Леснянский Алексей Васильевич

Ломка

Алексей Леснянский

Ломка

Виктору Пелевину (вместо предисловия):

Молод я, потому и смирения нет

От Руси мне досталась в наследство одна нищета

Я бы мог заглушить эту боль под хмельком кастаньет

Но успел прочитать, что мир спасёт красота

Нет не та, что застыла на личиках модных девиц

И не та, о которой глаголют с высоких трибун

Пред народной красой вместе с Пушкиным падаю ниц

А Пелевин, по-моему, всё-таки больше, чем лгун

Я ничтожен в сравненье с Россией, но буду искать

То, что правдой в народных глубинах столетья зовётся

А на правду твою в "ДПП" мне, Витёк, наплевать

От пера твоего наша Родина быстро загнётся

Не о том, не о тех ни престало сегодня писать

Ты не видел других, что ж, придётся тебя пожалеть

Тебе надо почаще в Россию, мой друг, выезжать

А не в пошлой Москве над бумагой ночами корпеть

В наших вольных краях, где потомки героев живут

Где янтарным орехом гордится кедровая шишка

Где ударить — ударят, но подлость в карман не возьмут

Возродится страна. Обещаю (хоть это уж слишком)

Молодежь двух соседних деревень враждовала между собой давно. Никто из кайбальских ребят, если бы вы их спросили, не смог бы с четкой ясностью дать исчерпывающий ответ на вопрос: по какой причине возникла неприязнь? С подсинскими вступали в стычки их деды, на этом поприще сменяли отцов сыновья, неизменно по-отечески подбадривая своих отпрысков на новые "подвиги". Нередко драки заканчивались серьезными ранениями, случались и смертельные исходы, усугублявшие и без того критическую и напряженную ситуацию.

Ненависть поселилась в молодых сердцах; злоба, доходящая до исступления, стала уделом многих в наше время. Колхозы в деревнях распались, не справляясь с жесткими требованиями, диктовавшимися рыночными отношениями. Новые формы хозяйствования созданы не были и, как результат — безработица, разруха и повальное пьянство. Молодые люди не получали трудовых навыков да и не знали, для чего их теперь получать. Участилось воровство. Некоторые цепкие кайбальцы, неплохо существовавшие и в эпоху социализма, придумали новые способы получения сверхприбылей. На маленькую деревню приходилось семь спиртовых точек. Хозяева спирта продавали свою продукцию всем, не гнушаясь даже подростками и малыми детьми. Отказа не получал никто.

Днем молодежь сидела по домам, но когда над деревней сгущались сумерки, она, подобно адским змиям, выползала из своих нор и шла на сходки, где жестоко напивалась или накуривалась. Потом, глубокой ночью, парни и девушки с пьяным матом и сальными шутками бесцельно слонялись по деревенским улицам, и тогда горе тому, кто по нелепой случайности попадался им на пути.

Отцы и матери пытались подействовать на своих детей, но все было безуспешно. Невозможность повлиять на новое поколение, бессилие перед новой жизнью заставили их самих уйти в беспробудное пьянство. Образовался замкнутый круг.

Молодежь тянуло в город, но не было никакой возможности когда-нибудь туда выехать. Тогда, смирившись, все с нетерпением ждали выходных. В субботу и воскресенье в клубе шли танцы. Там можно было напиться до потери сознания, усесться в кресла, стоящие по периметру помещения, и невидящим взором уставиться на кровавые лампы светомузыки, втайне надеясь, что приедут подсинские и тогда… тогда будет драка, заставляющая бродить кровь; можно будет козырнуть перед девчонками своей пьяной смелостью, а утром проснуться с разбитой головой и гордым сознанием выполненного долга; с мыслью о том, что не ударил вчера в грязь лицом и что в глазах деревенских приобрел еще большее уважение.

Матери и отцы срывались на своих детей за порванные рубахи и штаны и уходили на грязную низкооплачиваемую работу соседней птицефабрики. А молодые люди, оставшись одни, переживали яркие события прошедшего дня и за неимением альтернативы продолжали вынашивать в своих головах новые дерзкие замыслы, прокручивать в мыслях деревенские сплетни, попутно управляясь по хозяйству. И так день за днем.

***

На дворе был июнь 2003 года. Пять парней, вооруженных штакетником, стояли на крыльце сельского клуба. Моросил дождик, вздымая сотни крохотных пузырьков на молодых лужах. Вдалеке на кромке горизонта сверкали молнии, сопровождаемые раскатами грома.

Через некоторое время деревенские услышали рев десятков моторов, заглушивших небесную канонаду. Один за другим, в боевом порядке на центральную улицу въезжали подсинцы. Остановились в десяти метрах от клуба.

— Что-то их сильно мало, — сказал невысокий паренек Дерябину Кольке, подбившему своих ребят на внезапную вылазку.

— Мало, а штакетины где-то успели раздобыть. Не нравится мне все это… Эй, кайбальские, сейчас мы вам провалим.

С крыльца в ответ прозвучала угрожающая фраза:

— А вы вокруг осмотритесь, ублюдки чертовы. Все — хана вам.

Смыкая огромный круг, из мрака ночи со стороны школы и Качинского переулка начали выступать темные фигуры подростков. Замкнув кольцо, они прошли несколько метров и остановились.

Рождая эхо, зазвучали гулкие удары штакетника об асфальт. Сначала вразнобой, барабанной дробью; потом, угадывая общий ритм, уже в такт. Деревенские собаки, случайно оказавшиеся на площади, разбегались, поджав хвост. Сельчане, жившие по близости и не пожелавшие закрыть ставни на ночь, в спешном порядке торопились отгородиться от внешнего мира деревянными створками.

— Быть беде, быть беде, — шептала бабка Авдотья своему глухому на оба уха деду и истово крестилась. И беда пришла…

Дерябин Колька, внимательно осмотревшись по сторонам, с хладнокровием бывалого бойца, о чем кричали бесчисленные шрамы на его лице, осознал всю безысходность создавшейся ситуации. Все пути к отступлению были отрезаны, такого количества противников ему в жизни не приходилось встречать. Оставалось надеяться только на то, что завклубша вызовет милицию, но кто-то из окружавшей их толпы, будто угадав направление мыслей подсинца, язвительно бросил:

— Ментов не будет, ребята, пока мы вас тут не искрошим. Завклубша на два часа домой свалила. Сын у нее болен.

Дружный хохот огласил окрестности, вторя фразе, которая лишала приезжих последней надежды на спасение.

Дерябин задумчивым взглядом обвел своих парней.

— "Крепкие ребята. На этот раз случайно прибившихся среди нас нет. Будут стоять, уверен, что будут", — думал Колька, уставившись в одну точку.

Встряхнув головой, чтобы сбросить оцепенение, Дерябин увидел, что все глаза растерянно устремлены на него. Он понял, что пора начинать действовать.

— Ну че встали? Круг из мотоциклов… Быстрей, быстрей, черт вас всех подери, — сказал он тихо, но внятно, чтобы расслышать могли только свои. Взявшись за руль своего "восхода" и выдвинувшись немного вперед, он заложил первый камень в фундамент их будущей обороны.

Над площадью перед клубом повисло молчание. Прошло несколько секунд, и от кольца окруживших стали откалываться звенья людей и с ревом устремляться на жалкую кучку подсинцев. Еще мгновение — и круг кайбальских полностью распался, устремляясь в след своим более решительным товарищам. Крики боли, пьяный мат стал итогом столкновения двух враждебных сил. Дорога дрожала от грохота, и на первый взгляд могло показаться, что подсинские смяты. На самом деле нападавшим удалось лишь опрокинуть стоявшие в качестве заслона мотоциклы. Спотыкаясь об них, первые волны нахлынувших, подгоняемые сзади остальной массой, становились легкой мишенью для обороняющихся.

В это время, подпирая плечом колонну клуба, с широко раскрытыми глазами стоял молодой человек, не принявший участие в потасовке. Бледное худощавое лицо искажали судороги. Его никто не видел, зато он видел и слышал все, содрогаясь от нелепости происходящего. До его слуха отчетливо доносились мерзкие звуки драки и наглые возгласы деревенских девчонок, подбадривающих своих и принижавших достоинства приезжих.

Больше оставаться на месте Андрей не мог. Черная тень отделилась от крыльца и уверенной походкой пересекла расстояние до места драки. Проталкиваясь сквозь толпу остервенело колотивших друг друга людей, Андрей продвигался к центру. Его валили с ног, — он продолжал упорное движение вперед; град ударов, случайных и намеренных, со всех сторон сыпался на него, а он ни на кого не обращая внимания и никому не отвечая, шел дальше.

Достигнув центра, он глубоко вдохнул бодрящий после недавно выпавшего дождя воздух, расстегнул пиджак, вынул из него газовый пистолет, на который недавно получил разрешение и два раза выстрелил поверх голов. Толпа дерущихся остановилась в нерешительности, затем, испугавшись резких опасных звуков, которые в сознании каждого вязались со смертью, отхлынула.

Андрей огляделся. В черных лужах на асфальте валялись раненые подростки. Кто-то из них стонал, некоторые и вовсе были без сознания. Андрею стало страшно. Совсем один, в незнакомой деревне среди разъяренных людей. Но самообладание вскоре вернулось к нему.

— Подсинцам стоять возле меня, кайбальцам отойти от нас на сорок метров, — крикнул он твердым голосом, пользуясь замешательством в среде подростков.

Толпа подчинилась.

— Кто ты такой? Я тебя не знаю, да и пушка у тебя вроде газовая! — крикнул Забелин Антон. — Это не воя разборка. В Кайбалах я тебя ни разу не видел, да и не похоже, чтобы ты приехал с ними, судя по твоему парадно-выходному костюмчику.

Андрей лихорадочно придумывал ответ. Мысли вихрем проносились в голове, но ни на какой он не решался остановиться. В ночной тиши собственный голос прозвучал неожиданно даже для него самого:

— Я приехал к бабке, и я — мент. Вот подтверждение.

Он засунул руку во внутренний карман пиджака, вытащил студенческий билет, высоко поднял его над головой и, развернувшись, бросил его под ноги подсинцам.

Дерябин поднял упавшую в лужу корочку и ознакомился с ее содержанием.

— Спасибо, браток, кто бы ты ни был, — тихо сказал Колька, а потом Громко, чтобы все услышали, добавил: "Он действительно мент, нет никакого сомнения в этом.

— Всем оставаться на своих местах. Вот вы двое — мигом в клуб и вызовете скорую, — крикнул он двум парням, стоявшим поблизости от крыльца; сам же снял рубаху, разорвал ее на три части и принялся перевязывать голову непрестанно стонавшему парню, сидевшему на корточках в трех метрах от него. Закончив с ним, подошел к другому подростку и с быстротой, свойственной чувствительным рукам, выдернул нож из бедра пострадавшего, вырвав у парня крик боли.

— А ты как хотел? Вообще то не стоит с тобой возиться, но да ладно — в последний раз, — сказал он парню с усмешкой.

Толпа погудела немного и начала расходиться по домам, зная, что приездом одной лишь скорой дело теперь не обойдется. Подсинцы заводили мотоциклы, усаживались и уже через минуту скрывались за поворотом. Скорая забрала четырех человек и через некоторое время площадь перед домом культуры обезлюдела.

Андрей остался один. Пелена восторга застилала разум. Он победил животный страх перед неизвестностью, вверив себя слепой судьбе, подтолкнувшей его на отчаянный поступок, и все обошлось.

Световые потоки сохранившихся чудом желтых фонарей, пересекаясь в воздухе и становясь единым целым, заливали центральную улицу, освещая унылую картину валявшихся в беспорядке штакетников и арматурин. Собираясь уже идти к бабушке, к которой приехал погостить, Андрей натолкнулся на фигурку вздрагивающей от рыданий молодой девушки, стоявшей лицом к стене клуба.

— Эй, ты чего воду попусту льешь? И так много луж по кругу, — сказал он, ласково обняв девушку за плечи.

Она повернулась к нему лицом, и глазам парня предстало симпатичное создание с большими ясными бирюзовыми глазами и завораживающими ямочками на щеках.

— Брата моего увезли. Что теперь делать? — тихонько спросила она, всхлипывая.

— Вот незадача. Да меня сколько раз туда увозили и хоть бы что, — нагло соврал Андрей. — Знаешь, давай я тебя до дому провожу, а завтра утром мы вместе к нему съездим.

— Но ты ведь меня совсем не знаешь.

— Уже знаю, — отшутился Андрей и предложил новоиспеченной знакомой руку.

Наташа, а именно так звали девушку, имя которой Андрей так и не удосужился спросить, обвила предоставленный в ее распоряжение локоть, и они вместе отправились от клуба.

Проводив девушку домой и заверив, что к одиннадцати часам он будет ждать ее у ворот, Андрей наконец-то пошел домой.

Бабушка встретила его у ворот, и до того момента, пока он не разделся и лег в постель, она невнятно бормотала что-то об упавших нравах современной молодежи, о том, как спокойно жилось во времена ее юности в Пензенской губернии, и как было бы неплохо, если бы внук с дедом завтра наладили колонку.

— Наладим, баба. Обязательно что-нибудь придумаем. Иди ложись, — бодрым тоном ответил Андрей и закрыл глаза.

Бабушка, известное дело, не удовлетворилась прерванным разговором и стала придирчиво, со свойственным всем пожилым людям любопытством осматривать вещи внука. От ее взгляда не укрылось отсутствие рубашки, пятна крови на пиджаке и замаранные в грязи брюки с продранными коленками.

— "Окаянный, подрался с кем-то. Опять, наверное, подсинские наехали, чтоб им пусто было. А ты куда лезешь, дурья твоя башка? — обращалась она к внуку, который, впрочем, неплохо имитировал сон и на обращение в свой адрес никак не реагировал.

Бабушка еще немного попричитала и засеменила в другую комнату, шаркая тапочками по деревянному полу. Андрей услышал, как она разобрала постель и, обращаясь к деве Марии заступиться за праведников и покарать нечестивцев, улеглась.

Старинные часы с латинским циферблатом и недремлющей кукушкой пробили час. Андрей погрузился в мысли о прожитом дне, вспоминал своих университетских товарищей, с которыми так часто проводил время в беседах о судьбе России и построении настоящего демократического общества. Сегодня он ясно понял, что он и его товарищи, так усердно ратовавшие за народное счастье, были от чаяний простых людей невероятно далеки.

— "Страшно далеки они были от народа", — даже вспомнил он знаменитую фразу".

Получая высшее образование, люди его среды (а их стало уже достаточно много) были движимы высокими идеалами, но вся проблема заключалась в том, что потерялась преемственность поколений революционного, в хорошем понимании этого слова, "студенческого общежития". Дух борьбы против несправедливости исчез. Он был ярко выражен в двух прошлых столетиях, а в нынешнем надо было начинать все с начала.

Андрей неплохо знал отечественную историю, ему были дороги декабристы и народовольцы. Только первые (все это знали) хотели насадить высшую правду без поддержки народа, последние встали на путь террора. Обе ветви гибельные. Революцию октября семнадцатого он вообще не признавал и удивлялся, как коммунистическая зараза до сих пор еще гнездится в людях его страны. Массовые репрессии, высылка интеллигенции из страны, разрушение храмов, тупиковая мораль привели к вырождению генофонда нации. Результаты такой государственной политики можно было наблюдать в Кайбалах, но, что самое страшное, — люди в деревне не знали, от чего их теперешняя жизнь хуже горькой редьки.

Лежа на кровати, Андрей вдруг вспомнил о хождениях в народ, когда студенты, бросив привольную сытую столичную жизнь, подавались в деревни, становились там врачами, кузнецами, плотниками и пытались разъяснить народу, как жить дальше. Своей самоотреченной деятельностью во благо людей они снискали себе уважение крестьян, но не смогли найти отклика у простых мужиков. Это и была их главная непростительная ошибка. Они нашли уважение для себя, возвысили свою душу, терпя лишения, но не смогли научить, не сумели привить мужикам уважение к самим себе.

— "Все еще можно исправить. Не знаю как, но можно. Остановлюсь, присмотрюсь к деревенским. Вот он мой народ во всей своей неприкрытой наготе. В этом доме, в этой деревне. Жалко, что один. Только кому сейчас легко?" — улыбалась совсем еще юная, не заветренная временем душа.

Веки Андрея слипались, и он сам не заметил, как погрузился в крепкий здоровый сон молодости.

В эту ночь многие из деревенских, присутствовавших вечером в клубе, пытались понять, что подвигло приезжего на вмешательство. Им и в голову не могло прийти, какие чувства обуревали Андрея. Одни злились на него за то, что не дал добродить буйству крови, не позволил бить, крушить, кромсать, резать; другие (и их было не меньше) одобряли, понимая, что кто-то должен был все это остановить. Одобряли или злились, но не понимали. Все же просто. Если ты приехал в Кайбалы к бабке, — встань на сторону деревенских или в крайнем случае не мешай. В то, что он мент, никто не поверил сразу. Типаж не тот. Но в те решительные минуты, когда он стоял между ними и подсинцами, грозно вперив взгляд не на них даже, нет, а куда-то поверх голов, казалось, что не силы, способной его остановить.

Митька Белов проснулся по-деревенски рано. Отец с матерью уже собирались на птичник. Голова у Митьки гудела от полученного в драке удара. Он не помнил, как и где его вчера заработал. Смутно припоминал, что был в первых рядах атакующих, потом вспышка, потом катался по земле, не помня себя от боли, затем провал, и кто-то ночью, вроде бы Сага, отводит его домой. Что-то стягивало череп. Прикоснувшись к голове, Митька нащупал повязку, подошел к зеркалу и обнаружил рукав белой рубахи, пропитанной кровью.

— Хэ, как на войне прямо, — сказал он вслух.

В это время в комнату вошла мать и обнаружила стоявшего у зеркала парня.

Батюшки, отец ты погляди на него, иди, посмотри на своего оглоеда. Опять дрался и напился ведь, наверняка напился ведь сволочь. Куда тебя черти вечно заносят, горе ты луковое.

Отец, чтобы не принизить свой авторитет сразу не откликнулся, молча доел завтрак и перед самым уходом, грозно насупив черные густые брови, начал допрос

— Подсинцы? — бросил с порога.

— Они, — потупившись, ответил Митька.

— Кто кого? — продолжил отец.

— Да вроде мы, батя.

— Пил вчера?

— Нет. Да не ну правда.

— Врешь, собака. Зашибу. Мать в гроб загонишь со своими пьянками, паскуда такая. Чтоб к вечеру по хозяйству все сделал. Понял? — подвел итог отец и, громыхая кирзовыми сапогами, вышел во двор.

— "Пронесло, — подумал Митька. — А ведь на моей стороне был. Сам дрался в свое время. В открытую сказать не может, но эта еле видная ухмылка на лице. Я ведь не дурак — все вижу.

Митька прошел в соседнюю комнату, где, мирно посапывая, спали два младших брата и сестра.

— Подъем, черти! — во весь голос завопил Митька.

Серега, второй по старшинству после Митьки, резко открыл глаза и немигающим взором уставился в потолок. Видя, что брат продолжает лежать и не предпринимает никаких попыток, чтобы подняться с постели, старшой перешел от слов к действию, отвесив подзатыльник, по его мнению, средней степени тяжести. Серега быстро сел на кровать. Вцепившись обеими руками в металлическую сетку, нервно сплюнул. Со старшим братом, даже обладая редким неукротимым нравом, он все же никогда не решался связываться. Оставив Серегу наедине со злобой по поводу утреннего пробуждения, Митька подошел к семилетнему мальчугану Олежке, сдернул с него одеяло, поднял за левую ногу и приготовился влепить очередную затрещину, но потом, переполненный жалостью, решил ограничиться легким щелчком по лбу. Олежка взвыл, трепыхнулся всем телом, вырвался из Митькиных рук и протяжно вымученно заголосил, уткнувшись в подушку.

— Позор! Как баба воешь, — сказал Митька. — Я тебе втулку на заднем колесе перебрал, подшипник заменил, и все смазал, а ты воешь, — добавил он примирительным тоном.

Олежка ныть перестал, одарил брата ненавистным взглядом и пошел к умывальнику.

Аленка, единственная девчонка в доме, услышав возню братьев, тихонько встала и отправилась на кухню собирать на стол.

Жевали молча, еще не померкла обида после утренней выходки старшего брата. Намазывая масло на хлеб, Митька первым решился начать разговор.

— Ну, как мы вчера? — обратился он к сидящим за столом.

— Да приезжий, гад, помешал. Всю малину нам изгадил. Кстати это он тебе башку перевязал… пустоголовую, — невнятно из-за куска сала во рту пробормотал Сережка и, давясь, прыснул смехом.

— Но, но, но. Соблюдай субординацию, бродяга, а то махом отучу над старшими смеяться, — тоном беспрекословного подчинения сказал Митька, а потом внезапно помутнел и взорвался диким хохотом, обронив бутерброд на пол. — Черт, опять маслом к низу. Олежка, сбегай-ка за тряпкой… Так, слушай меня внимательно. Не знаю, как вы тут будете делить обязанности, но чтобы к вечеру — дрова наколоты, вещи постираны и поглажены, свиньи с курями накормлены, стайки вылизаны, грядки прополоты, жрать сварено. Поливать не надо, вчера дождь был… Полы помоете, паласы пропылесосите. А я пойду коров в стадо отведу, а затем на рыбалку отправлюсь, — подытожил завтрак старшой заранее приготовленной речью и вышел во двор.

— Вот сволочь, — прошепелявил Олежка и, обведя взглядом оставшихся за столом, увидел немое подтверждение удачно подобранному слову.

Взяв в сарае две самодельные удочки, Митька проводил коров и отправился на рыбалку.

Утро было прохладным. Ясное небо с редкими вкраплениями белоснежных облаков предвещало знойный день. Свернув за старой баней, Митька быстро спустился с обрыва. Накалываясь босыми ногами об острые камни, плотно усеявшие дно, перешел вброд неглубокий ручеек, бывший рукавом быстроного полноводного Абакана, и углубился в лесную глушь.

Лес всегда привлекал парня. Здесь он находил забвение от каждодневных деревенских забот. Его утлая, почти мальчишеская фигурка словно бы растворялась среди могучих вековых тополей, всегда навевавших тихие светлые грезы. Деревья видели восторг молодой души и мудро по-стариковски молчали, печально перешептываясь о былом под порывами стремительного вездесущего ветерка.

В это утро пробуждающийся ото сна лес был особенно красив. Солнечные лучи, отгоняя миражи ночи, весело струились по ветвям и листьям, заливая благодатным теплом ершистые поляны.

Чудноголосые птичьи трели древней сладостной песней неслись во все концы, возвещая округе о приближении человека.

А человек шел и шел, вдыхая терпкий бодрящий аромат лесных трав и цветов. Он наслаждался покоем и с интересом вглядывался сквозь просветы между деревьями в пронзительную высь бездонного неба.

Небольшой лес остался позади и взору парня предстал могучий Абакан, непокорно огибавший препятствия на своем пути и веками несущий свои воды в призрачную даль грядущих столетий. Чуть выше реки стелился туман, сквозь его сероватую дымку виднелись полушария холмов.

Митька достал из садка стеклянную банку и начал шариться по густой сочной траве в поисках кузнечиков. Наловив дюжины две, вернулся к речке и размотал удочки. Пройдясь вдоль берега, натолкнулся на две рогатулины, оставленные предыдущими рыбаками. Здесь и решил обосноваться, зная по опыту, что где попало рогатулины ставить не станут, а, значит, клев наверняка будет.

Нацепив кузнечиков на крючки, поплевал на них, как полагается, для удачи, и закинул удочки. Приученный дедом, завзятым рыбаком, к абсолютной тишине во время рыбной ловли, Митька присмотрел удобное местечко на бережку, достал из-за уха стибренную у отца сигарету и закурил, смачно самодовольно затягиваясь, пуская в небо сизые кольца дыма.

— Странно, ничего понять не могу. Зачем приезжему понадобилось вмешиваться? Зачем перевязал голову, ведь видит меня впервые? Может у него не все дома?.. Нет, скорее выпендриться захотел, крутого из себя построить, эдакого гангстера. Надо с ним потолковать потом, как представится случай. Странно, очень странно, — думал Митька.

***

Андрей проснулся в девять. Сладко потягиваясь, позволил себе еще немного понежиться на мягкой пуховой перине, давая затекшему раскисшему телу прийти в рабочее состояние. Полежав самую малость, неторопливо оделся и вышел на крыльцо.

Здесь его ждала маленькая неприятность. Бродивший поблизости черный петух с пунцовым гребешком расценил появление молодого человека как посягательство на священные особы вверенных ему кур, сновавших рядом. Взъерошив перья на длинной шее, хозяин куриного гарема приступил к атаке. Парень не растерялся и, пуская в ход ноги, начал контрнаступление. В отличие от кудахтающего соперника Андрей терпеливо молчал, боясь привлечь внимание стариков, а больше деда, скорого на язвительное словцо в сопровождении с короткими смешками в окладистую русую бороду. Будучи в душе оптимистом, парень, обозрев ограду, увидел возле будки Пушка — собаку, ласковое прозвище которой в данный момент никак не вязалось со всклоченной, линявшей не повсеместно шерстью. Оскалившийся Пушок изредка кидал умоляющие взгляды на человека, потом переводил налитые кровью глаза на ненавистного задиристого петуха, всегда нагло расхаживающего в опасной близости и игнорирующего законные притязания ночного сторожа на неограниченную власть в усадьбе. Кто знает, почему между животными не получилось дружбы. Баба утверждала, что виной всему короткая собачья цепь, которую вольная птица свысока презирал. Дед же говорил, что красавец-петух за версту чует непородистое происхождение пса, особенно ярко выраженное в периоды линьки.

Андрей быстро смекнул, что гонор молодого раззадоренного петуха быстро поутихнет в кобелиной пасти, и стал теснить птицу к будке.

До собаки оставалось несколько сантиметров, и Пушок неминуемо растерзал бы зарвавшуюся птицу, но петух, ощутив спиной подлую засаду, взмыл высоко вверх, оттолкнулся от воздуха и успешно ретировался в огород. Все бы ничего, да последний взмах ноги, произведенный в яростном конечном запале, заставил Андрея потерять равновесие и рухнуть на землю. Содержимое собачьей миски, опрокинутое при падении, неравномерно окатило правый бок и вязко стекало.

В таком неприглядном виде и застал Андрея высунувшийся из времянки дед.

— Тьфу, язви тя в душу, — сказал старик неизвестно кому и вновь скрылся за дверью.

Андрей с помощью воды быстро отмыл замаранный бок и вошел во времянку. Запах свежеиспеченных пирогов, ворвавшись в ноздри, пробудил аппетит. Бабушка переливала из крынки в кружку купленное у соседки молоко, так как своей коровы старики по немощности уже не держали. Дед, шмыгая огромным красным носом, изредка встряхивал головой, наверное, по поводу казуса, в котором оказался внук недавно.

— Что стряслось опять, Андрюшенька? — запричитала бабушка, обернувшись к внуку.

— Да ничего существенного. Просто петух ваш задиристый больно.

— Ух, окаянный, он и на меня ить кидался третьего дня. Говорила деду зарубить его, а он, знай, все молчит да пыхтит себе в бороду. Внука нам на нет изведет, петух энтот.

— Не изведет. Поделом вам, — буркнул дед.

Петух в усадьбе действительно никого не боялся, кроме деда и, пользуясь поддержкой старика, с достоинством расхаживал, где ему было угодно, кидаясь на всякого, кто ставал ему поперек дороги. Благо куры неслись хорошо, и ему пока ничего не угрожало.

— Андрюшенька, садись к столу, не побрезгуй бабушкиными пирожками. Тесто на славу удалось, — обратилась бабушка к внуку.

— Андрю-ю-шенька, Андрю-ю-шенька, — передразнил старуху дед. — Как с мальцом с ним вошкаешься. Парню двадцатый пошел, а она все Андрю-ю-шенька.

— Так кровинушка ж наша.

— Ты спроси у кровинушки, когда он у нас последний раз был… Молчишь? Так я тебе отвечу. Полгода скоро будет. Совсем стариков забыли, — строго, с еле скрываемой обидой сказал дед.

— Ну, Андрей Иванович, это ты зря. У меня учеба, а папа с мамой вам постоянно помогают, чем могут.

— Ты меня помощью то не попрекай. То сыновний долг каждого знатного человека. Все наскоком, все впопыхах у вас. Три недели назад залетели родители твои как заполошные, зерно в клети ссыпали и на хода. Словом обмолвиться некогда. Бизнесмены чертовы!

— Будет вам, — примирительно сказала бабушка, и все приступили к еде.

Покончив с пирогами, Андрей и дед отправились налаживать уличную колонку. В шланге, шедшем из колонки, случился прорыв, и его пришлось залатать. Андрей недовольно заметил:

— 21 век идет, а у вас тут не то что горячей и холодной — иногда вообще воды нет… А так-то, знаешь, дед?! По-моему здорово здесь у вас. Если и задуманы были кем-то когда-то дедушки и бабушки, то задуманы они были в деревне, а уж никак не в городе.

— Понял, наконец, студент? То-то. А теперь к окнам присмотрись. Все ведь до последнего в своих лачугах ждали, пока мы воду подадим. Сейчас с флягами потянутся, я их знаю.

Время подходило к одиннадцати. Андрей выгнал новенькую тойоту из ограды и поехал к девушке, помня о ночной договоренности.

Наташа ночь спала плохо, часто просыпаясь и думая о брате. Родителям ничего говорить не стала, да им в принципе было глубоко наплевать на детей.

Отец в прошлом был ударником в кайбальском совхозе, но потом окрестные поля засевать почти перестали, и Николай Заваров остался не у дел. Потеряв работу, стал пить, срывая злобу на жене и детях. Мать Наташи, Зоя Заварова, в девичестве была бабой боевой и приятно по-женски полной. Парни толпами вились подле нее. Она допускала до себя всех, но повода к долгим отношениям не давала никому. Любила красиво одеться и щегольнуть перед деревенскими. Только гармонисту Кольке Заварову хмельной залихватской игрой на тальянке однажды удалось заманить Зойку в лес. Через девять месяцев появился первенец Толька, и жизнь молодой супружеской пары потекла своим чередом. Заваровы получили от совхоза добротный дом, обзавелись хозяйством, позже приобрели москвич 412 модели, несмотря на то, что машин тогда днем с огнем было не сыскать. Теперь от былой красоты Зои не осталось и следа. Пристроившись пить на пару с мужем, она смотреть за собой перестала, почернела и вскоре все, что было нажито за долгие годы, Заваровы пустили по ветру. Теперь все их богатство было — Наташа да Толька.

Андрей подъехал к покосившимся от хозяйского недосмотра воротам и посигналил. Наташа открыла калитку и вышла на улицу. Девушка была одета в короткую кожаную юбку, плотно облегающую фигуру, и ярко-оранжевый топик. Невысокая, с прямым очаровательным носиком, тонкими губками и длинными ресничками

вчерашняя знакомая произвела на парня благоприятное впечатление. Девушка несомненно была миловидной.

— Здравствуйте, красавица. Машина в Вашем распоряжении, — сказал Андрей в открытое окно.

— А я думала, что ты не приедешь.

Через секунду девушка юркнула в машину, дверь которой Андрей галантно приоткрыл изнутри.

— Ну что?! Поехали? Э-э-э?

— Наташей меня зовут.

— А меня в таком случае Андреем. С братом твоим, скорей всего, все в порядке, иначе бы уже сообщили. Так что не переживай.

Дальше ехали, перебрасываясь незначительными фразами. Андрей рассказал, что учится в ХГУ на экономическом факультете, что приехал навестить бабушку, а после поездки в больницу вернется в Абакан, и будет устраиваться к отцу на работу.

Приехав в Белый Яр, большое село, располагавшееся в десяти километрах от Кайбал, не без труда отыскали больницу. Девушка сразу направилась к дверям, но Андрей остановил ее на ступеньках:

— Наташа, нехорошо идти к больному с пустыми руками. Неужели ты этого не знаешь?

— Ах да, я совсем забыла, — растерянно ответила она и вернулась к машине.

Возле больницы стоял ржавый ларек, куда и зашли ребята.

— Андрей, а ведь у меня совсем нет денег, — смущенно сказала девушка, прячась от глаз продавщицы.

— Ну, это не беда. У меня как раз есть немного лишних, — браво ответил парень, выхватив из кармана бумажник, распухший от обилия сотенных купюр. Об этом необдуманном шаге Андрей в следующее мгновение уже пожалел. Стыд залил краской его лицо, когда он увидел, как по-детски удивилась его знакомая. Он до последнего времени даже не предполагал, что не каждый может позволить себе купить самое необходимое.

Набрав фруктов, ребята пошли в больницу. Андрей остался в фойе, взяв с Наташи слово, что она умолчит о том, кто ее привез.

Через час Наташа вышла. Она старалась выглядеть веселой, но это у нее плохо получалось — выдавала мертвая бледность, кстати, сильно ей шедшая. Понимая душевное состояние девушки, Андрей с расспросами приставать не стал. Уже возле дома Наташа сама заговорила:

— Знаешь, Андрей, — большое спасибо тебе. У брата все благополучно, проколотое легкое ему заклеили… Там с ним наши ребята лежат. Они так рады были меня видеть; я ведь вторая из деревенских их навестила. До меня только к Кольке Мухменову мать приезжала. Про тебя, как ты наказал, ничего говорить не стала. Только, пожалуйста, ответь мне: зачем тебе все это надо?

— Ответ напрашивается самый банальный, но у меня пока нет и такого. Ничего, — со временем, думаю, появится. А теперь мне пора, — шутливым тоном сказал Андрей, грустно улыбнулся и уехал, подняв за собой клубы пыли.

Наташа долго смотрела вслед удалявшейся машине, силясь понять поступки юноши. Женское самолюбие упрямо твердило ей, что он делал все из-за нее. В свою очередь девушка удивленно отметила про себя, что, только расставшись, она мечтает увидеть юношу снова. От этой мысли приятно защемило сердце.

***

Андрей стоял на пороге отцовского офиса, неловко топчась на одном месте и теребя бумажку, неизвестно каким образом попавшую ему в руки.

Антон Владимирович Спасский, одетый в элегантный кремовый костюм строго покроя, белую шелковую рубашку, повязанную лиловым галстуком, сидел за огромным письменным столом и просматривал накопившиеся счета, бормоча под нос цифры. Судя по непринужденной позе и долгоиграющей улыбке, не сходившей с лица, предприниматель чувствовал себя довольно вольготно среди кипы бумаг.

Меблировка в офисе была по-спартански простой. Судя по всему, единственное, на чем не экономил сахарный магнат, так это на технических приспособлениях, облегчающих суровую жизнь современного предпринимателя. Пентиум последней модели, нафаршированный до отказа, модем, телефон, сканер, принтер, факс, ксерокс — в общем, все необходимые атрибуты, позволяющие оперативно обрабатывать непрерывно поступающую информацию и раздавать приказания во все уголки небольшой, но постоянно развивающейся империи.

— Здравствуй, папа, — решил обратить на себя внимание Андрей.

Антон Владимирович оторвался от счетов и сухо исподлобья стал разглядывать Андрея.

— Привет, сын, — прервал отец ставшее уже тягостным для обоих молчание. — С чем пожаловал?

— Пришел устраиваться к тебе на работу. Ты же знаешь, что у нас летняя практика. Разнарядки на предприятия нет; времена социализма давно канули в Лету. Вот я и решил прийти к тебе… Поможешь?

— А стоит ли тебе помогать, Андрей? Помнишь, как этой зимой я определил тебя в ангар?!

— Разве я плохо справлялся?

— Не спорю — дела у тебя шли успешно некоторое время, но потом ты умудрился поддержать бунт среди рабочих, этих оборзевших наглецов, требующих добавить 50 копеек за отгруженный мешок. Пользуясь твоим участием, они пошли до конца в своих требованиях, не взирая на то, что 20 копеек я все же согласился накинуть. Из-за тебя мне пришлось их уволить всех до одного. Нормально, по-твоему?

— Это был свободный выбор свободных людей, — беззаботно возразил Андрей, гордо встряхнув головой.

— Свободный выбор? Ха-ха. Свободные люди, оставшиеся без средств к существованию. Как Вам, Андрей Антонович, такое? Тебя я тоже уволил тогда, но ведь ты живешь в обеспеченной семье; а у них, может быть, дети, жены потом долго хорошей жратвы за столом не видели. Это все по твоей милости. И вообще что тебе надо? — Антон Владимирович в недоумении развел руками. — Все у него есть: собственная машина, кров над головой, карманные деньги… А ты обо мне хоть раз подумал? Я ночами не сплю, забыл, что такое аппетит. Налоги, скачущие галопам цены. Да что я тебе объясняю — сам учишься на экономическом, должен все понимать.

— Я все понимаю, но разве не должны мы думать о простых людях, влачащих нищенское существование. Мы вышли из праха и в прах обратимся, ничего не захватив с собой. Не твои ли это слова? — упавшим голосом начал Андрей, но на последней фразе заметно оживился.

— В тебе говорит молодость, парень. Я бы даже сказал юношеский максимализм. Пройдет время, и ты остепенишься, станешь преуспевающим бизнесменом и забудешь эти никому не нужные высокопарные речи.

Антон Владимирович легко поднялся с кресла, снисходительно улыбнулся и, подойдя к сыну, ободряюще похлопал юношу по плечу.

— Никогда, папа, я не соглашусь с твоими словами, — сказал Андрей с чувством спокойного превосходства.

Отец разозлился:

— Никогда не говори никогда, щенок! Чему вас только учат? Не тому ли, чтобы сыновья восставали против собственных родителей, желающих своим детям только добра?! Я хочу, чтобы из него сделали первоклассного специалиста, а он талдычит мне о правах народа. Наш народ — безликая толпа! Понимаешь ты это или нет? Быдло, которое привыкло, чтобы им повелевали. В царское время, в эпоху СССР твой народ только и делал, что жаловался, боялся и жрал водку, упиваясь собственной никчемностью и горькой участью. Этому народу конец, точно тебе говорю. Он итак никогда толком ничего не имел, а за последние 70 лет растерял последнее. Будь благодарен этой стране хотя бы за то, что дала тем, кто хоть немного разбирается в ситуации, выбиться в люди, сосредоточить в своих руках финансовые ресурсы; за то, что не исключает возможности зарождения среднего класса.

— А зародились лишь олигархи да нищие.

— Что тебе до олигархов?! Каждому — свое! Сумей позаботиться хотя бы о самом себе, а он пусть валандается в привычной для него грязи, этот наш народ. Все же безобразия видят и тем не менее молчат. Трусливое стадо!

— За олигархов я не переживаю. Они улизнут за пределы России при первых волнениях в рабочей среде, а вот нам, драгоценным представителям среднего класса, безусловно, достанется. За неимением лучшего съедят нас, — попытался Андрей склонить разговор на свою сторону.

— Ты несешь ересь, парень. Обстановка в стране не такая уж накаленная. Всем известно, что наш народ терпелив. Не волнуйся, на твоем веку волнений не будет, — самоуверенно заметил отец.

— Нет, даже эмигрировать со страны не станут, — рассеянно заключил Андрей, похоже, пропустив мимо ушей реплику оппонента. — Подключат ФСБ, задействуют прессу, телевидение, радио. Если понадобиться, всю страну закидают прокламациями, обклеят листовками, чтобы заверить людей в том, что их главный классовый враг — это ты… Так что я и о себе забочусь. Олигархи будут высоко сидеть и наблюдать за своей хорошо спланированной постановкой, а мы, это очевидный факт, к миру голодных и рабов поближе будем, нас и съедят на местах. Люди требуют хлеба и зрелищ. Хлеба в виде того, что мы, средняя прослойка, можем им дать, и зрелищ в виде того, что они, вышедшие из терпения, с нами учинят, захватив по ходу дела и этот банальный хлеб, который мы им так и не захотели предложить. Заметь — во втором случае народ убьет двух зайцев.

— Мне надоели твои разглагольствования. Если действительно хочешь работать, то пойдешь разгружать краснодарские вагоны с сахаром. Думаю, это поубавит в тебе спеси.

— Хорошо. На том и порешим.

От отца Андрей поехал домой. По дороге его опять захватили мысли, и он не заметил гаишника, махнувшего жезлом в его сторону. Сигнал милицейской сирены и стальной голос в рупор вывели его из оцепенения. Тойота сбавила ход и припарковалась у обочины.

— Сержант Корастылев, — отдав честь, представился милиционер. — Вы не остановились по моему требованию, предъявите документы.

— Возьмите.

Андрей вылез из машины и стал рыться в карманах брюк. Достал полтинник и виновато попытался его всучить. Сержант быстро взял деньги, предварительно по-лисьи осмотрев улицу и, пожелав впредь быть внимательным, удалился.

— "Скотина. Почему каждый день приходится бывать скотиной?" — подумал парень про свою персону и со злостью хлопнул дверкой.

***

— Мам, меня отец на работу взял! Угадай кем? — весело крикнул из прихожей Андрей.

— Уж ни заместителем ли директора? — крикнула мать с кухни.

