас в дом для гостей, где мы сможем спокойно сесть и поговорить.

Вечер прошел весело. Сидя у очага в гостевом доме, они делились друг с другом событиями последних месяцев, как будто со времени отъезда Катарины прошли годы. Заходила сестра Марианна, чтобы поприветствовать гостей, а монахини принесли им сытный, вкусный ужин. Катарине хотелось узнать обо всем; она скучала по родному гнезду, по родным и близким. Она узнала, что ее маленькие сестрицы живы и здоровы, так же, как и остальные родственники. Она не забыла спросить и об Амаранте, о том, хорошо ли Фома заботится о ее соколе. Все интересовало ее, и Теренс с Жаном едва успевали отвечать на ее вопросы.

Было уже совсем поздно, и Жан давно отправился спать, когда разговор, наконец, зашел о Хью.

— Не получала ли ты каких-либо вестей от моего брата? — поинтересовался Теренс, когда они с Катариной вдвоем мирно сидели у очага.

— Нет, Теренс, — тихо сказала Катарина. — Он уехал на следующее утро после нашего приезда сюда, и больше я о нем ничего не знаю.

— Что же все-таки произошло, Катарина?

— О чем ты? — у Катарины не было ни малейшего желания снова вспоминать о последних часах, проведенных ею вместе с Хью. — Мы приехали сюда, мужчины отдохнули ночь и уехали. Что еще?

— Не думаю, что все было так просто, — искоса взглянув на нее, покачал головой Теренс. — Так же, как и ты, я ничего не слышал о Хью с того момента, как вы уехали из Авиньона. Это совсем на него не похоже. Когда вы уезжали, между вами не все было хорошо. Что случилось в дороге, Катарина? — он помедлил и продолжал. — Я беспокоюсь за него. Если тебе что-то известно, ты должна сказать мне.

— Я ничего не знаю о нем, Теренс, я говорю правду. Ничего, с тех пор, как он вместе с Аделью уехал отсюда.

— С Аделью? — спросил Теренс, видимо пораженный этим известием. — Откуда здесь взялась Адель?

Катарина переплела пальцы рук, старая боль снова напомнила о себе.

— Он послал за ней.

Брови Теренса поползли вверх.

— Послал за ней? Нет, Катарина. Хью никогда не послал бы за Аделью.

— Ты ошибаешься, Теренс, — Катарина почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза. — Наверное, ты плохо знаешь Хью. Он не тот, кем многие считали его.

Наклонившись вперед, Теренс уперся локтями в колени и внимательно всмотрелся в лицо Катарины.

— Я хорошо знаю своего брата и совершенно определенно могу сказать, что он никогда не послал бы Аделью. Особенно если учесть, как сильно любил он тебя!

— Любил меня? — голос Катарины дрогнул, и она не сразу смогла продолжать. — Нет, Хью не любил меня.

— Тогда ты должна мне сказать, почему так считаешь, — спокойно сказал Теренс.

Медленно, с усилием, Катарина начала рассказывать историю их путешествия. Она не упустила ничего, рассказала и о смерти Жофрея Уинфри. Когда она описала сцену, участницей которой стала в той самой комнате, где они сейчас сидели, Теренс надолго замолчал, а Катарина пошла умыть свое залитое слезами лицо.

Вернувшись, она медленно опустилась в кресло.

— Он всегда говорил мне о честности. О долге и чести. Казалось, он всегда стремился делать правильные вещи. Я не могла и подумать, что моя любовь ничего для него не значит. Я думала, если он по-прежнему помолвлен с Аделью, он скажет мне об этом. Он не должен был целовать меня, Теренс, но он сделал это. Он сказал, что любит меня, и я ему поверила. А днем позже он уже целовал Адель, — она пристально посмотрела на Теренса и продолжала. — Жофрей Уинфри был прав, и я ненавидела его. Хью говорил неправду, а я любила его. Это самое ужасное из всего.

— Жофрей Уинфри был плохим человеком, Катарина. Не стоит думать, что он был прав. Ты знаешь, что он послал своего пажа обратно в Авиньон?

Катарина удивленно посмотрела на него.

— Я помню, что его паж куда-то уехал. Аврил сказал мне об этом, потому что Уинфри заставлял других пажей прислуживать ему так же, как и своим господам.

— Он послал его в Авиньон с письмом для твоего отца. Насколько я знаю, письмо было написано, чтобы вызвать гнев Бернара в надежде, что он пошлет кого-нибудь другого, чтобы заменить Хью. Он утверждал, что Хью недостойно ведет себя по отношению к тебе. Но Бернар не доверял Уинфри и верил Хью.

— Это Жофрей вел себя недостойно, Хью никогда не позволял себе ничего, что могло бы оскорбить меня. Я потерялась в лесу в первую же ночь, и именно Хью спас меня.

— Значит, Бернар был прав, доверяя ему. Думаю, и ты была права.

— Я полностью верила ему. Я думала, что нам надо заботиться друг о друге. Я думала, что если есть причины, по которым нам нельзя делать этого, то Хью обязательно скажет мне об этом. Я же все сказала ему о бароне.

— Да, он знал, что между вами ничего не может быть, — кивнул Теренс.

— И я знала об этом.

— Тогда что же так задело тебя, Катарина? Что такое случилось, что Хью даже никого не оповестил, что добрался до Понтуаза живым и невредимым?

— Как ты не понимаешь, Теренс? Хью ни разу не сказал мне, что Адель жива. Зачем он целовал меня, зачем говорил, что любит?

— Может, у него просто не было сил не сказать тебе об этом?

Катарина сжала губы и почувствовала, как тугой комок снова подступает к горлу.

— Зачем он послал за ней, Теренс? Почему ей надо было приезжать в аббатство? Неужели стоило лишать нас последнего вечера вместе? Хью так хотел видеть Адель, так хотел забыть меня, что послал за ней. Конечно, он любит ее, Теренс… и не любит меня.

— Катарина, в том, что ты рассказала мне, многое неясно. Я собираюсь найти ответы на твои вопросы. Или сделать так, чтобы Хью сам ответил на них. Я пришлю тебе письмо из Понтуаза, обещаю тебе!

Катарина сидела, не шевелясь, повесив голову и сложив руки перед собой.

— Ты сможешь подождать? — спросил он. — Обещаю, что письмо ты получишь не позже, чем через две недели. Повремени до тех пор судить моего брата.

Какое-то время она не отвечала, погруженная в свои мысли. Она вспоминала, как бежала сюда, чтобы сообщить Хью известие о гибели своего жениха, как открылась дверь, и вошел Хью, целуя руку Адели. Он видел только Адель, а Катарина видела торжество в ее глазах.

Катарина наклонила голову, не пытаясь сдерживать вновь хлынувшие из глаз слезы.

— Я подожду твоих известий, — сказала она, наконец. — До тех пор я буду верить в него.

— Хорошо, — Теренс наклонился к ней и нежно поцеловал в лоб.

— Теренс, — прошептала она. — Он даже не сказал мне прощай.

— Может, он не хотел прощаться с тобой?

Катарина смотрела на огонь, уютно потрескивающий в очаге, а слезы чертили мокрые дорожки на ее похудевших щеках.

Глава шестнадцатая

Церемония была скромной. На ней присутствовали старший брат Хью с женой, семья Адели и священник. После самой церемонии бракосочетания не было ни торжеств, ни праздничного застолья, которых можно было бы ожидать от женитьбы хозяина замка, особенно такого большого и пышного, как Понтуаз. Адель считала эти обычаи «языческими» и «богопротивными». Единственное, на что она согласилась, был скромный семейный ужин, на который не были приглашены ни жители Понтуаза, ни вассалы, присягнувшие Хью на верность. Пока слуги и вассалы судачили о странной свадьбе нового герцога, Адель старательно угощала свою семью в Большом Холле Понтуазского замка.

— Адель, или я должен теперь называть тебя герцогиней? — рассмеялся Филипп де Пизан, взяв с подноса еще одну фазанью ногу. — Ты сегодня превзошла самое себя.

— Вы довольны, отец?

— Доволен? — фыркнул Филипп, вытирая пальцы о рукав. — Да я не знаю, как войду сегодня в двери.

Адель состроила гримасу, которую сама она считала любезной улыбкой, и отметила про себя, что прислуживающая им девушка с длинными волосами и пышной грудью слишком медлительна. Завтра она прикажет высечь ее ивовыми прутьями. Это послужит ей хорошим уроком, пусть знает, что леность на руку дьяволу, старание хорошо выглядеть ведет к еще более тяжелым грехам.

Петра, жена Жиля, подошла к ней и погладила по руке.

— Мы так рады, что ты теперь член нашей семьи, — сказала она.

Адель осторожно высвободила руку и посмотрела на свою невестку круглыми глазами.

— Довольно удачно получилось, — заявила она, — не так ли?

— Прости, о чем ты? — спросила Петра Вунэ.

— О том, что я с рожденья была помолвлена с человеком, который был не способен ни на что, кроме как продавать свое умение воевать, а теперь я — герцогиня.

— Едва ли будет справедливо говорить так о Хью, — возразила Петра. — Он всегда был одним из самых верных вассалов нашего короля и пользовался его доверием. Так же ценил его и король Балдуин Иерусалимский. Его талант вряд ли можно называть умением воевать.

— Зови это как хочешь, — пожав плечами, бросила Адель. — Если бы я не уговорила Хью встать под знамена крестоносцев, он бы не сидел сейчас в кресле герцога Понтуазского. Только благодаря милости Божьей мы сегодня находимся здесь.

— Это, конечно, так, — согласилась Петра, — но, думаю, в этом есть и немалая заслуга Хью.

Адель посмотрела на Петру так, как будто у той выросла вторая голова.

— Всем, что у нас есть, мы обязаны Господу, и только ему!

Хью отодвинул свой стул и встал из-за стола. Он больше не мог выносить этого ни единой минуты.

— Хью, куда ты? — спросила Адель, поворачиваясь к нему.

— Прогуляюсь по своим владениям, Адель. Ты не присоединишься ко мне?

Адель презрительно фыркнула только при одной мысли об этом.

— Нет, иди, если тебе это нужно. Я никогда не понимала, что за удовольствие месить ногами всю эту грязь и мерзость. Впрочем, вы, мужчины, мало в чем разбираетесь.

— Это не грязь и не мерзость, Адель, — сказал Хью с металлом в голосе. — Это моя земля. Земля, на которой мои крестьяне будут выращивать для нас хлеб и все необходимое для жизни. Тебе стоило бы относиться к ней с большим уважением.

— Полно тебе, — заявила Адель. — Все, что мне необходимо, даст мне Господь, если я буду усердно молиться. Тебе бы тоже не стоило забывать, что все, что мы имеем, дал нам Бог, а не какие-то грязные крестьяне.

Хью не ответил. Он прошел мимо кресел, на которых сидели его брат со своей женой, и направился к выходу, прихватив по пути длинную мантию, висевшую на крюке у двери — ночь была морозной и ветреной. Выйдя во двор своего замка, он глубоко вздохнул и закрыл глаза.

Он был женат. Женат на Адели. Он знал о том, что этот день наступит, уже более двадцати лет, и именно он, а не кто другой, назначил день свадьбы, когда они с Аделью приехали в Понтуаз. Он хотел, чтобы это произошло, считая, и вполне справедливо, что ожидание кошмара порой бывает страшнее самого кошмара. Он хотел, чтобы все произошло, как и было назначено ему судьбой. Почему же теперь все в его душе омертвело? Если Господь хотел, чтобы он женился на Адели де Пизан, почему же он сделал так, что Хью теперь ясно знал: жизнь его кончена?

Хью открыл глаза и огляделся. Понтуаз был великолепным замком. Он был построен всего десять лет назад и был более современным, чем другие замки, которые ему приходилось видеть. Просторный, с большими окнами, он казался светлее, и в нем было легко дышать. Внутренний двор мощен булыжником, а красная черепица на крыше тщательно уложена наподобие рыбьей чешуи. Внутри было большее количество комнат, чем в других замках. Кроме Большого Холла, существовал еще специальный обеденный зал, а кухни являлись частью замка, а не отдельным строением, как это обычно бывало. Даже часовня была каменной, с черепичной крышей и изящными маленькими башенками по углам. Единственным зданием не из серого камня была маленькая старенькая церковка, стоявшая здесь еще до того, как был построен замок. Впрочем, она стояла в дальнем углу двора и не привлекала внимания. Хью нравился его новый дом. Ему даже нравилась маленькая деревянная церковка, чей уютный вид смягчал суровое впечатление от серого камня.

— Поздравляю вас, мсье Хью, сегодня хороший вечер для свадьбы, — к нему через двор направлялся Гладмур с протянутой в приветствии рукой.

Хью пожал протянутую руку и попытался улыбнуться.

— Благодарю тебя, Гладмур.

— Но что вы делаете на дворе сейчас, когда надо наслаждаться обществом новобрачной?

— Я устал праздновать в одиночку.

— В одиночку? — вассал нахмурился.

Хью коротко хмыкнул.

— Представь себе, в одиночку. Люди, сидящие за столом в зале, пришли сюда не для того, чтобы отпраздновать мою удачу. Они поздравляют Адель, считая, что ей повезло. Они расхваливают Понтуаз, как будто это ее замок. Они говорят, что хотели бы поселиться в моем замке, но не говорят этого мне! Только брат с женой радуются за меня. Другие люди, которых я хотел бы видеть у себя за столом, не приглашены.

— Кого вы имеете в виду, мой господин?

— Кого? Да тебя! Других моих вассалов. Тех, кто честно служит мне, и заслужил добрый ужин и веселье. Моих крестьян, которые обрабатывают мою землю. Все они должны были быть здесь.

— Верно, господин, — кивнул Гладмур. — Я рад слышать это от вас.

Хью посмотрел на своего вассала, и лицо его потемнело от огорчения.

— Вы оскорблены этим неуважением, не так ли?

Гладмур помедлил. Он сложил руки за спиной и посмотрел в темноту.

— Мы все огорчены. Не нам указывать вам, как поступать со своей жизнью. Но вы сильно изменились с того момента, как мы приехали сюда.

Хью знал, что Гладмур в последний миг сказал не совсем то, что хотел сказать, однако его невысказанная мысль отражала то, что творилось в душе у Хью. Он изменился с тех пор, как покинул Шантильи. С того момента, как отправился в Понтуаз вместе с Аделыо, а Катарина осталась в монастыре. — Кажется, будто… — Гладмур помедлил.

— Говори! — приказал Хью. — Выскажи, что хотел. Я не из тех, кто наказывает людей за то, что они говорят правду, которая может не понравиться.

Гладмур вздохнул и продолжал:

— Получается, что вы больше не хозяин. Все делается так, как того хочет Адель. А Хью… — вассал откашлялся. — Вы должны быть тем, кто говорит «да» или «нет»! Крестьяне и слуги должны видеть, кто их хозяин. Вы герцог, и они ожидают, что вы будете принимать решения, хотя бы это касалось и того, кому прислуживать вам за столом.

Хью нахмурился и стиснул челюсти.

— А кто сказал, что не я буду решать, что и как в моем замке? Я здесь меньше месяца и, возможно, упустил кое-что, но у меня есть намерение быть хозяином на своих землях.

Гладмур посмотрел Хью в глаза.

— Сегодня прибыл новый управляющий имением, — сказал он.

Голос Хью был спокоен и ровен.

— Когда? — спросил он.

— Прямо перед вашей свадебной церемонией. Челядь только и говорит об этом. Похоже, его хорошо знают и не любят.

— Как его имя?

— Гаспар Корви. Выглядит очень скользким, если вам интересно мое мнение. Глаза так и бегают. Я перебросился с ним парой слов, чтобы понять, правду ли о нем говорят.

— И что?

— Он не дал мне ни одного прямого ответа. Скользкий, как угорь. Не могу сказать, что мне он понравился.

— Ты не спросил, кто его нанял?

— Нет, Хью, это не мое дело. Но крестьяне… — он не закончил и махнул рукой.

Руки Хью сами собой сжались в кулаки. Что Адель позволяет себе? Разве ей мало, что он выполнил все ее желания, касающиеся их свадьбы? Его люди были отставлены в сторону, а семья Адели пирует за столом, который мог бы накормить сотню человек. Хотя ему это и не нравилось, но это была свадьба, и он не захотел отказывать невесте в ее просьбе. Неужели он позволит ей, чтобы в Понтуазе все было так, как хочется ей? Она наняла управляющего, даже не посоветовавшись с ним. Почему? Конечно же, потому, что она считает его неспособным ни на что. Для нее он просто солдат. Гора мышц и полное отсутствие мозга.

У Хью задергалась щека, а откуда-то из-под ложечки поднялась волна слепой ярости. Он увидит этого управляющего и отправит его прочь из Понтуаза еще до восхода солнца! И он устроит праздник для своих вассалов и крестьян. Он будет пировать вместе с ними. Наплевать, если Филиппу де Пизан не достанется больше ни куска. Он и так уже жирный, словно боров. Пару недель голодовки, несомненно, пошли бы ему на пользу.

— Гладмур, — процедил он сквозь зубы, едва сдерживая гнев. — Собери остальных и скажи, что я приказал им явиться к кухне. Я буду ждать их.

— Да, мой господин, — кивнул Гладмур, и Хью уловил нотку удовлетворения в его голосе.

Хью повернулся и широкими шагами направился в сторону кухни. Они занимали три комнаты замка, и когда Хью вошел туда, то увидел главного повара, как раз собирающегося огреть одного из поварят длинной деревянной ложкой. Однако при виде герцога ноги его задрожали, и он принялся, как заведенный кланяться, размахивая во все стороны своей ложкой.

— Господин, — испуганно бормотал он. — Чем я могу помочь вам? Неужели что-то не так с едой? Что случилось?

— Я крайне недоволен! — рявкнул Хью так, что повар едва не лишился чувств. — Мне не нравится, что такое огромное количество пищи пропадает впустую! Что ты собираешься делать со всей этой едой?

Повар замялся, глядя по сторонам и стараясь не встречаться взглядом со своим господином.

— Выброшу ее, мой господин.

— Что?! — взорвался Хью. — Так вот как вы тратите мои деньги и мясо животных из моего леса?

— Нет, нет, господин, я бы никогда не позволил себе этого! Обычно я часть оставляю, чтобы можно было приготовить что-нибудь на следующий день, а остальное отдаю крестьянам. Но госпожа Адель, она строго-настрого приказала мне, чтобы вся оставшаяся еда была выброшена. Я только исполняю ее приказание.

— Ну что ж, а теперь послушай, что прикажу тебе я, — с ледяным спокойствием сказал Хью. — Вся эта еда, все, за исключением медвежьей ноги, пудинга и жареных кореньев, ты положишь в корзины. Корзины ты отдашь рыцарям. Медвежью ногу, пудинг и коренья упакуешь в корзину для меня. Еще мне ты принесешь два бочонка пива. Десять бочонков ты погрузишь в тележку, и пока мои рыцари раздадут пищу моим подданным, прикажи одному из своих поварят отвезти по нескольку мер пива в каждый дом.

Озабоченный взгляд повара уступил место широкой улыбке, когда до него начали доходить слова Хью. Не теряя ни минуты, он принялся отдавать указания своим подручным, послал мальчиков за корзинами, а женщинам поручил поровну разделить еду. Удовлетворенный, Хью повернулся туда, где уже ждали Бастон, Гриер, Гладмур и остальные рыцари.

— Каждый из вас возьмет по корзине. Разнесите еду по крестьянским домам, — приказал Хью. — Проследите, чтобы поваренок не жалел пива. Аврил, — поманил он мальчика, — за пиво отвечаешь ты.

Оглядев довольные лица своих вассалов, Хью продолжал:

— Когда все будет сделано, идите в конюшню. Мы отпразднуем мою свадьбу там.

* * *

Часом позже, в точности исполнив приказ Хью, мужчины вернулись в конюшню, где обнаружили, что пространство между стойлами претерпело разительные перемены. Посреди стоял длинный деревянный стол и скамейки. На стол был водружен большой бочонок пива, там же на серебряном блюде источала божественный аромат жареная медвежья нога. Раздались приветственные возгласы, и вассалы расселись за столом, а Хью занял почетное место в главе. Когда кубки были наполнены, Хью поднял свой и провозгласил первый тост:

— За лучших людей, с кем мне когда-нибудь приходилось скакать бок о бок!

— За вашу свадьбу! — воскликнул Гладмур. — Ура! Ура! — подхватили остальные. «Да, — сказал Хью себе и осушил кубок, — дело сделано».

* * *

Когда Теренс с Жаном скакали по подъемному мосту Понтуаза, до них донеслись звуки старинной военной песни, исполняемой хором громких зычных голосов, ни один из которых не звучал трезво. Они понимающе переглянулись и направили своих коней в сторону ярко освещенной конюшни, откуда и доносилось пение.

Ведя лошадей на поводу, они вошли внутрь, и им открылась весьма живописная картина пирушки, которая к этому времени была в самом разгаре.

— Хью! — окликнул Теренс брата, сидящего на бочонке с пивом. — Что здесь такое случилось, что ты вынужден есть и пить в конюшне? Может, король лишил тебя замка и титула или ты настолько привык к походной жизни рыцаря, что чувствуешь себя хорошо только когда слышишь запах конского пота?

— Теренс! — взревел Хью. Спрыгнув с бочонка, он с трудом удержал равновесие и стиснул брата в объятиях. — Я думал пройдет не один месяц, прежде чем я снова увижу тебя, так дай же мне рассмотреть тебя хорошенько!

— Со мной все в порядке. Как ты сам понимаешь, Бернар с Маргаритой сделали для меня все, что было в их силах, а Жан упражнялся со мной, чтобы я вновь обрел былую форму. Руку мою уже не вылечить, но я свыкся с этим, — он кивнул на руку, плетью висевшую вдоль тела.

— Жан! — воскликнул Хью, как будто только сейчас увидел, с кем приехал Теренс. — Давайте оба сюда, присоединяйтесь к нашему празднику.

— И что же ты празднуешь? — спросил Теренс. — Похоже, весь Понтуаз сегодня не спит, нет ни одного темного окна в домах твоих подданных.

— О! — воскликнул Хью с беспечностью изрядно выпившего человека. — Моя свадьба! Мы празднуем мою свадьбу. Весь Понтуаз!.. Мои вассалы, мои крестьяне, моя семья — все отмечают это событие!

Наступила тишина, и только через несколько секунд Теренс медленно кивнул:

— Конечно, мы отпразднуем с тобой это знаменательное событие, Хью.

Хью снова обнял брата и дружески похлопал его по спине.

— Эй, подайте моему брату и Жану вина и еды!

Он подвел их к столу и вассалы, приветствуя их громкими криками, потеснились, чтобы освободить вновь прибывшим места на скамьях. Перед ними тут же появились полные кубки и тарелки с дымящимся мясом и пудингом. Не прошло и нескольких минут, как в конюшне вновь зазвучала бодрая солдатская песня.

Восходящее солнце еще не отбросило первые желто-розовые блики на серое небо Понтуаза, когда участники пирушки отставили свои кубки и нетвердой походкой начали разбредаться по углам, чтобы немного передохнуть. Жан, уставший после долгой дороги и не привыкший поглощать пиво в таких количествах, громко храпел в стогу сена. За столом остались только Теренс и Хью. — Так значит, ты счастлив, Хью?

В одном этом вопросе сосредоточились все другие вопросы, которые Теренс хотел задать брату. Веселье не радовало его, на душе у Теренса было тоскливо. Осушая кубок за кубком, он знал, что должен будет послать Катарине письмо, которое причинит ей сильную боль, не сравнимую с той, что доставил ей Хью. Теренсу нужно было знать наверняка, счастлив ли Хью. Брат казался ему довольным, судя по тому, как он весело встретил их с Жаном. Но Теренса удивило, что Хью празднует свадьбу в конюшне вместе с вассалами. Почему они не пируют в Большом Холле со всеми остальными? И почему Хью проводит первую брачную ночь за пьянством вместо того, чтобы быть со своей женой.

— Все так, как должно было быть, — сказал ему Хью.

— А Катарина?

Это был риторический вопрос, но Теренсу нужно было знать наверняка, он обещал ей все узнать и сдержит свое слово.

— Катарина? — Хью отвел от брата глаза, на лицо его легла тень прошлой грусти. — Катарина там, где должна быть. Пройдет несколько месяцев, она поедет в Страсбург и выйдет там замуж за своего барона.

— Нет, Хью. Мы с Жаном останавливались в аббатстве на пути сюда, Жан должен был проведать сестру, потому что барон мертв. Он мертв уже четыре года, и отец специально послал Жана, чтобы поддержать сестру в тяжелую для нее минуту.