— Нет, обыкновенным грузчиком! Будет у меня практика по опорожнению вагонов! Я не шучу! — радостно воскликнул Андрей, снимая туфли.

— Задор у тебя какой-то нездоровый сынок. Отец совсем с ума спятил… Ты же надорвешься на мешках, — сказала мать, выйдя из кухни.

— Знаешь, мама, мне это надо даже больше, чем ему. Я нисколько не расстроился. Он хочет проучить меня! Что ж — у него ничего не выйдет. Предлагая мне эту работу, он втайне надеялся, что я откажусь. Тем самым он приструнил бы меня. А я нахожу в своей новой должности только плюсы. Пройду, как принято на японских фирмах, все стадии карьерного роста. Чтобы лучше понять рядового рабочего, надо самому побывать в его шкуре… Очень жаль, что эта идея пришла в голову отцу, а не мне.

***

Утром Андрея кинули на вагон. Работа оказалась адской, довела до изнеможения. 60 тонн пятидесятикилограммовых мешков выгружали из составов, перевозили на базы и до верху затаривали склады.

Так прошло три недели нечеловеческого напряжения, заставившие парня распрощаться с недавним энтузиазмом. Познакомившись с грузчиками, он нашел их людьми ограниченными и далекими от всякой морали. Разговоров с ними по возможности старался избегать. Мужики, в свою очередь, тоже сторонились сынка хозяина, приняв его появление в своих рядах за быстропроходимую блажь. Но день пролетал за днем, а парень продолжал выходить на работу, не пользуясь даже тремя днями отдыха, которые, меняясь между собой, брали себе грузчики. Все как на подбор здоровые, они не могли себе уяснить, откуда в блеклом теле Андрея черпается энергия для неимоверных усилий.

Освоившись, Андрей заметил, что абсолютно во всех ангарах, куда его приставляли, практикуется выпивка, а заведующие складами смотрят на это сквозь пальцы, несмотря на четкие указания его отца.

Парень работал на совесть, выбирая себе самые трудные участки. К примеру, уже на второй день он попросил поставить его на укладку сахара. Задача заключалась в следующем: мешки кидали друг на друга, и это было достаточно просто, но по мере увеличения стопки до человеческого роста возникала необходимость в разбежке. Рабочий разгонялся, подпрыгивал и заносил мешок наверх.

С такой работой у Андрея начала пропадать мысль, наличием которой парень всегда гордился. Он стал похож на бездумного робота, на автомате выполняющего указания. Теперь Андрей нисколько не удивлялся беззаботной тупости своих напарников, чувствую без особого содрогания, что еще немного, и он уподобится им полностью. На исходе второй недели в конце рабочего дня Андрей подошел к своему бригадиру и сказал:

— Антоныч, ливани спиртяжки.

— А как же отец? Вдруг просечет?

— Плохо меня знаешь. Я своих не сдаю, — ответил Андрей.

— Тимоха, принеси кружку! Пацан горло промочить хочет! Устал, наверное, бедолага! — крикнул бригадир молодому грузчику.

— Полную, — заявил Андрей, когда увидел, что Антоныч остановился, едва прикрылось донышко.

— Зачем? Тебе хватит и этого — по за глаза.

— Я сказал полную, — колючим голосом произнес Андрей.

— Полную так полную. Посмотрим, как ты выпьешь.

Андрей поднес стакан к губам, выдохнул воздух в сторону и с каменным лицом выплеснул спирт под ноги бригадиру.

— Что-то я трезвый! Еще!

Испугавшийся бригадир наполнил второй стакан, который тут же последовал на землю за первым.

— Не берет, собака! Еще!

Третий стакан постигла та же участь.

— Ну и спирт пошел! Еще!

— У меня больше нет, Андрей.

— Меня не волнует! Достань из-под земли! — сухо бросил парень. — Тащи все, что у вас имеется в закромах, и чтобы через пять минут передо мной стояли все ваши запасы. Ужасно хочется выпить.

Перед глазами грузчиков, полными ненависти, три канистры были вылиты на землю.

— Еще! — потребовал Андрей.

— Больше нет. Правда, нет, — закусив губу, промычал бригадир.

— Если нет, то конкретно тебя, Антоныч, я уволю! По сусекам поскреби. Если ничего не найдешь, то все будут работать, а ты на завтра получишь расчет… И напьюсь я сегодня или нет?!

— Ну дает, — пробубнил бригадир, отойдя на безопасное расстояние. — Скоро отец ему в подметки годиться не будет.

— Вот теперь, кажется, зацепило, — пьяным голосом сказал Андрей, опорожнив четвертую канистру. — Вот всегда так, как кого-нибудь выпившим увижу, сам нажраться хочу. Завидую пьяным, знаете ли.

***

Несмотря на то, что Андрей чертовски уставал после работы, вечерами он каждый день приезжал в деревню и помогал старикам управляться по хозяйству. Бабушка была рада такой перемене во внуке и за столом, попивая чай, взяла за обыкновение рассказывать ему интересные истории, которыми сполна наделила ее жизнь. Андрей жадно впитывал рассказы об обыкновенных людях, расспрашивал об их дальнейших судьбах, анализировал, сопоставлял факты, известные ему из истории, с реальным бабушкиным прошлым.

Скоро между стариками и внуком возникла негласная договоренность. Когда наступал вечер, Андрей, задернув занавески и удобно расположившись на стуле, брал на руки кошку бродячей породы и под монотонную бабушкину речь, освещавшую все прелести и тяготы деревенского быта, дремал. Физическая усталость уходила куда-то, обычное восприятие действительности сковывало язык и под непрерываемый теперь ничем бабушкин монолог голова, свободная от суеты, предубеждений и присущих человеку черно-белых суждений, обретала новую жизнь. В эти минуты с нечеткой гранью между грезами и реальностью слова бабушки о людях и их жизни, верности и предательстве, веселье и кручине становились застывшими картинами в ярких красках, которые словно бы писались так, что выхватывали самое существенное и откидывали наносное и ложное. Скупые реплики деда, вворачиваемые к случаю, были своеобразным конечным мазком по полотну событий, и картина становилась завершенной. За короткие летние вечера Андрей, не зная деревенских в лицо, пытался составить их примерные психологические образы.

***

— "Сынок, дай, пожалуйста, 10 рублей. Завтра у меня пенсия — возверну".

Сын, Кирилл Прокопенко, стоявший прислонившись к магазинному прилавку, не удостоил мать даже беглым взглядом. Он продолжал ворковать с молодой продавщицей хакасочкой, которая беззастенчиво кокетничала, расхваливая достоинства завезенных вчера китайских яблок.

Кирилл Прокопенко был, что называется, зажиточным деревенским жителем. У него имелась мясная лавка на центральном рынке, дававшая стабильную прибыль. У своих односельчан он закупал мясо по довольно высоким ценам, за что пользовался безмерным уважением кайбальцев. В меру пьющий, работящий, он был кроткого нрава, отдав бразды правления своей рябой дородной жене, расчетливой и смекалистой. У Кирилла было двое детей: Паша и Вера. Паша, дабы не забрали в армию, был определен в ХТИ. Дочь готовилась выйти замуж за перспективного парня из города и оставить отчий дом, перебравшись сразу же после свадьбы в трехкомнатную квартиру, со вкусом обставленную будущей свекровью. Злые языки в деревне поговаривали, что девка забрюхатела от Сережки Корастылева, живущего через дом от Прокопенко. Мать Верки, как судачили бабки, отвадила блудливого соседского парня, всячески скрепляя союз дочери с городским, который о беременности подруги ничего не знал, но даже и зная, ослепленный страстью к стройной красивой девушке, как говорили, все равно бы на ней женился.

Мать Кирилла, Василиса Прокопьевна, воспитывала сына одна. Вот уже минуло двадцать лет, как они перебрались из Аршаново в Кайбалы, которые были расположены близко от города, а, значит, Кирюша (так она его ласково называла) мог получить среднетехническое образование и стать большим человеком. Кирилл мать во всем слушался, не перечил никогда, и она, в свою очередь, души в нем не чаяла, баловала по возможности, любя послушать, как сын застенчиво благодарит ее. Кирилл выучился на электрика и стал работать в совхозе. Зарплату всю до копейки приносил домой, получая удовольствие оттого, что может отблагодарить мать. Отслужив в армии, вернулся домой, а Василиса Прокопьевна к этому времени уже подыскала ему работящую невесту — Люду Комарову. Помогла молодым построиться. Занятые деньги назад не взяла: лишь бы дети были счастливы.

— Ты мне еще 600 рублей не отдала. Как вернешь — приходи, — сказал Кирилл и снова повернулся к продавщице.

Василиса Прокопьевна как-то сразу осунулась на лицо, ссутулилась и виновато поспешила к выходу.

— "Мальчик мой совсем замотался. У внучки свадьба на носу, за Павлика платить надо, да еще теплицу строить удумал — ну чисто хозяин. Зачем я ему теперь? У него своя семья, свои заботы. Обуза я ему. Материнский долг я перед ним выполнила, дальше жить незачем — удушусь. Бог милостив — простит", — думала старая женщина по дороге к дому.

***

— Тварь, падла зажравшаяся. Говорил Антонычу, чтобы насчет автопогрузчика с ним побакланил. Все полегче клиентов затаривать будет. За скотину нас, падла, держит.

— Угомонись, Антоха. Шеф сам к этому придет. У всех оптовиков цены одни и те же, но на это по фигу. У нас скорость обслуживания низкая, из-за этого куча клиентов срывается.

Антон Тимохин и Егор Кудрявцев пришли на работу пораньше и, ожидая прихода остальных, резались в дурака в специально отгороженном для грузчиков помещении.

В это утро Андрей решил приехать на работу пораньше. Мужики не могли увидеть его, так как сидели к входу спиной. Из случайно услышанного разговора он не упустил ни слова. С невозмутимым видом он пересек прокуренное помещение, разделся и, открыв кабинку, начал напяливать на себя липкую от сахара робу. Чувствуя горечь от оскорбления, нанесенного его отцу, покрылся испариной. К горлу подкатил комок, и Андрей, отвернувшись в противоположную от грузчиков сторону, стал рассматривать бело-голубую пополам стену.

— Что-то здесь запахло падалью, — резко развернувшись, бросил Андрей, дав волю нахлынувшим чувствам.

— О чем ты? — смутился Антон.

— Ах ты! Имей мужество хотя бы признаться в произнесенном! — побагровев, сорвался на крик Андрей.

Руки машинально сжались в кулаки, и он пошел на грузчика. Попытавшийся вмешаться Кудрявцев, был откинут стальным, искоса брошенным в его сторону взглядом. Андрей придвинулся к Антону вплотную, внимательно посмотрел в глаза грузчика, как будто желая окончательно в чем-то убедиться, и с оттяжкой нанес два увесистых удара.

— За зажравшееся падло, за тварь.

Антон обмяк и прислонился к стене. Его лицо стало опухать, но на атаку он не решился ответить.

— Гады, твари! Ненавижу вас! Все ваше семейство! Тебя ненавижу! Холеный, сытый — ты никогда не поймешь простых работяг! Чего стоишь? Иди жалуйся! — взревел Тимохин.

— Такого, как ты, даже сдавать не хочется. Посмотри на себя. Ты же жалок. Вы только и можете, что шептаться по углам и в тихушку ненавидеть своих хозяев. Трусы! Чтобы услышать откровенную правду, вас нужно припереть к стенке. Какая уж там борьба за свои права? Болото! — прошипел Андрей, схватив грузчика за грудки.

Целый день Андрей мучился, прокручивая в голове утренний инцидент:

— "Что за люди вокруг? Я чужой среди всех. Как меня достал свой собственный, пораженный сомнениями мозг. Жил бы да жил припеваючи. Нет, что-то меня вечно не устраивает. Так дальше нельзя — с ума сойти можно. Таким манером жернова времени перемелют меня, сотрут в порошок, не оставив камня на камне. Надо искать. Время, в котором я живу, дает мне этот шанс. Я впереди всех — это очевидно. Эпоха такая, что пока еще никакая. Какой проект я представлю своим существованием, так и будут жить люди после меня.

***

— Эй, парень, подойди-ка сюда на пять сек! Разговор есть! — крикнул Митька проходящему мимо старой двухэтажки Андрею.

Спасский решил прогуляться перед сном и, отпросившись у бабушки, отправился на улицу. Стемнело. В деревенских окнах стали зажигаться огоньки, словно стайки прилетевших неизвестно откуда светлячков, друзей ночи. Сам не зная для чего, Андрей бесцельно бродил по селу, всматривался в окна, запоминая людей. Кто-то из них смотрел телевизор, кто-то ругался. Отрывисто лаяли собаки, за версту чуя приближение припозднившегося человека. Над головой просыпались мириады звезд, перемигиваясь в ночи с матерью-луной, которая готовилась совсем скоро уступить небосклон остроконечному месяцу.

Андрей услышал, что его окликнули и, не торопясь, подошел к группе людей, выжидающе разглядывающих его.

Сразу бросалось в глаза, что Митька Белов в этой компании был заводилой. Он с живостью перемещался от одних к другим; заливаясь смехом, говорил какие-то слова и тут же отходил, выставляя на показ красную ветровку, которую недавно справила ему мать, взяв с парня слово, что он не будет засовывать свою голову куда не попадя.

— Слышь приезжий. Сгоняй за чатушкой. В горле пересохло — страсть, — с притворной мольбой обратился он к Спасскому.

Андрей, не задумываясь, ответил:

— Извини, но ночи сейчас темные. Один я боюсь. Если согласишься составить мне компанию, тогда пожалуйста.

Сага, разберись с ним. У тебя удар послабже, — повелительно бросил Митька.

Сага, смахивающий на медведя, поднялся со скамейки и, что-то бубня, косолапо, вразвалку, как заправский моряк, подошел к незнакомому парню.

— Видел, как в землю забивают сваи? — спросил Сага.

— Нет, но не раз наблюдал по телевизору, как больших самоуверенных парней продырявливают маленькие пули, — ответил Андрей, отодвинув полу пиджака. — Против пушки пойдешь?

Ситуация принимала нешуточный оборот. Сидевшие на лавке в раз встали, собираясь дать отпор чужаку. Андрей не сдвинулся с места и окинул присутствующих ледяным взглядом. Митька смотрел на осаженного друга и не знал, как теперь спасти ситуацию. Андрей мало-мало разбирался в психологии и решил, что дабы не нажить себе врага (а самый страшный враг — это враг уязвленной гордости), беззлобно заметить:

— Ребята, я человек мирный. Если не будете приставать, найдете в моем лице хорошего товарища. Зовут меня Андрей Спасский. Я из города.

— И че нам на тебя теперь молиться, что ты из города? — выпалил Сага, пытаясь сохранить лицо.

— Спокойно пацаны. Это парень мне нравится. Не трус и не шестерка… Кстати, спасибо тебе за перевязанную голову. Я твой должник. Если кто-то будет тебе угрожать, можешь воспользоваться моей помощью, но только один раз. А теперь присаживайся с нами, больше тебя никто не тронет, — облегченно заметил Митька и закурил.

— Я ни в чьей опеке не нуждаюсь, а за приглашение спасибо — с радостью к вам присоединюсь.

— Эта фраза мне еще больше по душе, — быстро парировал Митька, чтобы оставить за собой последнее слово.

Разговор не клеился, как это всегда бывает, когда мы вырваны из привычного для нас круга общения из-за вторжения в нашу компанию незнакомого человека. Митька, как мог, пытался развеселить сидевших, но все были стеснены присутствием молодого человека, появившегося в их рядах и отвечали на реплики в свою сторону односложно, опасаясь ухмылок, часто пробегавших по бледному лицу Андрея, когда кто-нибудь из ребят выдавал тривиальную остроту. Постоянные оглядки на городского создавали неловкость и не способствовали диалогу.

— Скука неимоверная, — наконец сказал Митька, зевнув. — Предлагаю совершить татаро-монгольский набег на сад Наглого. Вишня там мясистая и сочная — страсть! Если хочешь, новенький, можешь пойти с нами. За забор пускать тебя еще рано, а на палеве можешь запросто постоять.

— Я остаюсь здесь, — серьезно сказал Андрей.

Кретонов Антон посмотрел на присутствующих и пренебрежительным кивком головы указывая на Спасского сказал:

— Парняга измену схавал. Пускай остается и девчонок развлекает, а мы им вишню пойдем добывать.

— Я остаюсь, так как считаю воровство гнусным занятием, и вам ходить не советую.

— Ты что-то больно умный. Не зарывайся, парень, а то когда-нибудь схлопочешь — не от нас, так от других. У Наглого этой вишни — море. Если немного возьмем — от него не убудет. Не бойсь — не обанкротится, — сказал Сага.

— Да, Андрюха, — ты здесь без году неделя, а уже волю свою навязываешь, — сгладил ситуацию Митька.

Парни ушли, оставив Спасского наедине с девчонками. Ему стало как-то не по себе, и он тупо уставился в землю, расковыривая носками туфель жирные комки под ногами. А девчонки, шушукаясь между собой, без стеснения разглядывали смущавшегося парня, звонко смеялись, заставляя Андрея непрестанно краснеть.

К девушкам Спасский всегда питал глубокое уважение, граничащее со слепым восторгом; оно основывалось на том, что природой им было предопределено становиться любящими женами, — надежным тылом своих мужей, — матерями, хранительницами семейного очага, а эти "очаровательные создания", сидевшие сейчас в непосредственной близости, никак не соответствовали тому чистому образу идеальной женщины, который он себе представлял. Прежде он никогда не слышал столько откровенных намеков по поводу своей персоны. Деревенские девушки, жадно оценивающие его сейчас, были совсем не похожи на представительниц прекрасного пола, с которыми он сталкивался в стенах университета, и которых обидеть можно было даже рассеянным равнодушием. Они, бесспорно, хотели сейчас добиться его внимания, но делали это, как казалось Андрею, неуклюже, вызывая отторжение.

Андрей уже собрался уходить, когда разом подкатили разочарованные в неудавшейся попытке ночного грабежа парни.

— Вот черт старый!.. Караулит владения, стрижет поляну гад, — протараторил Сага, пытаясь отдышаться после учащенного бега. — И на старуху бывает проруха. Вы уж нас, девчата, извините.

— А у меня прокола не будет. Я принесу вам эту чертову ягоду, — слетели слова с губ Андрея, не дав еще оформиться мысли.

— Не понял. Мы не смогли, а ты сможешь? — спросил раскрасневшийся от вынужденного бега Белов.

— Смогу.

— Тогда пробуй, — подбодрил Данилин Олег, добродушный спокойный парень, пока, впрочем, водка не попадала ему в глотку — тут уж пиши пропало.

— Но у меня есть условие. Только в этом случае я буду рисковать собственной шкурой. А условие такое: никто из вас воровать больше не пойдет. Согласны?

— Эй, ты че нам усло…

— Согласны. Даем тебе честное слово, что больше туда ни ногой, — перебил кого-то Митька. Перекресток Качинского переулка и Ленинского Комсомола. Надеюсь, найдешь.

— Иди, иди. Наглый — зверь… Хотелось бы поглазеть, как он зарядит тебе из своей берданки… в мягкую область… Хотя нет — у парня же пушка, он перестрелку со стариком устроит, — понеслось в след.

— "Интересно: почему Наглый? Фамилия у него такая или прозвище?" — задумался Андрей по дороге.

Четкий план действий в его голове пока не созрел, но кое-какие наметки появились. Парни пошли окольным путем, он же решил избрать дорогу прямую. На вероятность в успешном завершении дела надежда была небольшой, но все же она существовала.

У Андрея была одна странность. Он с детства чувствовал ответственность за поступки едва знакомых ему людей. За парней ему сделалось стыдно и обидно только потому, что он имел неосторожность с ними познакомиться и стать свидетелем готовящейся с их стороны мерзости. Но Андрей их не винил, думая, что все дело в гибельной тлетворной среде; в печати разложения, неопределенности и беспросветности.

— "Крестьянин — это же от слова христианин, — человек, который честно, а никак не воровством добывает себе хлеб в поте лица. Почему сегодня по воле непонятного рока это слово исчезло из русского лексикона? Крестьянина заменили фермером, этим чуждым нашим традициям иностранным заменителем. Крестьянство когда-то было опорой государству, а не подпоркой, как сегодня. В высшем обществе это понимали и стремились облегчить жизнь простого мужика, дав ему волю. С 1861 — ого, года отмены крепостного права, минуло три поколения рабов, и на свет нарождались люди, не помнящие бесправия в отношении их пращуров. Вольный пахарь, взявшись за плуг, только начинал наливаться соками, матереть, только стал осознавать свою значимость и незаменимость для государства… и грянул семнадцатый. Свершилась революция, и Россия оказалась отброшена на несколько десятилетий назад. На арену истории снова взошли рабы — рабы государства. Интеллигенция была стерта с лица земли, и некому стало прикрывать мужика. От привилегированного класса остался лишь могильный пепел от полыхающего некогда костра, от мужика — земля, ему до сих пор не принадлежащая", — размышлял по дороге Андрей.

За думой он не заметил, как подошел к деревянному срубу Наглого. В замешательстве остановился, облокотился на зеленый палисадник, не решаясь сделать первый шаг к своей цели.

Собравшись с духом, пронзительно свистнул. Сердце, ощутив тесноту, панически заметалось в груди, и Андрею показалось, что вся деревня должна услышать страшное биение. На тело навалилась усталость, ноги подкашивались, в голове помутилось.

В этот момент скрипнула калитка, и перед глазами парня вырос лысоватый сгорбленный дед, одетый в рубаху с косым воротом, военное галифе и калоши, с торчащими из них шерстяными носками.

— "Наглый — это фамилия", — мелькнуло в голове.

— Здравствуй, дед.

— Здоровы были.

— Я, дед, вот по какому вопросу. Хотел вишни у тебя попросить. Говорят, во всей округе такой не сыщешь.

— Говорят, в Москве кур доят, а вишня у меня, правда, добрая. А ты, случаем, не из тех сорванцов, которые уже были? — с хрипотцой курильщика спросил старик.

— Нет, не из тех. То есть, врать не буду, именно из тех, — ответил Андрей.

— Врать не стал. Молодец… Ну, че встал как вкопанный — проходи. Будет тебе вишня.

Таким приемом Спасский был ошеломлен. Удача сама пришла в руки — негаданно, но так приятно. Дед оказался не таким уж строгим, каким намалевало его сознание.

Так часто бывает, что мы, подверженные влиянию со стороны досужими разговорами обывателей, заранее составляем негативное впечатление о людях. А человек многолик: с кем-то добр, с кем-то зол — по ситуации. Может, корни такого восприятия кроются в природе нашей? Мы инстинктивно стремимся разглядеть в окружающих темные стороны, чтобы успеть собрать в комок нервы и воспрепятствовать посягательству на наше эго. Треть жизни мы проводим в таких размышлениях. Радуемся, если наши предположения о людях оправдываются; огорчаемся, если человек оказался не таким уж плохим, каким мы его себе представляли; и часто забываем о том, что надо просто жить. Жить и верить людям, не терзая себя сомнениями по поводу того, что подумают о нас, что ответят; и самим не отыскивать потенциальную подлость в других. В чужую душу не проникнешь, в своей то не каждый разберется.

***

Кусты вишни были посажены квадратно-гнездовым способом на значительном расстоянии друг от друга, чтобы легче было к ним подходить и собирать ягоду. Вишня была единственной культурой, размещенной на приусадебном участке, исходя из негласных понятий о правильности. Все остальное росло в беспорядке, точно семена в унавоженную землю занесло в наглинский сад из дальних краев, и так рыхлая почва зернышкам приглянулась, что здесь они пожелали пустить корешки, пробиться к солнцу, вырасти в деревья и радовать бесцветные глаза дряхлого деда.

Особой гордостью Наглого были яблони, щедро одаривающие старика в пору увядания всего живого — глубокой осенью. Ранней весной дед никогда не формировал крону у садовых деревьев, считая такое занятие преступным насилием над природой, и позволял своим красавицам грушам, невестам-яблоням, скороспелому ранету, неприхотливой сливе расти, как им вздумается. Единственное, чем занимался дед, так это тем, что делал подпорки для обессилевших ветвей, клонившихся от тяжести плодов.

Сад был его детищем, его сыном. Зимой дед валялся на печке, а ранней весной выползал на улицу к своим деревьям и проводил среди них большую часть дня, вяло реагируя на призывы старухи вернуться в дом.

Вишня не плотно облепляла ветки, из-за этого была крупной, мясистой — так и просилась в рот.

— Дед, с какого куста собирать?

— А какой на тебя глядит, сынок, с того и сымай. Я ж не только для себя этот сад устраивал. Всю жизнь мечтал, чтобы люди, ребятишки ко мне приходили, а я бы присел на завалинке да наблюдал бы за ними, сердцем оттаивал. А сейчас они не с прошением приходят, а как разбойники вламываются. Ладно, если бы просто брали, не пакостили. Так нет же — поломают все после себя, порушат, оставляя срам… Времена-а-а, — сокрушался старик.

— Да, дед — варварство.

— А ты чей будешь? — спросил Наглый с любопытством.

— Спасский я, Андрей Ваныча Шатова внук.

— Знаком я с твоим дедом-то. Бригадиром у нас работал. Давно-о-о это было. Дюже строгий Андрей Иванович был. Я тогда спиртяжкой увлекался, так он нас гонял. — Наглый заметил протянутую к нему руку с деньгами. — Спрячь от греха, лучше не раззуживай меня.

— Возьми, дед — пригодятся, — настаивал Андрей, подмигивая.

— Иди ты, — выругался старик и скрылся в ночи.

Набрав полпакета, Андрей вернулся к оставленной им недавно компании. При его появлении разговоры смолкли. Глаза парней и девушек заскользили от его фигуры к пакету. Такого развития событий, судя по всему, не ожидал никто. С мрачным видом Спасский раздал ягоды девушкам.

— Действительно наглинские. Я их ни с чем не перепутаю, — круто причмокивая, заметила Галя Козельцева, веселая девушка с вздернутым носиком

— Поди, со стороны Пархоменко к саду зашел? — недовольно прищурившись, спросил Митька. Его грызла обида из-за того, что из их затеи ничего не вышло, а этот парень смог справиться в одиночку.

— Не темни, говори, как достал, — сказал Данилин.

— Проще не бывает… Попросил! Хороший дед. Зря вы на него бочку катили.

— Ну, Спасский, угодил ты девчонкам. С сегодняшнего дня мы будем звать тебя Спасом.

— Не люблю прозвищ.

— Это не прозвище, а погоняло. А насчет того, что к Наглому мы ни ногой, то с этой минуты так и будет. Белов свое слово держит… А вот по поводу остальной деревни — ничем помочь не могу, — изображая идиота, сказал Митька.

***

Кода однажды Андрей приехал с работы в деревню, бабушка рассказала ему новость, которая повергла его в шок: сгорел от спирта молодой парень.

Водка сгубила многих в Кайбалах, собирая ежегодную дань за пристрастие к дурманящему состоянию, позволяющему забыть об усталости, обязательствах перед близкими, ответственности за поступки, — забыть о самой жизни.

Мать Ивана Потылицына, недавно похоронившая в Краснодаре сестру, поседела от горя. Три ночи подряд она не отходила от своего Ванюши. Целовала его, орошала слезами; материнский ум до последнего отказывался поверить в то, что ее ласковый и работящий мальчик, которого она кормила грудью, отводила за крохотную ручонку в первый класс, провожала в армию, лежит недвижим в деревянном, обитом красной материей гробу, — и никогда, никогда больше не встанет, не пройдется по улице, не попросит у нее совета по какому-нибудь пустяковому вопросу, никогда не подарит ей внуков.

— Баба, до чего докатилась страна?! Люди уходят в вечность, так и не узнав истинного своего предназначения. Водка стала бичом современности.

— Ее всегда пили, сынок. Спокон веку, — грустно заметила бабушка.

— Плевать мне на то, что было, — с негодованием сказал Андрей. — Я сейчас живу и не надо мне говорить, что так было всегда. Можно понять, когда ее пьют по великим праздникам для увеселения, но когда ее пьют потому, что пьют; потому, что устали, заболели дети, кончились деньги, попал в тюрьму сын, не понимает жена. Это кому-нибудь выгодно? Этой страшной жидкостью можно заглушить все: веру в себя, отечество, в лучшую жизнь и свободу.

— Люди сами виноваты.

— Нет. Это, баба, система, — замотав головой, обрубил Андрей. — Она не тело губит, а душу деформирует.

— Странный ты, Андрюшка. Сущий инопланетянин.

— Да, да. Хочешь, чтобы народ замолчал, отупел, стал легко управляем и терпел — дай ему водку и забери просвещение. Тогда он будет топить свое горе в вине и обвинять во всех смертных грехах ближайшее окружение, но у него и мысли не возникнет, что это дьявольская система, которую нам навязали и тут же прикрылись ею со словами: "Народ ни на что не способен. Он ленив, тупоумен, поэтому мы ему ничего не дадим. Пусть сначала изменится". А люди не изменятся, тем более в деревне.

— Андрюшенька, а как же Ельцин? Тот тоже пил, а он оттуда, — сказала бабушка, уперев палец в небо.

— Не надо о десятилетнем национальном позоре.

— А куда от него, позора этого, денешься? Ничего у нас нет, а позор есть. На всех общий.

***

Ваню хоронили на деревенском кладбище всем селом. Вереница машин растянулась на сотни метров. Ко дню похорон у матери не осталось слез. Когда в гроб готовились забивать гвозди, она кинулась на шею к сыну и рвала на себе волосы, сетуя на горькую судьбу за то, что не дала ей пережить родное дитя. В такие минуты на планету опускается ад. Лишь первые комки земли упали в могилу, зарыдал отец. Крупные мужские слезы выпали из глаз, больше не стесняясь людей, не скрывая боли.

Андрей присутствовал на похоронах. Ваню он при жизни не знал и, приехав на кладбище, хотел не попрощаться с усопшим, а посмотреть на живых: изменятся ли люди из-за случившегося?

Он стоял в сторонке, в одиночестве переживая за мать и отца умершего парня.

— "Нет, не вижу понимания. Не дошли до глубинного смысла, не поняли", — сверлила мозг одна и та же мысль.

— Надо поговорить, городской, — тронув Андрея за плечо, сказал Митька.

— Слушаю.

— Он был моим другом. Я рос с ним с детства, за одной партой сидел, и все в один момент ушло.

— Не объясняй. Я все понимаю.

— А ты смог бы по…

— Даже и не сомневайся. Я к этому давно готов. Готов настолько, что ты даже не представляешь насколько, — захлебываясь, проговорил Андрей.

— Но ты ведь не знаешь, о чем я хочу тебя попросить.

— Да, не имею ни малейшего понятия, — сказал Андрей, посмотрев на своего собеседника испытывающим взглядом. — Но полжизни бы отдал, если бы ты намекал на спиртовиков.

— Опа? — искренне удивился Митька. — Ну ты, в натуре, даешь. В точку попал. — Он быстро отвел глаза и злобно посмотрел в сторону. — На их совести смерть парня. Месть гадам.

— Не говори так. Возмездие — вот подходящее слово… Здесь не самое подходящее место. Давай встретимся сегодня в семь часов на берегу за Малым мостом. Там все и обсудим.

— Лады. Только обязательно приди.

***

Когда в условленное время Андрей пришел на встречу с Беловым, то оказалось, что тот там не один. Бригада в составе шести человек, рассевшись в кружок на траве, терпеливо ожидала Спасского.

— Здорово, пацаны.

— Привет, Спас, — ответил Митька за всех.

— Ближе к делу, — бросил Андрей. — Какой будет план?

— Я предлагаю драку, хорошую драку, Спас. Митька говорил нам про какое-то возмездие. Какое, мать твою, возмездие? Они убили парня и должны заплатить за его смерть! Правильно я говорю? — сказал Чеменев Костя, невысокого роста хакас с резко очерченными скулами.

— Да… Костян в тему сказал… Бить этих козлов!.. В глотку им спирт залить! — понеслось со всех сторон.

Андрей подождал, когда возгласы негодования стихнут:

— Спокойно, пацаны. Вы видите проблему слишком узко. За этой смертью последуют другие, если мы в корень не пресечем торговлю этой гадостью. Я хотел бы, чтобы вы комплексно осмыслили ситуацию. Не в некачественном спирте дело, не в отдельных личностях, которые им занимаются, хотя они, безусловно, тоже виноваты; а в том, что его продажу следует убрать полностью. Навсегда!

— Слышь, Спас. Не наводи муть. Ответь конкретно: с нами ты или нет? — перебил Шаповал.

— Ладно. Не понимаете сейчас — поймете позже, — пробурчал Спасский себе под нос и громко продолжил: "Я с вами, но у меня есть кое-какие соображения по данному поводу. Во-первых, бить никого не надо, иначе загребут менты. Следует просто конфисковать спирт. Желательно без погромов, а то опять же загребут… Да, кстати, а зачем я вам нужен?

Пацаны переглянулись.

— Ты единственный, кто сможет подбить остальных, — решился ответить Митька. — Мы хотим начать мятеж с клуба, а на всех спиртовиков нас слишком мало.

— Я согласен, но вы должны принять мои условия. Это в ваших же интересах.

— Пусть проваливает к чертовой матери! Еще городские нам условия не ставили! Управимся и без него! — сорвался на крик Сага. — Говорил же, что не надо его звать.

— Остынь! Спас дельные вещи говорит. Я также, наверное, как и вы, не хочу

загреметь в тюрягу. Но и без внимания смерть Ваньки мы оставить не можем. Все сделаем так, как посоветовал Спас. Доволен?

Митька впился в лицо городского.

— Доволен, — сказал Андрей. — В субботу мы им покажем, где раки зимуют.

***

Через два дня в клубе снова шли танцы. На этот раз пьяных почти не было видно; только шепчущиеся о чем-то группы подростков.

Андрей тщательно приготовился к субботнему вечеру. Была у него маленькая слабость: Спасский любил церемониалы. Он подумал о том, что раз ему выпала честь олицетворять сегодня возмездие, то следует и одеться соответственно: в кожаный чекистский пиджак, темные брюки и алую рубашку. К началу дискотеки Андрей не спешил, настраиваясь на успех.

— Что-то Спаса долго нет. Подводит, блин, — обратился Белов к Шаповалу.

— Испугался, наверное. Лично я ему никогда не доверял.

— Придет. Задержался просто.

После этих слов Митька пружинисто оттолкнулся от кресла и пошел в фойе, уже начиная поддаваться сомнениям, недавно зародившимся в его душе и так ловко озвученным его товарищем. В проходе столкнулся с Андреем. Молча пожали друг другу руки.

Не дав Митьке опомниться, Спасский, чеканя шаг, прошел в зал и включил свет. Танцующие стушевались, как это всегда бывает, когда после привыкания к темноте в глаза неожиданно ударяет волна яркого света.

— Я пришел сюда, чтобы бросить вам в лицо горькую правду, — горячо начал Андрей. — Не прошло и трех дней, как вы навсегда попрощались со своим односельчанином… Он отравился, но мог бы жить! Умер он, но на его месте могли бы оказаться вы! Судьба избрала его, а вы должны были понять, что это предупреждение, сделанное вам. Разве можно сейчас оставаться на месте? Разве честно по отношению к нему и к самим себе оставить все, как есть? Вас травят, как подвальных крыс, а вы будете танцевать! Но не на полу! На неостывшем прахе своего товарища!.. Он взирает на нас с небес, а мы выжидаем! Кто следующий? Я вас спрашиваю: кто следующий?

Серега Бакаев, парень двухметрового роста с могучим торсом, подлетел к Андрею и рявкнул:

— Ты что это народ баламутишь, людям отдохнуть не даешь, падло? А ну катись отсель!

Два кулака обрушились на гиганта и повалили его на пол, не дав продолжиться разговору.

— Чем больше шкаф, тем громче падает! — констатировал Сага, потерев окровавленные костяшки о майку.

— Передай матери, гнида, что сегодня вашим спиртом я заправлю батин мотоцикл, — склонившись к Бакаеву, прошипел Митька.

— Я вас всех прикончу… За что? — заклокотал Серега.

— За что? За все хорошее! Не фиг под руку лезть! Сначала Ваньку верни, сука, а потом права качай! — взревел Белов и махнул своим парням, сидевшим в разных концах зала.

Парни вскочили с сидений. Словно горячие молекулы броуновского движения, они стали расталкивать нерешительных, направляя толпу к выходу.

***

По прошествии нескольких часов произойдет такое, что в районной газете "Сельская новь" будет значиться под заголовком "Варфоломеевская ночь".

Разъяренные отряды молодежи ворвутся в дома спиртовиков, станут бить стекла, крушить мебель и конфисковывать спирт. Корреспонденты республиканских газет на время забросят свои скучные заметки о повышении тарифов на электроэнергию, забудут о чиновничьем произволе, о законопроектах правительства и со всех концов Хакасии съедутся в село Кайбалы, чтобы увидеть участников погромов, глотать информацию из первых уст и на всех парах мчаться в редакции.

Рейтинг "Абакана" взметнется до небес. Статья журналиста Конева, взявшего интервью у зачинщиков ночных беспорядков, будет цитироваться на улицах и площадях городов.

Небывалый общественный резонанс, вызванный погромами, приведет к тому, что доблестная милиция станет осуществлять, может, и вовсе незапланированные на летний квартал рейды по изъятию спирта у населения.

Белов, Сага, Данилин Олег и многие другие ребята станут героями, борцами за справедливость. Цитата "Южно-Сибирского вестника" гласила: "С падением железного занавеса страну наводнили не только товары импортного производства, в Россию неудержимым потоком хлынули наркотики и дурные нравы, казалось бы, заставившие потерять поколение 80-ых… А оно живо. Примером тому может послужить кайбальский случай, когда не старшее или среднее поколение взялось покарать нечистоплотных граждан, а деградирующая, на первый взгляд, молодежь".

Неизбалованные вниманием деревенские ребята будут наперебой хвастаться своим вкладом в "горючий мятеж" (под таким названием он войдет в историю), выносить на обсуждение общественности свои мысли по поводу того, как де всем плохо живется и как пора де что-то менять.

Не останутся в долгу и спиртовики. С их стороны посыпятся заявления в адрес участников погромов, но встречных исков будет намного больше, и дела замнутся.

Только про Андрея в прессе не будет сказано ни одного слова. Он откажется давать интервью по причинам, понятным только ему, а его товарищи, озабоченные собственными персонами, забудут упомянуть своего нового знакомого.

***

— Откройте, пожалуйста, дверь, — спокойно попросил Андрей.

Он стоял на лестничной клетке старой двухэтажки вместе с десятью ребятами, пошедшими за ним.

Парни в ту ночь разделились на три группы. Большая часть, человек 15-20, повалила за Беловым. Шесть парней отправились вслед за Данилиным Олегом.

— Зачем? — ответил старушечий шепот из-за двери.

— Хочу спирт купить.

Дверь, взвыв несмазанными петлями, приоткрылась. Изборожденное морщинами лицо с седыми всклоченными волосами показалось в дверном проеме.

— Давайте деньги, — устало крякнула старуха.

Пакерман Дима подставил ногу между косяком и дверью. Злобно улыбнувшись, сказал:

— Все, старушенция, — отторговала свое. Залетай, пацаны!

Глазам ввалившихся предстал убогий коридор. Обшарпанный, давно небеленый потолок с коричневыми пятнами из-за постоянного протекания от верхних соседей казался крышей тюрьмы. Со стен струпьями свисали клочки обоев. Смрадный запах нечистот и сгоревших семечек наполнял дом. Казалось даже, что с невыносимой вонью здесь поневоле давно сдружился каждый сантиметр.

— Где спирт? — спросил Спасский, но ответа на вопрос не последовало. — Все обыскать, раз хозяева молчат.

Ребята разбрелись по комнатам и с бешеным восторгом безнаказанности подняли дом верх дном.

Андрей прошел на кухню. Лицом к входу, вцепившись руками в волосы, сидел на табурете дед. Старуха спрятала свое лицо у него на плече, и по непрестанно вздрагивающему телу можно было определить, что она плачет. Дед поднял голову и увидел Андрея. Глаза старика покраснели и наполнились слезами.

— Простите нас, но так надо, — твердо сказал Спасский, но тут же отвернул голову, не в силах наблюдать страшную сцену.

— Так, по-вашему, надо?.. Изверги, нелюди вы! Будьте вы прокляты!.. А кто-нибудь из вас знает, какая у нас с дедом пенсия на двоих?! Знает, что на нашей шее сидит сын алкаш?! Жена его бросила, а дите нам оставила. И дите нам поднимать, ведь до него никому из вас нет дела! Будьте вы прокляты! — истошно завопила старуха и как полоумная заметалась по кухне.

— На чужом горе своего счастья не построишь, — сказал Спасский, развернулся и направился в комнату.

Спирт к этому времени уже нашли, вылили его в туалет, а теперь разбрасывали вещи, ломали стулья, матерясь и дико хохоча. Андрей не решался остановить подростков, сейчас это было уже бесполезно. И вдруг в дальнем углу комнаты что-то закопошилось. Спасский увидел маленького мальчика приблизительно четырех лет. Тот не плакал, не кричал, даже не закрывал лицо руками. Он молча наблюдал за погромом, сжавшись в комок, и что-то лепетал крохотными губками. У Андрея закололо сердце; он не различал полуголого тельца, видел только огромные испуганно-наивные детские глаза, в которых мелькали страх и непонимание.

— "Боже, что я натворил", — пробуравила мозг мысль.

Андрей подскочил к ребенку, опустился перед ним на колени, обнял и прикрыл его.

— Не смотри, мальчик, — шептал он в крохотное ушко, — ради всего святого не смотри. И прости меня, но так надо для всех. Да, чтобы ты и твои дети жили лучше… Я молю тебя об одном: все, что увидел сегодня — забудь, сотри из памяти.

Слезы самопроизвольно потекли по лицу Андрея и стали бусинками падать на спинку Кирюшки.

***

Митька Белов со своими парнями уже обошел три точки. Бакулиха, тетка Маша, семья Ерохиных после непродолжительной борьбы расстались с основным источником своего дохода. Всякое сопротивление только раззадоривало парней. Их было много, они были силой, праведной мощью, карающим мечом. Сегодня им было дозволено все.

Белов чувствовал себя на подъеме. Он вел за собой людей, защищал справедливость и мстил за Ваньку. Семена ответственности впервые были заронены в нем, поэтому благодаря его чуткому руководству погромы на сей раз не приобрели вселенского размаха, по мере возможности он пытался сдерживать парней. Но что-то не складывалось. По его мнению, сегодня он был слишком хорош. Убедив себя в этом, Митька решил, что незаметная конфискация ерохинских командирских часов создаст баланс между "слишком хорошо" и "слишком плохо". Украв, душа успокоилась, получив сигнал от блудливых рук; а ноги зашагали быстрее. Потом опять не заладилось. На этот раз, на его взгляд, не доставало какого-то эффекта в их выступлении, своеобразной изюминки, конечного завершения. Суетливый мозг сразу же нашел выход.

— "Борьба со спиртовиками — это борьба с зеленым змием, а змий должен быть наглядным, — не успел подумать Митька, как уже отдал приказ ребятам, тащившим спирт, разлить содержимое алюминиевых фляг по самой большой улице — улице Ленинского Комсомола. В воздухе засверкали огоньки подожженных ребятами спичек.

— Are you ready for a good time? — пропел Митька на ломаном английском.

— Ес, ыт ыз, — откликнулся Сага, коверкая единственную знакомую ему фразу, но она прозвучала в тему, так как Белов позаботился о том, чтобы вопрос неизбежно совпал с ответом.

Голубое с зелена пламя, раскачиваясь на линии огня в разные стороны, с бешеной скоростью понеслось на другой конец улицы.

***

Андрей немного поотстал от остальных. Его отряд шел на соединение с ребятами Белова. Когда Спасский вырулил с Качинского переулка на Ленком, "змий" как раз набрал скорость и бросился парню в глаза. Спасским овладел панический страх. Привыкнув аналитическим умом своим видеть во всех явлениях взаимосвязь, он решил, что в эту ночь сделал что-то не так и сломя голову помчался прочь. Очнулся за известным нам Малым мостом.

Сел на бережку, разулся, закатал брюки и, свесив ноги в воду, задумался:

— "Как последний трус бежал. Этот ребенок, он не выходит у меня из головы. Разве он в ответе за проступки других? Теперь, благодаря мне, из него запросто может вырасти сорняк. А с этими своими мыслями я глупец. Нет, я смешон. Глупый шут, в общем. Расскажи сейчас, что меня мучит, и все зайдутся от смеха и правильно сделают. Кто я такой? Богатенький сынок — вот кто! Что я знаю о них? Что я, в конце концов, знаю о себе? Чтобы привить им свои идеалы, надо жизнь прожить с ними, к каждому найти ключик, подыскать слова. А я — я заурядный человек. Не Наполеон и не Мессия. В честь чего я вдруг решил, что то, на что не способно даже государство, будет дано мне. Дурак! Трижды, причем.

***

— Санька!.. Вернулся! — кинулась на шею сыну Анна Андреевна.

— Привет, мама, — сухо ответил Саня, стесняясь нахлынувших на него чувств.

Александр Мирошниченко вернулся с армии. Он приходился Андрею сродным братом. Дружба завязалась у них давно, еще с детских лет. Они делились друг с другом своими проблемами, вместе мечтали о будущем. Если случалось напакостить, каждый стремился взять вину на себя и выгородить другого. Дрались тоже всегда плечом к плечу. Потом дороги разошлись на время: Андрей — в институт, Санька — в армию.

— А где батя? — спросил Санька.

— В рейс ушел, но сегодня должен вернуться. Совсем отца дорога изматывать стала. Годы уже не те. Здоровье не шатко, не валко.

— А Андрейка где? — тут же задал вопрос Санька.

— Андрейка то? У бабы в деревне твой Андрейка. Зачастил он к ней последнее время. То пушкой нельзя загнать было, теперь не выгонишь, — ответила Анна Андреевна, любуясь сыном.

— Братец в своем репертуаре, но что-то здесь не то. Деревня — не его стихия. Я его натуру знаю.

Поговорив немного с матерью, Санька поехал в Кайбалы. От города они не далеко — всего 12 верст. Он вылез из автобуса и медленно побрел в деревню. Любимые с детства запахи набивались в нос, радостно шныряли по сторонам глаза, радуясь до боли знакомым местам. Два года минуло с тех пор, как всей деревней гуляли на его проводинах. Несмотря на то, что жил в городе, учась сначала в школе, а потом в институте, Санька с пятницы до понедельника неизменно околачивался в Кайбалах. Здесь его знали все, да и он всех знал. Натура у парня была упертая, своевольная, но бесхитростная. С деревенскими парнями и девчонками он сошелся быстро и стал своим в доску. Санька всегда знал, где какие слова с губ скинуть, чтобы никого не обидеть и не унизиться самому. Чтобы жить спокойно, без насмешек и наездов в свой адрес, он несколько раз получал хорошую трепку от самых ярых деревенских забияк, зато те, кто послабже, потом задирать его опасались, да и забияки вскоре отстали. Но на этом Санька не остановился. Чтобы окончательно и бесповоротно вырасти в глазах деревенских, он с некоторыми неблагонадежными кайбальцами пару-тройку раз сходил на гиблые дела и приобрел (на всякий пожарный случай) еще и репутацию отмороженного.

— "Два года пролетело, а здесь все по-прежнему. Вон и ребята возле клуба тусуются, будто и впрямь не уезжал", — подумал Санька, увидев впереди фигуры людей.

— Санчо, ты что ль? — первым увидел вынырнувшего из темноты Митька.

— Я! Кому ж еще быть? — откликнулся Санька и крепко пожал приятелю руку.

— Мы тут такие дела вытворяем — вся округа ходуном ходит! — хвастливо заметил Митька. — Популярные мы стали — страсть. А, кстати, брательник твой тут. По мелкой нужде отошел.

Андрей вышел из-за клуба, а Санька тем временем спрятался за спины девушек, которые сидели на бетонном крыльце клуба и ждали продолжения истории, которую рассказывал городской.

— Итак, на чем я закончил?

— На Сергии каком-то, — сказала Левченко Лера, полненькая девушка с заправленными за уши русыми волосами.

— Ага, на Сергии, значит. Жил во времена Дмитрия Донского такой старец — Преподобный Сергий Радонежский. Когда этот самый Дмитрий Донской пришел к нему за благословением на битву, Сергий сказал напутственное слово, перекрестил заочно все русское воинство и отправил с московским князем двух монахов: Пересвета и Ослябю. На Куликовском поле русская рать одержала победу. — Спасский задумался, надо было украсить историю. — А еще в стародавние времена была такая традиция. Два самых сильных война перед боем выезжали вперед войска и мерились силами. Сошлись, значит, инок наш Пересвет и монгольский богатырь Челубей в смертельной схватке. Они на конях были, забыл сказать. Удар при столкновении войнов сильный был, и оба они на землю замертво упали. А татаро-монгольское иго над Русью сто лет после этой битвы еще тяготело, но первая победа стала толчком для дальнейшей борьбы с захватчиками. Вот такая вот история. Завтра я расскажу о правлении Ивана Грозного.

— Я че-то не поняла. Победили, а сто лет еще страдали, — сказала Алена Устюжкина.

— Это как с немцами. Мы же их победили, а живем хуже, — хитро высунулся из-за спин Санька и от души рассмеялся.

— Санька! Братишка!.. Приехал! — опешив от радости, закричал Андрей и через мгновение сграбастал брата в охапку. — Какими судьбами?.. Тьфу ты. Что говорю, сам не знаю! Прие-е-ехал!

Деревенские заулыбались. Братья так сильно отличались друг от друга, что это было видно даже невооруженным глазом. Казалось, что в объятьях оказались свет со тьмой. Смуглый Санька с большими восточными глазами, тесаными выдающимися скулами и черными, как смоль, вьющимися волосами; яркий бесовский взгляд хулигана, порывистые движения, не сходящая с лица то ли улыбка, то ли ухмылка. И бледное, с покушением на мел, строгое лицо Андрея. Светло-русые коротко постриженные волосы, спокойный апатичный взгляд.

— Андрей, прости, пожалуйста, но можно тебя отвлечь. Разве христианской религии не противоречит поступок Радонежова? — спросила Заварова Наташа.

— Радонежского, — поправил Спасский.

— Да, конечно. Прости. Ведь он же на смерть благословлял наши дружины.

Андрей не ожидал такого вопроса. Отвечать первое, что взбредет в голову, было не в его духе. Отстранив брата, сказал:

— Я, знаешь, вот, что подумал. Радонежский поступил, на первый взгляд, неправильно, но если копнуть глубже, он же всего себя своим поступком за людей отдал. Он не желал смиренно смотреть на бесчинства татар по отношению к нашим людям. Мог бы спокойно сидеть в Лавре и душу свою беречь. Но нет. Он был другой. Понимаешь? Сергий знал, что за благословление на бой ему перед Богом придется держать ответ; и он решился, хотя ему было известно, что с благословением ли или без, русские все равно бы сражались. Он, может, всю жизнь потом мучился, грех за себя и за всех отмаливал.

— Ну, дает, — сказал Санька и полностью переключил внимание на свою персону.

Андрей отсел в сторонку, подложив руки под подбородок, и внимательно слушал брата, травившего солдатские байки.

— Вот это истории, — заметил Митька. — Не то, что у тебя, Спас.

— Говори за себя, — сказал Забелин.

— Он прав, — сказал Митька. — Мне пора.

— Да куда же ты, Андрюха, — крикнул Санька вдогонку, но, увидев, что тот не реагирует, быстро со всеми попрощался и побежал догонять брата.

Бабушка уже спала, когда ребята зашли в дом. Деда нигде не было видно, вероятно остался ночевать во времянке, там было попрохладней. Санька, улыбаясь, некоторое время разглядывал бабушку, потом стал озираться вокруг, предполагая натолкнуться хоть на какие-то перемены, но все, как в незапамятные времена счастливого детства и беззаботной юности, покоилось на своих местах. Тот же коричневый комод с позолоченными ручками, над ним старинные часы с кукушкой, письменный стол у окна, в углу под потолком икона Божьей Матери, на стене — ветхий ковер с оленем на переднем плане, вдоль печки провисшая веревка с сушившимися на ней носками. Все, как было.

Став взрослыми, мы часто убегаем воспоминаниями к безвозвратно ушедшему детству. Незначительные эпизоды, которым, будучи маленькими, мы не придавали особого значения, обретают новый смысл. Человек подчас все на свете готов отдать, чтобы окунуться в атмосферу какого-нибудь детского случая. Теперь, с высоты прожитых лет, он склонен пережить этот случай, восторгаясь каждой мелочью, умиляясь каждому слову, но прошлого вспять не воротишь, колесо времени продолжает неумолимый бег. Вспышки воспоминаний из детства, продираясь сквозь заросли суеты, мелочных дрязг и житейских забот, озаряют наше существование, наполняют его смыслом. У каждого в сердце хранится своя коротенькая история, которая становится своеобразным богатством, силой, заставляющей идти дальше, когда все мотивы к жизни исчерпаны.

Вот и Саньке сейчас почему-то вспомнился эпизод, когда они с Андрейкой (лет пять или шесть им было) похватали с куриного насеста яйца и стали запускать ими в деда. Тот, не долго думая, вооружился бичом и стал охаживать своих внуков, предусмотрительно забравшихся на крышу стаек. Санька, получая кнутом по босым ногам, сиганул в малину, а Андрей так и продолжал увертываться от ударов, пока дед не остыл.

— Андрей, ты спишь? — спросил Санька, приподнявшись на локте, чтобы рассмотреть брата из-за стоявшего посредине комнаты стола.

— Нет, — отозвался голос с другого конца.

— Я тоже не сплю… Давай поговорим. Ты на меня обиделся что ли?

— Да ты что. Нет, конечно.

— А что тебя тогда тревожит? Расскажи.

Андрей, услышав вопрос, соскочил с кровати и стал вышагивать по комнате:

— Не знаю, как тебе объяснить, Саня, как выразить, но такое ощущение внутри, что мне лет восемьдесят — не меньше. Тоска меня гложет, с жизнью справиться не могу. Я, знаешь, людей изменить хочу, а у меня не выходит.

— Наивный ты, — сказал Санька и хмыкнул. — Ишь чего удумал — людей менять.

— Нет, я не наивный вовсе. Я Ницше читал. Его выкладки в мозг въедаются. И я поверил ему, я его понял.

— Да хоть Анну Каренину. Мне б твои проблемы. По-моему, дак ты себя просто загоняешь, — сказал Санька.

— Господи, я его прочитал на свою голову, и мне теперь с этим лет шестьдесят еще жить.

На это траурное заявление Санька сладко зевнул и призвал брата ко сну.

***

Утром ребята были разбужены подъехавшими к дому машинами. Их родители решили отметить возвращение Саньки у бабушки, а та нарадоваться не могла, что, наконец, видит всю семью в сборе. Суетилась она невероятно, достала из погреба варенье, прибереженное для особых случаев. Для Андрейки — вишневое, смородиновое для Саньки. Зятьям вынула из кадки огурцы с помидорами. Дед с ехидством наблюдал за всеми приготовлениями. Вид у него был такой, будто он задолго знал о предстоящем семейном сборе, а потому к нему всецело готов, и его ничто не удивляет. Коварное равнодушие проступало на бородатом лице, но все прекрасно знали нрав неуживчивого старика, любимым занятием которого было набивать себе цену, даже в неподходящие для этого моменты. На самом деле он был очень рад увидеть у себя в гостях взрослых дочек, внуков, внучку и первую правнучку.

Стол накрыли во дворе, разлили водку по стопкам, стороной не обошли и молодых парней, которые с непривычки от такого "внимания" поначалу выпить отказывались, Андрей даже зарделся от смущения, но потом, воодушевленный примером брата, зараз опрокинувшего стопку, тоже выпил. Дед выбрал достойное по себе место во главе стола, от водки ему захорошело, маску высокомерия он с себя сбросил и сделался радушным услужливым хозяином.

Потекли неторопливые разговоры о житье-бытье. Перебивая друг друга, каждый свою тему навязать пытался. Антон Спасский — о бизнесе, Владимир Мирошниченко — о гололедице на зимних дорогах. Жены их в разговор не вступали, улыбались, да и только. По переменке они вылезали из-за стола, подливали окрошки, кому надо, уносили грязную посуду, а затем и вовсе уединились — посплетничать.

— Как, Сантер, жить намерен дальше? — обратился дед к внуку.

— Не знаю пока. От армейки отойду немного и на работу — шагом марш.

Дед кивнул головой в знак одобрения, пригладил рукой бороду, намахнул очередную стопку и обратился ко всем мужикам о наболевшем:

— Ну что товарищи? — Старик передернулся. — Или как это сейчас принято — господа. Как думаете, что с землицей то нашей родимой будет? Пыреем все поросло. Чай, не доведется мне звуки тракторов да комбайнов из горницы моей заслышать… А?

Антон поежился, крутанулся на табурете в сторону тестя. Играя желваками, сказал:

— Земле твоей пахаря не видать, отец.

— То-то и оно, что моей, а не вашей, паршивцы.

— Хакасы тут издревле скот пасли, а власть Советов, пропади она пропадом, свою земельную культуру навязала, — негодуя, продолжил Антон. — Здесь травы должны расти, а они и растут. На покосах выше роста человеческого. Сам видал. Пшеницы понасеили и чего добились. Удобрять надо было, но никто из вас об этом не думал.

— Ить шустрый какой. Возьмись, коли умный. Тра-а-авы. Ты ж торговлей решил заняться. Вся страна в торговлю ударилась, и ты за ней. Окорока импортные жрем, а под боком птицефабрика. Не так что ли?

— Так то оно так.

— Не о том вы говорите, — деревянным голосом сказал Владимир. — Я эти земли еще, учась в школе, пахать начал. Родит здесь земля, родит. Утверждаю!

— Родит, говоришь? А известно ли тебе о том, что сорок тысяч американских фермеров все Соединенные Штаты кормят? СССР этим похвастаться не мог. По-твоему, так действительно 25 центнеров с гектара урожай небывалый. 70 не хочешь? — сказал Антон.

Владимир угрюмо, как бык, замотал головой, тяжело встал и, выдохнув перегар в лицо Антона, ответил:

— Это пестициды все. Потому и нация жирная.

— Да-а-а, — протянул дед, — дундуки вы оба. Мне б годков двадцать скинуть, и я бы взялся. А молодежь что? Толка с нее нет, хотя кто его знает. Слыхали, бунтовали тут у нас? В газетах печатают.

Андрей подмигнул Саньке. Ему было приятно, что разговор зашел на эту тему, но вида не подал, только на окрошку сильнее налег.

Наевшись, Андрей встал из-за стола. Он очень хотел присоединиться к разговору старших, порывался вставить словечко несколько раз, но сделать это все-таки не решился. Сейчас он поймал себя на мысли, что не правы ни те и ни другие. Взрослые все прошлое поминают, а надо бы о будущем подумать, — как молодежь землей заинтересовать. Дед старой социалистической закваски, отцу вообще не пристало разговоры о сельском хозяйстве вести (не знает он его), а дядьке лишь бы похвастать.

— " Сейчас бы помещику в деревне появится, поля под себя подобрать, работу деревенским дать", — подумал Андрей.

— Может пойдем пройдемся? — спросил Санька.

— Давай, — поддержал Андрей. — Сейчас маме только кое-что скажу.

Сестры сидели во времянке и шептались, придвинув головы друг к другу. Андрей не стал спешить с разговором. Увидев, что замечать его никто пока не собирается, взял ковшик, зачерпнул студеной воды и начал цедить приятную влагу. Деревенская вода была лучше городской. Андрей подумал, что, быть может, городская и чище по своим свойствам, а из-под земли все равно намного вкуснее и для здоровья полезнее. Под этими местами она в подземные озера собралась. Значит, для местного человека лучше воды нет, потому что это его земля и его вода, а в городе ее фильтрационные циклы обескровят; она чистой, но мертвой становится.

— Мам, скажи отцу, что на работу я больше не выйду. Скажи, что сломала меня работа.

Мать вскинула брови, вероятно желая что-то ответить, но Андрей резко развернулся на сто восемьдесят градусов и вышел.

Братья бодро зашагали по асфальту. Солнце было в зените. Парило. На востоке небо заволокло хмурыми тучами; серовато-черные полосы перемежались со светлыми полосами надвигающегося на деревню дождя.

— Красиво тут, — сказал Андрей, когда вышли к базам. — Нет земли лучше нашей. Во многих местах мне довелось побывать. Когда семьей отдыхать ездили, я и лазурные берега видел, и под сенью пальмовых рощ лежал, купался в кристально-чистых водах Атлантики, прозрачных настолько, что косяки рыб там, кажется, что по воздуху движутся, каждую в подробностях разглядеть можно, а все ж таки об одном жалею: сюда редко приезжал… Только не подумай, что я хвалюсь. Пожалуйста. У нас простая суровая природа, без прикрас излишних. Вон, посмотри туда…

Андрей вытянул руку по направлению к поросшему коноплей полю. Древние хакасские курганы, свидетели забытых эпох, купами были разбросаны повсюду. Санька закрыл глаза, и ему показалось, будто неподвижные стелы ожили. Десятки огромных костров, выкидывая искры в ночное небо, горели то тут, то там, а каменные войны сидели тихо, по кругу, и их могучие спины колыхались от дыхания.

Санька встряхнул головой, чтобы сбросить наваждение, и обратился к брату:

— Красиво сказал. Их пейзажи глаз радуют, а на наших просторах глаз отдыхает. Отдыхает, брат, а это дорого стоит… Подожди, а кто это там в кустах?

— Пойдем посмотрим, — был ответ.

Братья пошли по полю. На Андрея напал чих, глаза заслезились, на теле выступила сыпь.

— Э-э-э, да у тебя, похоже, аллергия на коноплю, сказал Санька, ухмыльнувшись.

Ориентируясь на маячившие впереди спины, через несколько минут ребята натолкнулись на деревенских. Это оказались Воронцов Олег, Сашка Романов и Купреянов Мишка. Соединив ладони на центре конопляного стебля, ребята быстрым вращением продвигались к макушке. Пробежав, таким образом, несколько "кустов", на ладонях у каждого оставался иссиня-черный налет, которым они, изредка отвлекаясь, хвастались друг перед другом.

Андрей некоторое время с недоумением смотрел на эту сцену, потом его глаза округлились и он, чихнув, наивно спросил:

— Ребята, а для чего вы это делаете?

Последовала незамедлительная реакция.

— Вот это вопро-о-ос, — промямлил Романов. Он встал на колени и начал стукаться головой об землю, пытаясь задушить на корню разрывающий легкие хохот. Дальше и вовсе распластался червем на траве, чвакая от бессилья.

Деревенские ржали как кони.

Андрей, посмотрев на них, неловко всплеснул руками и вымученно улыбнулся. Он посмотрел в сторону, где должен был стоять его брат. Но Саньки не было; приступ смеха повалил его на землю и заставил бесцельно елозить по земле. Потом Санька понял, что с собой ему не совладать, пока брат будет находиться в его поле зрения, и закатился за бугорок, за которым сейчас и отлеживался.

Андрей замялся, потупил голову и, чувствуя неловкость, сказал:

— Ребята, с моей стороны была шутка? Да?.. Я рад, что вы посмеялись. Вы ведь не зло смеялись? Правда?

— Правда, правда… То, что ты простоват немного, я давно знал, но не до такой же степени. У них же на руках будущая дурь. Неужели об этом до сих пор еще кто-то не знает? — ответил Санька.

В тоне брата Андрею послышалась издевка. Санька как будто бы стеснялся его.

— Да, конечно, дурь. Вы знаете, у нас ее в университете многие курят и за наркотик не считают. Я просто технологию сбора не знал.

Деревенские, закончив с "шорканьем", пригласили Саньку с Андреем пройти с ними на базу.

От заброшенного гурта веяло адским холодом. На деревянном полу были большие щели, через которые пробивалась трава. Ржавые поилки, пустые стойла, поломанные пластмассовые трубки с запекшимся внутри них молоком, лепешки коровьего навоза на каждом шагу, превратившиеся в кизяки правильной округлой формы. Парочка здоровых крыс перебежала дорогу и скрылась в щелях.

Пацаны остановились в кузнице, отделенной от гурта кирпичной кладкой. Деревенские достали из-под наковальни три газетных листа и обрезанную пополам пластиковую бутылку. Потом, поплевав слегонца на ладони, они принялись растирать их друг об друга. Черные, похожие на пластилин кусочки, падали на разложенные на полу листы.

— "Какие сосредоточенные лица у ребят. Такое ощущение, что дома строят. А этот контраст? Заброшенный гурт и молодежь, которая должна была бы трудиться хотя бы здесь, а она на угольках обманчивого колхозного величия нашла себе новое занятие, — подумал Андрей.

Деревенские парни, наконец-то, счистили с ладоней последнюю въевшуюся в поры "приятную" грязь. Сложив пополам газетные листы, добились расположения черных кусочков в одну линию. Далее, работая большим пальцем, стали эти кусочки давить на ладонях — "замацывать". Через некоторое время у всех троих оказалось на руках по крупному шарику. "Ручник" был готов к употреблению.

— Надо опробовать, — заявил Олег.

— Да, не мешало бы. Для чего мы тогда битых два часа на солнцепеке торчали… Конечно, стоит. Обязательно надо, — поддержал Романов.

— Чей будем курить? — чеканя слова, задал вопрос Олег и дернул головой, чтобы определить на место упавшие на глаза волосы.

— Твой, конечно. У тебя баш самый большой, твой и будем, — уверенно произнес Мишка.

— Да ну на фиг. Мы одинаковое время на поле пробыли. То, что у вас руки не из того места растут, я не виноват, — возразил Олег.

Препирательства могли бы продолжаться до бесконечности, если бы Олег, позеленев от ярости, не обратился к Андрею:

— Слышь, Спас. Ты, говорят, справедливый — рассуди.

Спасский, скромно до этого отмалчивающийся, ощутил собственную значимость и начал перебирать в голове варианты справедливого разрешения ситуации. Парни его не отвлекали, по их глазам Андрей прочел, что любое его слово будет воспринято как истина в последней инстанции, поэтому с ответом не спешил, боясь, что скоропалительный вывод заставит всех усомниться в его способностях третейского судьи, да и никого обидеть не хотелось. Поразмыслив, сказал, делая акцент на каждой фразе:

— Ты вот, Олег, про работу говорил. Что у тебя, мол, "шоркать" лучше получается… Так мне твои слова совковские времена напомнили. От каждого по возможностям — каждому по труду. Тогда равенство повсеместное было, никто не должен был выделяться из серой массы, а ты выделился. Сплошь и рядом происходило так, что лишнее надо было государству отдать, от себя отрезать, как тот же "план", и отдать. Не давалось, в общем, возможности рабочему или крестьянину стимула к дальнейшему труду. Потом система совершенствоваться стала. Чтобы низшие классы зависти к их товарищам по серпу и молоту не испытывали, правящие круги уравниловку придумали: всем по 220 рублей и лишь незначительные льготы передовикам производства путем премий, наград и так далее. Извращенная система. И я сейчас хот…

— Ну-у-у… Ты это какую-то демагогию развел, ничего понять нельзя, — перебил Олег, испытав легкий шок от непривычного построения речи.

— Да тут и понимать-то нечего. Андрюха на то намекает, что каждый от своего ручника должен отщипнуть ровно столько, сколько и другие. Правильно я, Андрюха, говорю?

Саньке в принципе было все равно, чей "план" курить: только бы поскорей. От томительного предвкушения перед будущим улетным состоянием у него аж настроение поднялось, мурашки по коже побежали.

— Именно это я и имел в виду, — поставил пафосную точку Андрей.

Деревенские переглянулись. Все трое отломили небольшую часть от своих шариков и стали "кропалить". Воронцов достал две папиросы, вытряхнул из них табак и поженил его с "кропалями". Затем, сделав вмятины ("пятки") на фильтрах, засыпал песочно-черное крошево в папиросы, или на местном наречии — "забил". Получилось две "пули".

— Взрывай, — обратился Мишка к Саньке.

Тот не заставил долго себя упрашивать. Наслюнив папиросу, подкурил. Совершая частые затяжки, знаком показал, чтобы ему подали "банку". Перевернув папиросу обратной стороной, стал через скрученную из газеты трубку закачивать дым в пластиковый обрезок. Молочное облако, похожее на гриб после атомного взрыва, клубами разрасталось на дне. Поочередно все, кроме Андрея, вдохнули наркотический дым, приложившись к трубке.

Дождь забарабанил по крыше, усиливаясь с каждой секундой. Потоки воды стали просачиваться через прогнившие потолки и водопадом устремляться на деревянный пол гурта.

Небо еще долго плакало навзрыд, но парням все было нипочем. Безумный смех катился по сводам заброшенного гурта, отталкивался от стен, расширялся, сужался, делился на оттенки от усталого подвывания до громоподобного хохота.

Санька почувствовал, как к голове стали подкатывать волны блаженства. Тело казалось пустым и легким. Приливы оборванных мыслей, никак не связанных между собой, ураганом пронзали мозг. Что удивительно, всякая мысль без затруднения усваивалась, перерабатывалась и, подхваченная бесшабашным вихрем, без промедления уносилась в неизвестном направлении. Для Саньки не существовало теперь ни одной проблемы, на обдумывание которой надо было бы как прежде посвящать минуты или даже часы. Доли секунды проходили, и решение по любому возникшему вопросу назревало фурункулом, лопалось и превращалось в три-четыре предложения, бившие в самую суть. Для Саньки мир на время перевернулся и похоже, что нечто подобное ощущали и деревенские. Фразы у парней выходили необычные, нередко с неожиданной, таки КВНовской концовкой. Каждый изо всех сил старался показаться дураком, как будто сумбур в голове обязывал. Можно было высказать любую фантастическую идею, потаенное желание, потому что потом все, как обычно, списывалось на ручник. Ребята стали сами собой и, несмотря на то, что знали о том, что будут помнить абсолютно все после того, как "отпустит", но помнить как о зазеркалье, а не о реальности.

Андрей с живым интересом ребенка и спокойствием привыкшего ко всему патологоанатома вел наблюдение за травакурами. Ничто не содрогнулось в нем, когда он увидел, как на лицах ребят стали переменяться различные состояния… Красные глаза, двигательная заторможенность, смех по малейшему поводу.

— Вот это травка… Отпад! — сказал Олег.

— Точно. Кто там брякал, что только Тува с Солнечным нас дурью отменной снабжают? Кто? Посмотреть бы ему в глаза… Приходы, что надо, — сказал Романов.

— Пацаны, что это с ним? — спросил Андрей, показывая на побледневшего Купреянова, у которого стали появляться первые признаки наркотического отравления.

У Мишки открылась рвота, он начал без умолку жаловаться на постоянную жажду и учащенное сердцебиение.

— Твою мать, — с негодованием воскликнул Романов, — вот дура-то. Тебе же говорили: "Давай "парика" закачаем". Нет, ему надо было банку. Теперь эта сволочь всех "спалит". Все — сливай воду.

Голос Романова хотел казаться бодрым, но срывался на каждом слове. Он был перепуган не меньше Мишки, с которым в прошлый раз им пришлось отваживаться до полуночи, потому что под рукой не оказалось ни одного средства, позволяющего ускорить процесс приведения товарища в норму.

— Все! Приехали! И почему мы тебя постоянно с собой берем? Бросить тебя тут и дело с концом… На вот яблоко пожуй, — сказал Романов, смирившись с тем, что остаток дня придется провести в кузнице.

Романов тихо прошептал:

— Да, плохи дела. Сейчас бы воды литров пять.

— Я не курил с вами, если вы это, конечно, заметили. Запросто могу сходить за водой, — сказал Спасский.

— Точно, он же не курил, — радостно произнес Олег.

Лица ребят засияли от восторга. Кажется, выход был найден.

Мишку опять начало полоскать, только в желудке у него, похоже, уже ничего не осталось. Противная желчь, свисая дряблой ниткой, тянулась со рта до пола. Рвота не приносила облегчения, а, наоборот, тяготила. Спазмы в желудке, не приводившие к опорожнению, окончательно сковали волю парня. Протяжно застонав, он вцепился Саньке в руку. Холодный пот пропитал каштановые пряди волос обезумевшего от страданий Купреянова.

— Ходи, Мишаня. Двигайся, — сказал Санька, с трудом отцепив клещом приросшую к нему кисть деревенского.

Купреянов начал наматывать круги по кузнице. Шаг плавно перешел в легкий бег. Долговязый и сутулый, он стал похож на скаковую лошадь, отдающую всю себя ипподрому. Пустые глаза подростков с сочувствием провожали мечущегося парня. Комедия и трагедия слились воедино. Движение по кольцу вызвало такое головокружение, что Мишка не выдержал и замычал как телок перед забоем. Неожиданно он остановился, упал на колени, вознес руки к небу и начал молиться, вкладывая в каждое предложение столько веры, силы и отчаяния, что будь он проповедником, под его знамена наверняка бы стянулось множество потерянных людей…, но он сам был потерян.

— Все! Не могу больше на это смотреть, — сказал Андрей и пошел за водой.

Безотчетная жалость проникла Спасскому в сердце, камнем легла на душу. Так хотелось парню помочь, ободрить, позвать к чему-то более светлому, рассказать, что можно жизнь по другому руслу направить. Только слов не нашлось, да и постеснялся он мысли свои выдать, предчувствуя, что его не поймут, засмеют, посчитают идиотом. А найдись слова там, в кузнице, то они бы, безусловно, в душу Купреянова запали. Нет лучше момента для воздействия, чем когда тело, изнемогающее от страдания, достигает в какой-то миг такой степени накала, что материальная оболочка больше не властна. В такие минуты душа обнажается, выходит наружу, готовая воспринимать истину и ложь в равной мере. Не хватило Андрею мужества, и об этом теперь приходилось жалеть.

— "А зачем мне его жалеть? С какой стати? Сам на это пошел, сам дорогу выбрал, а теперь плоды горькие пожинает, мучается. Не надо лукавить, Спасский. Жалко его, да жалко. Правда, с моей стороны это сопливое сострадание, которое вылей на человека, — и он растает от собственной никчемности, и как кутенок требует от матери молока, тепла и защиты, так и этот жалкий человек станет подпитываться этой любовью-жалостью, высасывая энергию из участливых людей. И чем хуже ему придется, чем больше неприятностей по его же вине будет сыпаться ему на голову, тем более счастлив он будет, зная, что его всегда поддержат, — думал Андрей.

Дождь закончился. На деревенских улицах было пусто. Истосковавшаяся по влаге земля жадно впитывала капельки дождя, которые так милы сердцу всего живого. В поднебесье, закручивая спирали, планировали коршуны, готовые ринуться вниз при первом появлении добычи. Ветерок обвеивал мокрый асфальт, создавая рябь на образовавшихся лужах.

Эта рябь напомнила Андрею ребристую водную гладь озера "Турпаньего" из детства. Много лет назад он, Санька, дядя Володя и дед Ус, прозванный так за длинную, как у священнослужителя бороду, на рыбалку ездили. Тогда был такой же, как и сегодня, ветерок, шелестевший в зарослях камыша, обрамлявшего берег. Десятки рыбаков клевали носом над своими удочками, и ничто не предвещало необычного. Опускавшееся за холмы солнце окрасило небо в багровый цвет. Они с Санькой ложками ныряли в дымящуюся уху с комарами и настраивались первый раз в жизни плыть со старшими на проверку сетей.

— Смотрите вверх, пацанва. Семьдесят с лишком лет землю топчу, а такого не видывал, — тогда обратился к ним дед Ус.

Дело происходило в конце сентября или начале октября, но Андрей точно помнил, что осень в тот год выдалась теплой.

— Господи, журавли летят. Наверное, на поля кормиться, — с грустью сказал дядя Володя.

Косяки журавлей, проплывая в сумеречном небе, жалобно курлыкали и растворялись в закате. Им не было счета, и, по словам деда, они людей за собой зазывали. Туда… в даль. Андрей посмотрел по сторонам. Взгляды привыкших ко всему рыбаков были прикованы к вечернему небу, готовящемуся прикрыться звездным одеялом ночи. Он, маленький Андрейка, в ту минуту понял, что у каждого в душе что-то перевернулось… Не могло быть иначе, не могло. Ему тогда все это чудной сказкой представилось, про гусей-лебедей, какую по ночам рассказывала ему мать.

Растревоженный воспоминанием, Андрей подумал:

— " Вот почему я землю эту люблю. Люблю за такие случаи. Деда Уса вот уже несколько лет нет в живых, и только сейчас я, кажется, понял, что творилось в тот день на душе старика. Водянистые глаза, которые он объяснил попаданием мушки, были слезами наполнены… Слезами умиления и восторга от увиденного. Такая природная красота не могла не растрогать деда. Знающий людей и жизнь, он не мог и предположить, что судьбе под силу чем-то его удивить, а она удивила, порадовала. Журавли его больное сердце обновили… А меня жизнь все-таки больше одарила. Я это в детстве увидел, дольше и буду вспоминать".

Когда Андрей зашел в ворота бабушкиной усадьбы, родителей и тети с дядей уже не было. Спасский заглянул во времянку и стал рыться в поисках пластиковых бутылок. Три удалось найти в серванте. Еду, оставшуюся после праздника, он тоже захватил с собой. Во времянку заглянула бабушка:

— Ты далеко?

— На пикник, — отрезал Андрей.

***

Спасский вернулся в кузницу. Парни толпой сгрудились вокруг Купреянова, а тот лежал на спине и, сложив руки по швам, одурманенными глазами глядел в потолок.

— Все вон отсюда! — твердо сказал Андрей и красноречивым жестом указал на улицу.

— Когда он вот так говорит, с ним лучше не спорить. Сваливаем, — обратился Санька к деревенским и направился к выходу.

Романов с Воронцовым повозникали для порядка, не спеша поднялись с корточек, и исподлобья посмотрев в непроницаемое лицо Андрея, скрылись за дверью.

— Плохо? — склонившись над Мишкой, спросил Спасский.

— Да, очень… Очень плохо. Умру я. Спас, дай воды глотнуть. Воды-ы-ы, — застонал Купреянов, протягивая руку к пакету.

— Ты смотри, какой наглый. Воды ему. Как будто все теперь обязаны перед ним на цырлах ходить… За водой сбегай, поднеси. Принц датский.

— Я умоляю — воды. Неужели не видишь, как мне хреново, — облизав пересохшие губы, прохрипел Купреянов.

— На держи, — снисходительно сказал Андрей и всучил бутылку в руку страдающего парня.

Мишка жадно припал к горлышку и не успокоился, пока не опустошил полуторалитровую бутылку до дна.

— Уф, полегчало, — сказал Мишка, выдохнув воздух из легких.

— Ты зачем, парень, жизнь свою калечишь? Хоть капелька ума в твоей червивке должна же быть. Это ж наркотик. Легкий, но от этого он наркотикам быть не перестает. Отца с матерью хотя бы пожалей. Неужели ты, — как бы тебе это объяснить?

— Что ты меня "лечишь", Спас. Нет у меня отца. То есть он так-то есть, только запивается. Мать тоже выпивать стала… Ты когда-нибудь одни макароны с хлебом целый год жрал?

— Нет… Но это не означает…

— Означает. Мне все равно не жить. Я не хочу возвращаться домой, и ты мне не указ. Единственное, чего хочу, так это красивой быстрой смерти. Без мук. На это, надеюсь, имею право. Ведь я никому не нужен. Никому.

— Мне.

— Врешь… А если нет, тогда спаси меня. Давай! Ну, чего же ты ждешь? Мне нужна работа, квартира, деньги. А еще грохни мою мать, чтобы не мучилась. Ей ведь тоже скоро конец, синюшной.

— Не хлебом единым… И на макаронах бы прожил.

— Когда за годом макарон придет икра, то да. А если макароны, макароны, макароны!

— "Где слова, куда делись"? — с яростью подумал Андрей.

Он достал из пакета морковчу, копченую колбасу, батон и предложил Мишке поесть. Чтобы не унизить парня после его недавней реплики про макароны, мягко сказал:

— Бери. Говорят, что в случае, как с тобой, поможет.

Это была правда. От своих университетских товарищей Андрей когда-то слышал, что обильная пища после передозировки от курения анаши быстро помогает организму избавиться от неприятных симптомов.

Спасский старался не смотреть на парня. Ему казалось, что Мишка должен был поглощать еду с жадностью и брызгать при этом слюной. Кинув на Купреянова осторожный взгляд, он был приятно разочарован. Мишка ел медленно, тщательно пережевывая пищу. Мозг Андрея заупрямился:

— "Не может быть, чтобы он о правилах хорошего тона знал. Не может быть, чтобы в нем еще остатки гордости теплились. Стеснение? Нет. Удовольствие, наверное, растянуть хочет, или тяжко ему, поэтому хорошая пища не приносит удовлетворения.

Мишку снова замутило. Парень закрыл глаза, голова его затряслась, ощущая новый позыв к рвоте. Фонтан не успевшей как следует разместиться в желудке пищи вырвался наружу, окатив Андрея с головы до пят.

Создалась страшная пауза. Глаза Мишки расширились от ужаса, и он стал пятиться к стене.

— Прости, Спас. Андрей, прости. Я не хотел, не специально я. Прости, — забормотал Купреянов трясущимися губами.

— Бог ты мой, — за кого борюсь? Боже ты мой…, Боже ты мой, — печально прошептал Андрей.

— Ты на меня не сердишься, бить не будешь?

— Сержусь, но что это меняет. Я в дерьме и не только в твоем. Кстати, если тебе отпустило, то разреши употребить оставшуюся воду на лицо. Что и говорить — мерзкая у тебя блевотина, — спокойно сказал Андрей.

Мишка снял с себя водолазку, смочил ее водой и начал оттирать джинсы и майку Спасского. Чувство брезгливости возникло у Андрея от раболепной помощи Купреянова, но своих эмоций он не выдал:

— Дай сюда. Сам справлюсь.