— Мертв?!

Хью смотрел на Теренса, отказываясь поверить в услышанное.

— Мертв? Как мертв?!

— Он был с германским королем Конрадом.

— Это когда его армия шла из Константинополя и на них напали сарацины?

Теренс кивнул.

— Сорок тысяч человек погибло, прежде чем Конрад повернул назад, — продолжал Хью. — А мы ведь советовали ему отправиться по морю.

— Я был там, Хью.

— Но мы не знали, что там был барон Катарины. Почему? Ведь были списки наиболее знатных людей.

— Может, мы и слышали его имя, но не знали, что это он и был.

Не глядя в глаза Теренсу, Хью спросил:

— Когда она узнала об этом? — Теренс не отвечал, молчание становилось все более напряженным. Хью почувствовал, как заколотилось сердце. — Когда, Теренс?

Голос Теренса, когда он ответил, был спокойным и ровным:

— Это случилось сразу после вашего приезда в Шантильи, — он помедлил. — Она шла сказать тебе об этом, и увидела тебя с Аделью.

Хью крепко зажмурил глаза, как будто это могло помочь ему избавиться от воспоминания о том, как смотрела Катарина на него в монастырском доме для гостей. Он стоял тогда, держа Адель за руку. Он вспомнил боль и муку в глазах Катарины, и в сердце его как будто вонзили тупую иглу. Он даже не подошел к ней, как будто они были чужими. Он струсил, подло струсил. Он, который гордо называл себя рыцарем!

Хью вспомнил события того дня. Он совершенно не знал, что делать, когда обнаружил, что Адель ждет его в аббатстве. Откуда она там взялась? Как узнала, что он едет туда? По сей день он не знал ответа на этот вопрос, хотя и задавал его Адели. Та отвела глаза и сказала, что Господь дал ей знать, где встречать ее дорогого жениха. Она приехала в аббатство и не ошиблась.

Как только Хью увидел ее, он почувствовал, что все рушится. Он не был еще готов к встрече с Аделью и к тому, что должно было последовать за этой встречей. С каждым днем их путешествия его все больше разрывали противоречивые чувства. Он боялся, что если останется с Катариной еще на какое-то время, он совершит грех, который более всего боялся совершить. Его чувство к Катарине было таким глубоким и сильным и становилось все сильнее и непреодолимее с каждым днем. Хью знал, что скоро не сможет бороться с собой. Он безумно любил Катарину.

Когда после приезда в аббатство Хью увидел Адель, он понял, что все кончено, это сам Господь указывает ему, где его место! Его будущее было предопределено много лет назад. Слишком многое было сделано для того, чтобы все произошло именно так, а не иначе. Не в его силах что-либо изменить. Именно поэтому, когда Адель подставила ему для поцелуя холодную щеку, он заставил себя отказаться от мысли, что у него есть выход. Хью решил, что ему навсегда надо забыть о своей любви к Катарине… и это было как раз тогда, когда Катарина читала письмо от отца, которое изменило всю ее жизнь.

И когда она пришла к нему, когда она больше всего нуждалась в нем, он был уже рядом с другой.

— Что же она теперь будет делать? — спросил Хью, растирая виски. — У нее больше нет будущего. Куда она пойдет? Найдут ли ей Бернар с Маргаритой другого мужа? — как бы забыв, что рядом сидит Теренс, он продолжал. — Конечно же, ей не трудно будет найти кого-то. Она так прекрасна, так добра, так полна жизни. Мужчины будут падать от одного ее взгляда! Теренс внимательно посмотрел на брата.

— Я думаю, она собирается остаться в аббатстве.

Хью какое-то время смотрел на Теренса, и вдруг до него дошло сказанное. Он широко раскрыл глаза.

— Ты хочешь сказать, что она собирается принять постриг?!

— Она любит тебя, Хью. Вот почему я так спешил к тебе. Ей нужен ты, именно тебя она любит и никогда не выйдет за другого. Хью, она сказала мне, что ты послал за Аделью. Этим ты нанес Катарине тяжелую травму. Она оскорблена и обижена. Как ты мог так поступить с ней?

— Теренс, я не посылал за Аделью, я до сих пор не знаю, откуда ей стало известно, что я приезжаю в Шантильи. Но когда мы приехали, она была уже там. Что мне оставалось делать, я не мог больше мучить Катарину и решил покинуть аббатство как можно скорее.

— Значит, ты не любишь Катарину?

Хью закрыл лицо руками.

— Не люблю? — срывающимся голосом сказал он. — Теренс, я люблю ее так, как никого не любил в своей жизни. Звук ее голоса для меня, как небесная музыка. Когда я смотрю на нее — верхом на лошади под ярким солнцем, или у костра на привале, когда языки пламени бросают отблески на ее медно-рыжие волосы, когда я вижу радость в ее зеленых глазах, именно тогда я понимаю, что такое настоящее счастье. А целовать ее… Боже правый, Теренс, я поцеловал ее и испытал неземное блаженство. Только с Катариной моя душа успокаивается и не рвется на части, только с ней!

— Тогда, по крайней мере, ты должен сказать ей все это сам. Я пообещал ей, что поговорю с тобой, что все выясню и сообщу ей. Но я не смогу сказать ей, что ты уже женат. Если ты любишь Катарину, Хью, то должен будешь поехать к ней и сам рассказать ей обо всем.

Хью глубоко вздохнул и поднялся на ноги.

— Я выезжаю немедленно!

Глава семнадцатая

Адель вошла без стука, видимо, решив, что теперь, когда она имеет на Хью все права, это не обязательно. Хью по-прежнему жил в своих комнатах, а она так и не сделала никакой попытки переехать к нему ни после вчерашней церемонии бракосочетания, ни сегодня утром.

— Тебя куда-то вызвали? — спросила она с таким лицом, как будто откусила зеленого яблока.

Хью продолжал собирать маленькую кожаную сумку, которая всегда была приторочена к седлу, когда он куда-нибудь ездил.

— Я еду на юг, — сказал он. — Теренс привез для меня кое-какие новости и мне нужно ехать.

— Теренс! — лицо Адели, и без того кислое, стало еще кислее. — Почему ты не сказал мне, что приехал твой младший брат? Я бы раньше поприветствовала его.

— Не думаю, Адель. Ты и так не очень-то жалуешь Теренса, а сегодня, похоже, и вообще не слишком рада его видеть.

— Почему ты так говоришь?

— Я ведь уже рассказывал тебе, что он был ранен во время крестового похода. Он теперь калека. Ты ведь не любишь калек, верно, Адель? А я не позволю, чтобы кто-то из членов моей семьи относился к нему не так, как подобает.

Адель отвернулась и принялась рассматривать гобелены, висящие на стенах, чтобы скрыть свое раздражение. Однако она не рискнула вызвать гнев Хью и сменила тему разговора.

— Я хотела поблагодарить тебя за то, что ты не стал вчера настаивать на исполнении обычая первой брачной ночи и не разделил со мной ложа. Это говорит о том, что ты всерьез принял принципы тамплиеров и не нуждаешься в удовлетворении вульгарных потребностей.

— Вульгарных? — коротко хохотнул Хью. — Ты что, не хочешь растить детей, Адель?

— В Библии нигде не написано, что женщина обязана рожать визжащих младенцев. Господь сам решит, надо ли нам это.

— Значит, Господь также будет и решать, делить ли нам с тобой постель? — Хью сокрушенно покачал головой, не переставая собирать сумку. Адель де Вунэ. Его жена! Правда, в том, что его жена холодна, как каменный пол донжона. И также скучна. В ее водянистых голубых глазах нет жизни. Она худа — слишком худа. У нее острые скулы и подбородок. Волосы… волосы у нее тускло каштановые, и она заплетает их в жидкую косицу не толще мизинца. Его жена!

Она не хочет делить с ним постель и не желает рожать ему детей. На мгновение перед ним встала семья де Трай. Толпа ребятишек, и все любимые, все желанные. Он вспомнил Катарину, окруженную крестьянскими детьми, цепляющимися за ее юбку, веселый смех, когда она играла с ними. Он помнил изумрудный огонь в ее глазах. Она всегда была такой живой, состоящей из плоти и горячей крови. Она была полна жизненной силой… Он снова взглянул на Адель, стоявшую посреди комнаты с руками, скрещенными на груди. Его жена!

— Сколько дней мне ждать твоего возвращения? — спросила она.

Хью подумал, что в ее голосе не было печали по поводу его неожиданного отъезда.

— Не более трех недель, — ответил он. — И вот еще что, Адель, — продолжал он, останавливаясь перед ней. — Когда я вернусь, я собираюсь нанять нового управляющего. Ты должна сказать мсье Корви, что произошла ошибка и я увольняю его.

Ошеломленная Адель с шумом втянула воздух, не зная, что ответить. Затем Хью увидел, что в ней поднимается волна раздражения, сделавшая ее похожей на растревоженную гусыню.

— Мой господин, — ответила она. — Осмелюсь напомнить тебе, что ты верный вассал короля, обязанный являться к нему по первому зову. По-видимому, и сейчас ты отправляешься к нему. Ты должен признать, что во время твоего отсутствия я буду управлять поместьем, а не ты. Для этого я и назначила управляющего, которого считаю наиболее подходящим для этой работы и с которым мне легко находить общий язык.

Хью слушал эту тираду, не шевелясь и не говоря ни слова.

— Я не собираюсь вмешиваться в те дела, где тебе принадлежит право принятия решения, — продолжала Адель. — Я делала так, как считала правильным.

— Я понимаю причины твоего поведения, Адель. Но они не имеют никакого значения. Ты ошибаешься, если думаешь, что я сейчас отправлюсь воевать за Людовика и меня не будет дома еще несколько лет. Я вернулся домой, чтобы заботиться о моем имении и его процветании. Я собираюсь много времени проводить здесь. И я буду выбирать себе управляющего и любого другого человека, который будет работать на меня! Ты немедленно отошлешь Корви!

Аде ль отвела глаза и поджала губы.

— По крайней мере, позволь ему остаться до твоего возвращения. Дай ему шанс доказать свои способности.

— Нет, я приказываю, чтобы к моему возвращению его здесь не было.

— Тогда не возвращайся подольше! — не дожидаясь ответа, Адель вышла из комнаты. Хью посмотрел на тяжелую дубовую дверь, закрывшуюся за ней. Он обманул Адель, не сказав ей, куда едет. Она решила, что он едет в Париж, к королю, что ж, тем лучше. Он действительно собирается заехать поговорить с Людовиком, но не это его главная цель. Он едет в Шантильи.

Он не может позволить, чтобы Катарина верила в то, в чем она, по словам Теренса, была уверена. Он должен увидеть ее и объясниться, загладить свою вину. Она считает, его предателем и думать об этом для Хью было совершенно невыносимо. Он о многом передумал за сегодняшнюю ночь. Катарина осталась одна, ей некуда идти. Он увидит ее еще раз, он объяснит, что не посылал за Аделью. Он должен сделать так, чтобы с девушкой все было в порядке.

Хью решил, что должен убедить Катарину вернуться в Авиньон, или отправиться ко двору короля Людовика, который приходится кузеном ее отцу. Возможно, король сможет найти ей подходящего мужа, Хью убеждал себя, что должен поступить так ради блага девушки. Он увидит ее еще раз и вернется к жизни с Аделью, на которую сам обрек себя. К жизни, которую он представлял себе очень ясно. К жизни, наполненной пустыми словами и ссорами, и к долгим, одиноким ночам в пустой постели.

Подхватив сумку, Хью вышел из комнаты. Во дворе он увидел Аврила, стоящего рядом с Цефеем. Мальчик озабоченно хмурился.

— Что с тобой? — спросил Хью, беря у него поводья.

— Я думаю, мне надо ехать с вами, мой господин.

— Аврил, много лет я обходился без твоей помощи, думаю, что справлюсь и еще несколько дней.

Паж сжал зубы, всем своим видом давая понять, что не согласен со своим господином.

— Кроме того, — добавил Хью, — мне нужно, чтобы кто-то был здесь на случай, если на мое имя придет письмо. Ты доставишь мне его.

— Я не знаю, где вы будете, господин, — ответил Аврил.

Хью вскочил на коня и наклонился, показывая, чтобы Аврил подошел поближе.

— Я буду в Шантильи.

Мальчик удовлетворенно улыбнулся.

— Это хорошо, господин. Я останусь.

Хью покачал головой. Он уже был готов повернуть Цефея и выехать со двора, когда навстречу ему галопом внесся одинокий всадник. Он подскакал прямо к Хью, спешился и подал ему сверток с пергаментом.

Хью внимательно посмотрел на гонца.

— Я знаю тебя, — сказал он, не раскрывая пакета.

Гонец кивнул:

— Я служу графу де Невилю, в чьем замке вы останавливались на ночь.

Хью скривил губы.

— Это послание от твоего господина?

— Да, господин.

У Хью было искушение выбросить письмо в ров, не распечатывая его. Что может означать письмо от графа де Невиля, кроме неприятностей? Поразмыслив, он решил все же прочитать письмо, чтобы знать, чего еще ему ждать от этого человека. Он вскрыл пакет и развернул пергамент. Письмо гласило:

Мой дорогой Вунэ. Думаю, Вам будет любопытно узнать, что через три дня после Вашего отъезда во рву моего замка было найдено тело Жофрея Уинфри. Не кажется ли Вам странным, что человек, который так же, как и Вы, считал Катарину де Трай лакомым кусочком, найден убитым? Я выезжаю в Париж, чтобы увидеться с Людовиком. Боюсь, мне придется ознакомить его с обстоятельствами гибели моего дорогого друга. Но это, конечно, в том случае, если Вы не предложите другого, более приемлемого решения. По пути в Париж я собираюсь заехать в столь любимый мной Понтуаз. Так или иначе, но замок будет моим.

де Невиль.

Хью одним движением мощной руки скомкал пергамент. На лице его не дрогнул ни один мускул, а голос был спокоен и холоден, как лед. И все же гонец задрожал от страха, заглянув в синие глаза хозяина Понтуаза, которые сейчас сверкали сталью.

— Ты знаешь, где найти своего хозяина? — мягко спросил Хью.

— Да, господин. Он сказал мне, где будет ночевать каждую ночь. Он ожидает ответа.

— Отлично. В таком случае передай ему мой ответ. Не забудь ни слова, ты понял меня? — гонец кивнул, не сводя испуганных глаз с Хью. Тот продолжал:

— Передай графу, что я плюю на его слова. Скажи, что он может привести в Понтуаз целую армию, и я разобью ее. Он может натравить на меня короля и всех его вассалов. Это мой замок, и моим он останется. Никто и ничто не заставит меня отказаться от него. Даже король. Я буду биться до последнего, и я защищу свою собственность.

Хью не стал дожидаться ответа от побледневшего посланца. Подняв коня на дыбы, он развернул его и поскакал прочь из Понтуаза.

* * *

Сестра Эдит дернула за рукав сестру Жюли и кивнула в сторону курятника, где в окружении полусотни кур стояла Катарина, разбрасывая зерно по замерзшей земле. Куры озабоченно клевали, а девушка подбрасывала им все новые и новые пригоршни. В холодном утреннем свете ее волосы красно-золотыми волнами спадали на простое платье. Хотя Катарина и заплетала их в косу, непокорные завитки, как всегда, обрамляли ее красивое лицо.

— Посмотри, как она бледна, — с сочувствием сказала сестра Эдит.

Жюли кивнула, соглашаясь со своей подругой.

— Грустное зрелище, — сказала она. — Катарине плохо у нас.

— Нельзя использовать стены монастыря, чтобы скрыться от самой себя.

— Почему ты думаешь, что это так?

— Ах, дорогая, разве ты не видишь, что сердце ее разбито? Я совершенно в этом уверена.

— Трубадуру надо бы написать песню для нее.

— Это верно.

Сестра Жюли вздохнула:

— Прямо не знаю, что же делать с бедной девочкой. У меня сердце разрывается, когда я смотрю, как она чахнет с каждым днем. Это так грустно.

Эдит кивнула:

— Давай поговорим с ней.

— Давай.

Сестры прошли через двор, стараясь не наступить на кур, выхватывающих зерна прямо у них из-под ног, и подошли к Катарине.

— Здравствуй, моя дорогая, — ласково сказала Эдит, погладив Катарину по руке.

— Ах, с добрым утром, сестры, — ответила Катарина с мягкой улыбкой. — Разве вы не должны сейчас быть на заутрене?

— Ты тоже должна быть там, дорогая, — заметила сестра Жюли.

Катарина отрицательно покачала головой:

— Я столько молилась в последнее время, что, боюсь, Господь уже устал слушать мой голос. Пусть сегодня он послушает других.

— Прогуляйся с нами, — предложила Эдит. Она взяла у Катарины ведро с зерном и направилась к воротам аббатства.

Катарина благодарно улыбнулась сестрам и пошла вслед за ними. Они вышли из ворот и неспешно отправились по дороге, петляющей вокруг полей аббатства. Эти две маленькие толстушки стали опекать ее с первого дня ее приезда. Они как наседки ворковали над ней, стараясь делать все, что, по их мнению, могло пойти Катарине на пользу. Она была уверена, что сегодня ей снова предстоит длинный разговор о ее жизни.

— Хорошо ли ты себя чувствуешь, дорогая? — начала сестра Жюли. Она всегда начинала первой. Впрочем, ее подруга тут же подхватила:

— Знаешь, Катарина, нельзя тебе чахнуть здесь.

Катарина улыбнулась и поцеловала Эдит в лоб.

— Обещаю, что не буду чахнуть. Я говорила с сестрой Марианной и попросила ее обдумать вопрос о том, чтобы мне стать одной из сестер.

Глаза сестры Жюли потрясенно расширились, а сестра Эдит судорожно сглотнула.

— Аббатиса ведь не согласилась на это? Правда?

— Нет, пока не согласилась, — подтвердила Катарина, — но она сказала, что обдумает это.

— Катарина, дорогая, — сказала Эдит, материнским жестом сжав ее руку. — Аббатство — это чудесное место для таких, как Жюли и я. Мы всегда мечтали здесь жить, хотели служить Господу в тишине и покое. Но ты не такая, тебе не место в монастыре! Разве ты не понимаешь, ты не можешь всю жизнь прожить здесь, ты ведь не такая, как мы. Ты принадлежишь миру, Катарина. У тебя вся жизнь впереди!

Катарина пожала плечами:

— А мне кажется, что мое место здесь.

— О, нет! — воскликнула Жюли несколько громче, чем это подобает монахине. Она огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что никто не заметил такого проявления чувств. — Мы любим тебя, Катарина, и восхищаемся тобой. Но тебе не место здесь. Тебе только кажется, что ты сможешь здесь жить. Это потому, что ты не знаешь, куда тебе деваться! Это большая разница.

— Вы обе так добры ко мне, — ласково произнесла девушка. — Но я думаю, что со мной все будет в порядке. Если вы не возражаете, я прогуляюсь немного одна. Вы не против?

— Что ты, что ты, дорогая! — хором произнесли сестры. Катарина погладила обеих по головам и пошла прочь. Она шла не спеша, оглядывая живописные холмы, окружающие аббатство, и на губах ее заиграла грустная улыбка. Казалось, целая жизнь прошла с того момента, когда они с Хью уезжали из Авиньона. На самом деле, прошло не более трех месяцев, но Катарина знала, что никогда не вернется домой. За это время многое изменилось, изменилась и она сама. Дома, в Авиньоне, она верила во многое — в честность, мужскую и рыцарскую честь, верила в то, что надо поступать по зову своего сердца. Все ее иллюзии рассыпались, как рассыпается песчаная крепость под речной волной.

Теперь она стала взрослой. Никогда уже она не сможет верить в людское благородство и прочие абсурдные вещи. Прав был Жофрей Уинфри: все люди преследуют только собственные цели, прикрываясь красивыми фразами. Рыцарства не существует. Песни, которые менестрели и трубадуры поют о любви, чести и верности, — не более чем красивые сказки. В них нет ни слова правды. Когда-то Катарина верила в них, но теперь она многому научилась.

Родители оказали ей плохую услугу, грустно подумала она. Ведь ей пришлось вырасти в доме, где она не видела ничего, кроме любви. Отец с матерью всегда относились друг к другу с любовью, и Катарина верила, что так живут и все остальные семьи. Она и не подозревала, что любовь может мучительно сжимать сердце, разъедать душу, что она может так больно ранить и что раны эти не залечить. Она не знала, что жизнь настолько предопределена, что даже если ты обрела любовь, у тебя мало шансов сохранить ее. Жизнь такова, что все проходит — проходит любовь, проходит и сама жизнь.

Она думала, что любовь изменит жизнь Хью. Она верила, что Господь вмешается и сделает так, чтобы они с Хью смогли быть вместе. Но жизнь Хью продолжалась так, как и было определено ранее, а ее собственная застыла, и у нее будущего больше не было!

Она попыталась вспомнить слова Теренса, поверить, что Хью скажет брату, что любит ее, и что его жизнь тоже изменилась из-за этого. Она закрыла глаза и представила, что Хью скачет навстречу ей по холмам аббатства, скачет к ней свободный и любящий.

Катарина представила себе эту картину, но в глубине души она знала, что этого не случится. Она чувствовала, что Хью потерян для нее навсегда. Одно время она представляла себе, что он находится здесь, в аббатстве, рядом с ней, но потом поняла, что нельзя жить в вымышленном мире. Он ушел навсегда. Он принадлежит другой.

Хью говорил ей слова любви, но не собирался предпринимать ничего, чтобы сохранить эту любовь. Значит, слова эти для него ничего не значили. И что еще хуже, она тоже признавалась ему в любви, а сама знала, что ей надо будет ехать в Страсбург! Она думала, что можно любить его, а потом спокойно уехать и жить той жизнью, какую ей уготовили еще в раннем детстве. Она не собиралась ничего менять. Подобно Хью, она говорила о любви, не понимая, что любовь требует многого.

А любовь требует в первую очередь жертвы, требует, чтобы человек изменился. Если любишь, то надо отдать все во имя своей любви, и отдать с радостью, не думая о последствиях. Любовь может потребовать, чтобы ты изменил всю жизнь, если это необходимо. А теперь Катарина понимала, что это действительно было необходимо. Любить кого-нибудь по-настоящему, любить она любила Хью, — значило отдаться своей любви без остатка, быть готовой вынести все, что угодно ради этого. Нельзя жить прежней жизнью и просто добавить к этой жизни еще и любовь. Любовь вторгается в твою жизнь и диктует свои условия.

С того самого момента, как Хью Вунэ улыбнулся ей, двенадцатилетней девочке, наблюдавшей за ним с башни замка, она изменилась. Хью вошел в жизнь и присутствовал в ней все те годы, что его не было рядом. Катарина верила, что так будет всегда. Она знала, что в мире существует еще один человек, чья душа сделана из того же материала, что и ее. Чьи глаза видели мир так же, как и ее глаза, чье сердце билось в таком же ритме.

Как же она ошибалась!

Она говорила о своей любви, не понимая, что это такое, не зная ее природы и ее силы. Она говорила слова любви, не понимая их цены. Она говорила эти слова, но они ничего не значили, не значили до тех пор, пока она не поняла, насколько сильно и необратимо любовь изменила ее душу. И как изменилась ее жизнь из-за этой любви.

Теперь Катарина понимала, что никогда бы не смогла поехать в Страсбург. Она не смогла бы жить в такой лжи, и она никогда теперь не сможет выйти замуж за другого человека. Ей просто не перенести этого. Она была бы опозорена, наказана, над ней бы смеялись, но она никогда не смогла бы сделать этого.

Домой, в Авиньон, она тоже не могла поехать, настолько она была теперь другой. Авиньон был местом ее наивных детских мечтаний. Возвращаться туда было выше ее сил, ее окружала реальность, и в этой реальности ей предстояло жить. Она останется здесь, в аббатстве. Здесь ей не надо будет лгать, и она сможет жить, храня свою любовь как единственную драгоценность, оставшуюся ей. Это было добровольно выбранное затворничество. Оно спасет Катарину от мира, который не в состоянии понять ее.

Хью не приедет за ней. Теренс, безусловно, желал Катарине добра, но он просто не понимает, что произошло. Хью не понял, что такое любовь, поэтому его любовь к ней не была настоящей. Если бы она была настоящей, то ему стало бы ясно, что придется ломать всю свою жизнь и начинать все сначала. И эта жизнь не была бы похожа на все то, что было прежде. Пока не поймешь, что такое любовь, невозможно любить по-настоящему.