В это время в кузницу ввалились парни, оживленно споря по какому-то поводу.

— Во дела. Срыгнул он на тебя что ли?.. Да, по-моему, четко срыгнул, — сказал Санька, сморщившись от омерзения.

— Не срыгнул, потому что срыгивают маленькие дети, а этот его облевал конкретно, — сказал Олег и затрясся от смеха.

— Как это у тебя получилось? — спросил Романов.

При показе, как рвотные массы застигли врасплох Андрея, посвежевший и румяный Купреянов употребил такой замечательный актерский прием, что всех чуть не порвало от хохота.

— Андрюха, ты че не проучил его? Он же тебя перед всеми опустил, — с негодованием сказал Санька. — Пусть теперь стирает.

— Нет. Не специально он, со всяким может случиться.

***

— Ты какого черта в деревню стал ездить? Романов мне вчера рассказал, чем ты тут занимался. Чего ты хочешь добиться, Андрюха? — задал вопрос Санька.

— Изменений.

— Каких таких изменений?

— Коренных.

— Я тебе на полном серьезе говорю, что у тебя ничего не выйдет. Я деревенских знаю. Если хочешь жить здесь без проблем, то надо под них подстраиваться, говорить им то, что они хотят слышать. С волками жить — по-волчьи выть.

— Живи, как хочешь, — я же так жить не намерен… Или ты боишься, что мои дела как-то отразятся на тебе?

— Ничего я не боюсь. После того, что я видел в армии, мне ничего не страшно, а вот ты с твоей чувствительной натурой хлебнешь здесь горя, — ехидно заметил Санька.

— Плохо меня все знаете. Я гораздо крепче, чем кажусь с первого взгляда. Здесь люди в пороках погрязли. Не понимают они, что существует другой мир.

— Это где это, интересно?

— Создадим.

— Идиллия, — язвительно сказал Санька, даже не взглянув на брата.

— Нет, не идиллия. Идиллия — это нечто несбыточное, а я говорю о нормальной жизни, когда у людей должны появиться понятия о чести, достоинстве, трудолюбии и так далее. А в этой деревне, как и во многих деревнях по всей стране, все встало с ног на голову. Я не буду говорить об отдельных направлениях разложения, мне достаточно только одной фразы, которую я постоянно слышу на каждом углу.

— Какой?

— Тот-то или тот-то продуманный.

— Что же в ней страшного? — удивился Санька.

— Как что? Ты в смысл вдумайся. Продуманный — значит хитрый, расчетливый, способный добиться выгоды любым способом, даже подлостью. Не умный или честный, а продуманный. Это слово здесь является наивысшей похвалой.

— Понял.

— Что ты понял?.. Считаешь меня дураком?

— Нет, полным идиотом.

Усыпленный нахлынувшим вдруг вдохновением, не замечая или не желая замечать издевательских интонаций брата, Спасский продолжил:

— Ты телевизор смотришь? Там говорят о плохой технической оснащенности школ. Мол, компьютеры в деревню поставлять надо. Ерунда, полная ерунда. Экономика страны в упадке. Не до деревень!.. А двумя компьютерами проблему не решить. Да и не об этом думать надо. Настанет время, и государственные чиновники поймут, что тысячи молодых людей и девушек, закончившие лучшие учебные заведения страны, должны прийти в деревню. Тогда все изменится… А как низко в глазах общества пало высокое звание учителя, особенно на селе. Ничтожная зарплата и непрестижность сопровождает эту профессию в наше время. О чем думают в министерстве образования?! Или они думают, что на голом энтузиазме учителя выезжать должны?!.. Сеять разумное, доброе, вечное, когда о куске хлеба приходится думать.

— Ну и что, по-твоему, учителя изменят? — лениво спросил Санька, лишь бы только поддержать разговор.

— А все изменят! Менталитет, если хочешь, — с сиянием в глазах проговорил Андрей. — Я в одной книжке читал, как деревенский учитель со своим классом по лесу бродил, рассказывал детям о деревьях, цветах, полезных свойствах трав, а потом мальчонку какого-то от змеи спас. Представляешь, как здорово?!

— Ну, про учителей я, допустим, понял. А твоя-то какая роль?

— Да самая простая… Самая простая, Санька. Подготовить минимальную почву для их прихода. Не знаю когда, но они придут и вернут людей к истокам нравственности.

— Дурак ты. Какие нахрен истоки? — серьезно сказал Санька, думая, что брат частично повредился в уме.

— Не-е-е, я не дурак… Я — пионер и… немного романтик, но романтик жесткий, никак не витающий в облаках.

Последнее предложение с силой разрезало воздух, Санька вздрогнул. Андрей увидел еле перевалившую через порог кошку, он присел на корточки и принялся чесать у Мульки за ухом. Та заурчала и на удивление никак не отреагировала на кусок рыбы, брошенной в её сторону Санькой.

— И как ты хочешь добиться поставленной цели? — спросил Санька.

— Своими поступками. Сначала я буду всех шокировать — это неоспоримый факт, но если хотя бы одного человека заставлю задуматься, то буду считать, что свою задачу выполнил… И самое главное… Здесь, в деревне, я не имею права на ошибку, иначе буду неправильно истолкован. Ошибок мне не простят.

— Я тебя спрашиваю, как ты хочешь добиться цели? — вскипел Санька.

— Увидишь.

***

Вечером группы молодежи, как это всегда бывает из лета в лето, когда теплая погода позволяет проводить время на улице, стягивалась к дому культуры. Подходили неодновременно, как и расходились. Каждый из вновь прибывших имел свой круг общения, но по велению странных склонностей души все без исключения рассматривали крыльцо клуба в качестве самого подходящего места для приятного времяпровождения. Были среди деревенских парней и девушек такие, которые значились как завсегдатаи крыльца. Они приходили к клубу пораньше, просили в соседнем продуктовом магазине пустые картонные коробки и чинно рассаживались. Были и другие, которые считали ниже своего достоинства проводить вечер на крыльце вместе со всеми. Эти проходили мимо как бы случайно (так, перекинуться парой слов), и оставались возле клуба часами. Третьи, особая каста, подъезжали на машинах (даже если жили неподалеку), громко включали музыку, но из автомобилей не вылазили, позволяя себе лишь чуть-чуть опустить окно, да и то не всегда. Как бы то ни было, осознанно или подсознательно, но все стремились к крыльцу дома культуры, а оно одинаково ждало всех: добрых и злых, задиристых и смирных, задавалистых и не очень.

Крыльцо хранило много тайн, являлось средоточием деревенских сплетен и пересудов. Здесь распивали спирт, покуривали травку, обменивались последними новостями, смеялись, плакали, отмечали дни рождения и поминки.

По стечению необыкновенных обстоятельств на вывеске "ДОМ КУЛЬТУРЫ" не доставало буквы "Ы", сделанной из алюминия. Ходили слухи, что "Ы" глубокой ночью была снята Беловым и сдана по цене 15 рублей за килограмм в пункт приема цветного лома. Но кто бы "Ы" ни своровал по искреннему убеждению автора книги совершил если ни хороший поступок, то, безусловно, достойный понимания.

"ДОМ КУЛЬТУР" звучит гораздо лучше, а последнее слово в названии, употребленное во множественном числе, приоткрывает завесу некой правды о деревенских. В селе проживала и до сих пор проживает разношерстна смесь национальностей. Этот факт, казалось бы, должен дать автору право считать кайбальцев народом самобытным и культурно-обогащенным. Только, может, из-за невнимательности или частых отлучек эту самую самобытность разглядеть ему не удалось… Кто же тут виноват? Сам автор?.. Да… А еще инстинкт продолжения рода, почти насильно заставивший немцев, поляков, хакасов, евреев, украинцев, русских, татар и мордву утратить национальные черты с присущими им духовными и культурными ценностями путем смешанных браков. Взаимного обогащения не произошло, а старое стерлось из памяти; ничего не поделаешь.

Чтобы быть до конца честным, следует отметить, что некоторые отличия между потомками первых поселенцев автор под лупой всё же рассмотрел. Хакасов выдавали раскосые лица и жадность до водки, немцев — крепкие хозяйства, евреев — работа в городе (хоть дворником, но в городе), поляков — фамилии на "ий", мордву и татар — отсутствие денег и многодетные семьи. Украинцы пытались походить на евреев, но были лишь жалким подобием немцев. Русские смело взяли водку от хакасов, от остальных тоже попытались кое-что перенять, но из-за водки не получилось. В общем же, все были сибиряки, россияне — народ крепкий, но пришибленный временем. А кто, как это сейчас принято, скажет, что деревня вымирает, — тот не прав. Не вымирает она, а выжидает. Чтобы скрасить затянувшееся ожидание, татары на пару с мордвой выправляют демографическую ситуацию, а евреи с немцами заколачивают деньги, и если бы в деревне завелся статист, то он бы сказал, что доходы сельчан по сравнению с гиблыми прошлыми годами существенно выросли, правда, пока что на душу населения.

***

Неприятная история, произошедшая с Андреем на базах, быстро распространилась на крыльце и подверглась обсуждению. В этот июльский вечер разрозненных кучек замечено не было, даже парочки влюбленных не искали уединения и, крепко обнявшись, присоединялись ко всем.

— Я вам отвечаю. Он, в натуре, даже ему не всек, — захлебываясь рассказывал Воронцов.

— Значит, Спас — чмо. Я бы за такое не упустил возможности зарядить Купреянову в район солнечного сплетения, — высунувшись из толпы, обступившей рассказчика, сказал Штейн Максим.

— Сам ты чмо. Я это тебе, Забелин Антон Сергеевич, открыто заявляю. Базарить вот так о человеке, который не может тебе ответить, западло… Где ты был, когда мы с подсинцами схлестнулись?

— На Согре, — сказал Максим.

— Врешь, гад. Серега мне говорил, что ты в памятнике отсиживался. Не тебе Спаса судить.

— Ребята, как же вы можете? — вмешалась Заварова Наташа.

— Шалавам слова не давали, — нагрубил Белов.

— Я шалава?

— Ты! Кто ж еще? — через силу подтвердил Митька.

Наташа заплакала. У Белова все внутри опустилось; так захотелось подойти к девушке, обнять, прижать её голову к своей груди, но он не мог себе этого позволить.

Митька любил Наташу давно. Парень исстрадался весь. Сколько раз он пытался выкинуть её из головы, но тщетно. Она, лишь она постоянно стояла у него перед глазами, только чаша гордости перевешивала любовь. Все в деревне были в курсе, что в городе Наташа занимается постыдным делом. Вечерами за ней приезжал джип и увозил на всю ночь в Абакан. Но никто, абсолютно никто в Кайбалах не мог похвастать, что позабавился с ней в черте деревни. Однажды Митька, не решаясь напрямую сказать девушке о своих чувствах, скопил денег и поехал с Пашей Прокопенко на Весту, где ожидали клиентов проститутки. Белов купил Наташу, но у него и в мыслях не было ничего дурного. Он просто хотел поговорить с девушкой как человек с человеком. Состоявшуюся беседу он вспоминал потом не один раз.

— Что, думаешь, купил меня? Подлец! Давай! Ну же! Начинай, — чего ждешь? Все вы… мужики… И после этого мы ещё и бляди.

— Зачем ты так? Я тебе…

— Не можешь после таких грубостей? Другие приёмы нужны?.. Может, ласка? Другим клиентам — да, а в свой адрес не дождёшься. Понял?

— Да пошла ты…

Уязвленная гордость теребила душу много дней, не давая Белову спокойно засыпать по ночам. Жестокие планы отмщения роились в мозгу, и все непременно вели к смерти Заваровой. По прошествии некоторого времени мысль об убийстве возлюбленной отошла на второй план, оставив место глухой боли в сердце. Встреч с Наташей Белов всячески старался избегать. Сталкиваясь с девушкой на деревенских улицах, он демонстративно отворачивал голову, выражая таким манёвром своё презрение к ней. А со стороны Наташи — никакой реакции, полное равнодушие. Когда же Митька гулял не один, а со своей бандой, то тут он, конечно, не упускал возможности крикнуть несколько язвительных словечек в адрес девушки.

— Зачем ты уж так совсем-то? — спрашивали парни.

— Пусть знает, — коротко отвечал Митька.

***

— Эй, Белов, а ну извинись перед Наташей, — сказал Мухменов Колька.

— В честь чего это? — спросил Белов.

— В честь того.

— Я что, — не правду сказал? — удивился Митька.

Роль злого рыцаря меньше всего сейчас нравилась Белову, но пришлось доигрывать:

— Защитник выискался.

— Да, защитник… А тебе какое дело?.. Когда мы в больнице лежали, Наташа к нам приезжала, а ты нет. Никто кроме неё не приезжал. А ты, Толян, чего заткнулся? Сестра же твоя.

Толька готов был сквозь землю провалиться. Такое гадкое состояние воцарилось в душе, что хотелось завыть от обиды на весь мир. Его сестра действительно была проституткой, сам же он считался здравым пацаном и пользовался среди деревенских уважением. И пока здравый пацан прохлаждался, Наташа тащила на своих хрупких плечах семейный быт и дурную репутацию.

— Заткнитесь все. Достали уже, — сказал Толька.

Санька с Андреем решили вечером тоже подойти к клубу. Заметив большую толпу, они, спрятавшись в сумерках, смешались с толпой, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. Несколько человек их все же заметили, и братья приложили указательный палец к губам, засвидетельствовав таким жестом желание на время сохранить инкогнито. Санька, посматривая на брата, недовольно мотал головой, а Андрей широко улыбался, что за ним водилось редко.

— "Брожение началось", — подумал Спасский.

В целом он был доволен разговором; его только немного удивил тот факт, с какой быстротой придаётся огласке любой поступок в деревне.

— Спас, ты здесь что ль? — громко спросил Сага, обнаружив Андрея в толпе. — А Санька?

— Оба мы здесь, и все слышали, — ответил из темноты Санька.

— Дак это правда, Спас, что с тобой Купреяныч сотворил? — спросил Белов.

— Да, это правда, что наркомания набрала обороты в вашей деревне, — ответил Спасский. — Кто из вас сможет мне сказать, что росло на поле за базами до конопли?

Мысль Андрея никто не понял, разговор взялся поддержать Белов:

— Я помню. Там росла кукуруза. К чему ты спрашиваешь?

— Как росла? Какие были урожаи? — не унимался Андрей.

— Чё ты заладил? При чем тут кукуруза? Какие к черту урожаи? Фигня, а не урожаи, если тебе это так интересно.

— Да, да. Теперь всё понятно. Вам же родная земля мстит! Отцы и деды ваши её истощили, обескровили, а потом забросили. Сейчас она отдыхает и желает мгновения отдыха сладостного продлить! Она потому коноплёй поросла, что вас, своих же детей, от себя надолго отвадить хочет! "Курите анашу, а я поправлюсь пока, сил наберусь"! — говорит она вам.

— Псих, — понеслось по толпе.

— Да ты чё мелешь, Андрюха?! Совсем что ли спятил? Да я тебя за такие слова прикончу сейчас. Как же земля нас может не любить? Мы ж…Мы же выросли в этой деревне. Городскому дуболому не понять, — с негодованием сказал Забелин.

У Андрея радостно забилось сердце. Он по-молодецки взлетел на ступеньки, привычная бледность соскользнула с лица, уступив место здоровому румянцу. Спасский запрокинул голову вверх, затем, опустив её и с восторгом посмотрев на деревенских, заговорил. Слова были обращены к ребятам, а, может, и не к ним даже, а к ночному небу. Во всяком случае, это был тот самый момент, когда кажется, что губами заурядного человека говорит высшая сила. А слова были самые обыкновенные, но эмоционально так окрашены, что по-другому их произнеси, — и они пустышкой будут, пустопорожним ненужным пафосом. В тот же вечер они сердца распечатывали, словно и придуманы были только для того, чтобы прошагать через тьму тысячелетий и сегодня песней души пронзать:

— Спасибо, Антон! Господи, большое спасибо тебе! Как я ждал, что кто-нибудь из вас мне вот так ответит!.. А Россия, страна наша, в которой живём и дышим, обречена на процветание! Я это теперь точно знаю, и другого времени для себя не хочу! Вместе новое строить и старое воссоздавать начнем! Вместе восход возрождения встретим! Господи, так и будет…

Тишина возле клуба. Никто после таких слов не решается заговорить первым. Молчит крыльцо, и ему такие речи впервые. В головах у деревенских лёгкая паника. Все умом понимают, что привычней и спокойней про другое говорить, а про страну свою: далёкую и близкую, могучую и дряхлую одновременно, — как-то стеснительно и стыдно. А сердце… сердце откликается на слова Андрея. Никто не жалеет, что подошёл сегодня к дому культуры, потому что каждый хоть на долю секунды единение всеобщее ощутил, и каждый в потоке нахлынувших чувств готов был простить накопившиеся обиды, нанесенные ему кем-то из присутствующих, потому что и говорить не приходиться, как деяния людей в Кайбалах перехлестнулись… Замкнутый мир.

— Да-а-а, — протянул Санька, — дела-а-а.

Андрей посмотрел на брата, всем своим видам заставляя припомнить их вечерний ужин, и сказал:

— Ребята, а пойдёмте в поход. Все, кто здесь присутствует. Назначим дату, когда всем будет удобно, и выдвинемся куда-нибудь подальше. Провизией дня на три запасемся. Посидим у костра, песни попоём… Здорово?

— Заманчивое предложение… Сходить можно, — откликнулся Сметенко Рома, парень с могучими мускулами и по природе молчун.

Деревня давно спала, а молодёжи всегда больше всех надо. Дискуссия о том, что взять с собой в поход, не умолкала ни на секунду. Девчонки о продовольственной части тараторили, парни — о хозяйственной. Санька (сказывалась недавняя служба в армии) подкинул идею о создании списков, которые позволили бы учесть все мелочи и по справедливости разделить обязанности с понесением ответственности за невыполнение общественного поручения (вплоть до лишения права участия в походе). Главными по спискам под одобрительный гул были назначены Сердюк Олеся и Вишевич Женя. Подружки на время куда-то исчезли и вернулись уже с тетрадками и ручками в руках.

— Взять топор…

— Не забыть про фотоаппарат…

— Давайте захватим сети и порыбачим заодно…

— А котелки?

— Палаток штук восемь — неслись советы со всех сторон.

Каллиграфическим почерком при свете зажигалки с ошибками заносились на бумагу наименования продуктов и нужных вещей. Когда, по общему мнению, всё перечислили, и ничего не забыли, приступили к распределению. Тут возникла заминка.

— Э-э-э, так не попрёт. Топор я взять не смогу. Батя не даст, — заупрямился Шаповал, состроив недовольную мину.

— Я топор возьму. Кто ещё с чем-то не согласен, тот пусть на пару с Шаповалом возле мамкиной юбки трётся, — сказал Митька, положив конец недовольствам.

Санька отвёл Андрея в сторону, желая посмотреть в глаза брата и попытаться понять, как может измениться человек за два года.

— И что? — многозначительно спросил Санька.

— В каком смысле что? — вопросом на вопрос ответил Андрей.

— Я разучился предугадывать твои мысли. Не могу теперь и предположить, что ты отчебучишь в следующую минуту. К чему весь этот фарс?.. Ты стал далёк от меня, хотя с сегодняшнего дня твой рейтинг, пожалуй, и вырос в моих глазах. Куда ты метишь? Куда?

— В яблочко.

— А если промахнёшься?

— В сложившихся условиях не промахиваются. Сейчас такая жизнь, что кто бы ни выстрелил, — обязательно попадёт. Тошно и тоскливо мне, но по-другому я не могу. По всей видимости, мне так предопределено. Я и синдром себе придумал, называется "обгоняя время". Я и счастлив теперь только тогда, когда идеи свои в массы провожу, а потом страх и опустошение. Мне иногда кажется, что я людей подопытными кроликами делаю. Революционный взрыв от смены миропонимания души людские покалечить может. Тебе так не кажется?

— Мне кажется, что тебе надо обратиться к психиатру, — весело сказал Санька в надежде ободрить брата.

Андрей прищурился, как будто теперь его тяготила даже кромешная тьма, и ответил:

— Психиатр — плохой сапёр. Есть лишь один способ обезвредить во мне глубинную бомбу.

— Что за способ?

— Смерть…

У Саньки волосы встали дыбом после такого заявления, но резонно возразить он не смог. Братья присоединились к деревенским.

***

— Спас, когда в поход пойдём? На какую дату стрелу набьём? — спросил Забелин.

— "Дата, дата, дата", — снежным вихрем закружилось в голове у Андрея. Новая неожиданная мысль возникла и подвергалась сейчас обработке.

— Стоп! Сработало! — вскричал Спасский.

— Ну что опять? — спросил Санька.

— Есть идея! — ответил Андрей

— Какая? — подключился Сага.

— У вас такой праздник как "День села" есть?

— Нет, — сказал Белов, — но, зная тебя, все мы можем предположить, что скоро он у нас появится.

— Общими усилиями может и получиться. Будем создавать вехи.

К Андрею подлетела Черных Катя. Отличительной чертой девушки был постоянный сарказм в отношении всякого, кто заводил с ней разговор. Красивая улыбка, обнажавшая ровный ряд белых, будто выточенных из слоновой кости зубов, подкупала. К Кате несли свои проблемы девушки и несловоохотливые парни. Черных выслушивала всех, кто в ней нуждался, ведь с красивыми людьми всегда хочется поделиться. Недоступная в общении по каждодневным вопросам, Катя легко шла на сближение, если чувствовала за кем-нибудь тайну. Разговаривая с человеком один на один, она, пользуясь исходившим от неё обаянием, сразу же наталкивалась на откровенность. После того, как она понимала, что человек выпотрошил перед ней душу, Катя несколькими ироническими замечаниями заставляла раскаяться собеседника в желании поделиться с ней своими сомнениями и горестями. Эту Катину особенность знал в деревне каждый, но всё равно к девушке шли. Секреты Черных хранить умела, а живое сострадание, искрившееся в голубых глубоких глазах, заставляло ребят забыть, что за искренностью последует расплата.

— Что такое вехи, Андрей? — спросила Катя.

— Вехи — это те исторически-значимые события, которые останутся в памяти наших детей, которыми мы будем гордиться

— Значит, ты это сделаешь?

— Мы это сделаем, но только при вашем желании.

— Ага… День села. Как классно. Телевидение, речи с трибуны, шарики, ночной фейерверк, культурная программа с песнями и плясками… И в завершении памятного дня — поход, — с ласковой ехидцей сказала Катя.

— Всё, о чём ты сейчас упомянула, мы можем претворить в жизнь. На это, я думаю, у нас достанет сил, — сказал Спасский.

— На всё, что я перечислила? Не много ли ты на себя берёшь?.. Политик.

— Слово "политик" в данном случае неуместно, девушка… Да, и ты забыла, кстати, кое о чём.

— О чём же? — спросила обаяшка.

— Как вам всем такая идея, как появление в нашей деревне своего собственного флага? Он может стать символом нашего братства. Мы прогремели на всю Хакасию, но не следует останавливаться на достигнутом. Верховная власть республики должна видеть, кем она управляет. Мы докажем ей, что способны на многое, а ей, в конечном итоге, ничего другого не останется, как прислушиваться к нам.

Этой ночью Спасский впервые назвал Кайбалы нашей деревней. Это получилось как-то само по себе, но отнюдь не случайно. Он вдруг в какой-то миг перестал ощущать себя чужеродным телом и понял, что, наконец, отыскал свою малую Родину. И ещё он понял, что куда бы теперь ни забросила его судьба, мыслями он всегда будет возвращаться к тихому лесу за огородами, к извивающейся серебряным ужом речушке, к рассказам своей бабушки и ребятам, к которым прикипел… А туда, куда бегут наши мысли, и есть малая Родина

— Мыслями я регулярно, к примеру, во Франции. Туда хочу, на берега Сены, — скажет читатель. — Что же мне теперь: Францию малой Родиной величать?.. Да-а-а, выходит, что так, и попробуйте мне возразить.

— Франция, дорогой читатель, малой Родиной для Вас стать не может, — несколько испуганно отвечает автор, — так как про эту замечательную во всех отношениях страну Вы думаете через местечко Вашей России. Вы сравниваете, — ведь, так? И уж что точно не вызывает никаких сомнений, так это то, что нам с вами скорее хотелось бы переместить процветающие французские провинции в Россию, чем наши субъекты в Шампань или Гасконь.

4 часа в Кайбалах, в Москве — полночь. Столице видеть сны, в Кайбалах скоро займётся новый день. Возможно, и президент спит. Он, наверное, и не подозревает, что его "завтра" для некоторых уже "сегодня". Что ж — пусть спит и ни чём не тревожится. Утром он проснётся, будет подписывать важные государственные документы, встречаться с высокопоставленными чиновниками администрации. Быть может, по плану у него экономический форум или полёт в дальнее зарубежье, — как знать? Любому из нас известно, что Путин станет вести правильные речи, за которые, по крайней мере, хоть стыдно не будет, но что с того. Ему, пусть и наделённому большой властью, не охватить всей страны. Она огромна. Законы, указы, прогресс доходят до нашей республики медленно, а то и вовсе застревают где-то на распутье. Президент — человек и символ, частенько дипломатично скрывающий свои настоящие мысли за общими фразами. Когда-то ему уходить на покой, — стране оставаться. Судьба России решается сегодня на местах; пусть и незатейливо, например, в обсуждении флага, но кто знает, что будет дальше.

***

Забрезжил рассвет. Продирая горло, распевались петухи. В мордовском краю замычала корова, басовито и требовательно. Звёзды медленно таяли, подобно восковым свечам. Краешек солнца хитро высунулся из-за подсинских холмов, надеясь застать месяц. Не ведало дневное светило, что своим появлением предоставляет собрату световое укрытие. Дачные сады на горизонте примеряли алый наряд. Лёгкий ветерок метался по деревенским закоулкам; ударяясь о серые заборы, заглядывая во всевозможные щели, он находил желанный простор на широких деревенских улицах, на площади перед клубом. Если бы не горлопаны петухи, то тишина была бы полной. С пекарни доносился душистый запах свежеиспечённого хлеба, любимый и знакомый.

Деревенские спали, сидя на картонных коробках, прислонившись к белой стене клуба. Неожиданно всхрапнул Сага и уронил голову на плечо горделивой Кати. Она проснулась, посмотрела на наивное во сне лицо сельского громилы, улыбнулась и закрыла глаза. Девушки спали на коленях у парней, но чаще наоборот. Только Забелин сидел один, по-наполеоновски сложив руки. Суровость отражалась на его красивом лице, несмотря на то, что он видел свой любимый сон про тайгу. И снилось ему, что стоит он возле горы кедровых шишек, а бурундуки скатываются с деревьев и воруют орех. Тело не подчинялось приказам рассудка, не желало сдвинуться с места, чтобы помешать такой наглости, да Антон и не больно противился: "Берите, божьи твари. Мне хватит". Санька, как король, навалил руки на плечи сразу двух девушек: Олеси и Жени. Его ноги были скрещены; вид, в целом, деловой и непреступный, если бы, конечно, не разинутый рот с перекошенной набок челюстью.

На некотором отдалении от дома культуры стояли трое неугомонных, отвоевавших у внутренних часов право не спать. Это Андрей, Белов и Заварова. Они, то и дело, по очереди кидали взгляды на спящих, понимая, что судьба флага осталась за ними. Мозги у всех троих затуманило, глаза в красных блёстках, лица стянуло утренней свежестью. Прошло около сорока минут, как ребята оказались совсем одни. Они успели сходить к Митьке и попить чай с сушками. Белов остался верен себе, и поэтому разговаривал только с Андреем, чему тот не противился, из врожденной тактичности делая вид, что ничего не замечает.

— Холодно-то как. Продрогла я до костей, — сказала Наташа.

— Это тебе, Андрюха, не в тапках ёрзать. В Сибири живём, — заявил Митька.

Он резко откинулся от оградки памятника, снял ветровку и передал её Спасскому, который, в свою очередь, галантно набросил её девушке на плечи.

— Спасибо, Митя, — поблагодарила Наташа.

— Да ладно, — буркнул парень в ответ.

— Что будем делать с флагом? — спросил Андрей.

— А без него разве никак? — ответил Митька.

— Нельзя без него. Праздник пройдёт, а память после него останется. Он станет напоминанием каждому, кто сегодня остался ночевать возле клуба, что все разговоры не зря, что мы многое можем, если захотим. Флаг — это начало, отправная точка. Он то, с чего всё начнётся.

— Что всё? — спросил Митька.

— А я и сам пока не знаю, — ответил Андрей. — До предела деревня дошла. Дальше — пропасть. Положение в Кайбалах, как я успел заметить, ещё не такое безнадёжное; соседство с городом спасает. Там, как никак, работу подыскать можно… В мечтах-то я вижу другие деревни. Богатые красивые добротные избы, мощёные улицы, тучные стада скота, засеянные рожью и пшеницей поля, счастливые довольные лица людей. А на деле — чёрная пропасть без начала и конца… А мечты — это игры бессильного ума, теряющего у заоблачных берегов драгоценное время, отведённое человеку на то, чтобы изменить себя и мир.

— Андрей, я вот о чём сейчас подумала. Давайте не будем уходить в дебри. Пусть флаг будет чёрным, а на нём… на нём звёзды. И звёзд столько, сколько сейчас вместе с нами ребят. Мы же ночью флаг обсуждали, звёзды мерцали, и звёздами были мы.

У Спасского сонливость как рукой сняло. Деревенские не переставали его удивлять. Сначала Забелин, теперь Наташа.

— А у тебя поэтическая натура. Красиво выразилась. Пройдёт время… Может быть, десять, двадцать, пятьдесят лет, и страна будет другой… Жить в ней, могу вас заверить, нам не придётся.

Спасский рассмеялся.

— Доживать, — грустно улыбнувшись, добавил Белов.

— При хорошем раскладе, — заключила Наташа.

— Если бросим пить и курить, — добил Андрей и продолжил: "Солнце будет палить, падать снег, лить дождь, дуть северные жестокие ветры, и чёрное поле кайбальского флага станет от времени белым. Звёзды исчезнут, померкнут… Да вон заснут, как наши ребята на крыльце.

Андрей заметил, что Митька ушёл в себя.

— Митя, ты что? Загрустил что ли? — спросил он.

— Да ну вас… Хотя ладно… Так и быть — скажу. Вам-то хорошо, а мне теперь точно влетит по первое число. Мать скажет: "Опять всю ночь где-то шарахался". Не поверит она, если я расскажу ей, о чём мы здесь говорили. Будет снова трындычать, что я нажрался, пропил последнюю совесть, а я ведь ни капли в рот.

***

Новый день народился, похожий на предыдущие и отличный от них. Облака, как взбитые сливки, с пепельной подливкой на нижних ярусах медленно кочевали по небу. Деревенский пастух, Асташонок Васька, на вороном коне вылетел на деревенскую площадь и остановился. Норовистый скакун раздул ноздри и непокорно попятился назад.

— У-у-у, кур-р-рва, — гаркнул Васька и с силой натянул поводья, принудив животное застыть на месте.

Небритое матовое лицо пастуха говорило о вчерашней попойке. На Ваське были кирзовые сапоги, требующие некосметического ремонта, спортивные штаны в заплатах и чёрная болоньевая куртка — без явных, различимых глазом дыр, но несколько стесняющая движения в районе подмышек.

Сдалека конь казался сытым, а выступавшие гармонью рёбра свидетельствовали лишь о том, что Васька (так звали животное) не ленивая заевшаяся кляча, а скакун в теле.

К своему тёзке Асташонок питал самые нежные чувства, то есть по пьяным дням совершал с лошадиной мордой троекратное, по русскому обычаю, целованье.

Запланировано-небрежный вид обоих представлял собой голодную независимость. Человек с Васькой были друзьями и напарниками по работе. Симбиоз двух Васек мог бы привести к открытию в селе Кайбалы нового подкласса людей или лошадей — кентавра, но для этого Ваське-коню надо было бы произнести одну ключевую фразу, употребляемую хозяином в КУМе, а попросту Кайбальском универсальном магазине.

— Светик, взвесь водочки, — вот всё, что требовалось от совсем даже неглупого и способного животного.

Но Ваську-коня по каким-то непонятным автору причинам в магазин не запускали, поэтому быть ему до скончания века необразованной скотиной и слушаться во всём нетрезвого венца творения Ваську-человека.

— Здорово, Васька, — окликнул пастуха Митька.

— Здоровей видали, — немного погодя ответил один из напарников.

По летнему обыкновению ранёхонько потянулись в стадо коровы, переваливаясь с боку на бок, роняя шлепки свежего запашистого навоза. Одни шли самостоятельно, другие в сопровождении людей. То и дело окрестности оглашали разящие удары бичей, если кому-либо из игривых бычков приходило на ум свернуть налево с проторенной тропы, ведущей к месту общего сбора. Заспанные люди встречались, обменивались приветствиями продолжали идти уже вместе, вяло перебрасываясь словами.

Митька завидел среднего брата и подошёл к нему.

— Как обстановка в доме? — нетерпеливо спросил старшой.

— Обстановка-то?.. Нормальная обстановка. Вот коров веду.

— Не тяни, дура. Ты прекрасно знаешь, о чём я говорю. Выкладывай, а то всыплю.

— А это ты видел?.. Всыплет он, — сказал Серёжка, указав на прут в руках.

— Какая, блин, спрашиваю в последний раз обстановка? Не буди во мне зверя, Серёга, а то тебя и прут не спасёт.

— А я тебе говорю, что обстановка нормальная. Одна проблема. Батя пообещал, что вырвет тебе ноги и скормит их собакам, — сказал младшой, состроив довольную гримасу.

— А ты с утреца родаков-то подначил. Батю взвёл — к бабке ходить не надо, — сказал Митька.

— Чё-ё? Больно надо, — нагло ответил Серёжка, но по тому, как забегали у брата глаза, Митька определил, что попал в точку.

***

Андрей вернулся домой. В хате никого не было, и он пошёл в огород. Аккуратные грядки моркови, свёклы, чеснока, лука радовали глаз. Бабушка всегда содержала огород в чистоте. И теперь, на склоне лет она не изменяла сложившимся привычкам. По давно заведённому порядку старушка, на ночь глядя, составляла план по облагораживанию засаженных соток и этому плану следовала неукоснительно, не обращая внимания на приключавшиеся хвори. Изматывать себя бабушка не любила, поэтому все крестьянские работы производила вовремя. Покопается немного и пойдёт отлёживаться. Отлежится — и снова в огород. И так раз за разом, чередуя отдых с трудом. Вот и сейчас Андрей застал бабушку за прополкой.

— Привет, баба. Вот я и вернулся.

Старушка всплеснула руками и подошла к внуку:

— Ты где пропадал, горе луковое? Я всю ночь глаз не сомкнула… Ждала, все глаза проглядела. Явился, не запылился… Деда поискать отправляла, а он уснул и хоть бы хны.

— Прости, бабуля. Больше не повторится.

— Не повтори-ится. Знаю я вас, охламонов… А где второй?

— Возле клуба спит. Там и ребята кайбальские.

— Навязались на меня, окаянные, — сердито сказала бабушка. — Ну всё, ступай. Ступай, ступай, — чего встал? Нет, постой. А может девчонку завёл?

— Как собаку прямо. Тоже скажешь.

***

Спасский лежал на кровати, сложив ноги на козырёк. Сон не шёл, призрачной лентой уносился прочь. Взятые обязательства не давали покоя, тяготили.

— "С чего начать? На кого опереться? Как выстроить тот день, на который будет намечен праздник? — вставал вопрос за вопросом". За думами пришёл долгожданный сон.

Спящее воображение предвосхитило события. Андрей увидел то, что желал увидеть. Он стоял на мосту через Абакан, и деревня расстилалась у его ног. Гирлянды разноцветных огней рождественской сказкой опоясали Кайбалы. Чудное хитросплетение света разогнало вечерние сумерки, и каждый дом, каждый сарай и забор был виден как на ладони. Празднично одетые люди высыпали на улицы, водили хороводы, пели песни и чему-то радовались. Чёрный кайбальский флаг развевался над водонапорной башней, и на нём явственно были видны звёзды. Двадцать семь звёзд. Андрей не считал, но был уверен, что их именно столько. Слезы текли по лицу, и их солёное прикосновение очищало душу и вселяло надежду. Андрей почему-то чувствовал, что ему в деревню нельзя. Нет, при желании он мог бы пойти туда, но тогда бы что-то рассеялось и ушло, но что — непонятно. Потусторонние силы удерживали его на месте, но Спасский преодолел их и спустился к людям.

— Кто ты? Откуда пришёл, чужестранец? — спрашивали люди.

— Я — Андрей Спасский, — отвечал он.

— Не обманывай нас. Андрей далеко. Оставайся с нами и празднуй, — говорили люди.

А потом он снова перенёсся на мост, но смотрел он уже не в направлении деревни, а на течение чёрной речки. Холодные струи накладывались одна на другую, и вода излучала свечение. Далее Андрей увидел какие-то незнакомые лица, и они сразу стали родными. Теперь он понял, что это сон, и торопился запомнить этих людей, так как был уверен, что когда придёт время — он встретится с ними. Кто-то, словно по волшебству, переместил его на гору. Под ногами затрепетала земля, а на горе стояло много людей, и никто из них не шевелился.

— Извержение? — спросил он.

— Сердце бьётся, — ответила девушка справа.

Внезапно Андрей перестал чувствовать подземные толчки. В этот момент он ощутил руку девушки в своей. И все вокруг взялись за руки. И стало больно, нестерпимо жгло пальцы, но никто не разлучал ладоней. Потом стало светло и тихо, под ногами снова завибрировала земля. Только девушки уже не было рядом. Многих не было, а те, кто остались, сомкнули ряды и сейчас казались на голову выше и сильнее.

Санька тормошил брата:

— Андрюха, вставай. Хватит спать. Надоело мне одному вялиться.

Спасский открыл глаза и, посмотрев на брата, сказал:

— Санька, я сон видел… Пророческий сон. Время сжалось. Господи, оно сжалось. Сжалось, сжалось, сжалось. У нас всё получится. Помнишь, о чём мы вчера говорили возле клуба? Вижу, что помнишь. Время сжалось. Бред, но факт остаётся фактом. Оно сжалось, и его надо насытить. Господи, насытить во что бы то ни стало. Мне дана возможность. Не знаю кем, но мне.

— Ты думаешь, — срастётся? — зевнув, прервал Санька.

— Да, — ответил Андрей.

— По-моему, так с днём села перебор. Поход — реально, а чтобы праздник замутить, нужны большие деньги… Где мы их возьмём?

— Не такие уж и большие… Будем искать спонсоров в городе, — уверенно заявил Андрей.

— Так они тебе взяли и раскошелились. Благотворительность сегодня не в моде. Что мы можем дать им взамен?

— Раскрутку и рекламу. Повесим перекидки, рекламные щиты. Телевидение ж будет снимать… Можно ещё кое-чем воспользоваться. В декабре будут выборы в Думу. Вчера в ящике я кое-что обнаружил. Баба газеты не выписывает и в ящик не заглядывает. А там открытка была. Мол, жители Хакасии поздравляются с днём республики от некоего Севыхина. Слышал о таком? Будет баллотироваться на четыре года, — как пить дать. В чистые намерения, вероятно, будущего народного избранника верится смутно, но может я и не прав. Севыхин повёл активную пиар-кампанию, встречался с представителями партийных групп, главами пятидесяти крупных хакасских родов и от всех получил поддержку, несмотря на то, что открыто и честно о желании выдвинуться от нас пока не заявлял. Обещал сделать Хакасию регионом-донором, то есть не обещал, конечно, потому что баллотироваться ещё не надумал.

— Короче сказал, что у нас есть все шансы стать продвинутым субъектом, — сказал Санька.

— Да, но дело не в этом. Бог с ним, с Севыхиным. В своих предвыборных акциях он до деревень ещё не добрался. Пусть это будут Кайбалы, — хитро сказал Андрей. — Выступит, ободрит людей. Больше мне от него ничего не надо.

— Если ты к нему припрёшься, он тебя даже слушать не станет. Тут поддержка взрослых нужна… Дам тебе ценный совет. Через неделю танцы. Поговори с завклубшой.

— Как её зовут? — спросил Андрей.

— Надежда Ерофеевна. Она тебя поддержит. Ещё до того, как я ушёл в армию, была у неё одна страсть — страсть к восстановлению традиций… Ну там проводины в ту же армию. Больше, правда, я ничего и не припомню. В общем, побазарь с ней. Толк будет.

— Хорошо.

— Только говори с ней обстоятельно, без этих твоих вселенско-глобальных штучек, которыми ты так любишь сыпать. Краткость и чёткость. Понял?

***

— Ну, доброе утро, сынок, что ли, — обратился отец к сыну. — Клавдия, иди встречай героя. Наша гордость пришла, блудная. У всех дети как дети, а у нас чудо неизвестной породы.

Отец рубил дрова, а мать убиралась в угольнике. Услышав мужа, подошла. Митька стоял тут же, виновато понурив голову.

— И что нам с тобой делать, Митя. Совсем от рук отбился… А ну-ка дыхни, — сказала мать.

Митька повиновался.

— Чё? — спросил отец.

— Да пахнет от него, вот чё. Табачищем за километр прёт. И без водочки дело не обошлось. Рази-и-ит. Против спирту воевал, воевал — и до того навоевался, что напился на радостях.

— Не пил я, правда, не пил. Мы вчера… А ладно, всё равно не поймёте.

— Что же это мы не поймём? Иль умнее нас себя считаешь?.. Хватит с нас, отец… хва-а-атит.

Глава семейства снял ремень, и Митька понял, что на этот раз расправы не миновать. Было обидно, что сейчас влетит ни за что.

— "Кричать не буду, с места не сдвинусь", — подумал парень.

Сыромятная кожа осиным жалом впивалась в тело. За семнадцать с гаком лет Митька впервые страдал несправедливо, а потому на каждый взмах отцовской руки злобно огрызался, чтобы хоть как-то утихомирить боль. Ремень с методичностью рассекал воздух, чтобы через секунду вновь вонзиться в загорелую спину, красным рубцом оставить след. Отец уже начал выдыхаться, когда подскочил Олежка и юлой закрутился по кругу.

— Вдаль ему, папка. Так ему, так ему, — веселился мальчуган.

Вот гадёныш шепелявый, шмакодявка паршивая. Молись! Земля круглая — встретимся, — сквозь зубы процедил Митька.

Но Олежка наперёд не загадывал. Парнишка по молодости и неопытности жил в теперешнем отрезке времени и был счастлив настоящим, продолжая вертеться волчком и накручивать отца.

Алёнка, увидев с летней кухни, как бьют брата, подбежала к отцу и стала хватать его за руки:

— Папочка, не трогай его. Не надо. Пожалуйста, — серебряным ручейком зазвучал голосок девочки.

— Уйди, сестра. Видишь, человек за правду страдает, — с гордостью сказал Митька.

А ремень тем временем продолжал прилипать к телу, но обжигал уже меньше; притерпелась спина.

— "А где Серёга? Пусть бы посмотрел, как брательника мутузят… В доме, наверное, где-то скрысился. Боится выйти… А до чего же больно-то. И когда ему надоест? Мне бы уже точно надоело, — думал Митька.

***

День клонился к вечеру. Санька растапливал баню, Андрей помогал бабушке пасынковать помидоры. Вся земля на проходах между кустами томатов была усыпана зелёными отростками.

— Баба, а зачем мы это делаем? — спросил Андрей.

— Лишние они. Пасынки от плодов соки отымают, — ответила бабушка.

— А, на мой взгляд, пустая работа. Отростки листочки дадут, процесс фотосинтеза активней пойдёт, а мы их на корню обрываем.

— Что ещё за фотохсинтез такой? — спросила бабушка, не отрываясь от дела.

— Это когда листья потребляют кислород, а выделяют углекислый газ. В природе так задумано.

— Я сегодня на почте была, — перевела бабушка разговор на другую тему, — с Василисой Прокопьевной, подружкой моей старой столкнулась. На Кирьку, сына сваво, жаловалась. Денег не занял, десять рублей матери пожалел. Это как же так? Отец мой, царство ему небесное, уж до чего строгий был, всю семью в кулаке держал. Бесимся бывало — мать цыкнет, а нам, мальцам, всё ни по чём. Озоруем, озоруем, а отец зайдёт в избу — мы кто куда… и притихнем. Тише воды, ниже травы сидим… Тяжёлое время, внучек, было. Сначала в колхозы загоняли, потом война… Отца с братом старшим на фронт забрали. Ванюшка в сорок первом сгинул. Слабосильный был, добрый. Токмо война не разбирала, всех под одну гребёнку гребла. А отец… отца в белорусских лесах фрицы, бесово племя, в плен чуть не взяли. Он в конной разведке служил. От своих оторвался и на немцев наскочил. Они к нему: "Сдавайся рус". Только он, знать, не захотел в плен-то. Коня в дыбы поднял и бросился от них… Очередью в спину дали, так он пули в себе и унёс. До пятьдесят третьего мучился, всех измотал… Так, о чём это я?.. Так вот по головке он нас не гладил, доброго слова от него не слышали… Кормил, поил, в люди вывел и на том спасибо… Прихотливый был, когда за два года до смерти слёг. А терпели, ухаживали. Отец же.

— Баба, а как вы всё это на себе перенесли? Войну, разруху, голод.

Старушка от помидоров оторвалась, присела на стульчик, сколоченный руками деда и, немного поразмыслив, ответила:

— Моё, Андрюшенька такое мнение, что на всё воля божья. Евангелие предостерегало, чтобы люди братоубийства не затевали, а мы святым законам церкви не прислушивались. Бог нас и покарал.

— Это что же выходит: не любит он русских что ли? За что? — с негодованием воскликнул Андрей.

— За что, за что. За всё хорошее! — неожиданно грозно сказала бабушка. — Глупый ты ещё. Кого Бог любит, того наказывает боле. Кровью грехи репрессиями и Отечественной смывали. Война наших озлобленных друг против друга людей поневоле побратимами сделала, путём неисчислимых жертв. Смерть с литовкой в те годы, не разбирая ни правых, ни виноватых, по человечьим покосам шла. А каждый день смертушку чуя, каждый исправиться норовит. Знает ведь, что ни чинами, ни богатством, ни чем другим можно не доспеть воспользоваться. Так-то, внук.

***

Спасский не верил в случайные события. Сегодня он был попросту благодарен провидению за то, что не растапливал баню. Да, так бывает. Будь он на месте Саньки, разговор с бабушкой мог бы не состояться. Её слова если и не разуверили Андрея в выношенных за несколько лет убеждениях, то, не вызывает сомнений, подточили их. Каждый день он встречался с людьми, которые были озлоблены на существующую власть. В провинции разговоры о смене политического строя в последнее время начинали принимать массовый характер, причём отчаявшимся людям было всё равно, что менять, как менять и на кого менять, — лишь бы убрать опостылевшие лица с экранов телевизоров. Грозная сила созревала в Сибири, которой пока не доставало только одного — харизматического лидера.

Андрей не понимал, куда смотрит Москва. Он ненавидел революцию 17-ого, не принимал бунты и мятежи, которые на скорую руку стряпались в России, рождая волну нечистоплотных приспособленцев, презиравших высокие чистые идеи и людей, следовавшим этим идеям. А взбалмошная юность брала своё, параллельно сознанию гнездились тайные мысли, подавлять которые с каждым разом становилось всё трудней и трудней. Он понимал, что так жить дальше нельзя, что какие бы беды не несла за собой революция, она поддержится уставшими от неустроенности людьми и им тоже. Эти страшные думы, которые он так усердно гнал от себя, и были гражданской позицией, его чёткой позицией. Если бы на улицах городов начали вырастать баррикады, он бы раньше побежал туда. А теперь, после разговора с бабушкой, не побежал бы, а пошёл, потому что не смог бы отдать на растерзание людей; плечом к плечу бы сражался, но не из личных позиций, а из жалости.

— "У стольного града, видно, ум за разум зашёл. Если завтра поднимется волна народного гнева в Сибири, послезавтра восстанет Дальний Восток. И эта окраина империи будет сражаться не за победу мирового пролетариата, а за возможность видеть свет в своих домах. Отключение отопления в Урюпинске может привести к тому, что Кремль останется только на проспектах у приезжих туристов. Москва, некогда объединявшая Русь против захватчиков, превратилась в наши дни в анклав разврата. Выражение: "Москва — не вся Россия" с недавнего времени стало произноситься не с беспечным равнодушием, а с ненавистью, — думал Андрей".

Но вопреки всему он любил столицу. Любил за её великую историю, больше любить было не за что.

— "Баба правильно сказала, что междоусобиц допускать нельзя. Это грех. Только как же тогда бороться с коррупцией в высших эшелонах власти, логово которой — Москва, — хапающая сама и потакающая воровству на периферии… Как?.. Пробиваться наверх? Я-то выдержу, — а мои друзья? Сегодня хорошие ребята, а завтра окружение и обстоятельства сломят их, заставят подчиниться сложившимся наверху правилам игры. Если и не они сами, то их семьи будут подвергаться опасности, ведь зло знает множество методов давления. Как же тогда быть?.. Та-а-ак, а если сосредоточить усилия на конкретном участке? Например, на Кайбалах. И посвятить этому жизнь. Предстоят падения, но будут и взлёты. Здесь легко заметить результаты от вложенных усилий. А другие районы?.. Им что, — погибать? Ничего, там тоже люди найдутся. Это Россия, здесь всегда есть кому, — размышлял Андрей, облокотившись на колышки помидоров.

Щас, Андрон, я тебе все косточки пропарю! Баня — это вещь! Как там у Евдокимова: "Эх, баня, баня, баня — малиновый ты жар!" Я из тебя хандру-то повыбью! Баня — это тебе не хухры-мухры! Все поры откроются! Чё молчишь-то? Чё молчишь?.. Тяжело? Терпи казак — атаманом будешь!

Андрей лежал на полке и кряхтел. Два новых берёзовых веника щеголяли по спине, отрывая кожу от костей.

— Слышь, Саня? Не поддавай больше, мочи терпеть нету, — через силу промолвил Спасский.

Санька зачерпнул в ковшик воды, произвёл обманное движение в сторону брата (как будто хотел его окатить) и в следующую секунду ошпарил отверстие в железном баке. Вода, испаряясь с камней, свистящим паром вырвалась наружу и затуманила баню.

— Жара как в аду, — заметил Санька. — Ты жив?

Когда облако рассеялось, Андрей лежал на полу:

— Да жив вроде. Говорил же, что не надо поддавать.

— И что ты за растение такое? — обиделся Санька, а потом весело скомандовал: "Махом на полку! Продолжим экзекуцию! Я тебя по всем правилам пропарю, как меня сослуживец научил. Не бойсь — ничего с тобой не случится"!

— Скажешь тоже.

— Давай, давай! Полезай и не заставляй меня нервничать!

Орудуя вениками, Санька без спешки нагнал температуру на брата, не прикасаясь к телу. Затем шаловливыми движениями пробежался по спине, разогревая её… Последовали хлёсткие удары.

— А-а-а, щас коньки отброшу, — взвыл Андрей.

— Не ссы, братан! Вылетаем на улицу!

В ограде на недействующем колодце стояли вёдра со студёной водой. С шумным смехом братья с головы до пят окатили друг друга.

— А-а-а-а! Эх, жизнь, жизнь, жизнь. Хороша наша жизнь, да между по фигу и зашибись, — пританцовывая, пел Санька.

— Вот это да! Тело дышит, каждую клеточку чую! Мурашки по коже бегут! — кричал Андрей.

Под навесом возле времянки в холодке пили пиво в прикуску с сушёными окуньками.

— Хорошо идёт? — спросил Санька.

— Да вроде ничего. АЯНовское всегда славилось своими свойствами… Что там говорить — научились делать. Не солёное, не кислое, не сладкое. В общем, то, что надо. Жажду убивает, специфический вкус, — прихлёбывая, сказал Андрей.

— Да, минусинское уже не то. "Преображенское" тоже слабовато, если говорить о разливном… Истинные ценители пива как мы с тобой пьют АЯНовское.

— C АЯНа технолог ушёл. Так получилось "преображенское". Вкупаешься? — сказал Андрей.

— Чё, правда?

— Да, так и есть. Но и у "абаканского" тоже недостаток имеется. Существенный, кстати.

— Ну и? — спросил Санька.

— Срок годности у нашего маленький. До Красноярска, максимум до Новосибирска пиво доходит. Там на прилавках — в лёд разлетается. От красноярского знакомого слышал. Не разливное, а бутылочное, конечно.

— Наше и здесь долго в магазинах не держится. Особенно, когда лето, жара.

— Наверное, нет стратегического интереса. Мощности завода на всю катушку задействованы. Сейчас точно. Кстати, привкус не чувствуешь? Летом с водой разбавляют, — сказал Андрей.

Санька отпил немного, побулькал во рту и, хотя толком ничего не заметил, с видом знатока ответил:

— Да, факт бодяжат.

Вспомнив, как кто-то говорил ему, что к "абаканскому" примешивают демидрол, добавил:

— Ещё и демидрол, собаки, растворили. Не чувствуешь разве, как в сон клонит?

— Да вроде нет, — ответил Андрей.

— Ничего ты в пиве, оказывается, ещё не смыслишь… Рецепторы у тебя на языке притупились, — с напыщенным видом вынес вердикт Санька.

Потягивая пиво, помолчали.

— Саня, я тебе кое-что хотел сказать. Очень важное, — обратился к брату Андрей.

— Валяй.

— Только не перебивай… Я агроно…

— Твою мать! Ну дурак дураком, — сразу же перебил Санька. — Какой ещё к чёрту агроном? Все из деревни в город рвутся, а он в агрономы решил податься. Зачем тебе это надо?.. Ну, допустим, я не против того, чтобы жить в деревне. Чистый воздух, рядом речка, лес. Но чтобы вкалывать здесь, надо быть полным идиотом.

— Я так и знал, что дураком обзовёшь… Экономический факультет закончу и подам документы в аграрный университет. Вопрос решенный… Хочу землю и всё, что с ней связано, досконально изучить. Да так изучить, чтобы выйти в поле, зачерпнуть пригоршню земли и сказать, сколько в ней минеральных веществ, солей и так далее.

— Как это? — спросил Санька, невольно поддавшись обаянию, исходившему от голоса брата.

— Да очень просто. По цвету, запаху, сыпучести, влажности. Определив вид и состояние почвы, назвать культуру, которую здесь можно сеять. Потом закупить удобрения, подходящие именно для этой культуры. Далее сроки вноса удобрений в почву. Запросить сводку погоды на летние месяцы, хотя бы приблизительную… Покупка тракторов, комбайнов… и многие другие моменты.

— Заметь, очень и очень многие другие моменты… И где бабки возьмёшь?

С улицы раздался свист. Братья вышли за ворота.

— Здорово, Митька, — поприветствовал деревенского Санька.

— Здорово, здорово, пацаны. Айда на речку. Вода как парное молоко. Поныряем — страсть.

***

Ондатра для деревенских — самое излюбленное место купания. Днём и вечером здесь многолюдно. Примыкая к обрывам, полоса песчаного берега практически ровной линией тянется от одного края деревни до другого. Речкой это отпочкование Абакана зовётся в обиходе. На самом же деле это всего лишь протока с быстрым течением. Но Ондатра — это не весь берег, а небольшой участок напротив данилинского огорода. Здесь концентрация купающегося люда особенно велика. Это местечко облюбовано деревенскими по нескольким причинам. Во-первых, тополь, давший шестидесятиградусный крен над речкой. Его корни частично вросли в берег, частично болтаются в воде. Полноценных веток у тополя нет, — одни обрубыши, приспособленные высотными ныряльщиками под лестницу для подъёма на макушку. По самому центру дерева подвешена тарзанка, неоценимым достоинством которой является возможность раскачиваться не только взад-вперёд, но и вверх-вниз.

Если совершить экскурс в историю, то выясниться, что местечку дало название животное, некогда обитавшее здесь.

До тополя, на сравнительно небольшом расстоянии, русло реки узкое, течение стремительное, глубина большая. Вода, стеснённая близким присутствием берегов, словно не желает ютиться в оковах рабства и совершает на неприятном для неё отрезке спринтерский рывок к свободе, широко разливаясь метров через десять после всегда открытого шлагбаума-дерева. Быстрое течение — третье и последнее преимущество. Прыгая с макушки тополя или тарзанки, человек окончательно погружается в воду не сразу. Под деревом скрываются ноги. Минует два метра — исчезает туловище. Ещё два метра — прячется, наконец, голова. Непередаваемые ощущения оставляют такие прыжки.

После Ондатры река умеряет свой бег, течёт теперь плавно и неторопливо, огибая в сорока метрах от склонённого к воде тополя небольшой островок. Когда по весне сходит коренная вода, его не видно. Через месяц же, где-то в конце июня, речка мелеет. Деревья разных пород, погибшие в неравном бою со стихией высоко в горах, показываются из-под воды. Островок гордо именуется Гаваной, потому что на нём без особого труда можно отыскать тополиные корешки, которые так любит курить пацанва.

— Чё в затяг куришь? Гавану в затяг не курят. В рот набрал и сразу же выпускай, — сказал белобрысый живой мальчуган, которого звали Родькой.

Его друг, позеленевший от приступов кашля, перекинул туловище через лежавшую на камнях корягу и сплёвывал слюну. Это Гринька.

Во рту кислятина. Противно, — сказал Гринька. — Больше курить не буду. Давайте лучше блины запускать.

— Слабак, — заключил Родька. — Кто не трус — подходи.

Из троих сидевших на огромном стволе высохшего тополя откликнулись двое, и подошли к Родьке.

— Ну, давайте! Кто первый? — спросил Родька.

— Чур, не я, — протараторил Олежка.

— И не я, — поспешно проговорил Ванька.

— А ты чё, Тарас, сидишь? Попробуй!.. Классная, — обратился Родька к мальчику, оставшемуся сидеть на тополе.

— Я в беспонтовых затеях участия не принимаю. Я вон лучше с Гринькой блины пускать пойду.

Родька, Гринька и Тарас — закадычные друзья. Родька — смекалистый, весёлый и непоседливый; Гринька — большой драчун и матершинник; Тараска — спокойный, начитанный и не по годам рассудительный.

Все пятеро стали ходить по островку и искать плоские камни, которых было здесь в изобилии. Четверо проделали это с успехом, а Олежке всё никак не удавалось найти хоть один подходящий. Он в этой компании был самым маленьким и толком-то не сообразил, что от него требуется. Поначалу бегал за всеми, пытаясь уяснить, какой камень подходящий, потом уселся на землю и разревелся.

— Хватит ныть, малёк, — с раздражением сказал Гринька и легонько стукнул Олежку по лысой голове, ещё не успевшей загореть после стрижки. — Возьми мой, а я новый найду.

— Ты чё дерёшься? Ещё раз стукнешь — брату скажу. Митька тебе врежет, — захныкал Олежка.

— Очень страшно. Иди и жалуйся. Я и брату твоему накостыляю. Врежу так, что мало не покажется.

— Он в два раза тебя сильнее, — перестав реветь, сказал Олежка.

— Да хоть в десять. Можешь уже бежать.

***

— Тринадцать блинов, — подытожил Родька свой удачный бросок.

— Если по правде, то не тринадцать, а одиннадцать. Последние два блина камень проплыл… Не считово, — спокойно сказал Тарас.

— Да, я тоже видел. Проплыл, проплыл. Без базара, — поддакнул Гринька из опасений, что его бросок выйдет хуже.

Следующий запуск камня должен был производить Олежка. Парнишка рассчитывал побить все рекорды, поэтому сейчас тщательно готовился. Он широко расставил ноги на манер борца сумо, вжал голову в плечи и для лучшего прицела стал заводить руку вперёд, сужая при этом глаза. После одного из таких заводов камень плюхнулся в речку.

— Один, — хором сказали все и засмеялись.

— Оди-и-ин, — заканючил Олежка.

Ванька поднял из-под ног первый попавшийся камень и, ехидно посмотрев на ребят, предложил парнишке сделать повторный бросок. Олежка не заметил подвоха. В руках у него оказался небольшой булыжник, в крохотной ладони напоминавший валун.

— Два?! — удивлённо воскликнул Родька. — Да ну на фиг.

Олежка запрыгал от радости. Его камень по какой-то нелепой случайности выпрыгнул из воды, состряпав второй блин.

Четверо мальчишек уже отстрелялись, а лидером всё ещё оставался Родька.

Гринька пред броском отчаянно заволновался, выразив своё состояние потоком отборного мата, не лишённого, надо сказать, некоторой изысканности. В оправдание мальчишки следует отметить, что значение многих скверных слов он не знал, да и не стремился к этому. Меткие словосочетания выходили у него сами по себе, без особого труда. Сведущие люди, услышав ненормативную лексику из уст от этого мальчика, поспешили бы утвердиться во мнении, что такой ребёнок — дело пьяных рук опустившихся родителей. Нет, родители у него были достойными порядочными людьми и держали сына в строгости.

На самом деле виной всему был дед Гриньки по материнской линии. Мальчик часто забегал к нему, чтобы послушать рассказы старика о его бродячей жизни в молодости. После каждого посещения Гринька всегда получал деньги на мороженое, но лишь после того, как всё, о чём хотел рассказать одинокий дед, было исчерпано. Чтобы парнишке было интересно, старик прибегал к матерным шуткам и прибауткам.

В словах деда мат не носил ругательного характера. Мат был фольклором, утерянной частью русской культуры, и звучал почти интеллигентно. Так что Гринька, сам того не зная, являлся продолжателем традиций устного народного творчества и мог бы по праву этим гордиться.

Крепкое словцо на губах у хорошего русского человека воспламенит веселье, заставит работать и убережет от совершения глупостей… Только ханжа не сможет это понять.

Всякий народ, когда на душе у него пасмурно или, наоборот, ясно, желает выплеснуть свои чувства ярко, универсально, не утруждая себя долгим подбором выражений. У русского человека это происходит посредством мата, выкорчёвывание которого приведёт к обеднению не только языка, но и души.

— Раз, два, — провожал Гринька свой голубенький камешек, — три, четыре! Чёрт… бревно на пути! Восемь, девять. А-а-а, врежется ведь! Десять, одиннадцать!.. Врезалось!

— Всё! Ничья! — облегчённо вздохнул Родька.

Гринька встрепенулся, выругался и закричал:

— Почему это ничья?! Какая ничья? Как же! Чё не видели, как бревно помешало?

— А Карлсон говорил: "Спокойствие, только спокойствие. Дело житейское", — заметил Тарас.

— Где этот безмозглый Карлсон? Тащи его сюда! Я ему по роже надаю! Тоже мне авторитета выискал! Где твой Карлсон был, когда вон тот Буратино мне поперёк дороги растележился?!.. Я по-любому выиграл! У меня камень дальше всех улетел… по расстоянию! — кричал Гринька.

***

— Смотри-ка, наши идут. Вон, с обрыва спускаются, — обратилась к подругам Сердюк Олеся.

Девушка была одета в красный купальник. Пусть её сбитая фигура и не отвечала стандартам сегодняшнего дня, заложенным в формулу 90-60-90, красивой от этого ничуть не переставала. Веснушки на её теле были разбросаны избирательно. Горошинам весеннего света приглянулись лишь руки девушки от ладоней до локтей. Если характеристика человека может уложиться в одно предложение, то по отношению ко всему облику Олеси оно бы звучало, как "мир, труд, май". Сердечное расположение к людям, неприятие конфликтов и любовь к работе, если выражаться современным языком. Будучи жительницей Кайбал, Олеся, подобно лучам солнца, променивающим раскалённую звезду-родину на шары далёких планет, тоже искала своё счастье в других местах. Её можно было увидеть в Белом Яре, Минусинске, Черногорке, на Нижней Согре, в Подсинем. Где угодно, кроме Кайбал.

— Наши, но не все. По-настоящему наш только Митька, — сказала Тиверина Юля, признанная деревенскими эталоном девичьей красоты.

— А вон тот ничего, — прошептала Женя и кокетливым движением рук брызнула в лицо Олеси речной водой.

— Это ты про кого? — заинтересовавшись, спросила Юля. — Про Андрея что ли?.. Он странный какой-то. Вчера, например…

— Знаю, знаю, — перебила Женя. — Только я не про него тебе говорю. Вон тот чёрненький мне больше нравится. Сашей, кажется, зовут… Да, погода ничего. Говорят, до двадцатого июля продержится, а потом опять дожди пойдут. Вплоть до конца месяца.

Женя мастерски перевела разговор на другую тему, потому что парни были на расстоянии, с которого можно было расслышать её слова.

— Здорово, девчонки, — издалека начал наступление Санька. — Как водичка? Не желаете искупнуться вместе со мной?

— Только что из речки вышли, — сухо ответила Юля.

— А я не прочь освежиться… Пойдём, — согласилась на предложение Женя.

***

— Эй, мелочь пузатая! Рассосались с дерева! В ужасе! — крикнул Митька.

Тарас с Родькой щучкой полетели вниз, а Гринька зазевался. Камень, пущенной рукой Белова, стукнулся по стволу чуть выше маленького ныряльщика, сменил направление и ударил в плечо. Гринька боли не почувствовал, но щелчок над ухом был им услышан и заставил инстинктивно отклониться в сторону. Равновесие было безвозвратно утеряно, хотя несколько секунд парнишка пытался балансировать.

— Держись!.. А-а-а, чёрт… прыгай! — взволнованно закричал Митька.

Сделав в воздухе сальто, Гринька пластом рухнул в воду. Бездыханное тело, подхваченное течением, сразу же унеслось далеко вперёд. Митька в погоне за мальчиком нырнул в воду. За Беловым моментально последовали Санька и Андрей.

Родька в воду не кинулся, сообразив, что по берегу можно опередить всех и выловить друга возле Гаваны. Он стрелой домчался до островка и успел войти в воду как раз вовремя. Гринька, не подающий признаков жизни, через секунду поравнялся с ним. Он взял его за голову и выволок на песок. Тут уже и старшаки подоспели.

— Гришка! Гришаня!.. Утонул! Ты выиграл! Давай же!.. Вставай! Сколько можно! Дыши! — забился в истерике Родька, перекатывая друга по песку.

В это время тело конвульсивно дёрнулось, доказывая тем самым, что нетленный дух пусть чувствует себя внутри и не совсем комфортно от промозглой сырости, но покидать свой одиннадцатилетний приют пока отнюдь не собирается.

— Живой, — обрадовался Родька.

Изо рта Гриньки гужом полилась вода. Мальчик открыл глаза и, блуждая взглядом, похоже, никак не мог определить, как он здесь оказался.

— Живой, хотя запросто мог бы утонуть, — с видом философа произнёс Тарас.

— А если б захлебнулся?! С кем бы мы тогда играли? Хорошо, что выжил, — с радостью сказал Родька. — Так и быть, в блинах ты победил. Согласен, Тарас?

— Конечно.

— А мне подачек ваших не надо. Я и сам знаю, что победил, — устало произнёс Родька и с трудом поднялся с земли.

— Смерть победил, — вздохнув, сказала Юля. — На сегодня хватит с вас купаний, идите домой.

— От воды не умрёшь! Это я тебе точно говорю! — прокричал Митька вслед удалявшимся мальчишкам.

Опасную историю, которая произошла с Гринькой на речке, нельзя назвать из ряда вон выходящей. Деревенские ребятишки сызмальства растут свободными. Не избалованные вниманием вечно занятых взрослых, дети собираются в ватажки и в поисках приключений рыскают по округе, от недостатка родительской ласки нисколько не страдая. Свобода формирует самостоятельность в принятии решений и презрение к опасности, каждый мальчик полагается только на себя. Если брюхо тревожит голод, а в доме не сварено, какой-нибудь Гринька голодным не останется. Он будет промышлять мелким воровством в огородах или пойдёт на рыбалку и, наловив рыбы, на месте же разведёт костёр, выпотрошит окуней и изжарит их на костре.

Среди маленьких бродяг нет явного вожака. Если кто-то и главенствует в группе, то его лидерство всего-навсего заключается в одной-единственной фразе: "Пойдёмте туда-то". Например, "пойдёмте воровать арбузы у корейцев". На подступах к бахчам каждый мальчик в интересах остальных будет вести себя предельно осторожно, понапрасну рисковать не будет. Если же кого-то обнаружат, воришки рассыпаются в разные стороны, а затем встречаются в условленном месте, где и трескают арбузы. О пойманном товарище упомянут вскользь:

— Сам виноват.

— Убить не убьют.

— На собак нарвался, хотя знает, где они натыканы.

— Подержат и отпустят.

Несколько ломтиков сочного лакомства для неудачника всё же оставят. Когда, пропесочив как следует, корейцы отправят горе-вора восвояси, он, вернувшись, жаловаться не станет. Непременно скажет, что "спалился" из-за неудачного стечения обстоятельств, опасаясь, что в следующий раз его могут просто с собой не взять.

Том Сойер, безусловно, славный малый, и проделки его известны на весь мир. Только если бы Гринька, Родька или Тарас взяли в руки книгу Марка Твена, то уснули бы на второй странице.

— Такой Том Сойер у меня через дом живёт, — сказал бы Тарас.

— Попадал в переделки и похуже. Мне эти неприятности во уже, где сидят, — со скучающим видом заметил бы Гринька и провёл бы ребром ладони по шее.

— Ищи лохов, чтобы забор тебе красили. Чё слюну глотаешь?.. Если хочешь, можешь откусить от яблока вот посюдова. И давай резче заканчивай. Я тебе ща краскопульт нашенский принесу… На воронках щука с меня ростом сидит. Если повезёт, забреденим, — в самом его зарождении раскрыл бы Родька хитрый замысел американского пройдохи, если бы этот Том Сойер проживал в Кайбалах.

***

— Вставай, алконавт. Чего разлёгся? Таких как ты отстреливать надо, чтоб заразу не разносили.

Законченный алкоголик Ванька Забегаев издал под забором Козловых какой-то нечленораздельный звук. От Саньки последовал пинок, потом ещё один и ещё. Началось избиение человека, виноватого сейчас только в том, что он травил свой организм и был взлётной площадкой для мух.

— Вставай, шмат жеваного кала, — повторил приказ Санька. — Вот сука, не шелохнётся гад.

— Не могу-у-у я. Не бей, пожалуйста… Бо-о-ольно. Как смогу, так пойду. Пьяный я.

— Вижу, что нетрезвый. Но это не даёт тебе права валяться тут и вонять на три версты. Здесь люди ходят.

Ванька раскорячился на четвереньках и стал похож на низкорослого козла. Правда, без рогов, потому что с женой давно развёлся, но зато с жиденькой клиновидной бородкой. На четырёх костях Санька деревенскому алкашу постоять не дал и заехал ему под дых, убив наповал семерых ни в чём не повинных мух. Навозные вертолёты поднялись в воздух, но верные своему аэродрому, подвергшемуся усиленной бомбардировке, сразу же вернулись и продолжили геройски гибнуть в язвах на пузе. У командного пункта, коим являлся Ванькин мозг, существовала теперь одна боевая задача: не покидать место дислокации даже в случае обнаружения противником. Задачу должен был выполнить язык, оказавшийся дезертиром, потому что команды скудного мозжечка о мирном проведении переговоров не воспринял, приняв зашифрованные мысленные сигналы за приказ, призывающий к активным боевым действиям:

— Никуда я не пойду. Живу в свободной стране. Куда хочу, туда лечу.

— В какой, какой стране? Страна бы очень удивилась, узнав, что такое чмо имеет наглость проживать на её территории.

— Я — не чмо… Я — человек. Ко мне даже перепись населения заходила, — гордо произнёс Ванька.

— Чё ты там вякнул? — только сейчас, кажется, по-настоящему разозлился Санька.

— Человек я! Вот чё! — мягко ответил Забегаев.

Из-за поворота показались Андрей с Митькой. Они шли молча, в ногу. За их спинами шагали девчонки с мокрыми полотенцами на плечах и о чём-то болтали. Санька краем глаза засёк появление ребят и продолжил избивать бедного Ваньку с удесятеренной яростью.

— Остановись! — закричал Спасский и подбежал к брату. — Ты же мой брат! Как же ты можешь?! — Он затряс Саньку за плечи. — Если не прекратишь, я тебя разорву! На части разорву! Как же это?

— Чё ты разорался?.. Давай… бей. Чё встал как вкопанный? Бей, если собственный брат тебе не дороже, чем эта опустившаяся скотина.

— Не скотина, а человек. Сколько можно вас поправлять? — ввязался в диалог Забегаев.

— Скотина, скотина, — весело произнёс подошедший Митька. — Давай-ка, скотина, домой собираться. Полежал и хватит.

Белов поднял Ваньку с земли, перекинул его руку себе через плечи и повёл пьяницу домой.

— Ты — человек, и я — человек. Ты — человек, и я — человек, — всю дорогу твердил Забегаев, а Митька молчал.

— Ну чё ты, Андрюха, так на меня смотришь? Чё ты знаешь о жизни, маменькин сынок. Я армию прошёл, дедовщину. Ты знаешь, как меня долбили? Долбили так, что опухоли на ногах как опара из сапогов вываливались. Я терпел и зарёкся тогда, что, когда сам стану дедом, духов трогать не буду. И не трогал, чёрт тебя подери! Мне хотелось их в клочья рвать, растерзать на куски, как обезьяна газету! Но я терпел и со своими пацанами постоянно схватывался, чтоб не трогали… По уставу гонял, а трогать — не трогал! И ты думаешь, я сломал дедовщину? Хрен там, маменькин ты сынок, студентик ты вшивый, сволочь ты поганая! С моего двора пацан попал во взвод, где я служил… И пишет матери, что его там долбят, измываются над ним. Я их не трогал, а они его… погань. — Санька впал в истерику. — И эту лежащую под забором дрянь надо мочить, чтобы она сдохла поскорей! Иначе такие твари весь мир заполонят!

— Успокойся, — жёстко сказал Андрей. — Хватит хлюздить. Да, я не ходил в армию, но обязательно пойду… С дедовщиной он боролся, герой вшивый. Твой опыт — это не геройство, а банальная человечность. Да, я пойду туда, но не за тем, чтобы соплежуям на вроде тебя было, что ответить.

— Там даже офицеры — суки! Ты просто не сталкивался, — заорал Санька.

— Столкнусь, значит… Ты ж столкнулся в один прекрасный день, и я столкнусь. Только ты не про офицеров сейчас говорил, а про офицерьё. Это две вещи разные. А этого мужика ты обязан был пожалеть. Он итак скоро умрёт. Жизнь тебе проверку устроила. Каждый день нам она проверки готовит, и сегодняшний экзамен ты сдал на кол. Поздравляю… Легко жить среди достойных людей, и самому быть при этом нормальным, но тяжело и почётно находиться там, где твоя работа произойдёт впустую, где с мёртвой точки ни при тебе, ни после тебя ничего не сдвинется. Терпеть надо, стиснув зубы, — понял?

— Во что же тогда остаётся верить? — спросил Санька.

— А верить надо в то, что не будь тебя в данное время, в данном месте с твоими отвергнутыми всеми понятиями, — Земля бы сошла с привычной орбиты, — выверено сказал Андрей.

— А я хочу жить хорошо и не замечать дерьма вокруг… И теперь так и буду делать. Пусть крутятся, как хотят. С этого дня я просто перестаю их замечать. Плевать мне на них с высокой колокольни.

— Знаешь, что мне в голову сейчас пришло. Эти тёмные люди — они же наши учителя, которые своей духовной или телесной немощью показывают нам, как не надо жить. Этому кому-то тоже учить надо. Они и учат, с успехом преподают зло. Магистр отъявленных негодяев или пьяниц, — как тебе?.. По-моему, звучит. Представь, что ты подлец. Но кому, скажи мне, ты будешь сочувствовать в фильмах?.. Правильно, вопреки всему положительным героям. Так в человеке заложено, Саня. И, слава Богу, что так, а не иначе.

Интересное впечатление произвёл разговор на стоявших поблизости девчонок. Для них слова Спасского явно нуждались в переводе. С английским языком, вероятно, были знакомы не все. Только по тому, как на Санькином лице агрессия переросла в нечто другое, девушки определили, что сказанное Андреем — это правильно и умно.

***

Каждые прошедшие сутки Андрей привык оценивать по пятибалльной шкале. Подводить итоги в городе можно было уже по возвращению из университета, в деревне же такая спешка была не допустима. Лишь лёжа в постели, где случайность появления нового события была наименьшей, Спасский брался за выставление отметок в мысленный дневник. Но даже в кровати это было сделать не легко. Анализ поступков говорил, что обычная пятибалльная шкала в сельских условиях не подходит, но он не стал её менять. Чтобы уровень оценки поступков был максимально справедливым, он ввёл понятие цвета. Иногда от этого "двойки" и "тройки" были белого окраса, а "четвёрки" и "пятёрки" чёрного. Сегодняшним днём Андрей был вполне удовлетворён, а собой нет. Чтобы спокойно уснуть ночью для своего же здоровья и нормального настроения, нужно было утром, в обед или вечером что-то хорошее сделать или сказать. Спасский почему-то на сто процентов был уверен, что ежедневный разбор поведения происходит у каждого. Ни капли не сомневаясь в этом, он даже на данную тему ни с кем не заговаривал.

— "А сегодня действительно великий день. Я зависть испытал. Зависть к человеку, который добро сделал, обогнав на этом поприще меня. Молодец Митька-конкурент, но в следующий раз я спуску тебе не дам. А мне казалось, что только я один и способен на поступки… А ещё я смысл жизни сегодня нашёл. И он простой-простой, что аж даже не верится. Не знаю для кого как, а мне теперь намного легче будет. Каждый день буду встречать как последний. И дела не терпят отлагательств. И всё, о чём когда-либо хотел поразмыслить, буду размышлять. Всё, что мечтал когда-нибудь сделать, буду делать, и кому хотел помочь — буду помогать. Ничто меня теперь не удержит: ни молва о моей ненормальности, ни страх перед кем-либо, никто и ничто. А завтра утром проснусь и снова буду готов умереть. К этому надо себя приучить. И солнце тогда светит ярче, и шелест листвы острее ласкает слух, и люди кажутся лучше, и некогда быть несчастным, потому что день… последний. Секунда станет неделей, неделя превратится в месяц, а месяц в год. Год превращается в вечность, бессмертие. Я был, есть и буду. До рождения мой дух пребывал в неведении. Я знал о событиях, которые переживались нашей планетой, переживаются и будут переживаться, но не знал взаимосвязи между тем или иным фактом.

— "Пора. Иди на землю и будь человеком, — наверное, сказал мне Бог, и он имел в виду не только руки и ноги, которые по Его воле должны будут появиться и которые даются абсолютно каждому. — Иди и испытай славу, счастье, любовь. Утоляя инстинкты, радуйся, потому что даже на коротком временном отрезке я тебя не забыл. Но, предаваясь утехам, помни, за чем пришёл, иначе суетное примешь за истину и ничего не поймёшь. Главное, не запутай дух".

Странные у меня мысли, дико странные. Как будто когда-то и впрямь разговаривал с Богом. Да, Он точно есть, потому что, когда я о нём думаю, сил прибавляется и на душе становится светлее. Господь не оставит меня, не даст свернуть с тропы, найдёт способ подсказать, как действовать дальше… Россию захлестнуло неверие. Она, как витязь, загрустивший на распутье от сомнений, которой дорогой идти дальше. 2003 год — время прорыва. Чёртова дюжина лет прошла от начала преобразований, а капитализма по западному образцу не получилось. Это не наше, потому что духовная связь между людьми оборвалась. Все пытаются накопить деньги, обеспечить свою будущность, и брат пошёл на брата не по идейным соображениям, а из-за жалких пачек зелёной бумаги. Невидимая грязная революция вершится в стране. Где крик передовых людей?.. Не слышно крика… Вымерли? Ударились в пьянство? Одурели от полученных свобод? Родник прогрессивной мысли иссяк? Работая на износ, — обогащаться, делать карьеру, веселиться и забываться в крайностях разгула… Вот пропагандируемые принципы нынешней России… Но не для всех. Не для Токарева, Сильвестрова, Васильева и Апполоновой с моей группы, не для Четвертовского и Щербатовой с параллельного потока, не для многих и многих других. Пусть правда в их мыслях ещё не утвердилась окончательно, пусть я только могу угадывать в этих ребятах будущих борцов или, на крайний случай, хороших людей, но хватит и того, что они уже есть, иначе я бы умер от одиночества. Пусть ребята дозревают, а мне некогда. Я пошёл… Твёрдой поступью первых. Я на столько готов, что уйти от проблем народа всё равно не смогу, даже если захочу. Гюго своими "Отверженными" начал пахать на моём сердце, и тогда я мог бы ещё свернуть. Этого не допустил Гоголь, засеявший пашню. Достоевский неусыпно оберегал всходы. Библия собрала урожай и забила им сухие амбары, куда никакая сырость и червяк не проникнут. Кажется, я родился повторно"…

***

Андрей прошёл по тёмному коридору и постучался в дверь каморки:

— Извините, Надежда Ерофеевна. Можно войти?

— Можно, можно… Андрей кажется?

— Да, так меня зовут.

— Наслышана, наслышана про тебя. Чем-то могу помочь?

— Не знаю, как Вам и сказать, — неуверенно произнёс Андрей. — Я по такому вопросу.

— Да не тушуйся ты. Проходи и садись в кресло. В ногах правды нет… Алёна, сообрази нам чайку, — обратилась Надежда Ерофеевна к светловолосой девушке, сидевшей за пультом старой "кометы" и вставлявшей новую кассету.