Нет, с грустью подумала Катарина, Хью не приедет. У него теперь другая жизнь. Это ее жизнь изменилась навсегда.

Катарина медленно повернулась и побрела в сторону аббатства. Она не видела одинокого всадника, во весь опор скачущего к ней.

Глава восемнадцатая

Катарина не видела всадника, скачущего в Шантильи, но его увидел другой человек. Он давно уже наблюдал за дорогой к аббатству и теперь удовлетворенно кивнул.

Сидя верхом на своем коне, граф де Невиль подозвал одного из своих вассалов.

— Скажи-ка, Лионель, — махнул он рукой в сторону всадника, освещаемого лучами восходящего солнца, — ты попадаешь в цель с расстояния в сорок шагов, разглядишь ли ты отсюда герб этого всадника?

Рыцарь ответил, не раздумывая:

— Мой господин, мне ясно виден отсюда его герб. На всаднике серая туника с красными орлом и грифоном. Он едет на вороном боевом коне.

— Ты знаешь, чьи это цвета?

— Да, господин, это тот, кому вы недавно дали кров, один из лучших вассалов короля Людовика. Это Хью Вунэ, нынешний герцог Понтуазский.

Граф довольно улыбнулся:

— Так я и думал.

Только вчера его паж вернулся из Понтуаза с ответом от Вунэ, который привел графа в неописуемую ярость. Как смел этот щенок говорить такие вещи ему!? Мало того, он передал свои слова не письмом, которое граф мог бы прочитать при помощи своего секретаря, а высказался вслух, публично! В присутствии своих слуг он посмел оскорбить графа де Невиля!

Лежа ночью без сна, граф придумывал, как ему отомстить наглецу. Он никогда не спустит такого оскорбления. Он принадлежит к древнему, знатному роду, и, хотя влияние его несколько ослабло с тех пор, как графом был его отец, де Невиль собирался сделать все, чтобы восстановить былое могущество де Невилей. Этот мерзавец Вунэ еще пожалеет, что посмел замахнуться на его достоинство!

Основным предметом зависти и целью, которую граф хотел достичь, был Понтуаз и соответствующий ему титул. Вунэ, видимо, настолько глуп, что не подозревает о том, что король может не только давать, но и отнимать! Но Вунэ недооценил своего противника, сильно недооценил. Пусть граф де Невиль не такой искусный воин, как Хью Вунэ, пусть он даже не слишком умен, зато хитрости и коварства ему не занимать. И он знаком со многими влиятельными людьми, с теми, кто с радостью поможет ему поставить наглеца на место.

К рассвету граф разработал план, который, по его мнению, был безупречен. Снова и снова он возвращался к тому, что, по его мнению, было уязвимым местом Хью Вунэ. Этим слабым звеном в обороне была Катарина де Трай. Туда он и нанесет удар.

Теперь же дела складывались весьма удачно. Зачем подвергать опасности себя, когда можно сделать все необходимое чужими руками. Он встречал Адель де Пизан при дворе, и она пришлась ему по нраву. Они оказались во многом похожи с ней, и граф знал, что личина праведности, которую она носит, скрывает под собой истинное лицо, и это не сулит ничего хорошего ее врагам.

Граф повернулся к вассалу, сидевшему на своем коне рядом с ним.

— Лионель Мартель, — обратился он к нему. — Ты останешься здесь, и не будешь выпускать аббатство из виду. Если увидишь, что Вунэ уезжает, скачи так, как будто сам Сатана гонится за тобой. Поезжай прямо в замок Понтуаз, я буду ждать тебя там. Если же Вунэ не появится, оставайся на своем посту.

— Хорошо, господин. Но мы ведь не знаем наверняка, что герцог направляется в аббатство.

— Знаем, Лионель, знаем.

* * *

Он увидел ее на склоне холма рядом со стеной аббатства. Ошибиться невозможно — это Катарина. Солнце золотило ее огненную шевелюру, и он понял, что это она, когда был еще достаточно далеко. Хью галопом проскакал ворота аббатства и оказался в центре монастырского двора. Резко осадив коня, он соскочил на землю. Испуганные монахини приняли его за какого-то заезжего разбойника и бросились врассыпную, оставив Хью одного посреди двора.

Хью огляделся по сторонам, ища взглядом Катарину, но, видимо, она спряталась вместе с остальными послушницами. В дверях появилась настоятельница и направилась к нему твердым шагом с выражением решимости на лице. Улыбнувшись, Хью поклонился ей.

— Сестра Марианна.

— Ваша светлость, — ответила она, подчеркивая его титул герцога.

Хью усмехнулся.

— Вы первая, кто признал мой титул, после того как он был мне пожалован. Я только что от короля.

— В таком случае примите мои поздравления, — кивнула настоятельница, — хотя не думаю, что из-за этого следовало перепугать всех моих монахинь.

— Приношу вам свои извинения, — улыбнулся Хью, — я просто очень торопился.

— Ну что же, мы рады снова видеть вас, хотя должна признаться, что не ожидала вас так скоро. Пойдемте, я отведу вас в конюшню, и вы скажете, чем вам могут помочь монахини Ройямонского аббатства.

Ведя Цефея на поводу, Хью шагал рядом с настоятельницей.

— Я приехал, чтобы увидеться с Катариной, если это возможно. Между нами вышло недоразумение, и я хочу его исправить.

Сестра Марианна очень красива, подумал про себя Хью, высокая и стройная, она в свое время была, видимо, неотразима. В ней чувствовалась уверенность в себе, она умело и твердо руководила жизнью аббатства. Хыо привязал Цефея и стал расседлывать его. Настоятельница не уходила, а терпеливо ждала, когда он закончит работу.

— Вам нет нужды ждать меня, сестра, я позабочусь о своем коне, а затем приду в дом для гостей.

— Я подумала, может быть, поговорить лучше здесь, ваша светлость, где никто нам не помешает и можно быть друг с другом откровенными. Хью, вытиравший пот со спины Цефея, удивленно поднял бровь.

— Как я уже сказал, я хотел бы видеть Катарину.

— Вам стало известно о ее состоянии?

— Да, я очень обеспокоен.

Настоятельница задумалась на какой-то момент, затем сказала:

— Вы знаете дорогу в дом для гостей?

— Да, благодарю вас.

— Я пошлю кого-нибудь предупредить Катарину, что вы ждете ее. Однако должна предостеречь вас: вполне вероятно, что она не захочет увидеться с вами.

Рука Хью замерла на спине жеребца.

— Почему вы так думаете, сестра?

— Она перенесла нервное потрясение и до сих пор еще не оправилась от него.

Хью пристально посмотрел на настоятельницу.

— Она здорова? Если она больна, я немедленно отвезу ее в Париж и покажу королевскому лекарю.

— Нет, ваша светлость, она больна не телом, душе ее нанесена серьезная травма, а это гораздо больнее.

Хью опустил глаза и посмотрел на грязный пол маленькой конюшни. Это его вина, он причинил Катарине боль и теперь вынужден сделать это еще раз. Может быть, зря он приехал сюда, может, надо оставить все, как есть?

— Если вам кажется, что я причиню Катарине вред, то я немедленно уеду.

Он посмотрел настоятельнице прямо в глаза.

— Оставляю это на ваше усмотрение, потому что вы видели ее, а я — нет.

Какое-то время сестра Марианна молчала, обдумывая сказанное. Наконец, легкая улыбка коснулась ее губ, и она покачала головой.

— Думаю, вы можете увидеться с Катариной. Возможно, это пойдет ей на пользу.

Хью улыбнулся, наполнил водой кожаное ведро и поставил его Цефею.

— Где я могу найти ее?

— Она сейчас занимается приготовлением лекарственных снадобий. Катарина обладает обширными знаниями о целебных травах и цветах. За то короткое время, что она находится здесь, мы многому от нее научились. Нам будет очень не хватать ее, когда она уедет, — не сказав больше ни слова, настоятельница повернулась и вышла из конюшни.

Хью в несколько минут закончил чистить коня и отправился искать Катарину. Комната, где готовили снадобья, находилась на третьем этаже одной из башенок монастыря. Хью подумал, что не мешало бы вымыться, но теперь, когда Катарина была так близко, он не мог больше ждать.

На самом верху длинной винтовой лестницы Хью нашел дверь, о которой сказала ему настоятельница. Он дважды постучал и стал ждать. Секундой позже дверь отворилась, и Хью оказался лицом к лицу с девочкой лет двенадцати, смотревшей на него широко открытыми глазами. Темноволосая девчушка стояла, лишившись дара речи, и Хью уже начал бормотать извинения, решив, что он ошибся дверью. Вдруг откуда-то из глубины комнаты он услышал голос Катарины.

— Эсселина, что там?

Хью протянул руку и распахнул дверь пошире. Эсселина посторонилась, пропуская его, и Хью вошел в комнату. В круглой комнатке-башне было тепло, несмотря на холодный зимний день. Вдоль круглой стены стояли шкафы, заполненные склянками и флаконами самых разнообразных форм и размеров. В центре комнаты стоял круглый стол, застеленный мягкой, прекрасно выделанной кожей, а рядом с ним — невысокая скамейка. Предполуденное солнце освещало комнату через два широких окна, в очаге ярко горел огонь, а рядом стояла Катарина, помешивая какое-то варево.

Катарина… Щеки ее были как цветы персика, медные волосы, хотя и заплетенные в длинную косу, как всегда, обрамляли ее лицо каскадом непокорных мелких колечек. Она была еще прекрасней, чем он помнил, маленькая, стройная, изящная. От плавного изгиба тонких бровей до кончиков изящных пальцев она была само совершенство, как шедевр, вышедший из-под резца скульптора. Ему безумно хотелось коснуться ее, он не забыл того ощущения, когда впервые прижал Катарину к себе, почувствовал тепло губ и свежий весенний аромат ее волос. Он тосковал по всему этому.

Время внезапно застыло, как застывают ручейки в суровые зимние морозы. Катарина не в силах была пошевелиться. Она смотрела на мужчину в дверях, моля Бога, чтобы это был не он. Это не мог быть Хью. Не здесь. Не сейчас, когда она уже научилась справляться с собой. Теперь, когда она понимала, какова на самом деле жизнь, ей трудно было поверить, что Хью снова вернулся, чтобы мучить ее.

Она заставила себя выпрямиться, вынула длинную деревянную ложку из котелка, твердыми шагами подошла к столу и положила сушить. Каждое движение давалось ей с большим трудом, ноги были ватными, а сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Руки Катарины дрожали, и она прижала их к животу, чтобы как-то унять дрожь.

— Хью, — произнесла она, наконец. Ей удалось заставить себя сказать это так, как будто это слово было ничуть не лучше любого другого. Она не позволила своему голосу задрожать, нельзя было показать Хью, что его присутствие здесь имеет для нее значение.

— Я должен поговорить с тобой, Катарина.

Глаза его были прежними — мягкие теплые глаза того цвета, какого ей больше ни у кого не приходилось видеть, и лицо его было таким же, каким она его помнила. Он по-прежнему не знает, что такое любовь, он так и не понял, что слова — ничто, он не принадлежит ей, и никогда не будет принадлежать. Она должна держаться от него подальше, отослать его, пусть он уходит и никогда больше не возвращается.

— Тебе не надо было приезжать сюда, Хью.

Он сделал к ней шаг — Катарина отступила.

Повернувшись к Эсселине, Хью кивнул в сторону двери.

— Вы должны извинить нас, но мне необходимо побеседовать с госпожой Катариной наедине.

— Стой! — воскликнула Катарина, когда девочка сделала шаг к двери. — Стой, Эсселина, нам нельзя оставаться одним!

— Иди, Эсселина, — это было сказано мягко, но не терпящим возражений тоном. — Сестра Марианна знает, что я приехал, чтобы поговорить с Катариной, и я получил ее благословение на это. Иди, Эсселина, и предупреди, чтобы нас не беспокоили.

Девочка бесшумно выскользнула в двери, и Катарина слушала мягкие удаляющиеся шаги с замирающим сердцем. Хью шагнул назад и закрыл дверь, поставив на место тяжелый железный засов.

Катарина отвернулась и подошла к одному из окон. Она откинула со лба привычным движением прядь волос и посмотрела вниз, на унылые заснеженные поля. Она не говорила ни слова, чувствуя, как странное онемение охватывает все члены. Услышав шаги Хью у себя за спиной, Катарина резко повернулась и предостерегающе выставила перед собой руку.

— Нет, Хью! Не подходи ближе. Будет лучше, если ты будешь держаться на расстоянии вытянутой руки. Я не знаю, почему ты приехал, но уверена: добра нам это не принесет.

— Катарина…

Он так произнес ее имя, что сердце ее едва не раскололось надвое, но Катарина не позволила чувствам взять верх над собой. Отрицательно качая головой, она подошла к очагу и встала рядом с ним, скрестив руки на груди в бессознательном усилии создать границу между собой и Хью.

— Пожалуйста, уходи, — попросила она. — Неужели ты не видишь? Неужели не понимаешь? Ничего хорошего больше не может случиться!

Хью в отчаянии опустил голову.

— Ты права, Катарина. Ах, как ты права! Но я не могу уйти, пока ты не выслушаешь и не поймешь меня.

— Что я должна понять, Хью? — Катарина посмотрела ему прямо в глаза. — Что я должна понять? Что ты любишь Адель? Что я для тебя была не более, чем приятным времяпрепровождением? Девчонкой, с которой можно было поиграть и бросить, как бросают ненужную вещь? Ты хочешь объяснить мне, что все, что произошло между нами, не имеет значения? Ну, нет, господин Вунэ! Приберегите свои слова для кого-нибудь другого. Я и так знаю, что вы хотите мне сказать. Я долго не понимала ничего, но теперь мне все ясно. Я думала… — Катарина замолкла, не в силах продолжать, слезы выступили у нее на глазах, а дыхание перехватило. Она отчаянно пыталась справиться с собой, намереваясь не показать Хью своей слабости. Наконец ей удалось взять себя в руки. — Я думала, мы с тобой говорили друг другу о настоящей любви, но, как оказалось, ошиблась.

Хью вскинул голову. Он пристально смотрел ей в глаза, но Катарина продолжала говорить, не щадя его. Она устала нести свою боль одна, и ей хотелось, чтобы всему этому, и чем скорее, тем лучше, настал конец. Катарина хотела уничтожить всякую надежду, которая еще жила в ней. А надежда жила! Мозг Катарины убеждал ее, что ни о какой надежде не может быть и речи. Она понимала, что все кончено и потеряно для нее. Несмотря на все это, тоненький росток надежды по-прежнему жил в глубине ее сердца. Эта надежда всколыхнулась в ней, когда она увидела Хью, стоявшего в дверном проеме, когда услышала стук его тяжелых башмаков по каменному полу. И даже сейчас, когда она говорила Хью, что между ними все кончено, какая-то надежда все же жила в ней, но с каждым словом Катарина гнала ее все дальше и дальше. Теперь надежда уходила, и это было очень больно. Катарина хотела избавиться от нее, потому что это была глупая и ненужная вещь. То, что принадлежало прошлому. То, во что когда-то верила наивная девушка Катарина. Для надежды нет места в новом, жестоком мире, и Катарина знала, что должна избавиться от нее раз и навсегда!

— Разве та любовь, что существовала между нами, не была настоящей? — спросил Хью тихо, качая головой. — Мне кажется, ты неправа, Катарина. В моем сердце жила настоящая любовь, такая, какой мне еще никогда не приходилось испытывать.

— Нет, — твердо ответила девушка. — Мы оба говорили слова любви, но не понимали их значения. Мы наслаждались происходящим, потому что это было нам приятно, но не сделали попытки изменить хоть что-нибудь в нашей жизни.

Хью шагнул к ней.

— Это настоящая любовь, Катарина, я знаю!

— Однако ты не решился попробовать изменить свою жизнь ради меня! — дыхание Катарины стало прерывистым, а сердце, только было успокоившееся, снова заколотилось. Руки ее непроизвольно сжались в кулаки, и девушка чувствовала, как впиваются ногти в ладони.

Катарина не хотела слушать его слова. Она не хотела вновь и вновь испытывать боль, которую они в ней вызывали.

— Ты пришел сюда, чтобы сказать, что любишь меня? — воскликнула она, чувствуя, как ее охватывает паника. — Чтобы я услышала твои слова, а потом ты умчался от меня к Адели? Для этого ты здесь? Если это так, то ты зря теряешь время, Хью! Мне не нужна такая любовь! Какую услугу ты оказываешь мне, говоря, что любишь, а потом возвращаясь в объятия другой?

— Объятия другой? — Хью выплюнул эти слова, как будто в них был какой-то яд. — Ты думаешь, я приехал из объятий другой и снова возвращаюсь в них? Это не так, Катарина. — Хью закрыл глаза и с шумом втянул в себя воздух. Катарина видела, как лицо его исказилось болью, и ей стоило всех сил, какие у нее были, чтобы не броситься к нему.

Сжав губы в горькую гримасу, Хью отвернулся от нее. Он запустил пальцы в густые светлые волосы и долгую минуту смотрел на открывающийся из окон холмистый ландшафт. Катарина, не отрываясь, смотрела на него. Этим утром она так была уверена, что Хью предал ее. Она думала, что поняла всю безнадежность и бессмысленность их любви. Но теперь она не знала, что ей думать. Она знала только, что ей до боли хочется коснуться его, что она любит его так, как никогда не сможет больше любить никого другого. Она знала, что в целом мире нет никого, кто мог бы сравняться с ее Хью. Она ждала, что произойдет дальше, и знала, что еще раз потерять его будет для нее таким ударом, от которого ей уже не оправиться.

Когда он вновь повернулся к ней, лицо его было искажено болью и мукой. Щека его дергалась, а губы были сжаты так, что образовывали тонкую линию.

— Я пришел сказать тебе, что я женат, Катарина.

Из всех слов, что он мог сказать ей, это были самые страшные. Это был конец всему, конец ее надежде и конец ее жизни. Катарина закрыла глаза и прислонилась к стене, чтобы не упасть.

— Спасибо, что ты сказал мне это, — прошептала она. — Мне надо было знать.

— Теренс сказал мне о данном тебе обещании, — вздохнул Хью. — Я не мог допустить, чтобы ты узнала об этом от кого-нибудь другого. Я должен был сказать тебе сам.

Катарина медленно кивнула.

— Ты правильно поступил, Хью. Хорошо, что я узнала об этом не от посланца или прохожего, а именно от тебя, — она едва могла говорить и слышала свои слова как будто со стороны. Это были правильные слова, но в них не было той правды, которая рвалась из нее. Ей было больно, так больно, как никогда в жизни. Она не могла защитить себя от этой боли, скрыться от нее. Она знала, что любит Хью, любит абсолютно и безоговорочно, несмотря ни на что. И сердце ее рвалось от сознания, что у этой любви нет права на жизнь.

— Но это не все, Катарина. Я должен сказать тебе еще кое-что.

Она удивленно взглянула на него. Что еще он может сказать? Что еще может теперь иметь значение? Она тупо кивнула.

Хью увидел, что ноги Катарины подкашиваются. Он пересек комнату тремя широкими шагами и подхватил ее под локоть.

— Садись.

Она послушалась и присела на табуретку, кстати, оказавшуюся рядом. Колени ее дрожали, и когда она попыталась положить на них руки, чтобы унять дрожь, то увидела, что дрожат и они. Хью опустился на одно колено рядом с ней и взял ее руки в свои.

— Я женился на ней, Катарина, я должен был это сделать. Но ты должна знать, что это брак без любви. Между нами нет даже ни малейшей симпатии.

Катарина тряхнула головой.

— Ты должен постараться полюбить ее, Хью. Это несправедливо по отношению к ней…

— Нет, — прервал он, — ты не поняла. Дело не только во мне, но и в Адели. Мы были помолвлены с того времени, когда были еще детьми. Ты знаешь, это обычное дело, тебе ведь самой был назначен будущий муж без твоего ведома. Но Адель никогда не любила меня. Она считала и продолжает считать меня грубым мужланом, плохим христианином. Ей весьма приятно быть герцогиней Понтуазской. Она уже дала понять мне и всем моим подданным, что ее совершенно не заботит мое мнение ни по одному вопросу, связанному с управлением поместьем. Правда, она еще не знает, что я не собираюсь допустить этого, — на мгновение его губы скривились в злой усмешке, резче обозначившей горькие складки, залегшие в уголках рта. — Мы никогда не разделим с ней супружеское ложе. Даже в первую брачную ночь я не коснулся ее, — Хью тряхнул головой. — И она поблагодарила меня за это!

Хью пошевелился, сжал руки Катарины и посмотрел ей прямо в глаза. Безбрежное отчаяние синего встретилось с бесконечным страданием зеленого… Несколько долгих мгновений они смотрели друг на друга… Наконец, Катарина отвела взгляд.

— Я люблю тебя, Катарина, — прошептал Хью. — Ты считаешь, что я не понимал значение этих слов, когда говорил их тебе. Может быть, ты и права, я не знал тогда, что не смогу жить без тебя. Я увидел Адель и вспомнил о долге, я солдат, Катарина, и долг для меня — это все! Я знаю, что это слабое оправдание, но это так. Я верил, что смогу справиться с собой и забыть о тебе, но это оказалось невозможным. Еще когда я ехал сюда, я верил, что скажу тебе о своем браке, проведаю тебя и покончу с этим. Каким же безумцем я был! По-прежнему не отводя от нее глаз, он взял ее руки в свои.

— Посмотри на меня, Катарина.

Она не хотела смотреть на него. У нее было одно желание — повернуться и бежать прочь, не видеть, не слышать его голоса. Но ее тело не подчинялось разуму, силы покинули ее, и она не могла сдвинуться с места.

— Катарина, — это был голос, который она так хорошо знала. Голос Хью. Глубокий мягкий голос, любимый голос. Катарина медленно подняла глаза, впитывая каждое слово. — Прости меня. Прости меня за то, что я выполнил свой долг. Но главное не это. Прости меня за то, что я люблю тебя. Я не имею права на любовь, но ничего не могу с собой поделать. Я ничего не прошу больше, я преклоняю перед тобой колени и умоляю тебя простить за ту любовь, что пылает в моей душе. Я не имею права на твою любовь, не имею права на твое сердце, прошу только об одном — простить меня.

Катарина почувствовала, как подобно первым каплям дождя, проливающимся из грозовой тучи предвестниками бурного ливня, ее любовь рвется из того тайника души, в который она так тщательно ее спрятала. Ее пальцы гладили сильные руки Хью, без слов говоря о нежности, просыпающейся в ней. Она подняла руку и пальцами коснулась его лица — морщинок, изгибов, складок, стараясь запечатлеть их в своей памяти навечно. Она касалась его век, красивого прямого носа, впалых щек, поросших дневной щетиной, шрама на подбородке, которого не было во время их первой в жизни встречи, провела по его губам, ощущая кончиками пальцев тепло дыхания.

Катарина вновь посмотрела в его глаза, и с губ ее сорвался легкий вздох.

— Я люблю тебя, Хью. Я буду любить тебя всегда.

Все вокруг перестало существовать. На свете были только они двое и их любовь, которая была сильнее времени, сильнее долга, сильнее будущего. Было только настоящее, только всепоглощающая страсть, толкающая их в объятия друг к другу. Губы Хью прижались к ее пальцам, и Катарину окатило теплой волной блаженства.

Она рванулась к Хью, и они едва не потеряли сознание от невозможности возможного. На секунду девушка оторвалась от Хью и принялась осыпать его быстрыми, легкими, как касание крыльев бабочки, поцелуями. Они пили дыхание друг друга, и не было в целом свете ничего слаще. Катарина почувствовала, как сильные руки подхватили ее, и через мгновение она уже сидела у него на коленях. Катарина прижималась к широкой груди Хью, перебирая пальцами его белокурые волосы. Стон вырвался из груди Хью, и он принялся покрывать поцелуями ее губы и щеки, лоб, нежные раковины ушей, кончик носа, огненно-рыжие локоны и очаровательную ямочку на щеке.

— Я люблю тебя, Катарина, Господь свидетель, я люблю тебя!

— И я люблю тебя, — прошептала она, отстраняясь и проникая взглядом в его душу. — Люби меня, Хью, люби меня, как свою жену перед Богом, я хочу познать, что такое любовь.

Хью хотел, было ответить, но Катарина приложила палец к его губам.

— Что мне еще остается? Я никогда не выйду замуж за другого. Дай же мне хоть на время то, что никогда не будем моим.

Хью пристально посмотрел на нее и вдруг острее, чем когда бы то ни было, ощутил одиночество — свое и Катарины. Они были одни против целого мира — враждебного и непонимающего. Разве есть грех в том, что они дадут друг другу то, что никому больше от них не нужно. Хью крепко прижал Катарину к себе, его объятие было нежным и ласковым. Он понял, что до сегодняшней встречи совсем не знал себя. Катарина была права: пока он не вошел в эту комнату и не увидел ее, Хью не осознавал всей глубины своей любви. Никогда прежде не чувствовал он ничего подобного, никогда не знал, что на свете есть человек, жизнь без которого не имеет смысла. Теперь он понял, понял в тот самый миг, как увидел ее, что не может быть долга ради долга, жизнь во лжи и лицемерии не может быть угодной Богу, только истинная любовь имеет право на существование. Нет человека на земле, которого он ценил, уважал и любил больше, чем эту хрупкую девушку, научившую его любить, Катарина, его Катарина, которой он принадлежит до конца своих дней. Ничего не существует, кроме Катарины и его всепоглощающей любви к ней.

— Люби меня, — снова прошептала она, и Хью со стоном приник к ее устам, подобно путнику в иссушенной солнцем пустыне, с жадностью пьющему драгоценную влагу из источника. Сердце его пронзила боль, как будто его рассекли раскаленным докрасна клинком.

Катарина… Только она одна смогла найти дорогу к его сердцу, только она видела в нем то, чего не видели другие. И она любила его такого, каков он есть, не требуя ничего взамен. Всю свою жизнь он был не более, чем половинкой человека, а Катарина оказалась другой его половиной, которую он так долго искал и отчаялся когда-нибудь найти. Хью погладил ее по золотисто-рыжим волосам и нежно поцеловал в лоб.

— Подожди, — он поднялся и направился к столу, на котором лежали неокрашенные бараньи шкуры. Он отнес их туда, где сидела Катарина, и бросил на каменный пол. За ними последовали шкуры со скамьи, и, в конце концов, пол у очага превратился в ложе из мягкой овечьей шерсти. Вернувшись к Катарине, Хью крепко обнял ее и бережно поднял со стула, внимательно вглядываясь в ее лицо, не омраченное ни страхом, ни сомнением. Он увидел доверчивую улыбку и любящий взгляд, говоривший больше, чем могли бы сказать слова. Он отнес ее к очагу и бережно опустил на шкуры, протянул руку к ленте, стягивающей волосы, и одним движением развязал ее. Освободившись из тесного плена, медные тяжелые волны рассыпались по овечьему меху.

Хью опустился рядом с Катариной и подпер голову рукой. Теперь настал его черед рассматривать свою возлюбленную. Он легонько касался кончиками пальцев ее лица, высоких скул, нежных, безупречной формы ушей, трогательной ложбинки на шее. Не спуская с нее глаз, он осторожно принялся распускать шнуровку на ее скромном монашеском одеянии.

Не в силах удержаться, Хью принялся целовать открывшуюся ему белую шею, покатые плечи, нежную девичью грудь. Катарина почувствовала, как тепло от его ласковых губ разливается по всему ее телу, она запустила пальцы в его волосы и крепче прижала голову Хью к своей груди. Медленными, уверенными движениями Хью стал освобождать ее от одежды, в которой больше не было нужды. Катарина дрожащими пальцами пыталась расстегнуть застежки его туники. Он мягко отстранил ее руки и быстрым движением сбросил тунику и рубаху. Хотя Катарине и приходилось уже дважды видеть его тело, когда она помогала ему в Авиньоне принять ванну, но сегодня она как будто видела его впервые. Она провела пальцами по его груди, покрытой золотистыми волосами, и он застонал от наслаждения. Наконец были расстегнуты последние крючки и застежки и Хью смог увидеть Катарину, лежащую обнаженной в мерцающем пламени очага. Тело ее было еще более прекрасным, чем он рисовал его себе в воображении. Белая, как сливки, кожа без единого изъяна была так нежна, что, казалось, даже мягкая овечья шерсть может повредить ее.

Хью смотрел на Катарину и чувствовал, как его охватывает щемящее чувство нежности к этой девушке, такой беззащитной в своей наготе. Он внезапно понял, что теперь он, и только он в ответе за нее, за все, что произошло с ней и что может произойти. Он никогда не сможет оставить ее и продолжать жить, как ни в чем, ни бывало. Он что-нибудь сделает, поедет к королю, тот должен понять его.

— Люби меня, люби меня, Хью! — вновь прошептала Катарина. Он прижался к ней всем телом, чувствуя, как желание становится непереносимым. Это было желание за пределами желания, сладкое и в то же время мучительное, желание, у которого не было ни начала, ни конца.

— Катарина, — прошептал он, прижимая к себе ее обнаженное тело. — Обещаю, я не причиню тебе боли. Я люблю тебя больше жизни, и всегда буду любить!

— Я знаю, любимый. Не может быть боли в том, что я стану частью тебя.

Хью крепче прижал ее к себе, и они, наконец, стали единым, неделимым целым. Кожа к коже, сердце к сердцу, душа к душе. Катарине показалось, что она парит в поднебесье, подобно своему соколу. Они слились воедино, и ничто больше, даже сама вечность, не смогло бы разделить их…

Хью лежал на теплых шкурах, прижимая к себе спящую Катарину, чувствуя на своей груди ее легкое, ровное дыхание. Протянув руку, он укрыл ее своей туникой, и так и лежал без сна, обнимая ее и глядя, как ночь спускается на аббатство Ройямон.

* * *

Закончилась вечерня, и монахини отправились по своим кельям, чтобы мирно отойти ко сну. Сестра Марианна стояла в маленьком монастырском садике, глядя на свет в окошке башни. По-видимому, те, кто сейчас был там, не забывали подкладывать дров в очаг. Сестра Марианна глубоко вздохнула. Она вспомнила свою молодость и человека, которого когда-то любила вопреки всему. Любовь их тоже была обречена, и именно поэтому она пришла сюда, в монастырь, чтобы найти успокоение за его толстыми стенами, чтобы излечить сердечную рану.

Сколько лет уже прошло с тех пор? Так много, что приезд сюда уже почти стерся из памяти. Но любовь, которую она испытывала к своему рыцарю, оставалась с ней. Она не потускнела с годами и была такой же яркой, как первый луч солнца, встающего на горизонте каждый день. Может, ей надо было бороться? Может, если бы тогда она знала все то, что знает сейчас, то поступила бы по-другому?

— Прости меня, Господи, — начала молиться она, — ибо я сегодня совершила грех. Прости мне, если я неправа в том, что не хочу, чтобы Катарина оставалась здесь, за этими стенами! Здесь хорошо, здесь успокаивается душа. Многие хотели бы жить здесь до конца дней, но я верю, Господи, что у Катарины другое предназначение. Если я неправа в том, что помогаю ей изменить свое решение, то прости меня, Боже, и помилуй!

Сестра Марианна, настоятельница Ройямонского аббатства, медленно перекрестилась и отправилась в свою келью.

Глава девятнадцатая

Утро еще не начало разбавлять черноту ночи своими тусклыми красками, когда Хью нежным поцелуем разбудил Катарину. Колокола еще не звонили к мессе, но Хью знал своим безошибочным чутьем опытного воина, что скоро небо на востоке начнет светлеть.

— Вставай, любимая, — прошептал он ей на ухо. — Я отведу тебя в твою комнату. Аббатство вскоре начнет просыпаться.

Катарина открыла сонные глаза и посмотрела на него. На лице ее засияла радостная, светлая улыбка. Она потянулась и погладила его по щеке, забыв о том, что мир вокруг них вскоре начнет просыпаться. Хью наклонился, чтобы поцеловать ее, и нежно погладил распущенные волосы.

— Нам нельзя оставаться здесь, Катарина. Слишком много может возникнуть ненужных вопросов.

Катарина понимающе кивнула и быстро натянула через голову платье и сунула ноги в мягкие тапочки. Хью тоже быстро, по-походному оделся, собрал с пола шкуры и аккуратно разложил их на столе и скамейке. Они шли по пустынным коридорам молча и только когда подошли к келье Катарины, Хью притянул ее к себе.

— Я люблю тебя, Катарина, — сказал он. — Я говорю тебе эти слова, понимая, наконец, их истинное значение. Не знаю, что теперь будет, знаю только одно — я не смогу жить без тебя. Сегодня же я еду в Париж, где собираюсь встретиться с королем. Не знаю, что он может сделать для нас, но я доверяю ему. Может быть, он найдет выход.

Катарина прижалась к нему и поцеловала.

— Я люблю тебя, Хью. Я буду здесь, и буду ждать тебя… даже если ты не вернешься.

* * *

Теренс осадил своего коня в тени небольшой сосновой рощицы и, стараясь остаться незамеченным, присмотрелся к происходящему неподалеку. Он увидел, как во дворе крестьянского дома новый управляющий Понтуаза грозно нависал над крестьянкой с плачущим младенцем на руках и двумя детьми постарше, которые молча цеплялись за ее юбки.

— Господин Корви, — всхлипывая, причитала несчастная женщина, — как могу я заплатить? Муж мой умер девять месяцев тому назад от дизентерии, а у меня четверо детей, которых надо кормить и одевать. Мой сын Дени от зари до зари работает в поле, хотя ему не исполнилось еще и десяти лет, сама я работаю в замке вместе с остальными прачками, это все, что я могу сделать. У меня нет времени обрабатывать свой клочок земли. Откуда мне взять зерно и все остальное, что вы требуете от меня?

— Это не моя забота, — губы управляющего скривились в презрительной усмешке. Тряся перед лицом бедной крестьянки длинным свитком пергамента, он наступал на нее. — Я обязан собрать с вас то, что вы задолжали герцогу. Что я, по-твоему, должен ему объяснять? Ты, наверно, думаешь, что я хочу лишиться своей работы? — Гаспар Корви схватил женщину за руку и притянул к себе. — Даю тебе три дня, чтобы погасить долг. В противном случае, боюсь, придется тебя выпороть.

Женщина запричитала от страха, но Корви только пожал плечами.

— Нужно преподать вам хороший урок, чтобы остальные не думали, что смогут уклониться от уплаты налога. Полагаю, что одна хорошая порка пойдет вам всем на пользу.

Корви повернулся, чтобы уйти, но зацепился носком башмака за рваные лохмотья, служившие одеждой одному из ребятишек. Выругавшись, он отвесил малышу звонкую оплеуху, так, что тот кубарем покатился в пыль. Не обращая внимания на плач, Корви вскочил на коня и галопом помчался в сторону замка.

Стиснув зубы, Теренс дал шпоры своему коню и выскочил из укрытия. Буквально влетев в маленький дворик, он резко осадил коня и спешился. Крестьянка успокаивала рыдающего от боли малыша и не заметила Теренса, пока он не подошел совсем близко. Вскрикнув от страха, она упала на колени, прижимая детей к себе, и закричала:

— Не трогайте моих детей.

Прежде чем Теренс успел ответить, из-за дома появились двое крестьян с вилами в руках. С выражением решимости на лицах они встали между крестьянкой и Теренсом.

— Оставьте ее в покое, — мрачно предупредил один из них.

— Я не желаю этой женщине ничего дурного, — ответил Теренс. — Я брат герцога, Теренс Вунэ.

— Да пропадите вы все пропадом — и вы, и новый герцог! — заявил второй.

— Чем же заслужил мой брат такое презрение?

Крестьяне переглянулись и расхохотались.

— Скажите нам, чего он НЕ сделал! Более жадного и жестокого хозяина у нас еще не было. Старый герцог был добрым, и если мы даже потеряем наши головы за эти слова, все же это лучше, чем медленно умирать под жестоким правлением этого человека.

— Вы так и не сказали мне, что же такого он сделал, — повторил Теренс.

— Ну, тогда слушайте! — сказал тот из крестьян, что был повыше. Он упер черенок вил в землю и подался к Теренсу. — Еще до того, как новый герцог вернулся из крестового похода, он приказал собрать дань с каждого крестьянского дома: два бушеля[17] пшеницы, бушель льняного семени, корова, две курицы и свинья. Так новый хозяин приветствовал своих подданных еще до того, как сделал Понтуаз своим домом.

— Верно, — закивал второй. — Когда стало известно, что новый герцог женится, нам объявили, что подданные не будут приглашены на праздник, — он пожал плечами. — Нам приходилось слышать о таких господах, тех, которые никогда не приглашают крестьян к праздничному столу. Старый герцог никогда бы так не поступил.

— А дальше? — поинтересовался Теренс.

— А дальше, в ночь его свадьбы, в каждый дом пришли его рыцари, они принесли еду и вино и сказали, что герцог желает, чтобы мы отпраздновали его свадьбу.

— Должно быть, в тот вечер он был изрядно навеселе, — вставила женщина, оправившись от страха. — Вот почему он послал нам еду.

— Может быть, — согласился высокий крестьянин, — а уже следующей ночью в наши двери снова раздался стук. На этот раз к нам пришел новый управляющий. Он сказал, что кто-то украл из замка всю еду и пиво и предупредил, что если в каком-нибудь доме найдут остатки еды, хозяева получат по десять плетей.

— Моего сына выпороли только за то, что он сказал, что еду и питье послал герцог, — добавил второй.

— Я не верю, что Хью мог сделать такое, — сказал Теренс, сердито тряхнув головой.

— А кто же еще? — спросили крестьяне хором, — ни у кого больше нет такой власти.

— К тому же он ведь нанял Корви, — добавил первый. — А репутация этого человека известна на многие мили вокруг. Говорят, что он жив не будет, «ели не обидит невинного человека. Он способен на все: надругаться над женщиной, выпороть мужчину, ударить ребенка. Каков должен быть хозяин, чтобы нанять такого слугу, как Корви. Мы ведь не делали ничего дурного, старались служить новому хозяину, как подобает.

— Люди не смогут долго терпеть, — заметил второй. — Народ у нас привык трудиться в поте лица, но не потерпит такого с собой обращения.

Теренс молчал, внимательно слушая рассказ крестьян. Он знал, что Хью никогда бы не смог совершить ничего подобного, но есть другой человек, который вполне способен на такое. Теренс никогда не испытывал к Адели симпатии, но решил сдерживать свои чувства, а по возможности и вовсе не иметь с ней дела, поскольку теперь она была женой его брата. Но если она виновата в растущей ненависти крестьян к его брату, которая может привести к бунту, то Теренс сделает все возможное, чтобы защитить интересы брата и его доброе имя.

Он повернулся к женщине, в чьем дворе они сейчас находились.

— Какую дань назначил вам мсье Корви?

Женщина закрыла лицо руками и снова принялась всхлипывать.

— Он требует с меня полной подати — пшеницы и льна, корову, кур и свинью. — Она обвела рукой крошечный двор и полуразвалившуюся хижину. — Где я возьму все это? Меня выпорют, и я не смогу работать в замке, я ничего не заработаю, и дети мои будут голодать.

Теренс отрицательно покачал головой.

— Нет, хозяйка, этого не будет. Завтра я доставлю тебе все необходимое. Ты расплатишься с Корви, и он не будет тебя больше тревожить.

Вдова потрясенно посмотрела на Теренса.

— Господин, я никогда не смогу расплатиться с вами.

— Разве я говорил что-нибудь о расплате?

Женщина молча покачала головой.

— Как твое имя?

— Герта, мой господин, — кланяясь, ответила она.

— Ну что ж, Герта, ты получишь все, что нужно, до того, как Корви придет к тебе. — Теренс повернулся к крестьянам, внимательно прислушивающимся к разговору. — Мой брат не делал этого. Я прошу вас, проявите терпение и не спешите с выводами, пока он не вернется из Парижа и я не смогу поговорить с ним. Если опять произойдет что-либо подобное тому, о чем вы мне рассказали, вы должны немедленно найти меня. Я буду в замке.

Крестьяне согласно закивали.

— Не все братья одинаковы, — сказал высокий. — Мы будем надеяться на вас, господин. Вы доказали свою доброту тем, как поступили с Тертой.

Теренс приветственно поднял здоровую руку, и оба крестьянина ответили ему дружескими жестами. Женщина по имени Герта поклонилась, и Теренс задумчиво направил коня в сторону Понтуазского замка.

* * *

Адель сидела на высоком стуле в одной из комнат замка, прямая, как палка, и слушала графа де Невиля.

— К сожалению, — говорил граф дружеским тоном, — это обычное дело. Знаете, мужчины часто обращают внимание не на своих жен, а на молодых красивых девушек. Но поскольку я считаю себя вашим другом, то не счел возможным оставить вас в неведении по части проделок вашего мужа. — Он помедлил и продолжал: — А когда я узнал, что вы женаты менее двух недель! Знаете, моя дорогая, я потрясен тем, что ваш супруг не может держать себя в руках.

— Хью никогда не мог держать себя в руках, — прошипела Адель. — Его душа и мозг находятся под властью Сатаны, я всегда знала это. А теперь враг рода человеческого подчинил себе и тело моего мужа.

Адель сжала сухие руки в кулачки и с силой ударила ими по подлокотникам кресла.

— Он нарушает святые заповеди Господа нашего Иисуса Христа и делает это под крышей такого святого места, как монастырь! Он никогда не следовал господними путями и всегда был нечестивым грешником. А теперь своей греховностью он замарал и меня!

Она в ярости трясла головой, глядя на графа де Невиля широко открытыми глазами.

— Он никогда не коснется меня! Слава Всевышнему, я не пустила его в свою постель в первую брачную ночь. Я по-прежнему девственна и чиста в глазах Господа. Хью никогда не коснется своими грязными руками моего непорочного тела! Никогда!

Граф понимающе закивал.

— Боюсь, однако, моя дорогая госпожа Адель, что вскорости он вернется. Возможно, они стали любовниками еще до того, как вы встретились с ним в Ройямонском аббатстве.

Адель схватила его руку и крепко сжала.

— Я так благодарна вам за предупреждение, граф. Я видела в монастыре эту потаскуху, которая думает, что имеет права на моего мужа. Конечно, они уже тогда согрешили. Я так старалась спасти его, я скакала весь день, чтобы добраться до этого места, которое уже наверняка оставлено Божьей милостью, только чтобы спасти его душу! И все впустую! Грех уже был на нем, а теперь он усугубил его тем, что грешит, будучи в законном браке.

— Вопрос в том, — подчеркнул де Невиль, — что вы собираетесь делать. Достаточно ли будет просто не пускать его в свою постель? Не думаете ли вы, что он будет снова и снова возвращаться к своей рыжеволосой ведьме? А что, если она останется жить в аббатстве? Это очень удобное место — безопасное и к тому же недалеко от Понтуаза. Ваш супруг может проводить с ней время, когда только пожелает.

— Нет! — в ярости вскричала Адель. — Я не позволю ему совершать эти мерзости под крышей посвященного Господу места! Он не будет больше нарушать брачных обетов!

— Может быть, вы заставите его уважать себя, если окажете ему сопротивление, и тогда он перестанет встречаться с этой женщиной.

Адель невидящим взглядом смотрела на циновки у себя под ногами. Нет, Хью никогда не будет уважать ее настолько, чтобы отказаться от своей рыжей дьяволицы.

Дитя Сатаны — вот кто она! Искушение, похоть, сладострастие — вот ее оружие. В глазах Адели Катарина была олицетворением зла. Хью слаб. С самого начала Адель знала, что он слаб. Он искал удовольствий, никогда не стремился упорно молиться и выполнять Господни обеты. Он посещал мессу, говорил правильные слова, но никогда не был набожным человеком. Он разъезжал на своем огромном боевом коне, и его распирала гордыня. Она послала его в крестовый поход, чтобы он потрудился во славу Господа, а что он сделал? Вернулся во славе и почестях и в еще большей гордыне, чем прежде. Он не сказал: «Бог дал мне все это», нет, он сказал по-другому: «Люди дали мне это, король дал мне это». Он был слеп и глуп к Господу Богу, а теперь отдал и тело свое дьяволу, тело, которое по всем законам принадлежит ей, независимо от того, захочет она им воспользоваться или нет.

Он отдал свое тело шлюхе, женщине, которая спряталась за стенами монастыря и не желает думать о том, что поганит это святое место своим развратом. Он отдавал ей свое семя, заполнял ее тело своей силой, кто знает, когда это семя может дать ростки, и ребенок, незаконнорожденный ублюдок, начнет расти в ее чреве. НЕТ! Она не позволит этой потаскухе вовлекать своего мужа в грязный разврат. Адель спасет Хью и сделает так, что кара Господня обрушится на ту, которая посмела преступить Его закон.

Граф де Невиль улыбался, глядя, как в Адели Вунэ закипает ярость. Вчера в Понтуаз прискакал Лионель Мартель и привез важную весть. Он сказал, что Вунэ провел ночь в аббатстве и на рассвете поскакал в сторону Парижа. Что ж, у графа теперь было немало возможностей исполнить задуманное. Можно было шантажировать Вунэ, обвинить его в убийстве Жофрея Уинфри, либо подвергнуть сомнению его уверенность в благополучии Катарины де Трай.

Так или иначе, но он отберет у рыцаря то, что по праву принадлежит графу. Но сначала пусть Вунэ помучается, поизвивается, как червяк на крючке.

* * *

Аврил не спеша, занимался починкой запасной кольчуги Хью в оружейной мастерской, примыкавшей к задней стене конюшни, когда там появился Теренс.

— Господин Теренс, — раздался еле слышный из-за стука молота по наковальне голос оружейника, — пора бы вам примерить ваши доспехи, я уже все сделал.

— Прекрасно, — воскликнул Теренс с довольной улыбкой, — мне не терпится проверить, сработала ли ваша идея.

Проблема, с которой Теренс обращался к оружейнику, была непростой. С тех пор, как рука его была искалечена, он не мог носить свои доспехи. Может, ему никогда и не придется их надевать, но если нужда в этом все же возникнет, то он хотел бы, чтобы броня была пригнана, как подобает. Несмотря на изуродованную руку, он был по-прежнему силен и с легкостью управлялся с боевым топором здоровой левой. Он взглянул на Аврила и рассмеялся.

— Ты все чистишь кольчугу Хью, приятель. Этак можно стереть ее совсем, на ее блеск и так уже невозможно смотреть без забрала.

Аврил ничего не ответил, продолжая надраивать кольчугу с удвоенным рвением.

Оружейник махнул рукой в сторону Аврила и усмехнулся:

— Похоже, он рассержен на своего хозяина.

— Он должен был взять меня с собой, — буркнул мальчик, не поднимая головы.

— Аврил, Хью оставил тебя здесь не без причины. Я сам слышал, как он говорил это тебе, — заметил Теренс. — Ты выполнил его указание?

— Не было никакого письма, которое я должен был бы доставить ему.

— Ты уверен? Ты разве не заметил никаких причин, по которым можно было бы вызвать Хью обратно в Понтуаз?

Аврил поднял голову и внимательно посмотрел сначала на оружейника, а затем на Теренса.

— Возможно, вы правы, и кольчуга уже достаточно начищена, — он аккуратно повесил кольчугу на крюк, отложил ветошь и направился к двери. Проходя мимо Теренса, он пристально посмотрел на него и коротко кивнул.

Теренс последовал за пажом.

— Что случилось? — спросил он, когда они были во дворе.

— Странные дела происходят здесь, господин Теренс.

Теренс поджал губы и не сказал ни слова, пока они не оказались вне досягаемости любопытных ушей.

— Расскажи мне, что ты знаешь.

— Да все не так, — махнул паж рукой. — Рыцари говорят, что госпожа Адель устанавливает правила, с которыми его светлость никогда бы не согласился. Оружейники, повара, работники на полях — все они твердят, что не будут служить господину, который унижает их. Но мой хозяин никогда бы не сделал таких вещей, о которых они рассказывают.

— Я знаю, — согласился Теренс.

— Это все эта женщина!

— Эта женщина — жена твоего хозяина, — предостерегающе сказал Теренс.

Аврил замолчал, засунул руки за пояс и пошел быстрее. Теренс догнал его и схватил за плечо.

— Я согласен с тем, что ты сказал, малыш. Просто мне хотелось предостеречь тебя. Опасно говорить плохо о человеке, обладающем такой властью, как Адель.

Паж остановился и повернулся к Теренсу.

— Я не могу просто стоять и смотреть на все это. Поэтому я чищу его кольчугу и седла Цефея. Проку только в этом мало. Господину Хью надо срочно вернуться в Понтуаз и все поставить на свои места.

— Его не будет еще несколько дней, но, думаю, ты прав. Ему необходимо вернуться до того, как случится что-либо, что может привести к бунту. Правда, я точно не знаю, где он сейчас. Он может быть в Шантильи, а может быть и в Париже. Хью собирался заехать и туда, и туда.

— Я съезжу и в аббатство, и в Париж. Я найду его, — воскликнул Аврил.