Пока электрический чайник скоропостижно закипает, введём читателя в курс дела относительно спорной фигуры заведующей. Надежда Ерофеевна — дама бальзаковского возраста, обиженная морщинами, благодаря постоянным сношениям с молодёжью по долгу службы. Вид у неё строгий и панибратский одновременно, из больших глаз видны жерла пушек, но стреляют они исключительно флажками. На протяжении долгих лет она была безраздельной хозяйкой дома культуры, наблюдала за тем, как одно поколение подростков сменяет другое и, в конце концов, пришла к выводу, что всё кончено. С каждым разом ей всё сложнее давалось выходить на работу; в этом году она даже пошла на заведомо непопулярный шаг, отменив танцы по четвергам, потому что ей было нестерпимо наблюдать за истерией пьяных рож и повсеместной распущенности. Сотни деревенских клубов по всей республике нуждались в капитальном ремонте. Районные администрации не могли изыскать средства на реконструкцию сельских домов культуры. Одними ей известными путями Надежде Ерофеевне удалось раздобыть небольшую сумму денег в размере ста тысяч рублей и произвести внутреннюю отделку малого зала. Ремонт в помещении нельзя было назвать идеальным; и всё же новые обои, мраморный пол, побеленный потолок даже по истечении нескольких месяцев производили благоприятное впечатление на ребят. Но прошло время, и побежали по деревне слухи о якобы нецелевом расходовании государственных средств, если выражаться языком штампов. Надежду Ерофеевну стали обвинять в воровстве. Невдомёк было всем, что той ничтожной суммы, которую выделила администрация Алтайского района, едва хватило, чтобы запустить дискотеку. Взлетевшие цены на мраморную плитку, когда только треть пола была застелена, грозили клубу неминуемой заморозкой на неопределённый срок. Скольких нервов стоили заведующей переговоры с рабочими по поводу снижения оплаты за их труд — один Бог знает… А молодёжь её не любила. Не любила за то, что Надежда Ерофеевна боролась с пьянством; за то, что она позволяла себе ответную реакцию на грубость в свой адрес; за то, что мирилась с унижением своего человеческого достоинства, оставаясь на посту заведующей вопреки всему… Разве только за это были озлоблены на неё ребята? Нет. Существовала ещё одна причина — глубокая, не лежащая на поверхности, но на подкорковом уровне ощущаемая каждым подростком. Надежда Ерофеевна по-настоящему любила лишь стены, память о былых временах. Не было у неё блеска уверенности в глазах, когда ей приходилось обращаться к кому-нибудь с назиданием. Слепая пружина долга без искренней веры в преображение человека двигала ею, а молодёжь всегда чувствует фальшь.

— Ну и зачем я тебе понадобилась? — спросила Надежда Ерофеевна.

— Хотим устроить день села. Нам нужна Ваша помощь… Поможете?

— Смотря в чём. Думаешь, я до тебя уже не пыталась? Глупая затея. Мероприятия, задуманные мной, не встречают поддержки.

— Раз задумали — пускай пробуют. Посмотрим, что из этого выйдет, — вмешалась Алёна.

Спасский поднялся с кресла и нервно заходил по коморке:

— От Вас, Алёна, идёт какое-то непонятное мне противопоставление. Это неправильно, необходимо объединиться, — сказал Андрей.

— Всё равно ничего не выйдет. Ты сколько в деревне находишься?.. Всего лишь месяц, два. Здесь не привыкли за что-нибудь отвечать. Все обязанности по организации праздника опять упадут на Надежду Ерофеевну, — сказала Алёна.

Заведующая в знак согласия кивнула головой.

— Менталитет у нас такой. Никто не желает разнообразия, — заметила заведующая.

Ей не понравился этот молодой человек, так бесцеремонно пытавшийся изменить то, что даже ей не под силу. Своим вторжением он нарушал гармонию от приятно-усталого созерцания действительности. Вычерчивая какие-то тайные руны на листке, лежавшем на журнальном столике, Надежда Ерофеевна уже никого не замечала вокруг. Потом оторвалась от своего занятия и заключила:

— Таков уж русский человек… Дурачьё.

Не произнеси заведующая этой фразы, Андрей бы преспокойно удалился, ведь сразу понял, что на поддержку усталой женщины рассчитывать не стоит. Но это последнее слово вырвало у него спокойствие, забыл он и о советах своего брата, который просил его по возможности исключать из речи пространные высказывания и говорить сугубо по делу. Народ в его лице, народ-странник, народ-мученик подвергся сейчас критике. И он, представитель его, вообразил себя последним ответчиком за русских людей перед этой женщиной.

Как он всё же был ещё молод. В бухтах незачерствелого сердца бушевали бури. Вихри романтики, которых боялся как огня, окрыляли существо юноши, поднимали на вершину восторга и низвергали в пучину омута, способствовали обретению внутреннего стержня и разрушали этот стержень до основания. Без беспокойно-романтического восприятия действительности он бы не был тем Спасским, каким его знали. И сейчас Андрей должен был держать ответ. Смириться с тем, что о русском человеке отозвались не злобно даже, а с пренебрежением, он не мог. Только в своём возвышенном умопомрачении Спасский совсем забыл, что имеет дело не с противником, а с частью того целого, зовущегося народом.

— Что Вы сказали? Дурачьё? — вспылил он.

Из Спасского готово было выплеснуться негодование, но этому помешала свершиться хитрая физиономия Белова, высунувшаяся из-за двери и в стельку пьяным голосом попросившая поставить "Тату".

— Вот посмотри на него, и весь сказ, — произнесла заведующая. — А на меня не обижайся… И не красней. С чего вдруг покраснел? Всё, чем могу — помогу. Сегодня после танцев составлю примерный план, а завтра мой младшенький тебе его на велосипеде привезёт. Ненужное вычеркнешь, добавишь кое-что. Всё-таки рада я, что от вас инициатива исходит.

Пристыженный Андрей вышел. Он понял, что Надежда Ерофеевна на него обиды не затаит, а про муки совести надо и вовсе забыть. Таким, как эта женщина, он нужен меньше всего. Хорошим людям немногое надо: просто знать, что рядом есть им подобные.

В танцевальном зале было темно. Вспышки светомузыки через одинаковые временные интервалы освещали помещение и людей. В одну из таких вспышек Андрей увидел стенд, на самом верху которого под воздействием играющего света то исчезала, то вновь появлялась надпись: "Они защищали Родину"

— "Интересно", — подумал Андрей и подошёл к красному щиту.

Старые выцветшие фотографии людей проходили перед его глазами. Солдаты эпохи Второй Мировой, одетые в военную форму, с отеческой суровостью смотрели на ошеломлённого Спасского. К стенду давно уже никто не подходил. Бойцы, отдавшие свои жизни за свободу страны, за светлое будущее потомков, по воле страшного рока были размещены именно здесь, — на одной из стен клуба, — чтобы наблюдать… И не раз им приходилось содрогаться от увиденного.

Спасский посчитал своим долгом останавливаться на каждом лице. В голове восставали строчки знаменитой песни:

Посмотри на моих бойцов

Весь народ помнит их в лицо

И глаза молодых солдат

С фотографий увядших глядят

Этот взгляд, словно высший суд

Для ребят, что сейчас живут

И ребятам нельзя ни солгать, ни обмануть

Ни с пути свернуть.

Многие фамилии были ему знакомы. Скольких трагедий стоила этим людям данная богом судьба родиться в годину великих потрясений. Андрей начал тяжёлый для обеих сторон разговор, но фотокарточки молчали, будто были обижены на кого-то. Осмотр снимков уже подходил к концу, когда произошло то, что заставило Спасского пошатнуться.

— Нет, этого быть не может. Нет, это какая-то ошибка, — бессвязно прошептал он.

Но ошибки не было. Из глубины прошлого, сквозь проблески неумолимых ламп смотрел на него дед — Владимир Каземирович Спасский. Подпись под фотографией гласила: "Старший лейтенант Белов с неизвестным солдатом"

***

…Стоял жаркий июль 42-ого года. Стрелковая дивизия, сформированная в Абакане, получила приказ оборонять правобережье Дона… Шли жестокие кровопролитные бои. Немцы берегли солдат; пехотную мощь рейха гитлеровское командование не спешило бросать на передовую. Наспех вырытые окопы русских утюжила артиллерия, непрерывно бомбила авиация. Полки Красной армии, потерявшие большую часть личного состава, начали переправу на другой берег.

— Твою душу мать-то. Закрепиться бы здесь. Сколько наших впустую полегло… От осколков, снарядов мрем, — а толку? Слышь, боец?

— Вы, товарищ старший лейтенант, вроде и званием не обделены, а понять не можете, что это стратегия.

— Ты откуда такой стратех выискался, что со своим командиром споришь? Откуда родом, — спрашиваю я тебя? Отвечай по форме.

— Рядовой Спасский из-под Киева. Вы меня разве не помните? Был прикомандирован к вашему батальону в качестве связиста на станции Лиски. Нас еще дивизионный фотограф заснял.

— Чой-то говор у тебя не больно хохляцкий, связист.

— Так я институт заканчивал. Могу и по-вашему изъясняться.

— Партийный поди еще?

— Так точно. Коммунист!

— Так вот слушай сюда, коммунист. Я сын кулака из Сибири, и все богатство моей семьи было — две коровы… И власть вашу советскую я не признаю!

— Как вы можете так говорить? — в идеологическом экстазе сказал Спасский. — Да Вас за такие слова по суду военного времени…

— Молчать! — рявкнул командир. — Если ты не дурак, то уже бы давно понял, что батальоны переправляются, а мы сидим здесь. Когда ты передал мне трубку, от комдива был получен приказ прикрывать отступление. Мы остаемся здесь, солдат.

Спасский осел в окоп и взялся за голову. Старший лейтенант уже пожалел, что убил в своем подчиненном надежду и теперь задумал исправить положение. Жесткий колючий голос командира, повышающийся на каждом слове, но, однако, не утративший за год войны свежести молодости, в следующую минуту обмяк:

— Слышь, сынок, — сказал старший лейтенант, хотя всего на семь лет был старше подчиненного. — Не до убеждений сейчас, своих прикрываем. И сегодня, связист ты мой дорогой, сверстниками станем. Только не по рождению, а по смерти. Окоп этот — наша мать теперь.

В ответ раздалось сдавленное рыдание. Володя накрыл лицо каской, стесняясь своей слабости.

— "Дурак проклятый. Зачем я дал ему понять, что мы обречены"?

— Не хочу-у-у умирать, не хочу-у-у. Мне всего девятнадцать, товарищ старший лейтенант. У меня даже девушки не было-о-о, — застонал Спасский.

— Поплачь, солдат. Не стесняйся. Мне самому выть охота, да должность не позволяет… Поплачь о нас… Обо мне, о ребятах.

Володя искоса посмотрел на своего командира. Неопытному рядовому не дано было узреть офицерской хитрости.

— Да, Спасский, — видно судьба. Не умрешь ты, гад эдакий, в бою вместе со всеми. И за что такой вот дрянной сволочи, как ты, счастье жить? Прямо не знаю. Я вот во сто крат лучше тебя, а должен погибнуть.

— В свое наглое вранье Белов и сам уже верил.

— Брешете, товарищ старший лейтенант.

— "Конечно, брешу, — подумал Белов. — Но как брешу — не всякому дано".

По тому, как напрягся подчиненный и всем телом подался вперед, чтобы услышать что-то еще, Белов понял, что лгать необходимо дальше:

— Письма, которые я домой отписал, отправишь по адресу. Сына… Хотя нет, внука… Значит, внука назовешь в честь своего геройского командира — Андреем. Понял?

— Ага, — с наивной радостью в голосе сказал Володя, но потом вдруг помрачнел и спросил: "А как вы определили, что я не погибну"?

— "Вот гад. Доказательства ему подавай, — подумал лейтенант. — Как будто только о нем я сейчас должен думать".

В эти, может быть, последние мгновенья, которые отвела ему жизнь, старший лейтенант совсем забыл о себе, своих близких и родных, ждавших его за тысячи километров от этого проклятого Богом окопа. Около сотни бойцов, жалкие остатки полнокровного батальона после четырех дней обороны ждали его команд.

— Как определил-то? Да очень просто, солдат, — скороговоркой произнес Белов, так как заметил в бинокль, что у немцев начались передвижения. — Перегруппировываются гады, щас попрут. Дожать хотят, твою душу мать. Им уже не этот — им тот берег подавай. Нет уж, — выкусите! Через Сибирь пойдете!.. А насчет тебя?.. Дак у тебя на роже написано, что жить и жить. Веришь мне?

— Верю, товарищ старший лейтенант.

— "Командир батальона мёртв. Из офицерского состава только я один. Кругом новобранцы. А если побегут? Через минут тридцать тут такая каша заварится, что как бы самому не струхнуть. Кучу воронья на себя стянем… И почему я?.. Да потому что я, твою душу мать. Да потому, что кроме меня некому. Двадцать семь лет чего-то боялся, чему-то радовался, кого-то любил и ненавидел, — и к чему пришёл? А пришёл к тому, что, даже зная, что через час здесь будут валяться трупы и я в их числе, некогда подвести итоги, потому что батальон на мне. И эта чёртова тишина, она мне уши разрывает; уж лучше б снаряды рвались, ей-богу. Страх от этой тишины", — подумал Белов.

— Товарищ старший лейтенант, с Вас пот бежит, — произнёс Володя.

— Жара, Спасский, жара… Давай-ка дуй по окопу и всем передай, что ожидается наступление, а отступление ложное. Придумай чего-нибудь. Ты ж ведь грамотный стратех — вот и придумай. Давай, давай, родимый — дуй уже.

Получив приказ, Володя, пригнувшись, побежал по окопу.

— Стой! — крикнул Белов. — Захвати у старшины Забелина гармонь! Играть буду!

— Разве это соответствует ситуации? — с удивлением воскликнул Володя. — Может лучше…

— Не рассуждать, рядовой! Или ты забыл кто здесь командир?.. Выполнять!

— Есть!

Развернулась гармонь. Налились силой меха, полыхнули жаром. Тишина побежала, а вдогонку надрывным мотивом полилась русская песня, вобрав в себя горечь людей, ширь бескрайних степей, синий полог лесов, разливы рек… Нет преград для нашей песни. Русский человек рождается и умирает; песня же только рождается. Однажды прозвучав, притаится она в траве-мураве, лесной чаще, морщинах скал и часа своего ждёт. И лишь дотронется до неё памятью человек, — оживают слова, пробуждается музыка. Запоют наши люди и освобождаются из оков рабства их души, чтобы лететь в небеса и прикоснуться к вечной правде о жизни.

Пел старший лейтенант, хорошо пел. Нерастраченная молодость сквозила в голосе. И для кого он пел — Андрей Белов знал. Для тех, кто, умываясь кровавым потом, ушёл за Дон и оставил их здесь на растерзание; для тех, кто в бессмысленной ярости заблуждения, не понимая законов российской истории, говорящей, что народу нашему дороже свободная нищета, чем золотая клетка сытости, — готовились обрушить последние атаки на сибирский батальон; и для тех, кто должен был сегодня принести себя в жертву будущим победам.

Не героями были бойцы второго батальона в июльский полдень 42-ого. Герои увешены медалями, почивают на лаврах славы, пользуются людским уважением и любовью. Когда дивизии пятятся назад, никому нет дела до того, как и для чего гибнут маленькие подразделения, чтобы обеспечить минимальные потери армий. Подвиг придуман для тех, кто молниеносным победным маршем берёт города и освобождает страны. Солдат же, отдавших свои жизни на правом берегу Дона, завтра забудут; не принято вспоминать тех, кто сгорел в огне поражений. Немецкие похоронные команды, конечно, не из гуманных соображений, а, боясь распространения эпидемий, "придадут" русских войнов земле, свалив их в одну кучу на дно неглубокой траншеи.

Кем же тогда были эти бойцы, если не героями? Может быть, теми самыми патриотами, которые на всех площадях трубят о своей любви к Отечеству? Нет, конечно. Оставленные на растерзание, они меньше всего хотели умирать даже из преданности Родине. Когда Спасский нёсся по окопу и неестественным голосом кричал о грядущем наступлении, каждый первый вдруг понял, что это конец; но никто из бойцов не сказал об этом вслух, чтобы не упали духом другие. Солдаты спешили вспомнить о доме; подумать о своих жёнах, которым придётся в одиночку поднимать детей; о матерях, поседеющих после известия о смерти мужа или сына.

Зря боялся комроты, в одночасье ставший комбатом, что у его подчинённых сдадут нервы. Никто не отступил в тот день. Пронизанные духом братства, когда от более отважных переходит смелость к менее сильным, — люди в окопах выстоят, вымостив кровью дорогу отступающим полкам.

Они были не героями и не патриотами, а достойными сыновьями своего народа, в котором в нужный момент стирается эгоизм отдельной личности и вырастает личность самоотречённая.

И если ты, дорогой читатель, в это трудное для России время вдруг почувствовал, что распрощался с равнодушием по отношению к окружающей тебя действительности — знай: в тебе живёт душа твоего народа. Не ищи суетных наград. Когда ты найдёшь в себе силы что-то менять, передовая жизни станет твоим вторым домом. Твоя главная награда — понимание проблем и возможность их тут же решать. Не завидная учесть ожидает тех, кто, как премудрый пескарь, захочет спрятаться в тылу, потому что вечный удел этих людей — пустота и одиночество.

Голос старшего лейтенанта, не выдержав напряжения последних минут, начал срываться. Бойцы не дали, подхватили песню. Наполнилась многоголосым звучаньем донская степь… Левый берег вздрогнул, сопереживая правому. Казачья река замедлил течение и без того неторопливых вод, чтобы посмотреть… посмотреть на то, как Сибирь будет сражаться за Дон.

Скрываясь в чёрной тени танков, немецкая пехота перешла в наступление. Стальные громады залпами орудий начали смешивать с землёй солдат второго батальона. Смерть зашла в окопы и теперь не спешила, приглядывалась и рассуждала сама себе, к кому сейчас подойти, а кого на потом оставить. Под капюшоном играла дьявольская усмешка. С сатанинской радостью разгуливала она промеж людей, и всё её визгливо-мелочное существо бесновалось при мысли о том, что никто из вверенных ей сегодня подопечных никогда не узнает старости. Поглядывая в сторону надвигавшихся гитлеровцев, в адрес которых пока не раздалось ни единого выстрела, смерть испытывала наслаждение оттого, что не надо суетиться и производила свою грязную работу в русском окопе с медлительным качеством. За всю историю мира загробная нечисть не обошла стороной ни одного человека; у неё было чёткое правило, соблюдением которого могут похвастать немногие… Смерть не брала взяток…

— Ближе, подойдите ближе, — спокойно шептал сержант Богучаров, припав к противотанковому ружью.

Таёжный егерь, он не интересовался людьми. Запахи прелой хвои, свист падающей с кедрача шишки, мягкий настил мха, замысловатые рисунки звериных троп — вечным спокойствием манили к себе Силантия Богучарова. Когда он два раза в год покидал свою сторожку, чтобы выполнить норму по сдаче песцовых и беличьих шкур, то заболевал и стремился в тайгу, ставшую его домом.

Сейчас на Богучарова ползли танки, и только их на войне сержант считал достойными противниками, как медведя в тайге, на которого не раз выходил с рогатиной. Пехота не по нему. Пусть с ней воюют другие. Страна сражалась с фашистской Германией, он — с танками.

— Вот теперь пора, — сказал себе Богучаров и выстрелил.

Меткая рука охотника не дала сбоя. Имперский колосс задымился. Из люка выскакивали люди в чёрной форме, и сержант по-детски удивился этому, как и прежде удивлялся, что такими смертоносными машинами управляют люди. Сегодня Богучаров не чувствовал себя дичью. При нём было смазанное до винтика, хорошо пристрелянное ружьё.

— Ну чё приуныли, сынки? Чего приуныли? Сейчас не страшно. Страшно, когда вплотную подойдёт. Боюсь, штыковой не избежать, — обратился старшина Забелин к двум новобранцам, находящимся в окопе с ним по соседству.

— А мы и не боимся! Правда, Жора? Чего их бояться, гадов, — хорохорясь, ответил один из новобранцев, подмигнув своему другу.

— Врёшь ты всё, Борямба. Даже щас врёшь… Лично мне боязно. Мы стреляем, а они всё идут и идут. Хрен их чё остановит, — сказал Жора, не отрываясь от прицела винтовки.

— Ладно. Чего врать действительно, — и мне страшно, — не зная, куда убежать глазами, сказал Борямба. — Куда ж без этого?

— То-то и оно, ребятки, — прикрикнул старшина и застрочил из "максима".

Немцы подступали всё ближе и ближе. Уже можно было разглядеть их лица.

— Интересно, как там у других обстановка? — спросил вечно любопытный Жора, посмотрев в обе стороны окопа.

— Свой фронт держи, солдат, — глухо сказал старшина, вставляя новую пулемётную ленту. — Не твоего ума дело, что творится у других. Метр вправо, метр влево вдаль от окопа — твой фронт. Там твой враг. Заруби это на своём мокром носу, парень.

— А если?

— На войне не бывает "если", сопляк, — разозлился старшина. — Будешь думать за всех — допустишь прорыв на своём участке… А теперь меняем положение, пристреливаются курвы.

Очередь из автомата взрыхлила землю, где только что находились трое.

— Вот ведь как бывает, если думать, а не думать "если".

С таким старшиной молодые ребята почувствовали себя спокойней; им на миг показалось, что сейчас они проходят военно-теоретическую подготовку без какой-либо опасности для жизни, как и в Абакане несколькими месяцами раньше.

— А старший лейтенант, пославший этого солдата — он ведь… сам знает, что никакого наступления не будет… Мы все погибнем, все, — ощутив сухость во рту, забормотал Борямба.

— Цыц, паникёр! Это он за-ради нас сделал, чтоб раньше сроку от страха не сдохли, — резко одёрнул старшина. — Есть шанс ребятки, точно вам говорю. Быстро поглядите назад. Переправа почти закончена. Надо только с этими расхлебаться (кивком головы он указал в сторону немцев) и всё. До своих вплавь доберёмся.

— Сколько до них? — спросил Борямба.

— Сейчас метров сто — не больше, — ответил Жора и плотно прижался к земле. — Господи, как их много-то.

— Много говоришь?! Ща проредим, — злобно процедил старшина.

"Максим" зарокотал, выплёвывая пули. Цепь наступающих гитлеровцев залегла под ураганным огнём. Когда пулемёт смолк — снова поднялась, но не вся. В одном месте зияла дыра — дело рук Забелина. Отрывистые, похожие на собачий лай выкрики немецкого офицера, законопатили просеку. Линия наступления вновь стала цельной.

— Да-а-а, — протянул Жора, — как будто и не стреляли.

— Вот так проредил, — согласился старшина. — Так, ребятки. Скоро говорить будет некогда. Скажу вам как на духу. Медали свои боевые заработал я трусостью. Только в опасности все назад норовят побежать, а мне, чем страшней, — тем быстрей я вперёд мчусь. Завсегда в первых рядах и ни разу не ранило. Вот вам оборотная сторона храбрости.

— Батальё-о-о-он!.. Штыки-и-и… примкну-у-уть!.. В атаку-у-у… за мно-о-ой… Ура-А-А — богатырским криком разнеслась по выжженной степи команда старшего лейтенанта.

Как один поднялись из окопов бойцы. Только Богучаров не дёрнулся с места. Пехота не по нему; он истребитель танков. Зажав в руках две связки гранат, сибирский охотник по-пластунски пополз вслед прорвавшимся за линию обороны "тиграм".

— "Неужели прослаб? Раз прослаб — расплачивайся", — была последняя мысль сержанта Богучарова.

Рукопашная схватка была короткой. Батальон навсегда остался лежать в донских степях. Пройдёт время. Братская могила порастёт травой, забытая людьми… Побегут годы, на свет появятся дети, которые, быть может, прочтут о славном боевом пути Пирятинской гвардейской. Не каждому будет понятно, за что сражались их деды, а кто поймёт и проникнется болью, тот не станет сетовать на положение в государстве и отныне начнёт жить не в стране, а на Родине…

Владимир Спасский выжил, прошёл через концентрационные лагеря Германии, а затем и России. Потом будет Сибирь — суровый таёжный край, которого поначалу люди боятся, а после не мыслят себя в ином месте. Он переживёт вождя народов всего на шесть лет, так и не смыв с себя прилепленной государством печати врага и предателя; за неосторожность остаться в живых после попадания фашистской пули должны будут расплачиваться дети.

— Ну, здравствуй дед. Вот и свиделись. Не переживай, солдат. Сейчас я всё поправлю, — сказал Андрей, достал из кармана пиджака ручку, перечеркнул надпись " с неизвестным солдатом" и вывел над ней "с гвардии рядовым Владимиром Спасским".

Внук, встретившийся с дедом, сегодня ещё раз убедился, что его появление в деревне нельзя назвать случайным. С этой мыслью пришло спокойствие; путь выбран правильно, свернуть с него нельзя, а значит, следует идти и вести за собой людей. Андрей каким-то непонятным сверхъестественным чутьём угадывал, что в конце будет что-то страшное, которое откроет дорогу прекрасному. Ему, как и Моисею в незапамятные времена, не будет позволено вступить на землю обетованную. Он может только незримо ощущать её присутствие и стать факелом в тёмном длинном тоннеле. Его участь — радоваться своему то ярко пылающему, то еле мерцающему свечению во мраке, и видеть впереди узкую полоску света, за которой другая жизнь.

***

На следующее утро Андрей ознакомился с примерным планом праздника, который предложила заведующая, и понял, что никаких сложностей с проведением мероприятия не будет. Грандиозного зрелища из дня села, конечно, не выйдет после того, что предложила Надежда Ерофеевна, но, исходя из реалий сегодняшнего дня, ставка на пышность предполагаемых торжеств могла бы привести только к провалу.

— "Главное, провести. Красивым и запоминающимся его сделает то, что он первый", — подумал Андрей.

Будущему празднику не хватало трёх вещей, которые намеревался вставить Спасский: салюта, водружения флага и официальности. Он решил, что пиротехнику попросит у своего бывшего одноклассника; а флаг они сделают сами. Что касаемо придания мероприятию общегосударственной значимости, то тут ему в голову пришла только одна идея: написание писем сильным мира сего.

Не откладывая дела в долгий ящик, Андрей приготовил бумагу, удобно расположился за письменным столом, но тут же стушевался. Возник вопрос: кому писать? Перебрав в памяти современных общественных и политических деятелей, Спасский не нашёл ни одного достойного. Правда, тут же обругал себя за дурные мысли и сосредоточился. После напряжённой работы ума, Спасский вывел пятёрку, которой напишет. Президент — раз, Познер — два, Парфёнов — три, Солженицын — четыре, Явлинский — пять. От первого нужна поздравительная телеграмма — не более. Даже сухие предложения, отдающие речевыми штампами, наверняка заставят Кайбалы вздрогнуть, а вместе с деревней вздрогнет и вся республика, как это уже было однажды после спиртовых погромов. Сам Спасский, конечно же, не нуждался в поддержке Путина, чего никак нельзя было сказать о деревенских, всё ещё не потерявших веры в мудрость и открытость главы государства. Прямо к президенту письмо, безусловно, не попадёт, и Андрей это знал; десятки тысяч людей ежегодно закидывают Путина различными просьбами и жалобами. Он просто решил для себя, что сделает каждую строчку на бумаге убойной, чтобы ёкнуло в сердце прежде всего у чиновника, занимающегося разбором корреспонденции. Познер имеет связи в деловых кругах, и, несомненно, поможет с инвесторами, если, конечно, то, о чём он говорит с экрана телевизора, — не правильные совместные мысли огромного количества людей из его команды, а собственная гражданская позиция. Он напишет ему, что деревня умирает, и не солжет при этом, ведь она действительно умирает, потому что почти все населяющие её люди работают в городе. Парфёнову он после недолгих раздумий решил не писать, так как тот может нагрянуть со своей съёмочной группой и наломать дров в березняке пафоса или сосновом бору полуприкрытой язвительности, сделав передачу в стиле "вакханалии на руинах"; он ведь не может знать, что в Сибири народ пусть и сильный, но при всём этом очень ранимый. Явлинский — политик из разряда слабых, но это обстоятельство до сих пор не мешало ему иметь избирателей, которых Андрей высокопарно называл некоронованными царями страны, а царей, к сожалению, а может для кого и, к счастью, не бывает много.

— "Я напишу ему не о деревне даже, а о студенческой молодёжи. Пусть знает, что не одинок", — подумал Андрей и улыбнулся.

Бородатого интеллигента Солженицына Спасский боялся как огня, но потом пришёл к мнению, что огня он на сегодняшний день боится всё же больше, поэтому на писателя чистый листок тоже заготовил, хотя раньше никогда бы не решился своим письмом оторвать постаревшего современника от "бичующей лиры".

День почти вплотную подступил к вечеру, а Андрей не вылезал из-за стола. Пот градом бежал по его спине. Он писал черновые варианты, чтобы поздно ночью перенести отточенные как бритва мысли на белые листы. Несколько раз в комнату заходила бабушка со словами:

— Андрюшенька, поел бы.

На такие предложения Спасский отрицательно качал головой. Он упрекал себя за то, что не может сегодня отвлечься на помощь по хозяйству, хоть и должен. В девять вечера в комнату заглянул Санька:

— Брось, брат, калякать. Пустая затея. Пойдём-ка лучше на танцы.

— Иди, а я попозже подтянусь, — глухо ответила сгорбленная над очередным черновиком письма фигура Андрея.

Как же он мог танцевать, когда искренне полагал, что в скором времени его строки будут прочитаны, а люди, к которым он обращался засыпят его кто поздравлениями, кто советами, а кто и конкретной помощью. Он, отдавший целый день кропотливый подбор слов, надеялся на силу своих фраз, ведь судьба деревни зависела от того, что завтра будет запечатано в конверты и по найденным в интернете адресам отправлено по почте.

Ровно в одиннадцать кто-то постучался в окошко. Андрей подошёл к окну и отодвинул занавески. Свет в комнате мешал ему разглядеть ночного гостя, и он щёлкнул по выключателю. Лицо, расплющенное от прикосновения к стеклу, заставило его улыбнуться. Он узнал Наташу и в следующую минуту уже был за оградой.

— Привет, Наталья. Как там в клубе? — обратился он к девушке.

— Как обычно… Пойдём прогуляемся.

— Можно.

— Если осторожно, — сказала Наташа и засмеялась.

— Тёплый вечер. А куда направимся?

— Куда угодно, лишь бы не на танцы. Маршрут можешь выбрать сам… Ах, да! А чем ты сейчас занимался?

— Да так, ничем особенным. Просто лежал, — сказал Андрей и устыдился лжи.

Он боялся показаться наивным девушке и себе, но тут же понял, что таковым и является.

Шли по улице. Серебряный лунный свет лежал на асфальте. Оживлённо беседуя, пара, сама того не заметив, оказалась за Малым мостом. Двадцать лет назад в такую же июльскую ночь по лесу за мостом гуляли отец и мать Наташи, но сейчас Спасскому и Заваровой казалось, что они здесь первые, и окружающая их красота только для них. Ночная природа и не пыталась разуверить ребят, хотя помнила, как многие предшествующие поколения кайбальцев плели в этом сказочном лесу плотские венки любви. Когда-то и брат Наташи был зачат здесь…

Притихли тополи, перестали шушукаться между собой о людских судьбах и обратились в слух.

— Волшебная ночь. Не правда ли, Андрей? Посмотри, какие звёзды над нами, — шёпотом произнесла Наташа, боясь спугнуть тишину.

— Ты права. Только знаешь, многие из них погасли давным-давно, но продолжают нести свет на нашу планету через холод космического пространства. Люди никогда не устанут смотреть на звёзды… Им просто кажется, что они устали, а на самом деле это всего лишь голова затекла.

— Если, конечно, не наблюдать за ними лёжа, — сказала Наташа.

От слов девушки Андрея будто током ударило. Они прилегли на мягкую траву и взялись за руки. Диалог оборвался. Парень с девушкой, не сговариваясь, думали об одном. Сейчас они пытались проникнуть в тайны мироздания; хотя бы раз в жизни это происходит с каждым, особенно в ночную пору.

— Словно кто-то расшил небосклон и приклеил луну. Мы всё чудес ждём, а они рядом. Надо просто научиться видеть их в обыденной жизни, — нарушил молчание Андрей.

— Ты смотришь наверх? — спросила Наташа.

— Да… Больше смотреть некуда.

— Запомни это небо, потому что таким будет наш флаг. Я беру это на себя.

— А древко я сделаю из граблей, — сказал Андрей. — Я как раз хотел поручить тебе одно дело: подыскать подходящую материю для полотнища и нитки для звёзд.

— Я думаю, что будет классно.

— А может утопия? Может, ничего не надо? Если бы кто-нибудь со стороны узнал, какие веяния проникли в деревню не без моего участия, нас бы всех без исключения на смех подняли, — сказал Андрей в надежде услышать опровержение, но, зная наверняка, что не получит его.

Призрак неверия прокрался в душу и начал медленно пожирать юношу.

— Я не знаю, что такое утопия, но, кажется, поняла тебя, — сказала Наташа, а затем её мягкий голос окреп, зазвенел железом. — А ты что думал? Тебя и сейчас считают слегка ненормальным, но, например, этот разбойник Митька обмолвился как-то, что за этого типчика, — так он назвал тебя, — он любому голову оторвёт. "С этим спасом, — сказал он, — даже стоять рядом тяжело, а не то, что говорить. С его понятиями легко вляпаться в какую-нибудь историю. В этот момент я должен находиться рядом с этим безмозглым, чтобы отвести удар". Шаповал, Сага, Забелин и другие ребята поддержали Белова. Если ты после всего этого отступишь, то грош тебе цена, Андрей. Подло будет с твоей стороны бросить нас всех на произвол судьбы. Ты человек новой эры, и сам это знаешь. И я… люблю тебя, потому что через тебя мне удалось полюбить мир и его грязь.

Губы молодых людей слились в поцелуе, глаза закрылись. Руки Андрея обвили гибкий стан девушки. Старый как мир инстинкт отключил рассудок, и тела всё плотнее стали прижиматься друг к другу.

— Нет, нельзя так. Это неправильно, — лихорадочно произнёс Андрей и отстранил от себя Наташу. — Мы же не животные. Прости, но я не люблю тебя. Даже если… Нет, и тогда я всё равно не имел бы права. Ты должна меня понять. Прости.

— Замолчи, — прошептала Наташа. — Я ничего не требую от тебя. Только одну ночь, одну только ночь. Я никому такого не говорила. Подари мне сегодня свои ласки, а завтра можешь вытирать об меня ноги. Ради тебя я всё стерплю… Бери меня… Я — твоя.

Она нежно притянула его к себе. Горячей дрожью обдало организм Андрея от близости зовущего женского тела. Воля юноши таяла с каждой секундой, как тает, чернеет, оседает мартовский снег в лучах весеннего солнца. То застенчиво и ласково, то с бесстыдной яростью сжимала она его в своих объятьях. Нравственные устои, которыми гордился Андрей, несмотря на их противоположность современным взглядам общества, крошились в столкновении с реальным испытанием. Куда, в какие земли побежала его твёрдость, — Спасский не успел разглядеть. Он почти потерял контроль над собой, почти смирился с тем, что в омуте страсти утонет его свобода… Да, кажется, выходил срок его независимости. Вода точила камень.

Но одна мысль каким-то чудом задержалась в голове Андрея, не ударилась в позорное бегство вместе с остальными и начала возводить неприступную крепость на развалинах воспалённого мозга. Короткая такая мыслишка, но уверенная, что её можно развить. "Меня засекли", — обрадовалась мыслишка и уцепилась за провода-извилины. "А что будет завтра, Андрей", — вопила она в правом полушарии мозга. Потом эта мыслишка, не до конца убеждённая в победе, начала озорничать в левом. Не удовлетворившись и этим, она расшиперилась на Чёртовом мосту между полушариями и стала его раскачивать. Вниз полетели камни: "А… что… будет… завтра… Андрей"? Бульк… бульк… бульк… бульк… и контрольный бульк.

— Наташа, я не могу, — смущённо произнёс Андрей.

— Брезгуешь мной?.. И ты такой же, как все. Уходи… Я не хочу тебя больше видеть. Ненавижу тебя, — заявила девушка, уткнулась лицом в траву и расплакалась.

Он привстал на колено, склонился над ней и поцеловал её в голову.

— Дело не в тебе, а во мне. Ты красивая, найдёшь себе хорошего парня, нарожаешь детишек, — ласково сказал он.

— А ты?

— А я буду свидетелем на свадьбе. Позовёшь меня?

— Кто ж меня возьмёт?! Я ж проститутка, торговка телом! Ты это знаешь, и всё равно хочешь сделать мне больно, — произнесла Наташа, всхлипывая.

— Но…

— Не надо. Я тебя люблю. Как ты не можешь этого понять, глупенький.

— Хватит реветь. Я для другого рождён, и себе не принадлежу, — грубо отрезал Андрей.

— Да ты просто возомнил о себе не весть что, — перестав плакать, сказала Наташа.

Спасский приложил руку к сердцу. Оно билось ровно.

— Пульс не учащённый. Твои слова меня не задели. Когда кто-то говорит правду в отношении меня, я испытываю стыд. Сейчас этого нет.

— Да ты просто бесчувственный робот, равнодушный киборг. Будь проще, и люди к тебе потянутся.

— Хочешь, чтобы я стал простым как три рубля, а мою жизнь приравняли к жвачке со вкусом земляники, приобретённой в ларьке за эти ничтожные деньги? Пожевали, сладость иссякла… и выплюнули. А я всё-таки предпочитаю быть сторублёвой купюрой, от которой поначалу и избавиться то тяжело, потому что от её присутствия в правом кармане чувствуешь себя в относительной безопасности. Сотня знает себе цену, у неё за единицей два нуля. Значит, она не бахвалится. Три рубля сотрутся, заляпаются в руках, подарят сиюминутную радость-жвачку, а у сотни другая судьба. На неё многое можно купить: жвачку, хлеб, молоко, таблетки от головы… Ещё и сдача останется.

— Мания величия, — сказала Наташа.

— Нет, слабины я себе не дам. Нигде, никогда, ни при каких обстоятельствах. Чтобы кому-то что-то рассказывать, надо самому быть чистым… кристально чистым. Знаешь, кого мне жаль больше всего? Тех, кто запачкал себя в 90-ых, а потом решил стать законопослушным гражданином. В эпоху дикой, дикой России они бесчинствовали, и у некоторых из них должен был появиться стыд за совершённые преступления. Я бы принял их раскаяние, потому что они тоже люди, обыкновенные грешники, только в масштабах страны. Только там круговая порука, и они дискредитируют и подавят любого, если кто-то из их среды захочет открыть нам правду о совершенных злодеяниях. Поэтому все они должны будут красиво уйти и дать дорогу другим. Все, абсолютно все… До последнего человека.

— Что ты всё о стране да о стране? Нас же никто не увидит, мы с тобой здесь одни.

— Кроме нас с тобой здесь, как минимум, ещё двое, — сказал Андрей.

— Кто же эти невидимые? — спросила Наташа и с интересом стала осматриваться.

— Как кто? — искренне удивился Андрей. — Бог и совесть.

— Какой ты всё-таки странный. Таких, как ты, уже не осталось.

— Здесь ты страшно заблуждаешься… Они как раз только начали появляться.

— Кого же ты боишься больше: Бога или совести?

— Совести, — не задумываясь, ответил Андрей.

— Почему?

— Потому что Бог милостив и может простить, а совесть — никогда. Она у меня такая, что только и ждёт, чтобы я оступился, осквернил себя. Она — дремлющий вулкан, мечтающий облить меня лавой. Кого-то она делает лучше, а меня заводит в самокопание. Я хочу быть примером, а она, гадина, бичует меня и приговаривает: "А вспомни то-то или то-то". И я вспоминаю, а потом не могу сделать то, что должен… Лучше бы её не было.

— Бессовестный человек, даже если он хороший, — не человек, а фанатик. За фанатиками могут пойти только слепцы, потерявшие души. Разве тебе этого надо? Знай, что у нас нет конченых ребят, как ты наверняка про себя думаешь. Они, не дай Бог, решат ненароком, что ты святой и будут требовать от тебя невозможного… Живи вместе с ними, меняйся вместе с ними, учи их и учись у них. Они должны чувствовать свободными рядом с тобой, а незакомплексованными. Позволь им смотреть не на тебя, а вместе с тобой… вперёд. Подумай на досуге о том, что, может быть сегодня я тебя… Хотя ладно. Пока.

— Ты?.. Как?! Нет!.. Откуда в тебе? — бессвязно прошептал Андрей в след удалявшейся девушке.

До этой ночи никто не мог вскрыть его сущности, а ей удалось. Наташа обнаружила его бастион, который он спрятал от всех далеко-далеко. Спрятал и постарался забыть о местонахождении ненавистной твердыни. А там (Андрей скрывал это даже от себя самого) пряталась за стенами гордыня. Девушка подобрала ключи, отомкнула ворота, и бесформенная гадина вылезла на свободу.

— Стой! Кто ты такая? Я первый среди всех вас, и вдолблю каждому то, что считаю нужным! А ты… ты, проститутка, будешь учить меня?! Не доросла до меня! Поняла? — закричал он на весь лес сумасшедшим голосом.

Она услышала страшный крик, обернулась и замерла на месте. Тёплая улыбка озарила её лицо. Андрей впился в глаза девушки. Ненависти в них не было, издевательства тоже. Он вдруг понял, почему захотел окликнуть Наташу. Конечно, чтобы заглянуть ей в глаза и в девичьем зеркале души увидеть отражение собственной злобы. Короткометражный взгляд девушки обнял его и потушил ярость, отрицательная энергия протиснулась в её зрачки, но обратно не вышла. Спасский вздрогнул и потерял сознание. Когда он очнулся, Наташа гладила его волосы.

— Раньше у меня не было обмороков… Слабак, — сказал Андрей.

— Тебе легче? — спросила она.

— Да, будто камень с души спал. Прости меня, если сможешь. Россия женщинами, подобными тебе, жива. А я думал, что их нет. Так… плод воображения поэтов. Два столетия пролетело, а Татьяна жива. Видоизменилась немного правда.

— Ты бредишь. Меня зовут Наташа, а тебе надо успокоиться, отдохнуть; нельзя жить в таком напряжении.

— Я в здравом уме.

— Тебе надо прилечь.

— И этих Татьян — миллион, а Пушкин — пророк! — не унимался Андрей. — Какое время года любишь? Отвечай, не задумываясь!

— Зиму… Поскорей бы она пришла, — мечтательно сказала Наташа.

— Ай да Пушкин, ай да сукин сын.

— Я что-то не так сказала? Разочаровала тебя?.. Но всё-таки зиму, Андрей. Когда с неба спускаются снежные хлопья, я начинаю верить в сказку. Всё белое вокруг, чистое. Ты помнишь, какая стоит тишина после того, как ляжет первый снег? Люди вдыхают морозную свежесть и знают, что Новый год не за горами. Главное, чтобы снег падал ночью. Я всегда чувствую, какого числа это произойдёт и просыпаюсь ранним утром, когда ещё темно, но вот-вот наступит рассвет. Стою на крыльце и боюсь с него спуститься, чтобы, ступая по ограде, первозданной белизны не нарушить. Дед Мороз, он тоже есть. Дядя Петя Бакайкин, конечно, похож на него, но какой-то смешной и пьяненький. А настоящий Дед Мороз неторопливым шагом идёт с севера через дремучие русские леса, а не мчится на тройке, как все привыкли думать. Он важный и добрый, суровый немного. Он любит взрослых и детишек, но никогда не показывается им на глаза, потому что люди ему сначала обрадуются, а потом прогонят, если он откажется от стопки. А я этого не хочу. Пусть лучше разговаривает с деревьями, зверями и птицами. Они никогда его не придадут, потому что мудрее людей… Лесные жители, как могут, удерживают Деда Мороза, а он вопреки уговорам идёт в города и сёла… Он всё ещё верит в нас. Подойдёт к окнам, погрустит, распишется узорами на стёклах и, опираясь на посох, пускается в обратный путь… Что-то я замечталась. Ты не посмеёшься надо мной?

— Что ты, Татьяна.

— Ладно, пусть я буду Татьяной, если тебе так хочется. Ты, наверное, её любишь? Ведь так?

В голосе Наташи Андрей различил нотки ревности, и он улыбнулся.

— Наташа, я кое-что хотел у тебя узнать. Где живёт Василиса Прокопьевна?

— Зачем тебе?

— Надо, — загадочно произнёс Андрей.

— По Гагарина. Могу и дом показать.

***

Василиса Прокопьевна полностью подготовилась к уходу из жизни. Она загодя составила завещание, по которому усадьба и весь нехитрый домашний скарб после её смерти должны будут перейти во владение единственного сына. Чтобы не утруждать Кирюшку излишними хлопотами, которых и так будет предостаточно в связи с похоронами, — прополола огород, подмела в ограде, сделала генеральную уборку в доме. Неприкосновенный запас денег, оставленный на чёрный день, она достала из шифоньера и положила на стол. Теперь Василиса Прокопьевна была спокойна; у сына не должно было возникнуть проблем ни с покупкой гроба и ритуальных принадлежностей, ни с продуктами на проведение поминок.

Верёвка с петлёй и крохотный кусок хозяйственного мыла уже три дня покоились возле домашнего порога. Если бы Кирилл часто навещал её, она бы не позволила себе оставить их на видном месте. Но она не боялась; последний раз он заглядывал к ней полтора месяца назад. Старухе и в голову не могло прийти, что забегай к ней сын хоть раз в неделю (совсем ненадолго, чтобы справиться о её здоровье), верёвка с мылом вообще бы не понадобились.

— "А вдруг нагрянет чего доброго и догадается обо всём, осмотревшись у порога-то. У порога нельзя. Припрячу-ка я всё в укромное место, подальше, — пугалась Василиса Прокопьевна, но потом успокаивала себя: "Не должон прийтить, давно уж не было".

И теперь даже радовалась, что в ближайшее время Кирилл не объявится, несмотря на то, что в глубине души очень ждала его.

— "Могу я о себе подумать? — задавалась она вопросом и, обращаясь к немым стенам, отвечала: "Могу, а чё не могу-то".

Поэтому мыло и верёвка остались лежать рядом с входом. Василиса Прокопьевна убедила себя, что ей будет легче свести счёты с жизнью, если она будет постоянно наталкиваться на орудия самоубийства. Сначала решила повеситься в какой-нибудь комнате, но потом передумала: внуки станут бояться.

— "Уж лучше в стайке. Чего дом похабить?" — определилась старуха после недолгих колебаний.

Прошлым вечером Василиса Прокопьевна зашла в стайку. Весело похрюкивая, её встретил старый боров, которого следовало зарезать на мясо ещё минувшей осенью, но сыну было некогда.

Во время массового забоя скота лавка Кирилла на центральном рынке оживала. Чтобы удовлетворить спрос, надо было без роздыху курсировать по соседним деревням и закупать, закупать, закупать мясо, которое последнее время стало попахивать человечиной.

Сёла республики на протяжении десяти лет выживали в условиях капитализма только за счёт натурального хозяйства, поэтому о милом торге, придуманном Якубовичем на "Поле чудес", не могло быть и речи. Крестьянин готов был торговаться даже из-за копейки, но не имел такой возможности. Закупщики-обдиралы, коими в городе были "схвачены" почти все столовые, мини-рынки и колбасные цеха, негласно держали мясной рынок. Ангельское терпение должен был иметь какой-нибудь мужик из села Аршаново, чтобы при всём своём внутреннем кипении спокойно смотреть в самодовольное лицо закупщика, в наглых заплывших глазах которого читалось: "Куда ты денешься? Всё равно сдашь". Крестьяне злились, ругались про себя матом, на чём свет стоит, а закупщику улыбались и расставались с мясом, комкая в ладонях жалкие деньги за тяжелый каждодневный труд. У них не было выхода, потому что деревенские ребятишки, как и все дети на Земле, должны хорошо одеваться, чтобы без стеснения приходить в школу и учиться, не смущаясь оттого, что кто-то выглядит лучше их.

Кирилл Прокопенко ловил время, "хватал кота за яйца", как он любил выражаться, так как сезон массового забоя скота быстро пройдёт, а до этого надо было успеть заработать много денег. Под командованием жены, никогда не пускавшей его одного по делам, он курсировал на серой "девятке" с прицепом по близлежащим населённым пунктам, закупал говяжьи и свиные туши, вихрем мчался на рынок, разделывал мясо и выгодно его продавал. Кирилл прекрасно помнил, что в следующем году, в октябре месяце, должна состояться свадьба дочери. Светка выйдет замуж за богатого парня и будет счастлива, а её отец (Кирилл это твёрдо решил) сделает всё возможное и невозможное, чтобы новоиспечённые городские родственники не подумали случаем, что парень женится на деревенской нищенке. Плюс ко всему предстояло каждый семестр оплачивать учёбу разгильдяя-сына и достраивать теплицу. В будущем году понадобятся деньги, много денег. И закупщик мяса вкалывал в осенне-зимний период как раб, обкрадывая точно таких же рабов, как и он сам.

В общем, злосчастный боров не попал под нож и теперь высасывал из Василисы Прокопьевны немалую часть пенсии, потому что всем своим поросячьим сердцем возлюбил свиной комбикорм. Когда однажды Василиса Прокопьевна подсыпала в корыто дешёвые отруби, он визгливо вострубил о своём недовольстве и объявил голодовку. Надеюсь, никто не сомневается, что гордый боров продержался бы сколь угодно долго, но через двадцать минут старушка прервала интересный для всех эксперимент, вернувшись с привычным комбинированным кормом в помойном ведре.

Василиса Прокопьевна приделала железный крюк к потолку стайки. Всё было готово, оставалось лишь написать прощальное письмо. Она искренне надеялась, что при прочтении материнских строк у сына не возникнет сомнений, по какой причине она наложила на себя руки. Кое-как пережив ночь, старушка взялась за своё последнее дело.

— "Милый сыночка, — неуклюжим почерком вывела она на бумаге, — у меня нету сил больше жить. Замучил проклятый остеохондроз. Не хочу мучить ни себя, ни вас, милые мои деточки. Тело моё изнывает от боли, а на том свете мне будет полегче. Если бы не остеохондроз, я бы не решилась. Прощайте и друг дружку берегите. Сынок, прости мать.

Андрей проводил Наташу и вернулся домой. Санька, раскинув руки, мирно похрапывал.

— "У-у-у, демонюга, — спишь? А у меня ещё дел по горло, — улыбнувшись, подумал Андрей. — И никто, никто их кроме меня не сделает.

Зашелестела на столе бумага. Спасский пытался отыскать чистый лист; не без труда нашёл.

— Кто там шебаршится? — послышался голос бабушки из другой комнаты.

Андрей быстро сложил лист вчетверо и запихал его в карман рубашки.

— Это я, баба. Мне надо ненадолго отлучиться, — высунувшись из комнаты, ответил он.

— Хватит шарахаться. Ночь на дворе. Санька вон дрыхнет во всю, а тебе уже и дня мало. Ох, и молодёжь пошла.

— Я мигом. Отпусти, пожалуйста, бабуль.

— Иди уж, окаянный, — сдалась старушка и, поправив подушку, перевернулась на другой бок.

Через минуту Андрея поглотила ночь.

Захватив табуретку, Василиса Прокопьевна прошла в стайку и закрепила на крюку верёвку, предварительно намылив её. Осенив себя крестным знамением, она накинула петлю на шею и уже было собралась оттолкнуть ногами опору, когда неизвестно откуда ворвалась страшная мысль:

— "Господи, его же полтора месяца не было, а вдруг ещё столько же не придет, и буду тут висеть, пока черви не изглодают. Надо бы знак какой-нибудь подать, чтоб наткнулись".

Оставив на уличной стороне ворот надпись "Сынок, зайди", старуха засеменила в дом, чтобы поблагодарить Божью Матерь за то, что дала возможность предупредить Кирюшку.

— Пресвятая Дева Мария, — зазвучала перед иконой молитва, — Попроси Господа нашего, Иисуса Христа, чтобы простил меня грешную и принял в обитель свою. Страшный грех я беру на себя, — страшнее которого нет. Спасибо тебе, что уберегла стайку от гнили. Умоляю тебя — огради сына моего от напастей. То, что я дошла до такой жизни — не его вина, а моя. В любви его растила, ничего для него не жалела. Знать, надо было построже…

Когда Андрей дошёл до дома Василисы Прокопьевны, то его поразило то обстоятельство, что калитка в доме не заперта.

— "В наше время — и не заперта", — подумал он.

Спасскому почудилось что-то недоброе, предостерегающее; и он сделал в голове самый подходящий к его теперешнему положению вывод:

— "Это мне потому всякая ерунда мерещится, что кругом тьма кромешная, а я как вор последний по деревне шастаю. Успокойся, не на зло ведь вышел. Ночь мне союзник, а не враг".

Преодолев странное беспокойство, Андрей достал ручку с листком и положил их на лавку рядом с палисадником.

— "А имею ли я право вмешиваться? — задался он вопросом и с ужасом подумал, что пока не обоснует самому себе, почему взялся помочь незнакомой старушке, приступить к запланированному не сможет. — Я изменю ход вещей, а корень проблемы не вырву. Теория получается: ложь в мишуре добра. Итак, сын — переменная икс, его мать — игрек, я — зет. Зет превращается в икс, чтобы помочь игреку… В системе координат оси направлены в разные стороны, но… — Андрей улыбнулся и с облегчением вздохнул. — Но для каждой оси момент отсчёта один — точка (0, 0). Не имеет значения, куда устремляются лучи и в каких плоскостях они живут. Важно, что зет поворачивает назад и наносит удар по началу координат. Это тайное возвращение, о котором икс с игреком догадаться не могут в силу человеческого несовершенства, но результат от вмешательства незримо ощутят на себе. Зет быстро делает своё дело и улепётывает, игрек обнаруживает следы зета, но думает, что их оставил икс. Так, а почему тогда икс не пересёкся с игреком. Всё просто… Иксу стыдно. Игрек это понимает, но даже если спросит у икса: был ли ты в районе (0,0), то тот наверняка скажет, что был. Задача решена, можно приступать".

В деревне Андрей закурил, и зажигалка оказалась сейчас как нельзя кстати. Левая рука подсвечивала, правая выдавала печатные литеры, так как Спасский был на сто процентов уверен, что Василиса Прокопьевна знает почерк своего сына. Через некоторое время в записке значилось: "Мама, я перед тобой виноват. Когда наберусь смелости (а это будет не скоро), приду и попрошу прощения. Впредь буду оставлять деньги в почтовом ящике, об этом никому не слова. Не спрашивай, почему я так поступаю. Любящий тебя сын".

Собравшись с духом, Андрей проскользнул через калитку и вошёл в дом. Стараясь не издать ни малейшего шороха, он пересёк сенки и во второй раз удивился: дверь в жилое помещение была открыта настежь. Комната была окутана мглой. Из полузакрытой двери, расположенной в десяти шагах от Андрея, пробивался свет, и неслись звуки человеческой речи. Он знал, что бабушка жила одна, а, значит, сейчас она разговаривала сама с собой. Это обстоятельство не поразило его, потому что он тоже любил поговорить, когда никого не было рядом. Когда его глаза привыкли к темноте, он увидел стол и подошёл к нему. Возле графина с водой лежал лист бумаги, наполовину испещрённый чьими-то каракулями. Андрей не страдал любопытством, поэтому читать чужие записи не стал; да и времени было мало: в любую секунду в комнату могла войти бабушка. Он вынул пятьсот рублей и положил их на стол.

— "Не жадничай", — укорил он себя, достал последнюю сотню и накрыл ею первую сумму.

Далее на стол последовала пояснительная записка.

— "Что разбойник — неймётся? Ладно, — играй в открытую, — мысленно развеселился Спасский, забарабанил по двери соседней комнаты и, словно нашкодивший кот, поспешно выбежал из дому".

***

Возбуждение после пережитого дня не давало Андрею заснуть; совсем расстроились нервы.

— "Надо найти новое направление деятельности, иначе сойду с ума. Только лишь на духовном фронте войны не выиграть. Нищие тёмные люди мечтают о наполненном брюхе, а когда оно наполнено, вспоминают о том, где, когда и при каких обстоятельствах в желудке перестало бурлить. Дальше мысль не продвигается. От миллиардов мозг разлагается, от голода же он вообще не получает права на существование. Улучшение материального благосостояния людей — вот мой второй фронт или, может быть, даже первый. Неспроста судьба забросила меня именно на экономический факультет. Пора применить на деле полученный багаж знаний. Будет и практика, и опыт от общения с людьми, а заодно проверю свою теорию".

Теория Спасского носила название "нравственный капитализм". Он разработал её на втором курсе и считал, что придуманные им положения в недалёком будущем станут руководством к действию для предпринимателей второй волны. Честная конкуренция, передовые технологии, высокооплачиваемые работники, преданные предприятию, вертикальное продвижение по карьерной лестнице, социальные гарантии — вот были главные, по мнению Андрея, составляющие выживания в условиях российской действительности, которым бизнесмены для своего же блага должны будут в скором времени уделять самое пристальное внимание.

Теория "нравственного капитализма" изрядно попахивала "японской моделью", но на нескольких лекциях по менеджменту Спасский не присутствовал, поэтому обвинить его можно было, разве что, в непреднамеренном плагиате. Андрей хотел отыскать способы переложения общинного миропонимания русского человека на капитализм западного образца. Путём неусыпных дум пришло решение. Ему казалось, что он открыл новую систему, не имеющую аналогов в зарубежной и отечественной практике, которая должна учесть интересы различных сторон и не допустить взрыва в массах. На самом деле ему удалось лишь незначительно дополнить "японскую модель", которая, полагал он, с некоторыми привнесёнными деталями, свойственными российскому менталитету, должна прижиться на нашей почве. Фирмы двадцать первого века, по мысли Спасского, должны быть очень похожи на акционерные общества, где, правда, нет управленческой вертикали, все члены имеют одинаковые паи, стратегические решения принимаются всем миром, а тактические самостоятельно на каждом конкретном участке.

— "Для крупных предприятий, имеющих разветвлённую производственную и сбытовую инфраструктуру, моя теория не применима", — пришёл к выводу Спасский в час ночи, подвергнув мысли двухлетней давности самому тщательному анализу.

К трём часам он заключил, что даже малые и средние фирмы погибнут, если станут опираться на его постулаты. Наконец, в четыре часа, покрывшись испариной, он окончательно и бесповоротно развенчал теорию "нравственного капитализма", от которой какого-нибудь экономического гурмана сразу бы стошнило.

— "Люди привыкли работать спустя рукава, не желают нести персональную ответственность. Они ещё не готовы воспринять мои воззрения, но от ключевых факторов будущего бизнеса, как то честная конкуренция, использование передовых технологий и так далее, и так далее, — я всё равно не откажусь", — успокоил себя Спасский и наморщил свой полунаивный лоб.

В общем, как мог заметить читатель, от ядра теории Андрей не отрёкся, и это ядро как две капли воды было похоже на "японскую модель" в нетронутом виде.

Ночь сдавала позиции, забрезжил рассвет, а Спасский никак не находил ответа на вопрос: как изменить жизнь кайбальцев к лучшему? Страх от того, что он тащится на задворках истории, надломил парня. Какой же он передовой человек, если его широкие экономические познания подобны мёртвому грузу, несмотря на то, что прилежания в освоении наук было не занимать. Слава Богу, что у суток есть временной интервал между пятью и шестью часами утра, когда непреодолимо тянет в сон, и даже если есть желание перебороть усталость, то возможности выполнить такое желание уж точно нет никакой. Спасский попытался "взорвать" сознание, но оно твёрдо решило, что мозгу пора на боковую.

И решение пришло во сне, как это часто бывало у великих людей прошлого. Спасский увидел себя гепардом, охотящимся за стадом антилоп породы гну. Видение явно принимало характер экономического. Мирно пасущиеся антилопы — богатство и достаток, он и голодные собратья-гепарды — люди, желающие завладеть чуткой проворной удачей в делах бизнеса. Сначала кошки выслеживали и убивали добычу по одиночке, и удача сопутствовала лишь самым быстроногим и прожорливым. Слабосильные гепарды либо молча завидовали своим товарищам, либо вступали в драку за кусок мяса и погибали. Спасскому удалось догнать и разорвать антилопу, но, начав поглощать пульсирующую мякоть, он на удивление быстро насытился и стал вылизывать шкуру. Избавившись от пыли, он обратил внимание на то, что шерсть у него, конечно, в крапинку, но белая, а не кирпично-коричневая, как у других гепардов.

— "Я — альбинос, — мурлыкнул Спасский. — Наверное, из-за этого мне надо мало мяса, чтобы насытиться и при всём этом не терять силы".

Всех заинтересовал альбинос. Неудачливые гепарды стягивались к убитой антилопе, и Спасский пригласил их полакомиться его добычей. Сытое чудо природы в снежной шкуре рассказывало собратьям интересные истории и даже нашло в лице обыкновенных гепардов благодарных слушателей, но потом мясо кончилось, а в зелёных глазах кошек всё ещё стоял голод, и они перестали понимать то, о чём говорил странный альбинос.

— Может, пойдём на Запад. Там много травы и антилоп, — предложил один хромой гепард.

— Не дойдём. Мы слишком слабы, а путь не близкий, — воспротивился другой, сильный и смелый, но слепой на правый глаз. — Лучше отправимся на Юг. Там на лугах много больных антилоп.

— На Юг нельзя, — запротестовал третий, опытный, но слишком старый. — В тех местах вотчина львов, нас перебьют.

— На Север! Я призываю всех на Север! В следующем году ожидается много травы на пастбищах Севера, а, значит, будет и добыча! — воскликнул молодой гепард.

— А что вон то стадо в ста пятидесяти метрах никого не устраивает? — спросил Спасский. — Мы знаем повадки животных, обитающих в наших краях, прекрасно ориентируемся на местности. Возьмём тех антилоп в окружение, наедимся до отвала, а потом, если кто захочет, может идти своей дорогой. Желающие могут остаться со мной.

Охота была удачной.

Это может показаться странным, но Андрей выспался, хотя сон едва ли продлился более полутора часов. Он чувствовал себя бодрым и полным сил и нисколько не удивлялся своему состоянию, потому что по-настоящему жил, а не передвигался относительно предметов и людей.

— Сколотить команду единомышленников — раз, накопить первоначальный капитал за счёт природных богатств Хакасии — два, провернуть операцию в максимально короткие сроки — три, вовлечь в кампанию как можно больше деревень — четыре… В принципе — всё. По сути, переходный период в провинциальной России начался только сейчас и дарует огромный ресурс возможностей, которые с лихвой перекрывают массу недостатков. Периферия ещё скажет своё веское слово, ещё имеется миллион незанятых ниш, если не миллиард. Не надо было Ломоносову иметь бездну ума, чтобы вывести процветание русского государства через Сибирь. Никто нам не нужен, сами справимся. Зачем жаловаться и просить помощи, когда по золотым россыпям ходим? — сказал Спасский, откинул одеяло и подошёл к столу.

Вчерашние письма были подожжены. Едкий запах дыма наполнил комнату и защекотал Санькины ноздри. Не открывая глаз, он закрутил головой на подушке, потом дёрнулся всем телом и присел на край кровати.

— Ты чё совсем рехнулся? Пожар что ли решил устроить?

— Спокойно… Придаю письма огню, — сказал Андрей.

— А нахрен писал тогда? — взбеленился Санька, и невозможно было понять, по какой причине он разозлился: то ли по поводу дыма, то ли из-за того, что был разбужен.

— После дня села займёмся бизнесом.

— А почему не ловлей бабочек?

— Я ведь серьёзно. Ты готов?

— Всегда готов, — вяло отчеканил Санька, отдал пионерский салют и принял в кровати горизонтальное положение.

— Не желаешь сделать утреннюю пробежку? — спросил Андрей.

— Да пошёл ты. Дай поспать.

— Понял. Исчезаю.

Трусцой побежал Спасский по деревенским улицам. Он должен быть в форме, потому что предстоит много дел, требующих полной самоотдачи. Клубы пыли поднимались от его ног, и он изредка оборачивался назад, чтобы посмотреть, как за ним вихрится и оседает пепельный туман. Спасский бежал по дорогам старой сельской России и наслаждался сумрачным видом ветхих покосившихся изб, многие из которых вросли в землю и стали подлинными памятниками истории.

— "Прощайте Кайбалы 2003-его, я буду помнить вас. Скоро здесь всё будет по-другому. Обещаю, что через десяток лет старушка Европа начнёт к нам ездить и перенимать опыт. Как вам, Кайбалы, такой расклад? Не ожидали? Спрашиваете, откуда я взял такую уверенность? Нет, не потому, что пришёл Спасский. Даже и не думайте. Всё гораздо интереснее… Просто время пришло. Воздушные массы из неизвестных далей переместили сюда ветра перемен. Люди неосознанно чувствуют это и готовы перейти на новый этап. Теперь достаточно искры, и я не упущу возможности высечь её, не упущу ни за какие коврижки. И в этом, уж простите меня, я эгоист, — думал Андрей и смеялся.

***

Три дня оставалось до праздника, когда вернулась из армии старая гвардия в лице долговязого сутулого Брынзы и приземистого плечистого Кореша. Они щеголяли по деревне в пятнистой форме, и их оранжевые береты, лихо сдвинутые на затылок, кричали о принадлежности солдат к самому молодому и миролюбивому роду войск — войск МЧС. Спасённые армией от тюрьмы, они сами научились спасать других и привыкли к работе, где чужая жизнь целиком и полностью зависела от их способности быстро оценивать ситуацию и предоставлять пострадавшим необходимую помощь. Говорят, что у нормальных людей, которые по долгу службы постоянно сталкиваются с человеческим страданием, притупляется чувство сострадания. Тогда отметим следующее: у головорезов в том же самом случае это чувство начинает появляться и принимает потом такие яркие формы, что этим вышеупомянутым нормальным людям остаётся только позавидовать той пробудившейся душевности, которую берут на вооружение бывшие архаровцы.

Так и случилось с Брынзой и Корешом. Армия выковала из них солдат милосердия, выбила из голов бесшабашную дурь и в красочной оранжевой упаковке вернула на Родину.

— Кого я вижу?! Брынза!.. Кореш! Не может быть! Два года как один день! — оторопел Белов, увидев зашедших в магазин солдат.

— Привет, Митька! — в голос поздоровались парни.

— А у нас тут так…

— Такие события происходят — страсть! — смешно спародировал Белова неунывающий Брынза.

— Ну и денёк сегодня. Встреча за встречей. Скажите же, тётя Света.

— Да, к Мите брат приехал из Кемерово… Да вот вы ещё.

— Это кто? Вжик что ли? — спросил Кореш.

— Он самый, — ответил Митька. — Прямо к моему дню рождения подгадал. Так что к восьми часам жду вас у себя. Отметим днюху и встречины заодно.

— Будем, — сказал немногословный Кореш.

— Кажется, бандитское трио в сборе, — пошутила тётя Света, увидев зарулившего в магазин Саньку, которого она попросила принести два латка с хлебом из пекарни.

Санька с недоумением уставился на продавщицу, так как узнать своих друзей с ходу не смог. Они стояли к нему спиной, да ещё в военной форме.

— Кру…гом, — скомандовал Брынза, и рядовой Кореш выполнил приказ сержанта, браво повернувшись через левое плечо.

Александр Мирошниченко, морской пехотинец в запасе, опешив от зычного голоса незнакомого солдата, тоже совершил оборот.

Продавщица на пару с Митькой взорвались хохотом, но не таков был Брынза, чтобы угомониться, когда второй акт комедии напрашивался сам собой:

— Ровняйсь! Смирно! Фамилия, звание, воинская часть? Быстро!

— Гвардии рядовой Мирошниченко! Воинская часть — двенадцать четыреста шестьдесят восемь! Батальон береговой охраны!

— Вольно, никудышный партизан! — воскликнул Брынза и дал волю смеху.

Крепкие объятья старых друзей продолжались долго. Удалилась в подсобное помещение тётя Света, вышел Митька, а трое неразлучных, как их за глаза величала вся деревня, продолжали стоять в магазине и беседовать.

— Да-а-а, неплохо мы провели время вдалеке от дома. А теперь, может, вчикерим по маленькой? — предложил Санька.

— Со старым покончено, — серьёзно ответил Брынза. — Со старым покончено. Её всю не перепьёшь.

— Вы меня неправильно поняли. Я угощаю, паршивцы.

— Это ты нас неправильно понял, Саня. Пьянству — бой. Мы решили начать новую жизнь. Валяться под забором? Спиться? Нет, хватит. Всё — завязали к чертям собачьим! Навсегда, — сказал Кореш.

— Я не узнаю вас, пацаны. Я не узнаю эту свихнувшуюся деревню. Я никого и ничего теперь не понимаю. Что происходит? Что, чёрт возьми, происходит? Я так же, как и вы, недавно возвратился в деревню. Стоит оставить Кайбалы на два года — приезжаешь, а тут какая-то хренотень. Нет, внешне всё тоже. Разве что два ларька прибавилось. А мой братец? Он пичкает меня и других какой-то непонятной философией. Они тут, видишь ли, бунты устраивают. Вы слыхали?.. Против спирта!

— Правильно делают, — сказал Брынза.

— Да постойте вы, дайте сказать. Я никогда ни о чём не задумывался. Всё же просто было. Выпил, закусил, набил морду. Так ведь?

— Но, — согласился Брынза.

— А сейчас не так, всё не так. Пьют, но уже не так. Говорят, но уже о другом. Все видят, что что-то происходит, но никто не понимает, что конкретно. Деревня гудит, как растревоженный улей. А чё гудит — сама не знает. И все чего-то ждут. А он, ну в смысле мой брат, решил, что он как будто каждому что-то должен. Теперь здесь везде обсуждаются его слова, всерьёз обсуждаются… Он же сгорит… Тут бабку Зинаиду на днях встретил, а она мне вместо "здрасьте": "Милок, когда ужо пенсию нам поднимут? Пусть Андрейка походатайствует пред начальством высоким, чтоб нам перед смертью пожить успелось". Я говорю: "Бабуля, окстись. Он же не министр финансов, чтобы пенсии вам повышать". А она мне: "Эх, ты-ы-ы. Лучше бы за братом тянулся". Да ладно — хрен с ней, с бабкой. Я же на него подействовать пытался, в споры вступал. Сначала яро бьюсь, а потом вдруг бац — и крыть нечем!.. Дальше — хуже. Притихну и сказкам его верю. Мне его как ребёнка жалко, а поделать ничего не могу.

— Слышь, Саня. Мы в Москве были. Там люди в своё удовольствие живут, а не существуют, как мы здесь, — заметил Брынза.

— Вот и проваливай туда, — со злостью сказал Санька. — Перевидал я москвичей. В основном, зажравшиеся, ни к чему не приспособленные люди. Они там в столице совсем оскотинились, со всей страны бабки качают. Вся страна на кухнях Москву костерит, а ей, толстокожей, всё до фени. Они нас за людей не считают. Быдло мы для них, отработка, хоть и говорим с ними на одном языке… Только что не акаем, а охаем. Скажи мне, где справедливость?

— Я бы тебе сказал где, да обидеть боюсь. И ты не обобщай, Саня, не наклеивай ярлыков. Мы с Брынзой других видели. Парень тамошний с нами службу тащил.

— Коля Строганов, — подключился Брынза. — Батя у него, знаешь, кто?.. Владелец сети ресторанов по Москве. Так я тебе вот чё скажу. Если в этом чёртовом городе пара-тройка таких пацанов имеется, я таким, как ты, рот затыкать буду. Мы ему говорим: "Ты чё ж не откупился, дурень? У тебя ж бабла не меряно. С твоими деньгами отмазаться — да только в путь"! А он нам долго-долго в глаза пялился, а потом базарит: "Я подвёл кого-нибудь из вас? А, может, зачмырился или хлеб под кроватью жрал"? "Да вроде нет", — говорим. А он нам: "Так вот, сибирячки самоуверенные. Я — москвич, который полтора года с вами кирзуху с одного котла хлебает, по мне и судите о москалях, — ясно"? Не буду говорить за Кореша, а мне всё стало ясно. А перед самым дембелем он отвёл меня в сторону, похлопал по плечу и сказал: "Я своего богатства, Миха, стыжусь, а так не должно быть. Возьми телефон. Звякнешь, если понадоблюсь"… Так вот твой брательник на Коляна чем-то смахивает.

Полночь. В комнате двенадцать парней. Две недопитые бутылки вина. Накурено.

Все, раскрыв рты, слушали одного. Он — живая легенда Кайбал, деревенский миф, герой не нашего времени. Его прошлое было известно каждому до мельчайших подробностей, кроме Спасского.

— Так не бывает, — изредка позволяли себе заметить парни и сразу же замолкали, чтобы не сбить с мысли говорящего.

Андрей сидел на стуле в самом углу и с каждой секундой всё больше убеждался, что книги пишутся из жизни. Десять человек вонзали острые копья глаз в лицо Владимира Гадаткина, словно хотели, чтобы образовались раны, и из них стала сочиться кровь того Вжика, которого они знали. Но Вжика не было. Был чужой оратор с хорошо поставленным мелодичным голосом и манерами интеллигента. Он был чрезвычайно похож на Вжика, но не Вжик. Парни радовались преображению человека, который когда-то был их односельчанином, и особо не пытались разобраться в том, о чём он говорил. Этот Володя ростом с пигмея. Спасский несколько раз порывался встать и вмешаться в монолог, но боялся, что во всех смыслах окажется ниже, поэтому прирос к стулу, жадно впитывал каждое слово, анализировал и бледнел. Одна мысль заслоняла собой все остальные: "Боже, если у дна падения есть дно, то он оттуда. Господи, так не бывает".

— Послушайте меня, пацаны. Послушайте и крепко запомните. Я — наркоман, а бывших наркоманов не бывает. Физической зависимости у меня нет, но психологическая тяга настолько сильная, что вы даже представить себе не можете. Это моя кара. Эта память, которая дана мне, чтобы я изо дня в день сравнивал свою жизнь до и после наркотиков. Я даже благодарю судьбу за то, что дала мне пройти через всё это, потому что в своём тёмном прошлом я научился черпать энергию для настоящего и будущего.

— А откуда у тебя эта канолевая BMW, прикид? — спросил Сага.

— Заработал честным трудом, — с гордостью ответил Александр.

— Да ну брось ты. В это смутно верится. В нашей стране без обмана не выжить, и я тебя даже не осуждаю. Но только не говори, что ты не связан с криминалом, — сказал Данилин и к своему удовольствию услышал гул одобрения.

— Клянусь, что не связан.

— Ты, может, и не связан, а батя у тебя — сто пудов. Он просто не хочет посвящать тебя в свои тёмные делишки. Виноводочная продукция после наркоты и оружия — самый прибыльный бизнес на свете. Шесть лет назад, я слышал, передел в Кемерово был, воротилы друг друга отстреливали. После этого твой батя поднялся, — прикурив сигарету, сказал Воронцов.

— Ты не имеешь никакого права нападать на Вована, Олег. На себя посмотри. Дня не было, чтобы план не курил, — вступился Забелин. — Сын за отца не в ответе.

Утвердив справедливость, Антон с удовлетворением посмотрел на покрасневшего Владимира. Затем он перевёл взгляд на Спасского, желая увидеть в его глазах немую благодарность.

— В ответе! — сказал Андрей и поднялся со стула. — Мы в ответе за всё и вся. За себя! За тех, кто рядом с нами! За то, что было, есть и будет!

— Объясни, — заинтересовался Брынза, внимательно рассматривая человека, о котором уже был наслышан.

— Давай, давай, — поддакнул Кореш.

— Слишком долго. Просто запомните, ребята.

— Что ж ты не просветишь нас, глупых? Сказал "А" — скажи и "Б", — въедливым голосом произнёс Брынза.

— В другой раз. У меня сейчас голова совсем другим занята, — отстранённо ответил Андрей.

— Когда МЧСник о чём-то спрашивает, надо отвечать, иначе…

— Что иначе, Кореш? — спросил Сага.

— Иначе мы с Брынзой его сейчас…

— А мы вас! — обрубил Забелин.

— Кончайте, пацаны. Всё ж таки день рождения у меня. Давайте не будем промеж своих склоки устраивать. Днюха у меня, а я первый раз трезвый. К чему бы это? — произнёс Митька.

— Трудно с маху определить, но это надо отметить. Предлагаю купить водки, а то на винище далеко не уедешь, — сказа Санька, потерев руки.

— И так хорошо сидим. Зачем водка? — спросил Спасский.

— Как ты, блин, достал уже меня. Чё теперь — совсем не пить что ли? У Митьки днюха. Брынза с Корешом с армейки вернулись. Два повода налицо.

— Повод всегда найдётся, Саня. Я никому не запрещаю. Берите, если хотите, а я к клубу пошёл.

— Иди, иди. Скатертью дорога. И без тебя управимся, борец с алкоголизмом, — ядовито бросил Санька и заскрежетал зубами.

— "Всё зря", — подумал Андрей, когда вышел на улицу.

***

Зарядил дождь. Летом 2003-его он шёл в Хакасии часто. Таких осадков не могли припомнить даже деревенские старожилы. Республику медленно затапливало. Поднялись грунтовые воды, залили погреба и не уходили под землю до глубокой осени.

Мир на краю гибели. Это заботило промокшего Спасского сейчас не меньше, чем дрожь в собственном теле. Он маленький человек и будет искать правду, помогать людям здесь, в Кайбалах, — на своём застолблённом участке. Но при этом Сектор Газа, голодные африканские дети, Соединённые Штаты Америки, озлобленные на весь мусульманский мир после событий одиннадцатого сентября 2001-ого, не останутся без внимания. Он будет думать о них.

И он думал о них, посылал сигналы во все уголки Земного Шара о примирении, терпимости и братолюбии, ведь расстояние — не помеха для мысли. Она не увязнет в песках пустынь, не утонет в океане, не застрянет в джунглях — нет. Не торопясь, поспешает она. И дойдёт, обязательно дойдёт до зимбабвийского малыша, которому сегодня тяжелее всех.

Русский парень, посиневший от холода, стоял возле клуба уже около часа. Пять минут он проводил переговоры с Бушем, которого призывал зарыть поглубже свою техасскую спесь и найти для страны новую национальную идею, которая бы позволила бы великому американскому народу спокойно жить в мировом сообществе. Двадцать минут ушло на беседу с палестинским лидером Арафатом, которого Андрей упрекнул в предательстве, так как жители древней страны с самобытной культурой под влиянием антиизраильских лозунгов, исходящих от властной верхушки, превратились в зомбированное стадо, добровольно ведущее себя на убой. Бедные шахиды, взрываясь на соседней территории, не приближают, а на годы и годы отодвигают счастье палестинских людей. Это американская разведка не может обнаружить дьявольское логово Бен Ладена, а Спасский вычислил его за пять секунд и проклял террориста Љ1. Он так и сказал ему:

— За то, что перекроил мусульманство, будешь проклят своими единоверцами. И я, маленький житель большой планеты, проклинаю тебя. Час расплаты близок. Я предрекаю тебе не мученический, а бесславный конец… Будешь забыт на веки.

А потом его мыслями полностью овладел зимбабвийский малыш, которому сегодня тяжелее всех. Он ободрял его, уговаривал набраться мужества. Через некоторое время Спасский услышал мольбы мальчика и, ни на йоту не усомнившись в реальности установленного контакта, начал отвечать ему. Была налажена обратная связь, хотя, глядя на лицо парня со стороны, могло показаться, что он сошёл с ума.

Андрей больше не чувствовал холода, как будто палящие лучи африканского солнца вдруг прорезали затянутое тучами сибирское небо и пролили крынку тепла на его тело. Вокруг не было людей, но вместе с тем он не чувствовал себя одиноким, потому что мог разговаривать со всем миром и обнять Вселенную, у которой нет ни конца, ни края, как нет пределов у человеческой души.

Прожектора мотоциклетных фар, словно зайчата, заиграли вокруг Андрея, а затем соединились на его фигуре. Моторы заглохли, а свет продолжал гореть. Спасский, ослеплённый фарами, не мог разглядеть людей, но понял, что за мраком ночи, скорей всего, скрываются подсинцы. Такая встреча не сулила для него ничего хорошего. Сердце бешено заколотилось в груди, и он спокойно отметил про себя, что пришёл в действие инстинкт самосохранения.

— "Сейчас или убьют, или отнимут здоровье", — подумал он, и даже английский джентльмен (окажись он здесь) не принял бы более непринуждённой позы, чем это удалось сделать Спасскому.

Он достал сигареты и закурил. Сделав пару затяжек, он поднял руку ладонью к верху, желая узнать: не кончился ли дождь? Все движения производились с нарочитой медлительностью, как будто рядом никого не было. Даже первоклассный психолог за внешним спокойствием, которое напустил на себя Спасский, не смог бы увидеть ничего, кроме того, что поведение полностью соответствует внутреннему состоянию. Казалось, облик парня говорил: "Вы мне нисколько не помешали. Если я вхожу в сферу ваших интересов, то можете запросто ко мне обратиться. Я с удовольствием отвечу на любой вопрос, но досаждать мне всякими глупостями не стоит, а уж приставать ко мне тем более не советую, потому что, во-первых, я резиновый и боли не чувствую. Ну а, во-вторых? Во-вторых, хоть кто-то из вас наверняка присутствовал на той самой драке, когда исход битвы определил мой газовый пистолет. Может быть, он и сейчас при мне, но обнаружу его я только тогда, когда кто-нибудь из вас решит ко мне придраться. Этот "кто-нибудь" получит большие неприятности, а вместе с ним и ещё несколько человек. Парни, вы должны узнать меня. Нет, вы просто обязаны меня узнать для вашего же блага".

Спасский как бы невзначай похлопал себя по бедру, где под ветровкой должна была скрываться кобура, но на месте, к его ужасу, её не оказалось. На лице Андрея появилось смятение.

— "По-моему, выдал себя", — подумал он и быстро состроил гримасу невозмутимости, но его волнение уже успели засечь мотоциклисты.

— Надо ж так. Забыл пестик. Нет, пацаны. Он его не забыл, а, сдаётся мне, потерял. Как жаль, как нам всем искренне тебя жаль, — сказал Дерябин и заржал.