— Нет, — сказал Теренс, — сделаем по-другому. Я пошлю вас с Весли дю Фоном в Шантильи, а сам с Триером и Гладмуром отправлюсь в Париж, ко двору короля.

Аврил кивнул, и Теренс подивился, насколько этот мальчишка умен и рассудителен для своих лет.

— Аврил, ты знаешь, что тебе потребуется сказать своему господину?

Мальчик прищурил глаза:

— Да, мсье Теренс, я знаю, что сказать ему. Если Хью в Шантильи, я не вернусь без него!

— Прекрасно.

Они развернулись и молча пошли в сторону замка. Каждый думал о своем, и оба думали об одном и том же. Когда они вошли во двор, Теренс положил руку на плечо мальчика.

— Хью повезло, что у него такой слуга, как ты.

Мальчик зарделся от гордости.

— Я стараюсь верно служить своему господину.

Четверка всадников выехала из ворот Понтуазского замка на рассвете следующего дня. Двое из них повернули на юго-запад в сторону Шантильи, а двое других поскакали на юго-восток — в Париж.

* * *

Несмотря на возбуждение, давно не отпускавшее его, Хью заставил себя сидеть спокойно и внимательно слушать пространные рассуждения Людовика, расхаживавшего перед ним взад и вперед и бурно жестикулировавшего.

— Да уж, Хью, — говорил тот. — Прямо скажем, не в очень удобное положение ты меня ставишь! И что я теперь, по-твоему, должен делать? Как на это посмотрит папа? А эти распри с церковью мне уже изрядно надоели! Ты можешь мне объяснить, зачем ты решил жениться? А теперь ты сидишь здесь и хочешь, чтобы я все исправил. Ну почему ты не сделал этого раньше? Почему не приехал ко мне и не сказал, что не хочешь жениться на Адели де Пизан? — король помахал кулаком перед носом своего любимого вассала, которому присвоил титул герцога менее трех дней назад. — Почему ты не сделал этого? Да я бы, не моргнув глазом, объявил вашу помолвку недействительной! Но ты же женат, Хью! Женат, а это совсем другое дело!

— Я думал, что обязан жениться на ней, — ответил Хью. — Мне и в голову не приходило, что все можно решить по-другому!

Король сердито посмотрел на него:

— Теперь и, правда, решения нет! Как это ни прискорбно.

Хью уперся локтями в колени, и закрыл лицо руками. Должен же быть какой-то выход!

Король подошел к нему и положил руку на плечо рыцаря.

— Мне очень жаль, Хью.

— Это моя вина, — вздохнув, ответил тот. — Благодарю вас, Ваше величество, что выслушали меня.

— Хью, ты же знаешь, меня всегда беспокоило твое благополучие. Мой долг, в конце концов, — добавил он с усмешкой, — проследить, чтобы мой лучший боевой конь был счастлив.

Хью улыбнулся и кивнул.

— А теперь ты можешь идти, Хью, — король покачал головой. — У меня сегодня еще много дел. Через несколько недель я вызову тебя к себе, и мы обсудим, как у тебя идут дела с новой женой. А до той поры повременим. Может быть, что-то и удастся придумать. Не горячись.

Делать больше было нечего, и Хью, поклонившись, вышел из личных покоев короля. Во дворце кипела жизнь, люди сновали взад-вперед, но Хью хотел только одного — поскорее добраться до своей комнаты. Ему надо было спокойно обдумать все происшедшее за последние дни и прийти к какому-то решению. Наконец он оказался перед дверью своей комнаты, вошел внутрь и плотно прикрыл дверь за собой.

— Знаешь, Хью, у меня такое впечатление, что, по крайней мере, половина Франции ищет тебя.

Хью удивленно повернулся и увидел Теренса, который мирно сидел в кресле у очага.

— Меня ищет еще кто-то, кроме тебя? — удивленно спросил он.

— Я и вправду ищу тебя, — кивнул Теренс. — Однако в Париже есть еще один человек, который очень хотел бы увидеться с тобой.

— И кто же это?

— Граф де Невиль.

— Ты знаешь, зачем я ему нужен?

— Зачем?

— Он хочет отнять у меня Понтуаз.

— Тогда он представляет для тебя опасность.

— Я знаю, и он стал еще опаснее после того, как я сказал ему, что он никогда его не получит. Но что ему может понадобиться от меня в Париже?

— То же самое, что он хотел от тебя, когда был в Понтуазе, я полагаю, — спокойно ответил Теренс.

Хью удивленно вскинул голову.

— Когда граф де Невиль был в Понтуазе? — ровным голосом спросил он.

— Не более двух дней назад, Хью. Граф прибыл без предупреждения и пробыл в Понтуазе один день. Адель сказала мне, что он — ее старый знакомый. Они долго о чем-то беседовали, и на следующий день он уехал в Париж.

Хью оперся локтем о каменную стену комнаты и потер лоб. Ему необходимо было понять, с какой целью де Невиль приезжал в Понтуаз. Может быть, он опять хотел попытаться испугать его? Странно, посланец, который привез ему письмо от графа, как раз когда Хью собирался выехать в Шантильи, ни слова не сказал о том, что его хозяин собирается посетить Понтуаз. Замок находился в стороне от маршрута графа, который собирался в Париж. Значит, для его визита в Понтуаз была особая причина. И то, что Хью этой причины не знал, сильно его встревожило. Многого можно ожидать от этого скользкого, подлого человека. Ну да ничего, вскоре все должно выясниться.

Отогнав от себя мысли о графе де Невиле, Хью положил руку брату на плечо.

— Ты еще не сказал мне, что заставило тебя ехать в Париж и искать меня?

Теренс озабоченно нахмурился.

— Тебе необходимо срочно вернуться в свое поместье, Хью. Назревают большие неприятности, а крестьяне недостаточно хорошо тебя знают, чтобы понять, что это не ты причиняешь им страдания.

— Страдания? Кто причиняет им страдания?!

— Корви, твой управляющий.

Хью со всего размаху ударил кулаком в грубую каменную стену.

— Будь она проклята!

Слова были сказаны с такой ненавистью, что Теренс пораженно покачал головой.

— Значит, ты знаешь о том, что творит в твоем поместье Адель?

— Я знаю, что она наняла управляющего без моего на то разрешения. И я знаю, что приказал ей немедленно уволить его! Теперь я узнаю, что она ослушалась моего приказа и из-за этого неповиновения страдают мои подданные. В своем герцогстве я не потерплю неповиновения ни от кого. Она ответит за это!

Теренс кивнул:

— Этот Корви — грубое животное, безмозглое, жадное и хитрое. Не знаю, выполняет ли он указания Адели, или сам решил, что имеет право собирать дань с крестьян от твоего имени, но, так или иначе…

— Какая дань? — вопрос был задан с ледяным спокойствием. Хью стоял рядом с братом, напряженный, как натянутый лук. — Скажи мне, что он требует от моих подданных?

— По два бушеля зерна, бушелю льняного семени, корове, свинье и по две курицы.

— Куда идет эта подать?

— В твои закрома.

— Ну что ж, значит, и отвечать сборщик податей будет передо мной.

Хью раскрыл сундук, стоящий у кровати, и начал доставать оттуда свою одежду и укладывать ее в дорожную кожаную сумку.

— Я буду готов выехать через час, — сказал он. — Если ты собираешься обратно в Понтуаз, я буду рад, если ты поедешь со мной.

Теренс поднялся и на лице его расплылась широкая улыбка.

— Я буду счастлив увидеть, как ты пошлешь Гаспара Корви к дьяволу!

* * *

Катарина выпрямилась и прислушалась. Ей показалось, что она слышала какой-то слабый звук. Наверное, показалось, решила она. В последние дни ей все время что-то мерещилось. Ей все время казалось, что вдалеке она видит Хью, скачущего к ней. Тряхнув головой, чтобы отогнать наваждение, она вновь принялась за работу. Маленький огородик, который сестра Марианна решила отдать под лекарственные растения, надо было подготовить, хотя сажать там что-то можно будет лишь через несколько месяцев. Однако Катарина знала, что к весне все должно быть готово, и усердно трудилась на этом маленьком клочке земли. Только сегодня утром она разобрала и пометила пакетики с семенами, которые ей прислала по ее просьбе мать, так что сейчас девушка чувствовала прилив энтузиазма. Она уже представляла себе, как чудесно будут выглядеть ее грядки под ярким весенним солнышком.

Странный звук послышался снова. Нахмурившись, Катарина отложила грабли и, не спеша, направилась к выходу из аббатства. Она изо всех сил напрягала слух, ожидая, что странный звук повторится еще раз. И действительно, она услышала его в третий раз. Ей показалось, что где-то вдалеке плачет ребенок. Уже темнело, и Катарина ускорила шаг, так как ей показалось, что плач доносится откуда-то со стороны реки, огибающей северную стену аббатства. Она вспомнила, что около двух недель назад в аббатство привезли группу сирот бедняков, шумных и непоседливых. Справляться с ними было нелегко, особенно с одним мальчишкой, который без конца попадал в какие-нибудь неприятности. Дважды его пришлось выуживать из выгребной ямы в свинарнике, и теперь Катарина озабоченно поджала губы, так как речушка, в которую он мог упасть, была ледяной и местами с весьма сильным течением.

Самые сильные ее опасения подтвердились, когда она снова услышала крик. Она была уже недалеко от речушки, и панический детский крик явственно донесся до ее ушей. Подобрав юбки, Катарина пустилась бежать, что было весьма непростой задачей, так как склон холма в этом месте был довольно крутым. Крик раздался снова, и Катарина побежала еще быстрее, спотыкаясь о кочки и поскальзываясь на размытой дождем глине. Обогнув стену монастыря, она увидела, наконец, того, чей крик заставил ее, забыв все, прибежать сюда. Маленький мальчик стоял по грудь в быстрой холодной воде, отчаянно цепляясь за одну из веток дерева, склонившегося над рекой.

— Не бойся, я иду, сейчас я помогу тебе, — закричала Катарина, стараясь подбодрить мальчика.

Всхлипывая, он закричал в ответ:

— Добрая госпожа, спасите меня, моя нога застряла между камнями, я никак не могу выбраться, я не умею плавать!

Забыв обо всем, Катарина бросилась к берегу речушки. Цепляясь за ветви дерева, она подобралась поближе к мальчику.

— Держись за меня, — крикнула она, протянув ему руку.

Мальчик перестал кричать, но руки к ней не протянул. Более того, на лице его появилось выражение жалости. Не успев удивиться, Катарина почувствовала, как в голове у нее словно взорвалась петарда, а затем наступила чернота.

Глава двадцатая

Катарина очнулась в кромешной тьме. Она почувствовала, что руки ее стянуты за спиной тонким сыромятным ремнем, больно врезавшимся в запястья. На голову был накинут мешок. Катарина едва могла дышать из-за вонючей тряпки, которую кто-то затолкал ей в рот. Что с ней? Где она находится? Катарина попыталась тряхнуть головой в надежде, что в мозгу у нее проясниться, но тут же ощутила острую пульсирующую боль в основании черепа.

Катарина лежала спокойно, пытаясь вспомнить, что же с ней произошло. Наконец, в памяти ее начало что-то проясняться. Она вспомнила оборванного мальчишку в реке, и то, как она удивилась странному выражению его лица за секунду до удара. После этого все смешалось в ее памяти. Она могла только вспомнить, что время от времени ненадолго приходила в себя, когда голова ее слишком сильно ударялась о круп лошади, на которой ее куда-то везли перекинутой через седло. От той же боли, что пробуждала ее, она вновь и вновь впадала в беспамятство.

Кто же напал на нее? Кому понадобилось ударить ее, связать, засунуть в рот кляп и везти куда-то, как мешок с зерном? И где же она находится теперь? Несмотря на вонючую тряпку во рту, она ощущала слабый запах то ли травы, то ли сена. Наверное, она лежала на соломенной циновке, мелькнула мысль, так как ложе ее было жестким и холодным. Катарину охватила дрожь, и она попыталась подтянуть ноги к туловищу, чтобы хоть немного согреться. Однако ей это не удалось. Что-то тяжелое и твердое держало ее за ногу, подобно железным пальцам, вцепившимся в лодыжку. Она задрожала сильнее, но укрыться от холода ей было нечем. Ей было тяжело дышать, в горле ужасно пересохло. Катарина попыталась сглотнуть, но из-за кляпа это оказалось невозможным. Она снова попыталась поднять голову, и снова ее пронзила острая боль. Медленно, стараясь не делать резких движений, она опустила голову щекой на каменный пол. Все тело Катарины мучительно болело, ей казалось, что в нем нет ни единой целой косточки. Она почувствовала, что снова проваливается куда-то во тьму, но ничего не могла сделать, чтобы предотвратить это. Что же с ней? Где она?

* * *

Катарина не знала, сколько времени прошло с тех пор, как она снова потеряла сознание, но в этот раз ее пробудил пинок ногой под ребра.

— Просыпайся!

Катарина открыла глаза, но перед ней была все та же плотная ткань мешка. Чья-то нога снова больно ударила ее.

— Просыпайся, ведьма! Я не так уж сильно ударил тебя.

Катарина слегка пошевелила ногой, чтобы дать понять своему похитителю, что она уже не спит. Даже это незначительное движение мучительной болью отозвалось во всем ее теле. Она почувствовала, что промерзла насквозь, и еще она испытывала мучительную жажду. Горло ее так пересохло, что она не могла бы издать ни звука, а от холода ей было невыносимо трудно не только говорить, но и думать.

Чьи-то грубые руки ухватили ее за плечи и кто-то, обладавший немалой силой, резко посадил ее так, что она ударилась затылком о каменную стену, снова едва не лишившись при этом чувств. Наконец с головы ее стянули мешок, а изо рта выдернули ненавистную вонючую тряпку. Катарина прислонилась спиной к чему-то твердому и с наслаждением вдохнула свежий холодный воздух. Язык ее распух почти вдвое и казался каким-то странным, чужим куском мяса во рту. Катарина попыталась сглотнуть, но слюны не было. Чья-то рука схватила ее за подбородок и повертела голову из стороны в сторону. Наконец, Катарина с усилием открыла глаза и взглянула в лицо своему похитителю. Это был смуглый человек с плоским лицом и маленькими, невыразительными, близко посаженными черными глазками. Выражение лица его было хитрым и жестоким. Катарине никогда прежде не приходилось встречать этого человека. С ужасом она ждала, что же будет дальше.

— Держи, — сказал он, поднося к ее губам грубую глиняную чашку с водой. Катарина жадно принялась пить, так что вода стекала из уголков рта, капая на платье. С каждым глотком она чувствовала, как силы возвращаются к ней. Странный человек осмотрел Катарину с ног до головы и рассмеялся холодным жестоким смехом.

— Вот ты, значит, какая! Никогда бы не подумал, что такая красотка может прятаться в монастыре. — Он отступил на шаг и внимательно осмотрел ее, как бы оценивая. — Теперь я понимаю, почему он решил сделать тебя своей шлюхой, — сказал он с гнусной ухмылкой, — моя бы воля, я тоже запер бы тебя в аббатство, чтобы никто не смог дотянуться до такого лакомого кусочка.

— Кто вы? — спросила Катарина невнятно. Ей с трудом давалось каждое слово. Распухший без воды язык едва ворочался.

— А это уже не твоя забота, — грубо ответил похититель. — Чем задавать мне глупые вопросы, лучше бы ты поблагодарила меня за то, что я был настолько добр, что дал тебе напиться. Впрочем, такие женщины, как ты, не способны испытывать чувство благодарности. — Не сказав больше ни слова, он повернулся и пошел прочь.

Когда шаги затихли вдали, Катарина попыталась осмотреться. Она увидела, что находится в здании, похожем на церковь, причем очень старую. Одна нога ее была закована в железный обруч, от которого шла железная цепь, другой конец которой был прикреплен к железному крюку, вбитому в каменный алтарь. Слабым утешением была единственная свеча, чей неверный свет едва освещал тюрьму Катарины. В церкви было очень холодно, и бедная девушка дрожала так, что ее зубы выбивали крупную дробь. Катарина попробовала развязать ремень, но он был слишком туго завязан и все попытки оказались тщетными. Она ждала, что может быть, вернется ее тюремщик, но он все не приходил. Становилось все холоднее и холоднее, холод пробирал ее до костей, и Катарина вспомнила слова Хью о том, что от холода человек может уснуть и не проснуться… Воспоминание о возлюбленном на мгновение вернуло Катарину к счастливым минутам их жизни, ко всему, что связывало их, и она улыбнулась, но тут же вновь задрожала от холода. Решив, что постарается не спать, Катарина свернулась калачиком у алтаря, стараясь сберечь остатки тепла.

Она потеряла счет времени, не зная, прошли часы с момента ее похищения или дни. Она то просыпалась от холода, то снова проваливалась в какое-то забытье. Она не представляла, где находится и кто тот человек, который приходил к ней. Но в одном она не сомневалась — что бы с ней сейчас не происходило, каким-то образом это связано с Хью. Может, он поехал к королю, и Людовик пришел в ярость, узнав, что они с Хью любят друг друга. Может, тот человек, что привез ее сюда, выполнял приказ разгневанного короля? Она попыталась придумать другой ответ, но измученный разум не мог подсказать ей ничего подходящего. Так она и лежала на грубых циновках у подножия старого алтаря, пытаясь отогнать от себя холод, боль и страх.

* * *

Хью, Теренс, Гриер и Гладмур въехали в ворота Понтуазского замка, когда совсем уже стемнело. Два больших факела освещали двор, хотя все окна в жилых помещениях замка ярко сияли. К всадникам подбежал помощник конюха, чтобы взять у них лошадей, а Хью направился к Большому Холлу в полной уверенности, что увидит там своих вассалов, ожидающих ужина. Освещенные окна замка ясно говорили о том, что там должно царить веселое застолье. Теренс шел следом за Хью и вдруг увидел, как брат пораженно застыл в дверях. Зал был совершенно пуст, не видно было ни единого человека. И в то же время две дюжины факелов ярко горели в металлических подсвечниках на стенах.

Хью обернулся к Теренсу.

— Найди Бастона, он же оставался здесь, так что сможет объяснить нам, что происходит. Не забудь также привести Гриера и Гладмура, они, должно быть, голодны так же, как и мы. Пусть повар подаст им ужин.

— Здесь не происходит ничего необычного, Хью, — заметил Теренс.

— В чем же тогда дело?

— Твоя Адель приказала каждый вечер зажигать все факелы в замке на ужин?

— Об ужине твои люди должны заботиться сами. В последнее время они привыкли питаться на кухне.

— Ты хочешь сказать, что Адель заказывает недостаточно пищи поварам?

— Пищи сколько угодно, — ответил Теренс, — но не для них.

— А для кого же?

— Для Адели и ее семьи. Ее родители и двое братьев по-прежнему находятся здесь.

Хью бросил на Теренса яростный взгляд и, не сказав ни слова, быстрыми шагами пересек Большой Холл, направляясь к кухне. Он вошел как раз вовремя: повар уже заносил топор над нетронутым лебедем.

— А ну, остановись! — громовым голосом приказал Хью. — Ты что это собираешься делать?

Повар обернулся и увидел Хью.

— Я только выполнял данный мне приказ, ваша светлость.

— И что же гласит этот приказ?

— Мне было сказано, что лебедь отвратительно приготовлен, — ответил повар, — мне приказали скормить его свиньям.

— Тебе это приказала герцогиня?

— Да, — сердито ответил повар.

Хью прищурил глаза и присмотрелся к повару.

— Послушай, ты ведь не тот, с кем я разговаривал в ночь своей свадьбы.

— Да, ваша светлость.

— А где же тот повар?

— Его отослали, мой господин. Отослали за преступление, которое он совершил против вашей светлости.

— О каком преступлении ты говоришь? Я не отдавал подобных приказов.

— Господин Корви обвинил его в воровстве. Он сказал, что повар украл еду с вашего свадебного стола и отдал крестьянам. Также его обвинили в краже нескольких бочонков пива.

— И куда же его отправили? — спросил Хью. Повар пожал плечами и отвернулся, явно не желая отвечать на вопрос. Хью осмотрелся по сторонам и увидел подручного повара — мальчика лет двенадцати.

— Поди-ка сюда, — поманил он его пальцем. Когда испуганный мальчик подошел, Хью приказал:

— Пойди и найди господина Корви.

Глаза мальчика от испуга едва не выскочили из орбит. Он не двигался с места.

— Иди же! — рявкнул Хью.

— Ваша светлость, — взмолился мальчуган, — господин Корви изобьет меня, если я его потревожу.

Хью с ледяным спокойствием посмотрел на поваренка.

— Тебе нечего бояться. Скажешь господину Корви, что герцог желает видеть его в Большом Холле немедленно. Ты не будешь наказан ни сейчас, ни когда-либо еще за то, что выполняешь приказания своего герцога. Ты понял меня?

Мальчик кивнул и, не сказав больше не слова, помчался исполнять приказание. Хью тем временем повернулся к повару.

— Сейчас сюда придут мои вассалы, — сказал он. — Накорми их, и накорми, как следует. Если тебе известно, где находится тот человек, который был поваром до тебя, постарайся передать ему, что я хочу его видеть. Он не совершил против меня никакого преступления и, кроме того, мне очень понравилась его медвежатина.

Не ожидая ответа повара, Хью повернулся и отправился в Большой Холл.

Несколько минут спустя в Большом Холле появился Гаспар Корви. Хью сидел у очага в высоком кресле, с кубком вина в руке, опершись ногой на маленькую, обтянутую кожей табуретку.

— Ваша светлость, — поклонился ему Корви.

Хью не пошевельнулся, заставив управляющего ждать, пока он допьет вино. Наконец он поставил кубок на подлокотник кресла и пристально посмотрел Корви в глаза.

— Убирайся прочь с моей земли, Корви. Если ты когда-нибудь еще появишься в моих владениях, я зарублю тебя, как собаку.

Управляющий открыл, было, рот, но Хью не дал ему сказать ни слова.

— Двое моих людей отведут тебя в твою комнату, чтобы ты мог собрать вещи. Затем под их наблюдением ты покинешь мои владения. Ты все понял?

Управляющий молча кивнул, однако не спешил уходить.

— Что еще? — грозно спросил Хью.

— А как же мое жалованье, ваша светлость?

— Жалованье? — прорычал Хью, теряя терпение, — ты достаточно выпил крови у моих крестьян и благодари Господа, что ты уходишь отсюда живым! Вон из моего замка!

Это был приказ, против которого небезопасно было возражать. Гаспар Корви подумал, что, может быть, стоит рассказать герцогу о том, где находится его рыжеволосая шлюха. Возможно, если он узнает все подробности заговора от Корви, то смилостивится и оставит его управляющим. Но, поразмыслив, Гаспар Корви не стал делать этого. Герцог выгнал его, грозил, унижал, пусть ищет свою шлюху сам. Корви поклонился и молча вышел.

Адель стояла на галерее над Большим Холлом и слышала каждое слово, сказанное Хью Гаспару Корви. Ее длинные худые пальцы так стиснули перила, что совершенно побелели. Она чувствовала, как холодная ярость закипает в ней. Она видела Теренса, который стоял рядом с Хью, она видела удовлетворение на его лице. Как же она не догадалась, что Теренс может съездить за Хью в Париж! Проклятый калека, словно тень, везде следует за братом. Она никогда не любила Теренса, а теперь с этой искалеченной рукой, висящей вдоль тела, он казался ей омерзительным. Это Господь наказал его! Господь дал знак всему миру, чтобы все видели, что Теренс Вунэ не годится для святой религиозной жизни, к которой готовили его отец с матерью. Она говорила Хью, что он должен идти на Священную Войну один, но Теренс как всегда увязался за ним. Злобная улыбка исказила ее тонкие губы. Теренс сполна расплатился за все, Господь не оставляет грешников безнаказанными.

Адель видела, как внизу в Большом Холле Хью отправляет прочь ее управляющего. Но Адель больше не интересовал Гаспар Корви. Мысли ее теперь были о другом. Старая Церковь! Тихо, как мышь, Адель спустилась по ступенькам и выскользнула из Большого Холла. Прихватив мантию с крюка у двери, она накинула ее на плечи. Прижавшись к каменной стене, она подождала, пока Корви скроется в своей комнате за кухней. Она услышала, как вассалы Хью заполнили Большой Холл своими грубыми мужицкими голосами. Адель пересекла двор быстрыми шагами человека, который точно знает, куда он идет. Она миновала конюшни и прошла мимо круглых башенок без окон, в которых хранилось зерно. Пройдя ряд мастерских, она оказалась в темном углу двора между внутренней и внешней стенами замка.

Несмотря на темноту, Адель шла очень уверенно. Наконец, она оказалась у входа в старую часовню. Она не боялась, что кто-нибудь увидит ее — в течение дня ее часто видели то там, то здесь по всему двору замка, тем более, что она часто молилась в маленькой часовне, не желая молиться в церкви вместе с крестьянами, которых глубоко презирала. Когда Адель молилась в старой часовне, то чувствовала, что предстает прямо перед Божьими очами. Долгими часами она стояла на коленях перед алтарем, чтобы Господь мог увидеть ее рвение, ее пыл, ее горячее желание быть чистой в его глазах. Так что Адель знала, что если кто и увидит, как она входит в часовню, то не придаст этому никакого значения.

Она взялась за ручку тяжелой входной двери, поднатужившись, открыла ее, скользнула внутрь и прикрыла дверь за собой. Какое-то время она стояла молча и прислушивалась. Корви оставил зажженной всего одну свечу, так что Адель не была уверена, находится ли по-прежнему в часовне рыжая потаскуха. Но потом увидела ее, свернувшуюся клубком, подобно нищему бродяге, перед алтарем. На нее была наброшена рваная лошадиная попона, и она дрожала под ней во сне, как в лихорадке.

Медленно, неслышными шагами, Адель подошла к женщине. Она встала над ней так, что носки ее туфель находились всего в нескольких дюймах от лица потаскухи. Та не шевелилась, лишь по-прежнему дрожала во сне. Адель смотрела на нее и чувствовала, как ее сердце переполняет радость. Наклонившись, она подняла лежавшую неподалеку грязную тряпку, которую Гаспар Корви использовал, чтобы заткнуть пленнице рот, когда вез ее в Понтуаз. Держа тряпку одной рукой, Адель с наслаждением вцепилась второй в рыжие волосы потаскухи и с силой рванула ее голову назад.

Глаза Катарины, вырванной таким беспощадным образом из сна, широко раскрылись. Прежде чем она осознала, где она и что с ней происходит, голову ее грубо запрокинули назад, а грязная тряпка, от которой ее не так давно освободили, вновь оказалась у нее во рту. Она увидела перед собой искаженное отвратительной гримасой лицо женщины и испугалась больше, чем когда увидела впервые своего похитителя. Ее испугало торжество, сверкавшее в маленьких, близко посаженных глазках. Торжество, о причинах которого Катарина начала догадываться, так как ей приходилось уже видеть эти глаза.

Не говоря ни слова, женщина отпустила ее волосы, и голова Катарины упала на каменный пол. Женщина подошла к алтарю и благоговейно провела пальцами по стоящей в небольшой нише искусно сделанной шкатулке. Катарина подумала, что там, должно быть, находится какая-то реликвия — прядь волос какого-нибудь святого, а может, щепка от креста Господня. Женщина склонилась над шкатулкой и истово поцеловала ее, затем, бросив взгляд через плечо, обратилась к Катарине.

— Ты знаешь, что это?

Девушка в ужасе смотрела на нее, не в состоянии отвечать из-за тряпки, которой был заткнут ее рот. Женщина наклонилась над ней и принялась рассматривать золотую цепочку с медальоном, висевшую у Катарины на шее. Глаза ее алчно засверкали. Она перевернула медальон и зашевелила губами, как бы стараясь прочесть, что там написано.

— Вот что я скажу тебе, потаскуха, — произнесла она, наконец, презрительным тоном. — Тебе больше не будут нужны драгоценности. Перед Господом ты должна предстать униженной, он не любит, когда грешники украшают себя.

Она снова вцепилась Катарине в волосы и стянула с нее цепочку. Повертев ее еще в руках, женщина положила украшение в кошелек, висевший у нее на поясе.

— Такие, как ты, не должны носить украшений, — повторила она. Ты великая грешница и должна будешь признать перед Богом свою никчемность, — помолчав, женщина продолжала. — Но ты же не сделаешь этого, верно? Ты слишком горда. Ну что ж, любую гордыню можно сломить.

С этими словами она повернулась и пошла прочь из часовни, оставив Катарину по-прежнему связанной, с кляпом во рту и унося с собой ее талисман.

* * *

Хью, пировавший в Большом Холле со своими верными вассалами, не видел, как Адель возвратилась в замок. Он и его люди жадно поглощали пищу. Им был подан жареный лебедь, которого Адель приказала отдать свиньям, и который, кстати, оказался прекрасно приготовленным. За лебедем последовали еще несколько перемен блюд и, пожалуй, в эту ночь нигде во Франции не слышалось столько похвал в адрес повара, как за огромным дубовым столом Большого Холла Понтуазского замка. Рыцари были голодны и устали после изнурительной скачки. Хороший ужин был именно тем, в чем они сейчас более всего нуждались.

Разговоры за столом не утихали. Вино и пиво развязали языки вассалов, и они наперебой рассказывали Хью о том, что видели, слышали или испытали сами за последние дни. Хью внимательно слушал их, задавая изредка вопросы, но по большей части молча, только желваки на его щеках ходили от едва сдерживаемой ярости. Он узнал, как велось хозяйство в его владениях. Как оказалось, это не имело ничего общего с тем, что считал правильным и нормальным сам Хью. Он не мог даже представить себе, что за его спиной можно творить такие беззакония, к тому же прикрываясь его именем.

Он искренне гордился тем, что возвращается домой, во Францию, герцогом. Будучи вторым сыном, он никогда и не мечтал о том, что ему придется иметь собственный замок, подданных, о которых надо будет заботиться, и собственность, которую необходимо будет защищать. Конечно, когда он был еще мальчиком, то иногда представлял себе, что он — это не он, а его старший брат Жиль. Он думал, как хорошо быть графом д'Анэ, каким бы он был справедливым и добрым господином, однако все это были мальчишеские фантазии, и в действительности он никогда не думал о том, что ему придется быть полноправным хозяином на своих землях, смирившись с тем, что его предназначение быть воином и верным вассалом короля.

Когда же он узнал, что Людовик пожаловал ему титул герцога и одно из самых богатых владений во всей Франции, он принялся размышлять о том, каким справедливым будет его правление, как он будет заботиться о своих подданных. Он мечтал о том, что будет любим своими крестьянами, что земля его будет процветать. Мечтал он и о том, что верным помощником в его делах будет ему жена. И женой в мечтах его была отнюдь не Адель.

Хью наивно полагал, что все будет именно так, как он хочет, только потому, что он хочет этого, не отдавая себе отчета в том, что к этому придется приложить немало трудов.

В действительности же менее чем за две недели, его подданные были фактически поставлены на колени. И это сделали не грабители и мародеры, не засуха, не наводнение или неурожай. Это сделал один единственный человек — его жена!

Хью сидел у очага в ярко освещенном Большом Холле, слушая рассказы не только своих рыцарей, которые хорошо знали его и доверяли ему. Многое рассказал ему повар и те, кто работал с ним на кухне. Понемногу к нему стала подходить многочисленная челядь замка, которая, узнав, что герцог не собирается наказывать тех, кто расскажет ему правду, спешила излить ему душу. Хью узнавал о многочисленных диких и невероятных вещах, исполнения которых требовала Адель и ее семья, и с каждым рассказом рос его гнев.

Он был взбешен тем, что Адель посмела взять все в свои руки, не испросив на то его разрешения. Взбешен тем, что она обходилась с его подданными так, как может обходиться только очень жестокий и злой человек. Взбешен, потому что с каждым новым рассказом ему становилось все яснее, что ему ни в коем случае нельзя уезжать из Понтуаза. Людовик верит в то, что его верный вассал явится под его знамена по первому зову, но это означает, что он будет отсутствовать недели, а может, и месяцы. Понтуаз требовал его присутствия, а Хью не на кого теперь оставить его. Всего восемь дней его не было, пока он ездил в Париж, в Шантильи и снова в Париж, а он уже безумно устал. Ему хотелось побыть дома, у него горели руки желанием навести порядок в замке и поместье. Но он не может оставаться в Понтуазе день за днем и на то есть одна, но очень веская причина… Катарина де Трай.

Хью возлагал большие надежды на Людовика, но хотя король и не предложил ему никакого решения, он все же не оставлял надежды. Он знал, что теперь не сможет заставить себя жить жизнью, в которой не будет его возлюбленной. Он был уверен, что сумеет изменить положение дел в Понтуазе, он не сомневался, что сумеет найти способ соединиться с той, без которой уже не мыслил своего существования.

Осушив кубок, Хью встал и потянулся.

— Невозможно просидеть здесь всю ночь, слушая рассказы о сражениях и о пьянстве, — объявил он Гриеру, сидящему рядом с ним. — Тело мое требует сна, и я не могу отказать ему в этом.

Гриер расхохотался и дружески хлопнул Хью по плечу.

— Значит, вы здорово постарели за последнее время, ваша светлость. Я хорошо помню, что еще осенью, когда ни один из нас уже не мог держаться на ногах, вы все играли в разные игры с госпожой Катариной, а на рассвете уже скакали на соколиную охоту. Теперь, видно, вы будете проводить время за подсчетом зерна в ваших закромах, да листать приходно-расходные книги, — Гриер подмигнул и усмехнулся. — Честно говоря, Хью, мы все здесь завидуем вам. Хью улыбнулся замечанию своего вассала.

— Знаешь, друг мой, — сказал он. — Я горжусь своим замком и своим поместьем, и мне очень хочется, чтобы все здесь было, как подобает. Я хочу сделать так, чтобы мои подданные гордились тем, что живут в Понтуазе, — он взъерошил пятерней свои белокурые волосы и вздохнул. — Но здесь столько нужно сделать.

— Что ж, — заметил Гриер, — думаю, те дела, что вы задумали, могут подождать до завтра.

— Пожалуй, — согласился Хью. — До завтра, можно и подождать.

Следующий день выдался дождливым и сырым. Хью проснулся с рассветом от шума проливного дождя, колотившего в ставни. Через толстые каменные стены замка проникал холод, который не могли задержать никакие покрывала и шерстяные гобелены, висевшие повсюду. Потянувшись, Хью выбрался из постели, быстро умылся и натянул плотные зеленые штаны, рубаху с длинными рукавами и мягкую кожаную тунику.

Слуга, постучавший в комнату, спросил, желает ли герцог позавтракать в своих покоях, или спустится в обеденный зал.

— Я буду есть в зале, — сказал Хью и добавил. — Ты не знаешь, где Аврил?

— Они еще не вернулись, ваша светлость.

Хью вопросительно посмотрел на слугу.

— Кто это «они» и откуда они «не вернулись»? — спросил он.

— Ваш паж и господин дю Фон, — ответил слуга. — А куда они поехали, я не знаю.

Хью обдумал услышанное и спросил:

— Господин Теренс уже встал?

Слуга кивнул:

— Он уже в обеденном зале.

Не задавая больше вопросов, Хью сунул ноги в кожаные башмаки и отправился в сторону обеденного зала. Там он обнаружил брата, который вместе с Гладмуром с аппетитом уплетал завтрак, состоявший из выдержанного сыра, свежеиспеченного хлеба и жареной крольчатины. Хью присел рядом с ним на скамейку.

— Теренс, — спросил он, — куда поехал Аврил?

Теренс отрезал еще кусок сыра и положил его на хлеб.

— Я послал Аврила и Весли в Шантильи. Мы не знали, где тебя искать, и решили разделиться. Поскольку в Шантильи они тебя не застали, то думаю, они вернулись в Понтуаз за день до нас.

— Они не вернулись.

Теренс озадаченно посмотрел на Хью, как бы, не понимая, что тот сказал. Он резко повернулся к подошедшему Бастону.

— Весли и Аврил вернулись? — спросил он. Бастон отрицательно покачал головой.

— Еще нет. Впрочем, мало ли что могло их задержать. Я не беспокоюсь за них — Весли опытный боец, да и поехали они не так уж и далеко.

— Но если они уехали в Шантильи, то уже должны были вернуться, — настаивал Хью.

Теренс кивнул:

— Согласен, но могло случится так, что, не застав тебя в аббатстве, они отправились в Париж, чтобы перехватить нас там. Я уверен, до завтра они появятся.

— На всякий случай я отправлю письмо королю. Если Аврил и дю Фон в Париже, им передадут, что мы уже дома.

— Неплохая мысль, — согласился Теренс.

На время успокоившись, Хью не спеша, позавтракал. Сегодня у него много дел, которые необходимо сделать, несмотря на плохую погоду. Он должен пойти к крестьянам и представиться им, что следовало сделать сразу после своего прибытия в Понтуаз. Надо проследить, убрался ли Гаспар Корви из его владений. И надо поговорить с Аделью.

Посоветовавшись с Теренсом, Хью решил, что достаточно будет встретиться с несколькими крестьянами, которые слывут у остальных за вожаков. Теренс предложил найти тех двоих, которые вступились за женщину по имени Герта, и Хью согласился с ним, добавив, что пусть те выберут еще двоих, чтобы со всеми четырьмя он обсудил условия жизни крестьян. Пока они обсуждали с братом эти проблемы, Хью все время поглядывал наверх, ожидая, когда же появится Адель. Дело уже шло к полудню и, наконец, терпение Хью лопнуло. Он подозвал к себе служанку и приказал узнать, где находится госпожа Адель.

Девушка вернулась через несколько минут и доложила ему, что госпожа Адель только встала. Она собирается позавтракать в своей комнате, а затем отправится в комнату для вышивания.

Хью бесстрастно выслушал ее и сказал:

— Передай госпоже Адели, что я жду ее в комнате для рукоделий через час.

Кивнув, девушка отправилась выполнять поручение.

— Крестьяне захотят убедиться, что Адель больше не управляет замком, Хью, — заметил Теренс.

Хью сердито нахмурился.

— Они получат доказательства, что я, и только я — тот человек, перед кем они должны отвечать. Адели тоже придется это понять. Я не сомневаюсь, что ей это будет труднее, чем им.

Теренс кивнул:

— Да, брат, нелегкая тебе предстоит с ней беседа.

— Ты прав, но лучше разделаться с этим раз и навсегда, — ответил Хью.

Поднявшись из-за стола, он пожелал доброго дня своим вассалам и отправился в свои покои. Там он открыл сундучок, стоявший у изголовья кровати и достал оттуда перо и пергамент. Присев за маленький столик у очага, он окунул перо в изящную серебряную чернильницу. Хью решил, что потратит тот час, что оставался ему до встречи с Аделью на то, чтобы написать письмо Катарине. Послание получилось недлинным. Хью многое хотелось сказать ей, но он не смог заставить себя написать ей, что Людовик не захотел решать их судьбу. Хью заполнил страницу обрывочными мыслями о себе и о Катарине, о том, что он хочет быть с ней рядом, о том, что он старается найти выход из нынешнего положения.

Письмо получилось довольно сумбурным, и, когда он уже посыпал пергамент песком, чтобы высушить чернила, в дверь его комнаты раздался стук.

— Хью, ты здесь? — послышался из-за двери голос Теренса.

— Входи! — ответил Хью.

Дверь открылась, и в комнату вошел Теренс, а за ним мокрый до нитки паж.

— Аврил! — воскликнул Хью. — Ты так и не дождался меня. Решил отправиться в свое собственное путешествие? — он обрадовано похлопал мальчика по плечу.

— Нет, — замотал головой Аврил. — Дело в том, что…

Хью поднял руку, не желая слушать извинения мальчика, который, по его мнению, был ни в чем не виноват.

— Аврил, друг мой, тебе не надо ничего объяснять. Ты не сделал ничего дурного, тем более, что ты исполнял поручение Теренса. Я очень доволен тобой.

Мальчик растерянно кивнул, а Хью тем временем продолжал:

— Думаю, ты рад, что сумел угодить своему господину.

— Я, конечно, рад, но дело в том, что когда мы с Весли приехали в аббатство, то обнаружили там… Произошло что-то непонятное. Мы пытались выяснить, в чем дело, но ничего не смогли узнать.

Хью нахмурился:

— И в чем же дело? — спросил он. Его обеспокоил не столько взволнованный голос мальчика, сколько то, что паж, без сомнения, пребывал в полной растерянности.

Аврил развел руками и беспомощно посмотрел на своего господина.

— Госпожа Катарина исчезла.

Глава двадцать первая

— Что ты сказал? — спросил Хью с таким ледяным спокойствием, что у Аврила задрожали от страха колени.

Вошедший вслед за Теренсом и Аврилом Весли дю Фон объяснил:

— Ваша светлость, мы приехали в аббатство вскоре после наступления ночи. Монахини предложили нам ночлег и еду, и мы поинтересовались у них, не приезжали ли вы в монастырь» Они ответили, что вы были там два дня назад, но уже уехали.

Хью кивнул, подтверждая их слова. Аврил поднял голову и с беспокойством посмотрел на Хью.

— Я хотел повидаться с госпожой Катариной, — сказал он. — Я решил, что вы не станете возражать, так как мы с ней…

— Друзья, — закончил за него Хью. — Нет, Аврил, у меня нет возражений. Я знаю, что ты всегда любил свою госпожу.

Паж облегченно вздохнул:

— Монахини сказали, что найдут ее и передадут ей, что я просил о встрече. Прошел час, но ни они, ни госпожа Катарина не появлялись. Я подождал еще час, а потом забеспокоился и не смог больше ждать.

— Мы решили пойти поискать ее сами, — объяснил Весли дю Фон, — но не успели мы выйти за дверь дома для гостей, как навстречу нам попалась сама настоятельница. Она сказала, что госпожу Катарину нигде не могут отыскать. Все монахини собрались с зажженными факелами и свечами. Они обыскали каждый уголок аббатства, но госпожи Катарины нигде не было. Никто не спал в эту ночь, но все поиски оказались безрезультатными.

Как только стало светать, мы начали осматривать поля и сады монастыря. Не осталось ни одного клочка земли, который бы мы не осмотрели. Нам удалось найти кое-что, указывающее на то, что в день своего исчезновения Катарина работала во дворе. Мы нашли брошенные грабли на маленьком клочке земли прямо у монастырской стены. Правда, мы не сразу связали эту находку с исчезновением Катарины. Мы привели монахинь туда, где валялись брошенные грабли, и настоятельница вспомнила, что разрешила Катарине возделать маленький участок земли с тем, чтобы посадить там лечебные травы, присланные ей матерью. Хотя Катарина в тот день и не сказала никому, что будет работать на своем участке, но вывод напрашивался сам собой, так как ни одна из монахинь не брала в тот день в руки граблей, да и не в их правилах бросать инструменты, где ни попадя.

— Что же произошло, — спросил Хью, — почему она бросила грабли и исчезла?

— В этом-то и вся загвоздка, — Весли сокрушенно покачал головой. — Одно могу сказать наверняка, ваша светлость, — все говорит за то, что она покинула аббатство не по своей воле.

— Все ее вещи остались на своих местах, — объяснил Аврил, снова разводя руками. — Она не взяла даже теплых башмаков и накидки. Если бы она уходила сама, то обязательно взяла бы с собой теплые вещи. Госпожа Катарина — умная девушка, и она бы тщательно все продумала. По моему мнению, господин, так ее похитили.

— Значит, вы так и не узнали, где она.

Это был не вопрос, а утверждение, так что Аврил смог только виновато покачать головой.

— Мы сделали все, что смогли, — тихо сказал он, — а когда госпожи Катарины так нигде и не оказалось, решили скорее сообщить об этом вам.

Хью молча смотрел на поленья, пылающие в очаге. Страх стальным кулаком сжал его сердце. То, что он услышал, заставило забыть обо всем. Он взял себя в руки. Что могло случиться с Катариной? Все, рассказанное Аврилом и Весли, указывало на то, что Катарина стала жертвой чьего-то коварного плана. Ясно было, что Катарина не могла просто уйти из аббатства, не захватив с собой даже теплой одежды. Аврил прав, она слишком умна для этого.

Хью вспомнил подробности своего разговора с королем. А что если Людовик решил вмешаться и сделать так, чтобы Катарина оказалась вне досягаемости Хью? Нет, эту вероятность можно исключить. Король не был тем человеком, который не уважает личные удобства. Он бы обязательно принял во внимание то, что у девушки могут быть вещи, которыми она дорожит, и разрешил бы ей собраться. К тому же Людовик всегда старался жить в ладу с церковью и папой, так что он обязательно поставил бы в известность настоятельницу аббатства. Хью тер виски, напряженно размышляя о том, кому может быть выгодно причинить Катарине вред. Никто не приходил ему в голову. Катарина была такой доброй, открытой девушкой. Все любили ее. Как можно желать зла такому чистому созданию?

Он закрыл глаза, пытаясь заставить себя не думать о худшем. Потерять ее сейчас, когда все недосказанности между ними исчезли… нет, только не это. Катарина, как живая, предстала перед его мысленным взором. Вот она верхом на своем коне на охоте в лесу недалеко от Авиньонского замка, в поле, с Амарантом на руке. Вот Катарина спит в кресле в комнате больного Теренса, сидит за столом, глядя, как Хью ужинает, скачет с веселым смехом по заснеженной равнине вместе с Аврилом. Он увидел ее глаза, с любовью и гордостью взиравшие на него, ее рыжие кудри, развевающиеся по ветру. И, наконец, он представил ее так, как видел в последний раз, когда она лежала обнаженная рядом с ним на мягких овечьих шкурах. Как прекрасна была она тогда, с разметавшимися по мягкой овчине волосами. Он вспомнил, как мерцали красноватые отблески пламени очага на безупречной шелковистой коже. Она спала в его объятиях, и на полуоткрытых губах ее блуждала счастливая улыбка. Катарина, его Катарина!

Никогда не чувствовал Хью ничего подобного тому, что ощущал той памятной ночью. Он не спал ни единой секунды — он лежал рядом и смотрел, смотрел на нее. В эти долгие ночные часы, обнимая свою спящую возлюбленную, он «понял истинную цену любви. Он осознал, что любовь нельзя положить в сундук и носить с собой, куда пожелаешь. Он знал теперь, что любовь — это в первую очередь самопожертвование, готовность отдать за любимого все, включая и жизнь.

Все эти мысли вихрем пронеслись у него в голове. Хью зажмурился и глубоко вздохнул: «Господи! Не забирай ее у меня! Молю тебя, Господи, смилуйся надо мной, не забирай ее теперь, когда я, наконец, все понял!»

Очнувшись от своих мыслей, он повернулся к товарищам, почтительно стоявшим неподалеку.

— Мы отправляемся в Шантильи, как только вы оседлаете коней, — резко приказал он Аврилу и Весли. — Возможно, монахини что-то узнали или нашли. Возможно… — в голосе его слышалась отчаянная безнадежность, — возможно, она уже там.

Весли немедленно отправился приготовить свежих лошадей для себя и Аврила, добавив, что бросит клич вассалам, с тем, чтобы кто-нибудь еще поехал с ними.

Аврил остался стоять, где стоял. Лицо его было искажено горем и страхом. Глаза мальчика с надеждой смотрели на Хью.

— Мы должны отыскать ее, — прошептал он. Хью нахмурился и кивнул.

— Мы не успокоимся, пока не найдем ее. А теперь пойди посмотри, чтобы все было готово к отъезду.

Когда опечаленный паж ушел, Хью опустился в кресло, крепко вцепился в подлокотники и снова, как завороженный, уставился на пламя очага.

Теренс мерил шагами комнату, о чем-то напряженно размышляя.

— У тебя нет никаких мыслей по поводу графа де Невиля? — спросил он, наконец.

Хью кивнул, поднимая на брата глаза. Теренсу показалось, что за последние несколько минут Хью постарел на добрый десяток лет. Хью сжал кулаки.

— Ты прав, брат, — сказал он. — Когда я был в замке де Невиля, тот позволил себе много такого, чего я никогда бы не стерпел, не будь я в тот момент под его кровом. Но ведь когда Катарина исчезла, де Невиль находился в Париже.

— Это не важно. Он вполне мог нанять кого-нибудь, чтобы похитить Катарину из аббатства. Ты же знаешь, сколько сейчас развелось всякого сброда, готового за медный грош вздернуть на первом попавшемся суку собственного отца.

— Но ему нет никакого проку убивать ее, она может быть нужной ему только как заложница, тогда он может рассчитывать получить Понтуаз.

— Что ж, в таком случае, будем надеяться, что она пока еще жива.

— Может, мне стоит сначала поехать в Париж, — задумчиво произнес Хью. — Если она пленница графа де Невиля, то он будет ждать, что я вступлю с ним в переговоры.

— И что ты готов ему дать взамен на освобождение Катарины?

— Естественно то, что он хочет получить.

— Ты согласен отдать ему Понтуаз? Ты хоть представляешь себе, в какой ярости будет Людовик. Тебе больше никогда не удастся получить от него титул и собственность. Ты снова станешь тем, кем был раньше — простым солдатом короля. Более того, если тебе удастся уговорить его отдать Понтуаз де Невилю, он обвинит тебя в том, что ты ослабляешь его. Тебе больше никогда не бывать в милости у Людовика.

Хью посмотрел на брата со спокойствием, которое поразило Теренса.

— Какая потеря в моей жизни может быть больше, чем потеря Катарины? На что мне замок и милость короля, если она погибнет? Весь Понтуаз ничего не будет стоить для меня, если я каждый день буду знать, что из-за какого-то каменного дома да куска земли мою Катарину зароют в землю и положат сверху один единственный камень. Мне не нужно ничего, если у меня не будет Катарины.

— Но ты же женат на Адели, — напомнил ему Теренс. — Вы с Катариной любите друг друга, но это ведь ничего не меняет в твоей жизни.

— Я должен быть уверен в одном, — твердо сказал Хью. — В том, что она в безопасности. Какова бы ни была цена, я обязан позаботиться об этом.

Теренс прикусил губу и сокрушенно покачал головой.

— Что ж, как бы то ни было, сначала нам нужно отыскать ее. Если ты едешь в Париж, то я с остальными отправляюсь в Шантильи. Мы организуем там поиски и не уедем оттуда, пока не перевернем там каждый камень.

Хью благодарно пожал здоровую руку брата.

— В таком случае встретимся во дворе.

Когда Теренс ушел, Хью снова уселся в кресло и принялся разрабатывать план действий. В первую очередь он встретится в Париже с де Невилем. Ему необходимо убедиться, что Катарина жива и невредима. Когда он будет знать это наверняка, то подготовит все необходимые бумаги. Самая большая сложность в том, что присвоение титула требует подписи и личной печати короля Франции. Людовик ни за что не пойдет на это. Хью решил, что постарается подпоить короля, а когда тот будет достаточно пьян, можно будет подсунуть ему бумаги. Хью покачал головой, представив себе, что последует за этим. В ярости Людовик непредсказуем. Самое меньшее, что он может сделать с Хью — это отправить его в изгнание. Скорее же всего, за такой подлог он прикажет казнить своего вассала. Что ж, чему быть, того не миновать. По крайней мере, Катарина будет спасена. Хью попросит Теренса и Аврила отвезти ее в Авиньон, где она будет в безопасности под защитой своей семьи.

Он с беспощадной ясностью осознал — что бы ни случилось, он уже никогда не сможет быть вместе с Катариной. Он никогда больше не увидит ее, не коснется ее волос. От мысли о несбывшемся у Хью, сурового рыцаря-тамплиера, на глаза навернулись слезы. Сколько чудесных минут он мог бы провести с Катариной, если бы так глупо не сопротивлялся, если бы не пытался отказаться от своих чувств. Ему понадобилось слишком много времени, чтобы понять, что такая любовь, как их, может быть ниспослана только Богом. Господь одарил его таким чувством, а он пренебрег им!

А теперь было уже слишком поздно. Хью знал, что с радостью отдаст все, что угодно, лишь бы Катарина была спасена. Ничто больше не имело значения. Что ему жизнь, если в ней не будет Катарины! Что за радость влачить бессмысленное существование рядом с холодной, злобной Аделью? Какой смысл участвовать в битвах с врагами, чьих лиц он не увидел бы никогда в жизни, если бы король не приказал ему убивать их? Он грустно покачал головой. Такую жизнь нельзя назвать жизнью, а значит, ему нечего терять. Последние сомнения покинули его. Теперь он точно знал, что ему нужно делать.

Впрочем, несмотря ни на что, ему следует уладить и еще кое-какие дела. Хью решительно встал, вышел из своих покоев и отправился на поиски Адели. Подойдя к двери ее комнаты, он постучал, но ответа не последовало. Хью постучал еще раз, а затем еще и собирался уже было пойти искать ее в другом месте, когда из комнаты послышался раздраженный голос Адели:

— Убирайтесь прочь!

Вспыхнув от гнева, Хью резко распахнул дверь в комнату своей жены и вошел внутрь.

— Мне надо поговорить с тобой, Адель. Тебе бы следовало поинтересоваться, кто стучит в твою дверь, прежде чем гнать его прочь.

Адель сидела на стуле перед маленьким столиком, спиной к двери. При звуке его голоса она резко подскочила, и Хью показалось, что она быстро убрала что-то в маленькую шкатулку, стоящую на столике перед ней.

— Хью, я не могла знать, что это ты, — она притворно округлила глаза, — иначе я сама открыла бы тебе дверь.

Хью, не шевелясь, стоял в дверном проеме. У него не было ни малейшего желания подходить к ней ближе. Адель была одета в бархатное платье, отделанное мехом. Это было красивое платье, за которое выложили немало золотых монет. Однако ничто не могло сделать красивой саму Адель. Глядя на ее безжизненное лицо, Хью подумал, что больше всего она напоминает ему мертвый лист дерева, выкопанный из-под снега. Хотя она и попыталась изобразить что-то вроде улыбки, глаза ее оставались безжизненными, как у снулой рыбы. Для Хью всегда было загадкой, чем она живет — никогда в жизни он не видел ее веселой и жизнерадостной.

— Слушай меня внимательно, Адель, — резко сказал он. — Я уезжаю на день или два, но прежде, чем я уеду, мне необходимо кое-что обсудить с тобой. — Он увидел, как Адель напряглась, пытаясь понять, чего же он хочет от нее. — Слушай меня и имей в виду — то, что я скажу, не подлежит обсуждению! — Адель молчала, но глаза ее сузились, а на щеках заходили желваки. Хью продолжал:

— Твоего управляющего, Гаспара Корви, я вышвырнул прочь из моих владений. Я собираю совет с лучшими из крестьян и намерен вернуть им зерно и живность, которую Корви отобрал у них, отобрал зимой, когда все это необходимо им самим, чтобы выжить и не голодать до следующего урожая.

— Нам будет нечего есть! — сердито запротестовала Адель.

— Будешь поумереннее в своих аппетитах. Перестанешь заказывать для нас и наших гостей вдвое больше пищи, чем требуется, с тем, чтобы остатки выбрасывать свиньям.

— Но пища портится, ей можно отравиться. Я не буду есть вчерашней пищи. Это небезопасно для здоровья!

— Нет, Адель, ты не хочешь есть эту пищу, потому что из кожи вон лезешь, чтобы впечатлить свою семью.

Адель открыла рот, чтобы возмутиться, но Хью предостерегающе поднял руку.

— Не смей перебивать меня! Я кое-что скажу тебе и думаю, далеко не все из сказанного придется тебе по вкусу. Ты должна запомнить раз и навсегда. Я — хозяин Понтуаза! Это МОЙ замок и МОЯ земля. Мои крестьяне и вассалы. Мое зерно, мой скот и моя пища. Ты — жена хозяина Понтуаза и твой долг — подчиняться ему беспрекословно.

Я долго отсутствовал, и ты могла привыкнуть сама заниматься делами. Что ж, тебе придется простить меня, но не забывай, что именно ты вынудила меня поехать в Иерусалим. Как это ни печально для тебя, но я вернулся. Я понимаю, что тебе очень хотелось бы иметь все это, но чтобы рядом не было меня.

Он смотрел на Адель и впервые в жизни начинал понимать истинную ее сущность, не испытывая при этом чувства вины. Она без конца твердила о скромности, она слыла такой религиозной, такой богобоязненной. Все это были только слова. Она никогда не думала ни о ком, кроме себя. Хью огляделся по сторонам, осматривая комнату Адели, как будто увидел ее впервые. Впрочем, он и вправду почти не бывал здесь. Ее кровать была укрыта огромным богатым покрывалом из тончайшей, но очень теплой бельгийской шерсти. На полу лежал толстый ковер из горностаевых шкурок. Пальцы ее были сплошь в тяжелых золотых Кольцах, которые он присылал ей из Иерусалима. Эти кольца были подарены ему за храбрость, которую он проявил, выполняя свой долг. Он мало думал о них, считая не более, чем трофеями бесполезной войны, однако Адель, по всей видимости, тщательно пересмотрела их все, отобрала самые красивые и взяла себе, не спросив даже его разрешения на это.

— Тебя обуревает гордыня, Адель, — бросил он ей.

Она попыталась встать со своего места, однако он повторил предостерегающий жест.

— Когда я уезжал, то предупредил тебя, что управляющий, которого ты наняла, должен быть немедленно уволен, но ты не подчинилась мне. Ты дурно обращалась с моими подданными, и ты посягала на мою собственность. Ты брала, что хотела, не спрашивая моего разрешения. Ты решила, что можно не принимать во внимание меня, герцога Понтуазского!

Я уезжаю, но оставляю здесь Гладмура и Триера. Я приказываю им присматривать за тобой.

Что бы ты ни сделала, обо всем будет немедленно доложено мне.

Не становись мне поперек дороги, Адель, иначе ты можешь оказаться в комнате своей служанки на хлебе и воде!

Адель пораженно смотрела на него.

— Ты не посмеешь сделать такое со мной! Я — твоя жена, и требую, чтобы со мной обращались, как подобает.

— С тобой будут обращаться, как подобает, только в том случае, если ты будешь послушной женой!

Не сказав больше ни слова, Хью развернулся на каблуках и вышел из комнаты. Когда дверь за ним закрылась, Адель затряслась от ярости, которую ей пришлось сдерживать во время монолога Хью. Как посмел он так говорить с ней!? Да если бы не она, Хью Вунэ был бы никем. Разве не она уговорила его отправиться в крестовый поход? Разве не там Хью заработал все, чем сейчас владеет? Замок, землю, крестьян, золото и драгоценности? И он еще смеет говорить ей о подчинении! Он грозится запереть ее в комнату для прислуги! Никогда! Повернувшись к своему столику, она оперлась об него руками, глядя на разложенные драгоценности. Взгляд ее упал на медальон, который она сняла с шеи потаскухи. Ни одна из ее драгоценностей не могла по красоте сравниться с этой вещью. Длинные, тонкие пальцы сомкнулись на медальоне, и Адель, размахнувшись, изо всех сил швырнула его в дубовую дверь, за которой несколько минут назад скрылся Хью.

Медальон ударился в дверь и со звоном покатился по каменному полу.

— Ты дважды нанес мне оскорбление, Хью Вунэ! Первый раз, когда связался с этой шлюхой, и второй — сейчас, когда ты так неуважительно обращался со мной. «Мне отмщение, и аз воздам», — говорит Господь наш. Ты думаешь, что сможешь иметь все, что пожелаешь, а мне предоставишь право подбирать объедки? Нет! Этому не бывать! — схватив плащ, Адель распахнула дверь и помчалась в старую часовню.

* * *

Во дворе замка, верхом на своих конях сидели Весли дю Фон, Бастон, Теренс и Аврил, готовые отправиться на поиски Катарины. Цефей был уже оседлан и нетерпеливо бил копытом в булыжник двора, как бы понимая срочность и важность предстоящего дела. Хью, с широким двуручным мечом на боку, направился к своим товарищам. Он знал, если де Невиль причинил ей зло, коснулся ее хотя бы пальцем, он убьет негодяя. Вскочив на коня, Хью дал всадникам сигнал следовать за ним. Ворота были подняты, и пятеро рыцарей выехали за пределы стен замка. Сразу за мостом Хью осадил Цефея. Остальные последовали его примеру, и Хью обернулся к ним, чтобы отдать последние распоряжения.

— Теренс, ты едешь с Бастоном и Весли в Шантильи. Обыщите там все, опросите всех, кого сможете увидеть. Аврил, ты едешь со мной, — Хью ожидал ответа пажа, но тот молчал.

— Аврил! — резко повторил он. Мальчик повернул голову и взглянул на Хью. — Не отвлекайся! — приказал тот.

— Мой господин, — прервал его Аврил, — посмотрите!

Хью взглянул в сторону, указываемую мальчиком. Вдалеке скакали два всадника. Один из них ехал верхом на чалой кобыле Катарины, и оба были одеты в черные одеяния и белые головные уборы.

— Это две толстушки из монастыря!

— Точно, — согласился Весли дю Фон. — Те, которые болтают и не могут остановиться.

Но Хью не слышал его замечания, так как уже галопом мчался навстречу приближающимся женщинам.

* * *

Вся дрожа, Катарина беспокойно зашевелилась возле алтаря, пытаясь хоть как-то укрыть закоченевшие ноги подолом платья. С прошлой ночи она находилась здесь одна, без пищи и воды, мучимая холодом. Рваная попона, которую ей швырнул ее похититель, нисколько не спасала девушку от холода и сырости. Она понимала, что настал день, так как в щели на крыше и стенах проникал слабый свет, однако не имела представления, утро это или вечер.

Катарина знала, что чрезвычайно ослабела. К тому же она была больна. Ее то пробирал до костей мороз, то вдруг окатывало жаром. Начиналась лихорадка. Время от времени она проваливалась в забытье, в котором ее преследовали странные кошмары, и она уже не понимала, что происходит в действительности, а что является продуктом воображения измученного мозга. Она была уверена, что ее похититель в действительности существовал, хотя ей показалось странным, почему он не вернулся, чтобы дать ей хотя бы воды. Что же касается Адели, то она не была уверена, в самом ли деле видела ее. Связанные за спиной руки мучительно болели, а железный обруч натер ногу до крови, которая тоненькой струйкой стекала на грубую циновку. Катарина пыталась заставить себя не думать обо всех этих страшных вещах, чтобы не сойти с ума. Она решила, что попытается думать о Хью. Сейчас он, наверное, в Париже, может, даже разговаривает с королем. Она понимала, что все это бесполезно, но любовь ее только росла от осознания того факта, что Хью делает все возможное, чтобы быть рядом с ней. У Катарины не было иллюзий на этот счет. Хью женат на Аде ли, и этого никто не в силах изменить. Но теперь она знала, почему он женился на ней. Она могла понять, почему он сделал то, что велел ему долг. Ведь ему с детства внушали, что долг — это самое главное в жизни. Он женился на Адели не потому, что любил ее, а потому, что не мог поступить иначе. Он любил Катарину, и будет любить ее, что бы ни случилось. В темноте часовни она нашла в себе силы улыбнуться. Он любил ее, и это самое главное, остальное не имеет значения.

Закрыв глаза, она попыталась вызвать в памяти его образ. Хью был сильным и в то же время слабым. Воин, которому не было равных, обладал мягким, нежным сердцем. Многие считали его жестким и суровым, но она знала, что его обуревают сомнения в том, правильно ли он поступает, когда проявляет эту жесткость. Она любила его всякого, понимая, что все эти черты, соединенные вместе, и составляют ее возлюбленного, ее Хью.

Она представила себе его лицо, упрямую нижнюю челюсть, прямой благородный нос. Она вспомнила, как касалась этого любимого лица кончиками пальцев, как покалывала ее щетина на подбородке. Вспомнила, как обнимала его широкие, сильные плечи, как прижималась своей обнаженной грудью к его, покрытой золотистой шерстью. На мгновение она забыла о холоде и боли, вспомнив, как лежали они, обнявшись возле очага в маленькой комнате на верху одной из башен аббатства. Она так хотела тогда отдать ему всю полноту своей любви, понимая, что, возможно, в этой жизни им уже не встретиться. Катарина была уверена, что уже больше никогда не увидит солнце и голубое небо. Эта часовня станет ее темницей, ее гробом, ее смертью!

Она сидела, по-прежнему вся дрожа, когда послышался скрип отворяемой двери. Отчаяние охватило ее, когда она увидела на фоне двери силуэт женщины. Значит, Адель не привиделась ей. Дверь закрылась, и Адель, завернутая в длинную шерстяную мантию, подошла к алтарю. Она несла в руках большую корзину, заполненную чем-то доверху и, пройдя мимо Катарины, поставила ее на алтарь. Она стояла менее, чем в футе от скорчившейся на полу Катарины, не обращая на нее никакого внимания.

«Господи! — подумала Катарина. — Неужели я стала невидимой для всего мира?»

Она не видела, чем занята Адель, но когда часовня стала наполняться светом, поняла, что та зажигает свечи. Запах теплого воска поплыл в холодном, застоявшемся воздухе часовни. Для Катарины этот запах показался мучительным, словно это был запах еды. Она не видела света уже несколько дней. Закрыв глаза, девушка втягивала в себя сладковатый аромат, как бы надеясь, что он согреет ее.

Адель все зажигала и зажигала свечи, причитая что-то высоким скрипучим голосом. В воздухе поплыл запах какого-то масла.

— Что вы делаете? — спросила девушка, не в силах больше выносить неизвестности.

Адель повернулась и взглянула на нее, как будто удивляясь, откуда здесь появилось это существо. В глазах ее было странное выражение. Не говоря ни слова, она отвернулась и продолжала свое занятие.

Катарина не собиралась сдаваться так просто.

— Я многое знаю о травах и маслах, — сказала она, стараясь, чтобы голос ее звучал спокойно. — Может, я могу помочь вам в ваших приготовлениях?

Зловещая улыбка тронула губы Адели, но она не ответила. Она уставила свечами уже весь алтарь и теперь укрепляла толстые свечи на циновках рядом с Катариной. Девушка придвинулась поближе, в надежде, что слабое пламя свечей хоть немного согреет ее застывшие от холода ноги. Адель снова начала петь, и Катарина с ужасом поняла, что та поет похоронную песню. Однако что-то было не так в этом пении. Оно не было печальным и протяжным, напротив, Адель пела весело, как будто радуясь чему-то.

— Здесь будут похороны? — спросила Катарина.

Адель взглянула на нее, как бы впервые увидев. Губы ее растянулись в злобной усмешке.

— О, да! Здесь будут чудесные похороны.

— Как похороны могут быть чудесными? — спросила девушка.

— Любая смерть прекрасна, если она избавляет мир от зла, не так ли?

— Кто может решать, что зло, а что добро?

— Господь говорит нам, кто есть кто, — ответила Адель, пожав плечами.

— Господь говорит с тобой, Адель?

Она снова улыбнулась и кивнула.

— Он приходит ко мне в моих снах. Он наполняет меня своей благостью. Он говорит со мной и направляет меня. Я выполняю только его волю.

— Выходит, — быстро спросила Катарина, — он сказал тебе прийти сюда и зажечь свечи?

— Приготовиться к священному жертвоприношению, — поправила Адель. — К избавлению мира от зла!

— От какого зла?

Адель удивленно посмотрела на нее.

— От тебя, конечно.

Катарина перевела дух.

— Я — зло?!

Адель покачала головой.

— В это с трудом верится, но ты — сосуд сатанинского зла, хотя до сих пор даже не знаешь об этом. Ты до краев наполнена этой мерзостью, поэтому не замечаешь очевидного. Так что смерть будет благом для тебя.

Ты очистишься от зла, которым Сатана наполнил тебя, поэтому смерть твоя будет мучительной. Если бы ты была чиста перед Господом, смерть твоя была бы легкой и безболезненной. Когда Дьявол будет выходить из тебя, ты будешь корчиться в ужасных мучениях и только в этих мучениях сможешь ты очиститься!

— Но Господь не может желать смерти, Адель, — мягко заметила Катарина. — Тот голос, что ты слышишь, не может быть гласом Божьим. Он никогда не призывал к разрушению и убийству. Наш Господь Бог добр и светел. Он не мог приказать тебе убить меня.

— Замолчи! — закричала Адель. Спокойствие и сосредоточенность исчезли с ее лица, уступив место тому, что всегда скрывалось под ними — безумию. — Как смеешь ты произносить его имя! Ты оскверняешь его своим поганым языком! Языком шлюхи!

Слово прозвучало, как пощечина, больно ударив Катарину. Значит, вот каково ее наказание. Она любила Хью и хотела сделать эту любовь реальной. И теперь за это она обречена на смерть от руки безумной женщины! И что еще страшнее, Хью должен будет прожить с этой сумасшедшей остаток своей жизни.

Адель грубо схватила ее за плечо и подняла на ноги с силой, невероятной в этом тщедушном, костлявом теле. Катарина пошатнулась, так как ноги ее совершенно онемели. Все тело ее пронзила боль.

— На колени! — крикнула Адель, толкая ее обратно на циновку. Ослабшая Катарина, не в силах устоять на ногах, рухнула обратно.

— А теперь, — ледяным голосом, от которого волосы на голове Катарины зашевелились, сказала Адель, — мы умастим тебя святым елеем и сожжем бесов, вселившихся в твою душу.

Глава двадцать вторая

Хью протянул руку и взял у сестры Эдит ленточку персикового цвета, затем повернулся к сестре Жюли и, присев на корточки, внимательно посмотрел на маленького оборванца, цеплявшегося за ее юбки. Это был изрядно отощавший от постоянного недоедания мальчуган, глядя на которого сразу можно было сказать, что для своих юных лет он повидал немало. Хотя он был чист и избавлен от вшей после того, как был привезен в аббатство, было видно, что ему не привыкать ночевать под открытым небом или сносить побои пьяниц. Хью приходилось встречать таких детей, путешествующих вместе с пилигримами. Многие из них были с матерями, едущими при обозе. Некоторые из этих женщин верили, что путешествие в Святую Землю спасет их души, другие просто надеялись обрести покровителя на несколько месяцев.

Он не хотел испугать мальчика, поэтому говорил спокойно, глядя ему прямо в глаза.

— Красивая у тебя ленточка, — сказал он.

Мальчик с опаской посмотрел на него, но ничего не ответил.

— Госпожа, которая носила ее, тоже была очень красивой, — продолжал Хыо. — Эта ленточка так подходила к ее волосам. У нее ведь были огненные волосы? — мальчик медленно кивнул. — Кто-то похитил эту госпожу и собирается сделать ей больно.

Хью подождал, надеясь, что мальчик что-нибудь скажет, но тот молчал. Глубоко вздохнув, он продолжал.

— Ты ведь знаешь, каково это, когда тебя бьют? Каково быть голодным и холодным, каково не чувствовать себя в безопасности? — глаза мальчика наполнились слезами, и он снова кивнул. — Сестры ведь были добры к тебе, не так ли? Эта госпожа — их друг и мой тоже. Сейчас ей холодно, она голодна и ей угрожает опасность. Все, что ты можешь сказать нам — каким бы странным тебе это ни казалось — возможно, поможет нам разыскать ее. Пожалуйста, — попросил он, — расскажи нам все, что ты знаешь.

Мальчик взглянул на сестру Жюли, и монахиня кивнула.

— Я нашел это на земле, когда они уехали, — сказал мальчик еле слышно.

— Они — это госпожа Катарина и кто еще? — спокойно спросил Хью.

— Этот человек, который ударил меня.

Сестра Эдит подошла к мальчику и ласково погладила его по голове.

— Расскажи все по порядку, дитя, с нами ты в безопасности.

— Я играл рядом со стеной аббатства. Мои друзья замерзли и пошли домой, а я остался один. Я не знаю, откуда взялся этот человек, он схватил меня за шиворот, начал трясти. Я хотел укусить его, но он больно ударил меня. Я испугался, что он убьет меня, и перестал вырываться. Тогда он потащил меня к реке и бросил в воду, а я не умею плавать и никогда не залезаю в воду. На берегу растет дерево, и я ухватился за ветку, чтобы меня не унесло. Я испугался и начал кричать. Должно быть, госпожа услышала меня, я видел, как она выбежала из аббатства. Я раньше встречал ее там и знал, что она добрая и поможет мне. А этот человек куда-то исчез, но не знаю куда, я думал только о том, как выбраться. Госпожа подбежала ко мне. Она совсем не испугалась! — воскликнул мальчик восхищенно. — Когда она протянула мне руку, чтобы помочь выбраться, я увидел позади нее этого человека. Он замахнулся дубинкой, и я не успел предупредить ее, — мальчик повесил голову. — Он сильно ударил госпожу по голове и подхватил ее как раз вовремя, чтобы она не упала в воду. Я крикнул, чтобы он помог мне выбраться, но он только расхохотался. Он перебросил госпожу через седло и ускакал, а я остался в реке и плакал. Я подумал, что если сам не выберусь, то тут и умру, поэтому постарался и кое-как вылез из воды. Возле ворот я нашел красивую ленточку, которую потеряла добрая госпожа, когда бежала мне на помощь.

— Ты можешь рассказать, как выглядел этот человек?

Мальчик скорчил рожицу.

— Он был маленького роста, совсем не такой, как вы. У него были черные волосы и злые маленькие глазки.

— А глаза тоже были черные? — спросил Хью.

Мальчик немного подумал и кивнул.

— У него была отличная лошадь, — сказал он и, кивнув на Цефея, добавил, — с седлом как у вас, мой господин.

Хью вскинул голову и прищурился.

— Как у меня?

Мальчик отпустил юбки сестры Жюли и подошел к гигантскому вороному жеребцу Хью.

— У него было вот это, — показал он на герб, изображающий грифона с буквой «П» на нем. Хью бросил на Теренса быстрый взгляд и повернулся к мальчику. Ласково похлопав его по плечу, он сказал:

— Ты здорово помог мне, малыш. — И добавил, повернувшись к монахиням. — Отведите его в мой дом, сестры. Там всех вас накормят, и вы сможете отдохнуть.

Хью повернулся к Теренсу и оба поняли друг друга без слов. Седло было из Понтуаза, а человеком этим мог быть только Гаспар Корви.

— Я не уверен, Хью, сможем ли мы найти его, — сказал Теренс.

Хью многозначительно посмотрел на брата.

— Адель наверняка знает, что Корви ездил в Шантильи.

Не тратя больше слов впустую, Хью вскочил в седло и галопом поскакал обратно в замок, Теренс последовал за ним. Распахнув двери, Хью помчался вверх по лестнице, перепрыгивая сразу через две ступеньки. На этот раз он не стал стучать в комнату к Адели, а с грохотом ворвался туда, подобно сарацинскому убийце, напавшему на мирных христиан.

Комната была пуста. Хью заглянул к прислуге — там тоже никого не было. В ярости он ударил кулаком в каменную стену. Комната для рукоделия, вот где она может быть! Хью рванулся к двери, как вдруг под ногу ему попалось что-то твердое. Решив, что это камень, он хотел поддать его башмаком, но взгляд его привлек золотой блеск. Хью наклонился, чтобы поднять золотую вещицу, но прежде чем его пальцы коснулись ее, он понял, что это такое. Бледно-голубой сапфир треснул, одна из жемчужин, обрамлявших его, выпала из своего гнезда, но это был он, талисман Катарины. Хью медленно перевернул медальон. Вся обратная сторона была расцарапана — видимо, кто-то пытался ножом уничтожить надпись, которую Хью знал наизусть. Ах, если бы он понял значение этих слов, когда впервые услышал их. Vous estes ma joy mondeine.

«Ты моя земная радость, не уходи, Катарина, — взмолился он. — Где бы ты ни была — будь живой, позволь мне найти тебя, позволь мне спасти тебя!»

Сжав медальон в руке, Хью бросился в комнату для рукоделия. Там тоже никого не оказалось. Хью помчался вниз по ступеням, не обращая внимания на прижавшуюся к стенам прислугу. Вдруг он заметил девушку, которая обычно прислуживала Адели. Грубо схватив ее за руку, он закричал:

— Где твоя госпожа?

— Я… я не знаю, — испуганно пролепетала служанка, но, поняв, что это наихудший из возможных ответов, добавила, — может она в часовне? Она часто ходит туда в это время дня.

Хью отпустил ее и бросился по направлению к часовне, построенной для семьи герцога в дальнем крыле замка.

— Не туда, ваша светлость, — крикнула служанка.

Хью резко повернулся и грозно уставился на нее. Девушка замахала руками:

— Не эта часовня, она ходит в старую.

— В старую? — удивленно переспросил Хью.

— Да, старая часовня более святая, там хранится реликвия — кусочек плащаницы, в которую было завернуто тело Христово. Ее привез один рыцарь из Первого крестового похода.

Не слушая дальнейших объяснений, Хью быстрым шагом направился к двери и едва не столкнулся с взволнованным Теренсом.

— Хью! — крикнул он, — старая часовня!

— Я знаю, — ответил Хью, и они вместе помчались к забытой часовне, притаившейся в тени донжона.

* * *

Катарина стояла коленопреклоненная перед алтарем, не спуская глаз с украшенного драгоценными камнями кинжала в руке Адели. Свечи, которые согрели ее промерзшее тело и вселили в нее надежду около часа назад, теперь заполнили застоявшийся воздух часовни едким дымом, тяжелым облаком, висевшим под потолком. От него слезились глаза, и першило в горле, но дым этот не мешал Катарине видеть острый как бритва клинок, который Адель держала в пламени алтаря.

— Это кинжал из сокровищницы короля Иерусалима, — сказала Адель нараспев. — Его нашли на той земле, по которой ступали ноги Господа нашего Иисуса Христа.

Она поднесла кинжал ближе к огню, чтобы он почернел, раскалился, чтобы очистился. Окунув пальцы в благовонное масло, она брызнула им на клинок, и пламя вспыхнуло ярче. Адель поворачивала клинок в пламени, запрокинув голову и бормоча какую-то молитву, слов которой Катарина не могла разобрать. Все это продолжалось уже добрых полчаса, и Адель находилась в странном трансе, из которого ее не могли вывести ни слова, ни уговоры. Как заводная игрушка, она нагревала кинжал, поливала его маслом, снова нагревала и снова поливала, и так без конца.

Наконец, Адель подошла к Катарине. Она протянула к ее лицу блестящий от масла палец и начертила крест у девушки на лбу. Катарина всматривалась в лицо своей мучительницы в тщетной надежде увидеть в нем хоть какой-то проблеск разума. Все, что она видела, это стеклянные глаза, в которых не было ничего, кроме жестокости. Лицо ее раскраснелось, нижняя челюсть безвольно отвисла. Последние события, по-видимому, окончательно лишили ее разума. Катарина закрыла глаза и вздохнула.

Адель подошла к ней, ухватила пригоршню рыжих волос и начала молча пилить их своим кинжалом. Отрезав прядь примерно в локоть длиной, Адель отнесла ее к алтарю и бросила в пламя. Катарина смотрела, как вспыхнули ее волосы. Запах паленого смешался с едким дымом от свечей и старой пылью. Удовлетворенно хлопнув в ладони, Адель потянулась к Катарине и ухватила еще прядь, как вдруг дверь часовни с шумом распахнулась.

Хью застыл на пороге как вкопанный при виде открывшегося перед ним зрелища. Часовня была заполнена дымом от сотни свечей, горевших повсюду — на алтаре, на полу, на старых циновках. Перед алтарем на коленях стояла Катарина, с рассыпавшимися по плечам рыжими волосами и руками, крепко связанными за спиной. Рядом с девушкой стояла Адель, держа в руке кинжал с длинным лезвием.

За его спиной охнул Теренс, не веря своим глазам.

— Боже мой! — прошептал он. — Да она же безумна!

Адель подняла глаза, не выпуская волос Катарины.

— Видишь, Хью? — крикнула она странно высоким и звонким голосом. — От своих грехов никуда не денешься.

Повернувшись обратно к девушке» она сосредоточенно продолжала отрезать прядь огненно-рыжих волос.

Хью сделал шаг вперед, намереваясь положить конец этому кошмару, но Адель оказалась быстрой. Она одним движением отхватила огромную прядь и выставила вперед руку с кинжалом.

— Не вздумай сделать еще хоть шаг, — предупредила она. — Здесь свершается Божья воля и не тебе остановить ее! — она осмотрела его с ног до головы и презрительно усмехнулась. — Ты отвратителен Господу, ты со своей шлюхой осквернил монастырь, ты нарушил все Божьи законы!

Хью напряженно следил за каждым движением Адели. Она стояла слишком близко к Катарине, чтобы можно было попробовать вырвать у нее кинжал, а фанатичный блеск в ее глазах говорил о том, что Адель готова на все. И Хью, и Теренсу уже приходилось видеть этот огонь в глазах сарацинов, и они знали, что пренебрегать этим нельзя. Фанатики всегда были самыми опасными противниками, и Хью понимал, что поведение Адели непредсказуемо.

Хью не спускал с Адели глаз, выжидая удобного момента, чтобы нанести удар, но он не упускал из виду и Катарины. Что-то было не так с его возлюбленной, хотя Адель громко назвала его по имени, да и голос самого Хью гулко раздавался под сводами часовни, но Катарина даже не пошевелилась. Она стояла на коленях с опущенной головой, не обращая внимания на Адель, отрезающую ей волосы. Хью заметил, что Катарина слегка пошатывается, и понял, что она близка к обмороку. Как долго пришлось стоять ей в таком положении, когда в последний раз эта безумная кормила ее, и кормила ли вообще?

Ярость захлестнула Хью. Он не мог дольше выносить вида Катарины, стоящей на коленях перед языческим алтарем, который соорудила Адель.

— Адель, Господь не позволяет творить такие беззакония! Немедленно отпусти Катарину, иначе ты запятнаешь свою бессмертную душу таким грехом, который не смоешь ничем!

Адель обернулась и бросила на Хью злобный прищуренный взгляд.

— Не вздумай говорить мне о Боге, супруг! — она выплюнула это слово, как будто хотела избавиться от чего-то грязного. — Я очищала себя молитвой, пока ты осквернял и себя, и наш брак! Как смеешь ты говорить о Боге? Убирайся отсюда, пока ты не осквернил это место так же, как осквернил монастырь. В тебе и вправду не осталось ничего святого, раз ты посмел явиться сюда. Я приготовила алтарь, чтобы совершить священное очищение души этой женщины. Это единственная возможность для нее не попасть в ад. Я хочу спасти ее бессмертную душу, которую ты обрек на вечные мучения!

— Ты сошла с ума, Адель! Ты решила выступить от имени Бога, а это худший из грехов. Человек, способный убивать от имени Бога, не может считаться праведником.

— Что можешь ты знать об этом? — выкрикнула она, — я знаю об этом столько, что тебе и не снилось. Ты знаешь, кто такие рыцари-тамплиеры? Это обыкновенные люди, которые, прикрываясь именем Бога, удовлетворяют свою жажду наживы и желание убивать. Я знаю об этом все и я знаю, что такое зло. Вот зло! — Адель, круто повернувшись, ткнула пальцем в Катарину. При этом длинным рукавом своей мантии она смахнула дюжину свечей с алтаря. Циновки, разбросанные вокруг, тут же вспыхнули. Адель посмотрела на разгорающиеся вокруг костерки с восторгом. Повернувшись к Хью, она зловеще рассмеялась.

— Ничто не очищает так хорошо, как огонь. Верно? Пусть же пламя очистит грязную душу этой потаскухи.

Она смахнула с алтаря оставшиеся свечи. Теренс схватил брата за руку и зашептал:

— Сейчас запылает вся часовня.

Хью смотрел на Адель, стоящую в пламени, как изваяние. Огонь занимался все жарче, и Хью понял, что Теренс прав. Еще несколько минут — и часовня запылает как факел, но Адель, казалось, это не интересовало. Она повернулась к своей жертве и занесла кинжал с криком:

— Ты больше не будешь осквернять наш мир!

Хью бросился на Адель за секунду до того, как она нанесла удар. Он вырвал кинжал из ее руки и отшвырнул его далеко в сторону.

— Беги, Катарина, беги!

Катарина подняла глаза, как будто только сейчас поняла, что Хью здесь. Она с усилием поднялась с колен, и Хью увидел железную цепь, которой девушка была прикована к алтарю. Чувство жалости и боли охватило Хью, и он отшвырнул Адель в сторону.

— Спасайся сама, — сказал он с презрением.

Повернувшись к Катарине, Хью выхватил из ножен меч. Подняв его над головой двумя руками, он резким ударом разрубил тяжелую кованую цепь. Но Адель не собиралась бросать задуманное. Схватив горшок с маслом, она быстрым движением выплеснула содержимое на Катарину. Затем, подхватив с пола одну из свечей, она швырнула ее Катарине на подол. В несколько секунд огонь охватил платье. Страх сгореть заживо пробудил Катарину от того безучастного состояния, в котором она пребывала до последнего момента. Вскрикнув, она попыталась сбить пламя, но рукава платья, пропитанные маслом, тоже загорелись. Хью сгреб Катарину и бросил ее на пол, навалившись всем телом на нее сверху, чтобы загасить огонь. Вся часовня изнутри уже была затянута сизым дымом. Старое сухое дерево занималось, как солома. В часовне почти нечем было дышать. Сбив пламя с платья Катарины, Хью подхватил ее на руки. Со стороны выхода раздался голос Теренса:

— Поспешите, крыша может рухнуть в любой момент.

Хью с Катариной на руках помчался к дверям, которые Теренс держал для них открытыми. Они выскочили во двор, где челядь, выстроившись цепью, передавала ведра с водой, пытаясь затушить пожар. Хью отдал Катарину брату.

— Я должен вернуться, — сказал он. Теренс, словно не веря, взглянул на брата, но тот, не сказав больше ни слова, скрылся в часовне.

Когда он вбежал внутрь, часть крыши уже обрушилась, образовав барьер между ним и Аделью. Она вскарабкалась на алтарь и цеплялась за крест, висевший над ним.

— Адель! — крикнул Хью, перекрывая своим мощным голосом рев пламени. — Выходи оттуда. Здание сейчас рухнет!

Но Адель то ли не слышала его, то ли не хотела слышать. Она продолжала карабкаться на крест, как будто он мог ее спасти. Хью сделал шаг к ней, но перед ним упала еще одна балка перекрытия.

— Адель! — крикнул он снова, отскочив назад. — Иди сюда!

Адель бросила на него взгляд, каким могла бы окинуть прокаженного.

— Я не позволю святой реликвии сгореть в огне! Это кусок плащаницы Христа! Его надо спасти!

Хью смотрел, не веря своим глазам, как она тщетно пыталась вскарабкаться на отполированный крест. Пламя окружило алтарь и уже лизало подол ее юбки.

— Адель! — крикнул он еще раз.

— Убирайся! — последовал ответ.

Хью почти уже ничего не видел от дыма. Вдруг он услышал, как еще один кусок крыши рухнул и раздался один-единственный вскрик. Чья-то тяжелая рука опустилась ему на плечо.

— Пойдем или ты будешь следующим! — твердо взяв Хью за руку, Гладмур повлек его к выходу. — У тебя есть о ком позаботиться, — добавил он.

Хью вышел во двор и зажмурился от яркого солнца. Люди уже оставили свои попытки потушить пожар, так как часовня представляла собой один гигантский костер. Он подошел к Теренсу, по-прежнему держащему Катарину на руках. Она не шевелилась, и можно было бы подумать, что она спит, если бы было возможно спать при таких обстоятельствах.

— Она больна, Хью, — сказал Теренс. — Думаю, она даже не понимает, где она и что с ней происходит.

— И хорошо, что она сейчас не может понимать этого, — кивнул Хью и взял ее на руки.

— Что с Аделью?

— Мертва.

Теренс покачал головой.

— Ты не смог добраться до нее?

— Нет, она не захотела выходить, не захотела слушать меня. Она хотела спасти реликвию, а до остального ей не было дела.

Теренс поджал губы и покачал головой:

— Она всегда была такой — заботилась только о том, чего сама хотела… и все же никто не заслуживает такого страшного конца.

Хью взглянул на Катарину. Он не желал больше слышать об Адели. Она обманула его, плела за его спиной интриги и пыталась убить женщину, которую он любил. Хватит! — подумал он. В его жизни предостаточно было смерти и разрушения. Сейчас он хотел только одного — быть с той женщиной, которую держит в своих объятиях. Она была легкой, как перышко, на бледном лице под глазами залегли темные круги. Губы были сухими и потрескавшимися от жажды. Прижав ее крепче к себе, он понял беспокойство Теренса — Катарина вся дрожала и горела в лихорадке. Она учащенно дышала, как будто ей не хватало воздуха. Кожа ее была сухой, как песок Святой Земли. Хью поклялся себе, что в один прекрасный день отыщет Гаспара Корви и убьет его за то, что тот посмел причинить столько зла его возлюбленной.

Бережно прижимая Катарину к себе, как самое ценное и дорогое, что было у него в жизни, Хью нес ее прочь от пламени и разрушения, прочь от прошлого. Завтра будет новый день… и новая жизнь.

Глава двадцать третья

Катарина сидела во главе почетного стола и смотрела на две сотни приглашенных на свадьбу гостей, так старательно улыбаясь, что у нее даже заболели щеки. Впрочем, улыбка не сходила с ее лица весь сегодняшний день, как и все предыдущие. Она не видела причин сдерживать радость.

Она была абсолютно уверена, что во всей Франции никогда не было такой замечательной свадьбы. Узнав, что старшая дочь его кузена и его любимый вассал решили пожениться, король настоял на том, чтобы церемония бракосочетания и свадебный пир проходили в его дворце. Золотые подносы с изысканными яствами следовали один за одним нескончаемой чередой, а жонглеры и менестрели вовсю развлекали захмелевших гостей. За длинным свадебным столом сидела вся семья Катарины. Ее мать и отец сияли от гордости. Они ясно дали понять Катарине, что не желали себе зятя лучшего, чем Хью. Рядом сидели ее братья и сестры, а возле Жана гордо восседал Аврил, без конца трещавший о своих приключениях в качестве пажа. За этим же столом сидел Теренс, а также старший брат Хью, Жиль, который очень понравился Катарине. Но лучше всего было то, что ее руку, лежащую на столе, накрывала большая, теплая, надежная рука. Это была рука Хью — рука ее супруга.

Среди других приглашенных были представители самых знатных семей Франции. Они оживленно обсуждали романтическую историю новобрачных, которые, по слухам, были без ума друг от друга. Говорили за столами и о том, какая они красивая пара. Короче, на этом пиршестве гостям было о чем поговорить, тем более, что сам король благословил новобрачных.

Впрочем, Катарину мало заботило, о чем говорят ее гости. Все ее мысли, все ее внимание были сосредоточены на ее муже.

Ее муже!

Каких-то два месяца назад она была уверена, что никогда больше не увидит Хью Вунэ, а теперь состоялась их свадьба. Катарина смотрела, как Хью беседует с ее отцом, и ее наполняла радость. Она знала, что во всей Франции не сыскать такого мужчину, как Хью. Да что там Франция, во всем мире нет второго такого человека. То, что судьба соединила их — было чудом, таким же чудом, как чудеса, о которых написано в Библии.

Улыбаясь этим мыслям, Катарина не сразу почувствовала, что кто-то тихонько дергает ее за рукав. Повернувшись, она увидела сестру Эдит, которая заговорщицки улыбалась ей.

— Уже поздно, моя дорогая, — прошептала она. — Мы с Жюли все приготовили. Должна тебе сказать, мне это очень понравилось. Мне бы хотелось заниматься этим почаще, боюсь, только сестра Марианна не согласится с тем, что приготовление свадебного ложа должно стать обычным делом для монахини.

Катарина рассмеялась и звонко чмокнула сестру Эдит в круглую румяную щеку.

— Я буду скучать по вас с Жюли, — мягко сказала она. — И по сестре Марианне, и по остальным. Вы теперь для меня — как родные. Сестра Эдит растроганно засопела и смахнула слезу.

— Ты дала нам очень много, моя дорогая, — сказала она. — Ты дала нам радость видеть тебя счастливой. Мы всегда считали, что жизнь в монастыре не для тебя. А сейчас ты там, где и должна быть. Мы с Жюли знали это с первого дня, как увидели тебя. Знаешь, не всегда все получается сразу так, как хочется. Надо верить в свою судьбу.

Катарина кивнула, соглашаясь с толстушкой. Сестра Эдит продолжала:

— Довольно тебе пировать, моя дорогая. Твоему мужу, должно быть, не терпится поскорее уйти отсюда и остаться наедине с тобой.

— Эдит! — воскликнула из-за спины подруги сестра Жюли, заметив, что Катарина покраснела. — Ты испугаешь нашу бедную Катарину!

Девушка рассмеялась:

— Но ты права, Жюли. Нам действительно пора уходить, — она встала и наклонилась к Хью, чтобы поцеловать его в щеку.

Тот удивленно повернулся к ней.

— Катарина, куда ты собралась?

— Туда, где мы сможем остаться вдвоем, — улыбаясь, сказала она.

Хью тоже улыбнулся:

— Тогда я поскорее закончу разговор с твоим отцом, поблагодарю короля и отправлюсь вслед за тобой, потому что тоже не желаю ничего так сильно, как поскорее остаться с тобой вдвоем.

Пожав ему руку, Катарина последовала за Эдит и Жюли в роскошные покои, которые предоставил им король, и через час уже сидела в кресле у камина, ожидая, когда же придет ее муж. Раздался короткий стук в дверь и Катарина встала, чтобы впустить Хью.

То, что открылось взору Хью, заставило его замереть на месте. Комната была освещена единственным факелом и огнем, пылающим в очаге. Катарина стояла перед ним в полупрозрачной ночной рубашке, которая скорее подчеркивала, чем скрывала ее безупречные формы. Роскошные волосы красно-золотым облаком окутывали ее лицо и плечи. На губах играла теплая, зовущая улыбка.

Хью медленно подошел к ней и коснулся тонкой руки.

— Любимая, я так давно ждал этого дня.

Катарина потянулась к нему всем телом. От близости возлюбленной и осознания того, что она, наконец, принадлежит всецело ему, с губ Хью совался приглушенный стон. Катарина поднялась на цыпочки, и уста их слились. Хью гладил ее плечи, шею, волосы, он прижимал ее к себе все крепче и, не выдержав сладкого томления, подхватил ее на руки. Она доверчиво обняла его за шею, осыпая мощную грудь и плечи быстрыми поцелуями. Хью понес свою возлюбленную к огромной постели и бережно уложил на мягкие простыни из тончайшего шелка. Они медленно, не спеша, раздевали друг друга, и Хью наслаждался каждой открывающейся ему ложбинкой, каждой милой выпуклостью или ямочкой. Он целовал ее покатые плечи и высокую грудь, вдыхал аромат нежной кожи и зарывался в шелковистые волосы. Он смотрел в ее глаза, в которых больше не было боли, а одна только нежность и любовь. Они лежали обнаженные, лаская друг друга, наслаждаясь близостью, с которой не могло сравниться ничто на свете. Две половинки, так долго стремившиеся друг к другу, наконец, слились воедино, и в этой гармонии рождалось то новое, ради чего они были созданы.

— Хью, — прошептала Катарина, и слезы наслаждения заблестели в ее огромных изумрудных глазах. — Я так люблю тебя!

— И я, — шептал он в забытьи. — И я люблю тебя.

Она улыбнулась.

— Как же ты теперь назовешь меня?

— Как я назову тебя?

— Да. С того момента, как мы встретились, ты еще не нашел для меня ласкового имени. Ты должен найти его. Как ты назовешь меня теперь, когда мы муж и жена? Катариной? Женой?

Хью бережно взял ее руку и поднес к губам. Глядя Катарине в глаза, он поцеловал ее пальцы.

— Как я назову тебя? Я назову тебя тем именем, которым всегда называл в мыслях.

Я назову тебя своей жизнью!

1

Донжон — центральная башня средневекового замка. (Прим. пер.).

2

Большой Холл — основное здание средневекового рыцарского замка с парадным залом. (Прим. пер.).

3

Тамплиеры — члены католического духовно-рыцарского ордена, основанного в Иерусалиме ок, 1118–1119 гг. (Прим. пер.).

4

Фунт — 453, 59 грамма. (Прим. пер.).

5

Балдуин Лотарингский — брат герцога Лотарингского, основатель Эдесского княжества (1097–1744), король Иерусалимского королевства (1098–1187) с 1100 г. (Прим. пер.).

6

Бернар де Клерво — аббат монастыря Клерво, с пламенными речами обходил Францию и Германию, проповедуя новый крестовый поход. (Прим. пер.).

7

Найманы — монголы-христиане, основавшие в 12 веке государство на территории Сирии. (Примеч. пер.).

8

Рождественское полено — большое бревно, традиционно сжигаемое в сочельник. (Прим. пер.).

9

Конрад — германский король, один из руководителей Второго крестового похода. (Прим. ред.).

10

Берсеркер — ист. — древнескандинавский витязь; неустрашимый неистовый воин. (Примеч. пер.).

11

Легины — подобие тонких кожаных краг, одевающихся на ноги с целью защиты от дождя и холода. (Примеч. пер.).

12

Лига — старинная мера длины, составляла три мили, или 4,83 км. (Примеч. пер.).

13

Карл Великий (742–814 гг.) — король франков с 768 по 814 год, первый император Священной Римской Империи. (Примеч. пер.)

14

Кабошон — неограненный драгоценный камень. (Примеч. пер.).

15

Род — старинная мера длины, ок. 5 метров. (Примеч. пер.).

16

Апостольник — головной убор монахинь. (Примеч. пер.)

17

Бушель — мера сыпучих тел, равная 36, 35 литра. (Примеч. пер.).

Content

Элен Кейн
Жемчужина Авиньона

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

1