— И молода-а-ая не узнает

Какой танкиста был конец, — ехидным голосом пропел какой-то парень.

— Жили мы не зря

Были как заря

В небе победно горя, — в тон ему ответил Андрей и вызывающе рассмеялся.

— Вот это наглость. Дерзит, пацаны. Дерзит, чёрт его побери. Развесёлый такой неуловимый мститель, — сказал толстый парень, подошёл к Андрею и взял его за грудки.

— У тебя даже, наверное, впечатление сложилось, что вас тут меньшинство, как в прошлый раз, — заметил Спасский.

— Пончик, отпусти его… И не надо нам, пацан, ничего напоминать. Мы всё прекрасно помним. Благодари Бога, что ты не кайбальский. Если скажешь, где сейчас находятся ваши, можешь проваливать на все четыре стороны, — сказал Дерябин.

— Другими словами, если не скажу, то могу остаться.

— Навсегда, — заключил кто-то.

— Я остаюсь, потому что…

— Ты псих! Или я не прав, пацаны? — сказал Пончик.

— Базаров ноль! — сказал Дерябин.

Все стали смеяться. Спасский тоже засмеялся, потому что он действительно чудаковатый псих, и с этим ничего не поделаешь.

— Тебя как зовут-то? — спросил Дерябин.

— Андреем.

— Так вот, Андрей. Раз такое дело вышло, мы тебя казним, — весело сказал Дерябин.

— А вы вроде как палачи… Хорошо. Я бы хотел, чтобы через два дня вы посетили деревню. У нас намечается праздник.

— Из кайбальцев никто не захочет нас видеть. Мы ваши закоренелые враги. Так было и так будет, — сказал Дерябин.

— Так не должно быть. Пора восстанавливать добрососедские отношения. Мне бы хотелось, чтобы в будущем вы спокойно приезжали к нам, а мы — к вам. Нам ведь нечего делить.

— Не бывать такому, — безаппеляционно заявил Дерябин. — Ты здравый пацан, но среди вас полно отморозков.

— Как и среди вас. Их везде полно, — жёстко сказал Андрей, пробуравив взглядом притихших подсинцев. — Если так сильно хотите расставить все точки над "и", то есть предложение устроить кулачный бой "стенка на стенку" в рамках праздника.

— Нет, мы просто приедем и набьём вам рожи безо всяких там стенок, — сказал высокий парень, почесав свою голую волосатую грудь.

— Как тебя зовут? — спросил Андрей.

— Гориллой, — хмыкнул Пончик. — Железные трубы в бараний рог гнёт.

— Я спрашиваю не о кличке. У него наверняка есть имя.

— Да я ему щас хайло заткну. Правильно, Андрей. Есть у меня имя. Иваном меня зовут.

— Русский Иван! — улыбнулся Спасский. — А глядя на тебя — так и полтора Ивана зараз. Хлебнули горя от таких ребят, как ты, в своё время и немцы, и шведы с французами. Не Ваня ты, а былинный богатырь Илья Муромец.

— А трубы я, правда, гну, — смущённо сказал парень. — Да я вот этими руками (он сжал кулаки, похожие на бочонки) любого поломаю.

— "А парень — не промах. Туповатый Горилла уже на его стороне", — подумал Дерябин.

— Женя.

— Саня.

— Вова

— Олег.

— Артём.

— Тоже Жека.

— Антон, — по очереди стали представляться парни и жать руку Андрею.

— Приятно познакомиться, — вежливо ответил он.

В это время компания, оставленная Андреем, изрядно подвыпила и направилась к клубу.

— Тихо, — сказал Санька, шедший впереди всех. — Кажись, разговаривает кто-то. Всем стоять за поворотом, а я ща высунусь и пробью чё к чему.

— Ну-у-у? — нетерпеливо промычал Брынза.

— Баранки гну… Подсинцы. Подожди-ка, подожди-ка. Андрюха с ними.

— Выручать надо, — сказал Забелин, и его стало рвать.

— Выручальщик хренов! Тебе только боржоми пить, — сказал Кореш и своим новеньким оранжевым беретом зажал Забелину рот. — Тихо… Блюй сюда.

— Пацаны, ничего не предпринимайте до того, как я вернусь, — попросил Гадаткин — единственный, кто был абсолютно трезвым.

Прижимаясь к белой стене клуба, стараясь с ней слиться, Володя метр за метром продвигался вперёд и вскоре достиг стены, за которой было крыльцо. До него отчётливо донёсся разговор:

— Слишком много накопилось. В один момент всё исправить нельзя, — сказал какой-то парень.

— Можно. Пусть остаётся дух соревнования между деревнями. Смотрели же Олимпийские игры? Честная борьба за право считаться лучшим. Бег, футбол, баскетбол… Приезжайте.

— Чтобы ваши над нашими посмеялись?

— Я уверен, что этого не произойдёт. Приложу максимум усилий, чтобы всё было ровно. Коля, только никаких пьяных, иначе кто-нибудь из ваших может распустить язык. Я тогда ни за что не ручаюсь… Будет провокация.

— И самая большая бойня за всю историю междеревенских отношений.

— "Ты тот, кого я искал. Пора возвращаться", — подумал Гадаткин.

Часть парней, спрятавшихся за клубом, стала проявлять нетерпение. Более ли менее соображающая тройка (Санька, Брынза и Кореш) уверяли окосевших от водки товарищей, что драка никуда не убежит; надо только дождаться разведку.

— Там же твой брательник. Чего ждать? Надо резко!.. Вот! Неожиданно! Всем вместе! Они и опомниться не успеют! — напал Белов на Саньку и, не дожидаясь ответа, подмигнул Саге.

Тот смекнул, что от него требуется, и заорал универсальную фразу:

— Наших бьют!

— Дерябин — мой, — только и успел крикнуть Данилин.

Пьяная орава, расталкивая друг на друга, выбежала из-за поворота и стремглав понеслась к крыльцу. Расстояние между кайбальцами и подсинцами стремительно сокращалось. В воздухе засверкали ножи.

— Стоять! — крикнул Андрей, но ситуация вышла из-под контроля, и он понял, что в этот раз не сможет предотвратить драку.

— Если вы не сделаете то, о чём он попросил, можете считать, что подсинцев на два человека больше! — отделившись от стены, закричал Гадаткин и встал рядом с Андреем.

Бегущие остановились, а подсинцы выстроились по бокам от своих неожиданных союзников. Пошла перебранка, в ходе которой враждующие стороны начали обстреливать друг друга крупнокалиберным матом, выхватывая из бранного словаря тьму иссиня-поганых выражений, способных свалить динозавра. Ругательный лексикон Спасского обогащался с каждой секундой помимо его воли. Как от встречной машины забрасывает ваше чистое лобовое стекло ошмётками жидкой грязи, так и ясная, готовая к любому виду информации голова Андрея была закидана неслыханным им доселе словесным дерьмом. Он включил мозговые дворники, но только размазал зловонную жижу, которая начала медленно стекать в подсознание.

— Ну чё? Выпустили пар? — крикнул Спасский, когда почувствовал, что в обмене любезностями стали вырастать значительные паузы. — Чего ещё не говорили?

Санька выкрикнул припасённую напоследок гадость.

— Повтор на шестом слове! Боевая ничья! Это я даже не от вас слышал, а от ваших соперников! — сказал Андрей.

— Ты ваще, брат, заткнись! Шкура ты продажная!

— Принимается! Судья обращается к команде "Подсинее". Имел ли место акт подкупа главного арбитра?

— Нет, — на полном серьёзе ответил Дерябин.

— Так они прямо взяли и сознались, что дали тебе взятку, — процедил сквозь зубы всё ещё пьяный Санька, но тут же понял, что попался на удочку.

— Итак, 15 июля. Год 2003-ий от Рождества Христова, — провозгласил Спасский сквозь всеобщий смех.

— Не понял, — сказал Гадаткин.

— Поворотная дата в истории двух деревень. Назовём сегодняшнее событие "Ночное стояние у клуба". За неимением ручки и бумаги в устной форме заключается пакт о ненападении, — торжественно произнёс Спасский.

— Я таких ненормальных ещё не встречал, но тебя так хочется слушать, — помотав головой, сказал Дерябин.

На волне успеха Спасского понесло:

— Узнает ли Россия о том, что произошло 15 июля? Нет, конечно. Люди в нашей стране забыли о том, что история вершится не только во время бесчисленных войн, которые до последнего времени вела сверхдержава. Мы помним, в каком году царь Пётр разбил шведа под Полтавой, но не имеем сведений о том, когда из-под его пера выходили указы о создании первых заводов на Урале. Или нет! Слишком широко взял. Лучше под микроскопом взглянем на карту российской империи, пойдём от общего к частному. Пробегая по строкам книг или учебников, мы начинаем гордиться деянием наших предков, но у нас складывается впечатление, что их дела уж точно к нам никакого отношения не имеют. И зря! Петербуржец, расхаживая по молекуле под названием "Мойка", может долго рассуждать о том, что его прапрадед мог лет сто семьдесят назад столкнуться с Пушкиным и послужить прообразом, например, Онегина. А почему нет? Горожанину северной столицы есть, чем гордиться, потому что он живёт там, где каждый камень овеян славой, припорошён вековой пылью, которую поднимали и перегоняли с места на место ботфорты полководцев и великих государственных мужей. А чем гордиться кайбальцу? Ну не было здесь битвы, как у Прохоровки в 43-ем. А если цепляться за мирное время, которому почему-то так мало уделяют внимания наши люди? И здесь полный крах, хотя так бы хотелось, чтобы в Кайбалах или Подсинем была построена первая школа в Сибири. Нам нечем гордиться в масштабах страны, абсолютно нечем. И мы не имеем возможности в силу своего материального положения посетить Красную площадь, чтобы воочию убедиться, откуда пошло русское государство. Потому разобщены мы, и живём в своих узких мирках, а о том, что огромное государство всё ещё существует, узнаём из телевизора, слушая прогноз погоды, в котором, кстати, о Хакасии ни разу не упоминалось, несмотря на то, что мы больше Швейцарии, например.

— "Невероятно. Неужели я его слушаю?", — подумал Дерябин.

— А наш земляк Домрачеев, прикрывший своей грудью командира в Афгане? — обиженно выкрикнул Кореш.

— А то, что у нас самая новая школа в Алтайском районе с самыми просторными классами?! Забыл что ли? — возмутился Забелин.

— "Он и не знал… А я его слушаю", — подумал Дерябин.

— А мой батя когда-то был лучшим комбайнёром, — сказал кто-то из подсинцев.

— Значит, нам всё-таки есть, чем гордиться, — не дожидаясь дальнейших перечислений, заключил Гадаткин. — Стоит лишь придать любому факту значение. И сегодня мы сами стали участниками истории. На молекуле под названием Кайбалы, как любит выражаться Андрюха, победил здравый смысл.

В эту ночь за многолетнюю историю противостояния двух деревень было заключено перемирие.

***

Позавтракав испеченными тёткой оладьями, Володя пошёл к Андрею. Митька попытался увязаться за сродным братом:

— Можно я с тобой пойду? Всё равно делать не фиг.

— Со мной нельзя. С этим парнем я должен переговорить с глазу на глаз.

— Чё за тайны? Я в уголке сяду и притихну.

— Хорошо, — сдался Володя, — но мешать нам я тебе не позволю. С Санькой поговоришь.

— Понял… Не дурак, — сказал Митька и закусил губу.

Суетилась у стола бабушка, разливая проснувшимся внукам и пришедшим гостям чай по зелёным с белыми кружочками кисайкам. Отряды мух, завсегдатаи времянок в летнее время, пикировали по воздуху в разных направлениях, а отдыхать приземлялись на обеденный стол и, не спрашивая разрешения, за обе щёки уписывали варенье наравне с людьми.

— Ешьте, ешьте, ребятишки. Ещё яблочное есть. Сейчас достану.

— Спасибо, баб Мань. Да мы только что позавтракали вообще-то, — сказал Митька.

— А скажи-ка мне Димитрий, чем это вы по ночам всё занимаетесь? Из моих оглоедов слова не выдавишь.

— Да ничем особенным, баба Маня, хотя…

— Митя хочет сказать, что ничем противозаконным, — перебил Андрей.

— Ладно, больше допрашивать не буду… Лишь бы не пакостили, — сказала бабушка и вышла.

— Оставьте нас с Андрюхой вдвоём, — попросил Гадаткин. — Идите за пивком сходите, пацаны. Вот — деньги возьмите… Сигареты тоже купите.

— Не люблю, чтобы мне повторяли два раза. Давай бабки и можешь считать, что я уже стартовал. Пивко — это тема… Митька, ну ты чё? Прирос к стулу что ли? Видишь же, что пацанам побазарить надо, — сказал Санька и пошёл к выходу.

Около пяти минут Гадаткин сидел молча и прихлёбывал чай. Спасский не торопил гостя с разговором, он даже не смотрел на него. Володя, в свою очередь, только и делал, что непрерывно разглядывал Андрея и изредка улыбался уголками светло-серых глаз, как будто примерял на сидящего рядом человека мысли, которые предстояло озвучить.

— Короче так, Андрей. Я видел тебя на трясущейся горе, — не выдержал Володя.

От произнесённых слов по его телу прошла колючая волна; холодный пот побежал струйками по спине.

Андрей вздрогнул, но ничему не удивился. Он сразу понял, про что идёт речь, но раскрываться не спешил:

— Я не увлекаюсь альпинизмом. Ты меня с кем-то путаешь, Володя.

— Я не могу ошибаться! Это точно был ты!.. Лысая гора, зелёный луг в долине, неясные очертания людей с размытыми лицами, среди которых я отчётливо видел только тебя. Потом были подземные толчки, и все взялись за руки. Когда всё закончилось, многих не стало. А ты?.. Ты всё также стоял! Я не могу ошибаться! У меня фотографическая память на лица! А потом какая-то непонятная сила потянула меня в эту деревню, где я родился и вырос. Я сопротивлялся. Если бы ты только знал, как я сопротивлялся, потому что с этими местами у меня связаны только грустные воспоминания. Но я приехал сюда, чёрт возьми… От брательника услышал о каком-то Спасском, который рассказывает кайбальцам чёрт знает о чём, и все над ним втихомолку посмеиваются, а потом мечтают услышать его снова. Я не доверяю слухам, но тут день рождения у Митьки, и я тебя узнаю. Эти твои слова, что мы, мол, в ответе за всё, вызвали у меня бессонницу. Затем подсинцы, с которыми мы вечно бились как ненормальные. Я ничего не могу себе объяснить.

— Что-то тебя я на горе не припомню… В этом сне, — улыбнувшись, хитро сказал Андрей.

— Дак это значит?

— Это значит, что к психу добавился ещё один псих, а это уже тенденция. Кто-то для чего-то нас тут собирает.

— Аномалия! — вскочив со стула, воскликнул Володя. — Нет, я в это не верю. Для каждого непонятного факта должно быть научное объяснение.

— Если бы всё было бы так просто, я бы даже разочаровался… Значит, сдвиги идут, и это надо принять, как должное. Может быть, наш сон снился тысячам людей по всей стране, а, может, и нет. Всё это лежит за гранью человеческого понимания. Я не удивлюсь, если то же самое обсуждают сейчас в Дудинке, Переславле-Залесском — да где угодно.

— Я вынужден тебе верить, потому что слишком уж много совпадений. Теперь меня интересует вопрос: кто к кому приехал?

— Ты ко мне, конечно, — уверенно ответил Андрей.

— Ан, нет. Ты — человек пришлый, а я местный, — сказал Володя.

— Не согласен. Я вперёд пришёл, — с раздражением произнёс Андрей.

— Между прочим, это моя Родина. Я здесь каждый кустик знаю, — выпалил Володя.

— Ну и что? Я тут тоже все кусты изучил. Это не аргумент… Проделывать работу здесь начал я, а ты на всё готовенькое заявился. Но перед этим ты сбежал отсюда.

— Если что-то пригнало меня сюда, то это может означать только одно: ты не справляешься.

— Это я-то не справляюсь?

— Да!

— Ты же меня во сне увидел и запомнил? Ты!.. А не я тебя! — вспылил Андрей.

Разгорелся спор. Никто не отсиживался в глухой обороне. Свежие полки доводов с барабанным боем и развёрнутыми знамёнами вступали в сраженье. Разошедшийся Спасский, опираясь на превосходство в живой силе, посылал мобильные кавалерийские эскадроны и пехотные квадраты батальонов в самую гущу боя, не считаясь с потерями, не желая даже видеть, как гибнут его солдаты. Артиллерия Гадаткина не сбивала шапкозакидательского настроения противника и ждала холодных распоряжений своего прагматичного маршала, выпуская ядра из жерл пушек исключительно по местам большого скопления врага. Далее наступала зачистка, которую проводили усачи-гренадёры из личной гвардии главнокомандующего.

— Возможен компромисс, — неожиданно выкинул белый флаг Володя, увидев, что резервы противника вот-вот иссякнут.

— Хорошо, — согласился Андрей. — Но какой?

— Скоро придут пацаны. Главным из нас будет тот, чьё имя будет произнесено первым, — согласен?

— Да.

Парни замолчали. Всматриваясь в дверь, они сейчас ни на йоту не сомневались в том, что на них теперь возложена трудная миссия, которая выпадает на долю избранных.

Оба родились незадолго до перестройки. Один — в городе, другой — в деревне. Андрея воспитывали мэтры отечественной и зарубежной литературы, Владимира — коридорные классы и нищета. Спасский рос в благополучной полной семье, где царила атмосфера понимания, доверия и тепла. Гадаткин до восемнадцати лет не знал, что такое домашний очаг, зато изведал все прелести и тяготы свободы.

С ранних лет бабушка постоянно нашёптывала Володе, что его папаша — дрянь, потому что бросил её дочь на руках с трёхлетним младенцем, но маленький Володька не верил этому.

Находясь во власти наркотиков, Вжик не переставал надеяться на то, что его жизнь в один прекрасный момент изменится. Может показаться странным, но только армии удалось вернуть его в строй достойных людей. Он стал лучшим танкистом части и заслужил уважение своих товарищей и офицеров. Возвратившись домой, он стал затворником и избегал старых знакомых, которые пытались снова вернуть его к наркотикам. Однажды ему пришло неожиданное письмо от отца, в котором говорилось, что сын должен бросить всё и немедленно перебираться в Кемерово. Володя, понимая, что это его единственный шанс расстаться с ненавистным прошлым, недолго думая, отправился в соседнюю область к человеку, о котором слышал одни лишь гнусности. Позже он ни разу не пожалел о том, что сменил место жительства. Он с красным дипломом окончил юридический институт и стал незаменимым помощником отца в бизнесе… Он был счастлив, пока ему не приснился сон про гору.

— Эй, пацаны! Вы чё попритихли? Какая кошка между вами пробежала? — обратился к парням Санька и загромыхал бутылками. — Чё молчите? Принимайте пиво!

— Что это с ними? — спросил Митька, вошедший во времянку следом. — Чё случилось, братан?

Володя, услышав последнее слово, метнул взгляд на Андрея, который отрицательно покачал головой, что, мол, ничьё имя не было произнесено.

— Что за детские игры в молчанку и тупорылые переглядки? Вроде серьёзные люди. Ты же, Володька, сам говорил, что тебе с Андрюхой о чём-то перетереть надо, — сказал Митька.

Гадаткин самодовольно заулыбался. Спасский нехотя поднялся с табуретки и, заложив руки за спину, стал с недовольным видом расхаживать по времянке.

— Я что-то не то сморозил? — вскинув брови, спросил Митька.

— Не ожидал я от тебя такого. Нда, не ожидал, — ответил Андрей, с нескрываемой обидой посмотрев на Митьку.

— Всё нормально. Не переживай, брат. Всё ты правильно сказал… Главное, что в нужном порядке, а то некоторые тут думали, что кто-то должен быть у них на подхвате, — произнёс Володя.

— Врёшь! Ничего я такого не думал! — запротестовал Андрей.

— Товарищ Спасский, вы, по-моему, не с той ноги встали. Первый раз Вас таким вижу, — вмешался Санька. — Мы сейчас с Митькой выйдем, попьём пивка на улице, а вы тут разбирайтесь.

Время подходило к одиннадцати. Сибирское солнце, будто оправдываясь за несколько дней проливных дождей, превратилось в паяльную лампу. Испарение с застоявшихся луж насытили воздух влагой. Даже к крепким людям в такие часы пристаёт лень; обволакивает их головы сладостная дрёма, разливается по их телам нега, и нет никакой возможности пошевелить даже пальцем, словно в мускулах завёлся свинец.

Не ведает солнце выборки, одинаково светит для всех. Проникли его палящие лучи и во времянку, накалили стены, принудили парней раздеться до пояса. Невысокий Володя стал похож на пенёк кряжистого дуба с корой червонного золота. Высокий Андрей напоминал стройную белую берёзку, к которой, как мы знаем, даже в летнюю пору не прилипает загар. Они знали друг друга всего несколько часов, но этого оказалось достаточно, чтобы рассмотреть в незнакомом человеке родственную душу. Они отличались внешне, также расходились и их взгляды… Но цель была одна.

Быстрая попытка найти точки соприкосновения окончилась неудачей.

— Зачем так далеко вперёд загадывать? Ты — теоретик, не нюхавший жизни. На экономическом учишься, а утверждаешь голословно. Где цифры? Где взять столько денег? Где гарантии, что всё пойдёт, как по маслу? — засыпал вопросами Володя. — Это тебе не драки возле клуба останавливать, тут мозгами шевелить надо.

— Ладно, ладно. Что ты кипятишься? Я же тебе план долгосрочного развития обрисовал.

— Запихай свой план развития сам знаешь куда. У меня полтора месяца, Андрей. За этот промежуток многое надо успеть. У тебя есть конкретное предложение?

— Есть

— Выкладывай.

— Добро, но только не надо нервничать… Короче так. Можно заняться грибами.

— Какими? — спросил Володя.

— Лисичками.

— Вот с этого бы и начал, а то всё вокруг да около ходишь, — с облегчением произнёс Володя.

— Да, грибочки — это тема, — прищурив глаза, заметил Андрей.

— А почему не ягоды или орехи, в конце концов?

— Орехи — тоже тема, но о них пока говорить рано. Шишка созреет в двадцатых числах августа. Говорят, в этом году ожидается небывалый урожай.

— А ты вообще в курсе, через сколько лет кедра даёт нормальный орех.

— Через четыре года, — уверенно ответил Андрей. — Кстати, парень с моей группы говорил, что завязей в Тёйской тайге — море. Он сказал, что по два мешка шишки на старых кедрах висит — не меньше.

— Через четыре года, — пробормотал Володя. — Правду сказал этот парень. В 99-ом я, Митька, батя его и ещё пять человек с нами в абазинскую тайгу гоняли. Забурились — выше некуда… Ох, и природа там. Красота-А-А. Когда в гору ночью поднимались, два зайца под колёса нам чуть не попали, а потом долго впереди ГАЗ-66-ого бежали по свету. Я сначала подумал, что это косули, если бы, конечно, не уши, удостоверяющие, что это всё-таки зайцы, но да речь не о них. До нашего приезда ветер сильный был. На паданку, короче, попали. В общем, чтобы не наступить на шишку, надо было очень постараться. Прибыв на место, мы обнаружили целый город людей. Скрежет барабанов, размалывающих шишки, на всю тайгу звучал. Нет, там не город был, а, как минимум, три в полном составе: Абаза, Аскиз и Таштып. Думаю, и пол-Абакана в придачу… И с нами, знаешь, кто был?.. Спирт!

Андрей поморщился.

— Он и помог нам, — весело продолжил Володя. — Мы планировали пробыть в тайге десять дней, но остались всего на два. Мы там всех с потрохами купили. Литр разведённого на три мешка шишки обменивали. Я даже на гору ни разу не взобрался. Торгашом меня сделали… Первобытнообщинный строй помнишь? Натуральный обмен? Телегу за три вола?.. Тут то же самое. Один в один. Я как в каменном веке очутился или у славян времён Рюрика. Минуты сменялись часами, а поток обросших мужиков не ослабевал. Они были похожи на леших из наших старинных сказок. С мешками за плечами, они вырастали как из-под земли, получали свой литр и исчезали в неизвестном направлении. Вечерком дядька намекнул, что…

— Спрос превышает предложение, — вздохнув, перебил Андрей.

— Да, что-то в этом роде. Типа, пора повысить акции спирта в цене. — Голос Володи упал. — А потом была ночь. Довольные пьяные мужики из моей бригады, присвистывая на разные лады, спали. А я не мог заснуть. По скату горы, по бокам от дороги на сколько хватало глаз горели стояночные костры, и не было слышно криков, а только едва различимый мужицкий говор примешивался к гулу ветра.

— Володя, расскажи мне про тайгу. Я ведь там ни разу не был.

— Ох, Андрюха, Андрюха. Эх, ты-ы-ы, — с недовольством произнёс Гадаткин. — Тайга большая и красивая. Она не выносит шума и суеты. Даже летом таёжная глушь несёт в себе печаль снежного безмолвия. Только это не давящая тишина, а какая-то обновляющая что ли… Горные тропы. Кедрач. Родники бьют. Есть такое выражение: "Слушать тишину". — Володя задумался и продолжил. — Это про наши края сказано или и про наши края в том числе. Находясь там, вдалеке от людей, можешь этих самых людей полюбить только за то, что они по каким-то причинам не могут увидеть и услышать эту красоту. Жалко мне городских франтов и модниц. Экзотики им надо, Анталию с Багамами им подавай. Нищие они, Андрей. Боже мой, до чего они нищие.

— А мужики?

— Лучше не спрашивай, — сказал Володя и вцепился в волосы. — Они "Стеньку Разина" затянули, и я понял, что завтра не смогу задрать цену на спирт. Нельзя этого было делать, будь я проклят. Ты бы тоже не смог, если бы услышал, как они про волю, про тоску пели.

— Я тебя понимаю, — сказал Андрей.

— Но и лишить их выпивки, последней отдушины у меня бы тоже рука не поднялась. И на следующий день я менял поганый спирт на поганые орехи. Знаешь, какая мысль у меня возникла, когда я смотрел в их добрые понурые лица? Случись какая-либо опасность со мной или, например, с тобой, эти мужики, не рассуждая долго, отдали бы за нас жизнь… А если бы рядом стояла бочка со спиртом, я бы уже ни за что не ручался.

— Они бы выпили, а потом помогли, — глупо улыбнувшись, ободрил скорее самого себя, чем собеседника, Андрей.

— Не передёргивай. Ты прекрасно понял, что я имею в виду.

— Я и не передёргиваю. С чего ты взял?

Андрей подошёл к серванту и достал карту.

— Узнаёшь? — спросил он, разложив карту на столе. — Хакасия в уменьшенном варианте.

— Похожа на зародыш человека, — произнёс Володя.

— Мне нравится такое сравнение, — сказал Андрей. — А теперь внимательно смотри сюда. — Он взял ложку и стал, словно указкой, водить ей по населённым пунктам. — Средний урожай по прошлому году — шесть тонн лисичек за сезон, начиная со второй половины июля до конца августа. Сведения проверены.

— Ну и духота!.. Вилы! — распахнув дверь, гаркнул Забелин. — Здорово, пацаны! Вы тут ещё не спарились? Митька с Санькой пивко потягивают, а вы тут вялитесь!

— Привет. Какие-то проблемы? — спросил Андрей.

— Да-а-а, — протянул Антон, — вам точно башку припекло. Забыли что ли? Завтра же праздник! А послезавтра — поход! Девчонки с утра уже клуб подметают, шарики в большом зале развешивают и всякую дребедень, а я подумал, что пора в город за продуктами валить. Мне нужны деньги. Кстати, все сдали?

— Все, кроме Шаповала. Я за него пока сам внесу.

— Да пошёл он. Раз не сдал — значит, в поход не идёт. Я куски алюминия три часа по ограде собирал и ничего… Наскрёб же четыре килограмма.

— Не все же как ты могут. Может, у него и проволоки не завалялось, — вступился Володя.

— Халявщиик — вот он кто! — сказал Антон. — А вы ещё за него впрягаетесь. Не дело это.

— Он ко мне подходил дня четыре назад. Сказал, что у него проблемы и денег пока нет, но пообещал, что, как только появятся, сразу отдаст… Я ему верю, должен верить.

— Никому ты ничего не должен, Спас. Всех не обнимешь. Халявщикам слабину дай, и они привыкают сразу. Я их знаю, — сказал Забелин.

— Я с тобой на этот счёт спорить не буду… А несколько шансов человеку всегда надо дать. Поможешь ему раз, пойдёшь на встречу, а он тебе деньги, например, не захочет вернуть, посчитает, что ты лох. Но в голове его ёкнет примерно следующее: "Я — гад, но мне поверили". Стыдно ему будет, что должок не отдал, а всё равно придёт к тебе во второй раз. И не дай тебе Бог разочаровать его. Помоги повторно. Тут у человека конкретная работа в голове начнётся. Тебя он будет считать конкретным лохом, а себя конкретным гадом. Осознание того, что он есть конкретный гад, вызовет у него муки совести и даст толчок к исправлению. Третий раз придёт — откажи, а первых два не смей. Получилась у меня ясно выразиться?

— Яснее некуда. Тебе виднее, но я всё-таки пока что при своём мнении останусь, — сказал Забелин. — А чё это за карта? Какой-то новый замут?

— Очень скоро всё узнаешь в подробностях, а пока рано. Список у Сердюк Олеси. Вопросы?

— У матросов нет вопросов, — сказал Антон и вышел.

Полетели минуты, складываясь в часы. Жизнь деревни текла по накатанному руслу: кто-то пил, кто-то управлялся по хозяйству, кто-то уехал на сенокос переворачивать промокшие от дождей валки. И лишь в маленькой времянке, на затерянном среди сотен деревенских изб пятачке кипела передовая мысль. Парни не сомневались, что дело их правое, а, следовательно, всё получится.

Светлые русские мальчики во все времена стояли у истоков перемен. Одни рождались в богатых дворянских семьях, другие в убогих трущобах, где даже госпожа Нищета стеснялась своего происхождения, но независимо от социального статуса всем им удавалось пронести чистый взгляд на мир на протяжении долгих лет. Это наша национальная черта, о которой прекрасно осведомлены люди на вершине власти; они всегда могли умело воспользоваться наивностью молодого поколения и направить энергию пылких сердец на пусть иногда, безусловно, достойный и нужный, но самый танкоопасный участок.

Случались времена, когда из недр народа появлялись стихийные борцы, не желавшие ходить под началом кого-либо. На этих сразу же начинались гонения.

Мальчики шли к справедливости по-разному. Они делали непростительные ошибки и собственной кровью исправляли их, открывали террор и помогали людям, присоединялись к революционному движению и вставали на защиту родной земли, вступали в продотряды и просвещали народ, потому что всем своим неопытным сердцем любили Россию. Как правило, многие из когорты "отважных" плохо кончали. Это был наилучший исход, насколько бы жестоко это не звучало. Побывав штормом, сотни и сотни сгорали. Единицы приспосабливались, думая, что смогут переломить ситуацию, пробравшись наверх, но с течением времени чёрная краска прогнившего до основания общества начинала пропитывать ложью, пороком, конформизмом их некогда белые одежды. Такова Россия, дающая себе на радость известных и безымянных героев, а потом рано или поздно пожирающая их на потеху безумным толпам.

И чем сильнее будут обостряться классовые противоречия, чем хуже будет жизнь простого народа, чем шире будет становиться пропасть между достойным существованием и нищенским прозябанием, — тем больше будет рождаться младенцев, призванных в будущем даже не спасти (так как это невозможно), а скорее на время удержать страну и всё человечество от близкой гибели. Жертвуя собой, они будут оттягивать конец мира людей и показывать на своём примере человека высших нравственных качеств.

На огромном пространстве раскинулась Россия, а концентрация населения на квадратный метр относительно невысока — особенно, если перевалить за Уральские горы. Природа же не выносит пустот, и заполняла, заполняет, будет продолжать заполнять каждую пядь планеты праведниками и подонками все мастей и рангов. По закону равномерного распределения отбросов и пророков выпадает на наше государство несоизмеримо больше, чем на любую другую страну. В этом кара России и счастье.

Задыхаемся от проблем и ждём чудес; мечтаем измениться к лучшему, но дальше возвышенных мыслей дело часто не идёт; переживаем за Кубу и готовы мчаться туда на всех парах, но не замечаем замухрыжку-цыганёнка, который просит на хлеб в продуктовом магазине.

Страшно иногда становится за загадочную русскую душу, потому что именно в её разрекламированной на весь мир широте кроется корень наших бед. Видим в воображении завершённую башню всеобъемлющей справедливости и правды, а принести на место её постройки собственные кирпичи — ленимся. Страна уже много веков похожа на экспериментальную лабораторию, где всяк знает, чего хочет добиться, но всяк работает принципиально отдельно и не желает учитывать опыт предыдущих экспериментаторов, а уж о положительных результатах современников и слышать не хочет — опять же из-за твердолобой головотяпской идейности.

А вот подхватить неподходящую к нашим условиям мыслишку со стороны — это мы можем и, не сомневайтесь, разовьём её до абсурда, а потом ко всем применить попытаемся. На всадника без головы Россия похожа. Куда потянет коня травку пощипать, туда и мы верхом. Пугается люд заморский безголового седока, а после присмотрится да и скажет: "Конь-то, спору нет, большой, а всадник — ничего особенного, разве что без башки". Навьючат нас недоработанными идеями (впопыхах могут и что-нибудь толковое подкинуть), обласкают вниманием, даже изящный комплимент отсутствию думающего органа сделают, а затем вдарят по крупу — и мчись Россия, куда глаза глядят. Не свои, разумеется, а заморские глаза. И мы всем за всё благодарны, любому верим, каждого любим. Страдаем от собственного неблагоразумия, поколение за поколением гробим, потому что так уж повелось, что не для себя, а для каких-то непонятных и идущих за нами других живём. Добровольно подопытными кроликами себя сделали. И Запад, и власть наша в курсе, что русский народ всё стерпит, потому что остальные избегают и ненавидят мучение, а наш человек твёрдо убеждён, что мучением следует гордиться.

— "Где русскому хорошо, там немцу смерть", — вворачивает поговорку мужик и опять готов сносить издевательства от всех подряд.

Благополучный немец, знай себе, посмеивается, и только одного себе позволить теперь не сможет: перейти границы России. Понимает сегодня Фриц, что Иван привык расставаться со своей последней рубашкой самостоятельно, без постороннего давления…

Автор просит прощения за пять предыдущих абзацев. В них он над собой посмеялся и при этом собой же гордился. Такой вот парадокс. Те же русские светлые мальчики, о которых он начал было писать, а потом сбился на глобальное, — есть и сейчас в современной России. Процесс появления передовой молодёжи на стыке социалистической и капиталистической эпох сегодня ускорился настолько, что автор, проживая в глубинке, со многими представителями прогрессивного поколения уже знаком, и каждый день при встрече крепко жмёт им руку. Ребята ни на что не жалуются, дав себе установку рассчитывать в дальнейшем только на свои силы. Утечка мозгов, могу вас заверить, через несколько лет полностью прекратится, потому что продвинутые люди начали, наконец, понимать, что наша страна представляет собой непаханую целину с необъятным полем деятельности. Конечно, тяжело будет моим друзьям, товарищам и знакомым начинать всё с нуля, но у них всё получится. Они не только не растеряли драгоценностей, присущих русской душе, а приумножили их. Честность, порядочность, желание помочь себе и ближнему, — к немалому, надо сказать, удивлению автора, — входят в моду и, похоже, в дальнейшем так в ней и останутся. Следует добавить, что в молодом человеке стало больше конкретики и приверженности к тому месту, откуда он вышел, которое знает, как свои пять пальцев. Девиз "прорвёмся" звучит сегодня по-особому; не слышится в нём безысходности, не просматривается за ним чёрной полосы, которую опять надо будет преодолевать. Хоть на куски меня режьте, а с Хакасии я — ни ногой, чего и жителям других субъектов желаю.

— А куда, по-твоему, сбывать скупленный гриб? — задал вопрос Володя.

— Куда, куда?! Я же тебе уже говорил! В Белоруссию! Что ты тугодум-то такой! Цена за килограмм отборной лисички — 90 рублей. Чистая прибыль составляет 60 рублей. Чего тебе ещё надо?

— А сорокапроцентная усадка после засолки? И удастся ли доехать до места без проблем? Дорога ведь длинная. Прогорим к едрене фене. А на месте ещё отбраковать могут. Представляешь, за тысячи вёрст от дома. Деньги вбухаем, зарюхаемся по самое "не хочу", а потом выпурхаться не сможем.

— Кто не рискует, тот не пьёт шампанского.

— Выкини эту дурь из головы, — возразил Володя. — Жёсткий просчёт, только жёсткий просчёт. Ты говорил, что какой-то мужик в прошлом году неплохо поднялся на грибе. Давай под ним встанем, оптовые поставки ему осуществлять будем. Мы же конкуренцию как бы ему составлять не хотим, а, значит, цены на своих приёмках в деревнях он не поднимет, чтобы нас слопать. Надо его попросить, чтобы небольшую разницу нам дал, ведь за счёт нас он объёмы увеличить сможет, оборот. Кстати, а как ты хотел подмять под себя деревни? Неужели на тачках разъезжать? Это гон. Больше бензина спалим.

— За это не волнуйся. У меня возникла идея раскидать наших ребят по населённым пунктам. У многих должны быть родственники. Если таковых нет, тогда придётся снимать квартиры. Ничего не поделаешь.

— Весы, оплата за проживание, наличные деньги на ежедневную скупку. Издержки издержками погоняют.

— Спокойно, Саня. Всё срастётся. Я в этом уверен на сто процентов. Посмотри на меня. На сто двадцать пять процентов. Чтобы достичь успеха в бизнесе, надо поставить себя на место каждого участника экономических отношений. Не следует сразу срывать банк, а надо завоёвывать доверие клиента, знать его в лицо, звать по имени отчеству независимо от возраста. Клиент — это не тот, кого мы хотим обобрать. Он — сотрудник. Его надо воспитывать как ребёнка, который сперва ничего не понимает, сосёт бесплатное молоко, а затем, вырастая, начинает звать фирму мамой. У клиента появляются определённые обязательства, главное из которых — каждый день возвращаться под родительский кров. На этапе внедрения мы выставим максимальную цену за килограмм принесённого нам гриба… Эти принципы я разжую каждому, кто станет работать с нами.

— Тебя послушать — так мы все здесь без пяти минут миллионеры.

— Так и есть, — сказал Андрей.

— Дак ты согласен с тем, что лучше поставлять грибы тому абаканцу?

— С этим — да!

— Хорошо. А теперь давай насчёт наших обсудим. Думаю, не стоит посвящать пацанов во все дела. Деньги будут крутиться твои и мои. Посадим их на зарплату, высокую зарплату, разумеется.

— Пойдём на долевых! — бросил Андрей.

— Да ты что, Андрюха! Так не делается! Это ж ведь…

— Вон ты какой, северный олень! — гневно перебил Андрей. — За свою шкуру переживаешь! Как я смотрю, тебе больше всех надо! Напрасно, видать, тебе сон вещий приснился! Не достоин ты его! Ты его, наверное, за красивый мультик принял! Мне с тобой не по пути, мироед!

— От идеалиста слышу!

Сказав обличительную речь, Спасский быстро направился к выходу.

— Стоять! — бросил Гадаткин. — Проверку прошёл! Сработаемся!

Андрей уже успел открыть дверь, когда его догнали эти слова.

— Это он сейчас мне? — обратился Спасский к Митьке с Санькой в раскрытую дверь.

— Тебе, тебе, самоуверенность в квадрате, — пригвоздил голос сзади.

— Тогда возвращаемся, — буркнул Андрей себе под нос и с размаху захлопнул дверь.

— Пожалуйста, выслушай меня и не делай скоропалительных выводов, — начал Володя. — То, что пойдём на долевых — это правильно и справедливо, но власть должна быть сосредоточена у нас в руках. Я тебе сейчас набросаю ситуации, которые могут возникнуть. Во-первых, работать пацаны будут неодинаково. У одних будет получаться лучше, у других хуже, и этот факт будет зависеть не только от них самих. В одной деревне не меряно гриба, в другой — мало. Число людей в населённых пунктах различно. Где-то ещё есть хоть какая-то работа, где-то мужики с бабами сиднем сидят. В общем, количество скупленного гриба будет везде разным, а делить ты намерен поровну. Между пацанами начнётся грызня. Если всё будет так, как я сказал, мы диктаторски распределяем прибыль.

— Я предвижу это, — парировал Андрей. — Объясняю популярно. Деньги, заработанные с гриба, составят общую кассу, где вклад каждого будет занесён в тетрадь. Какой-то процент от совокупной прибыли берём мы с тобой как инвесторы, бухгалтера и сбытовики. Далее поступаем следующим образом. Положение Брынзы, например, выглядит так. Он скупил шесть тонн и по грубым подсчётам поднял пятьдесят тысяч чистыми. Двадцать пять он забирает себе, двадцать пять отдаёт головной фирме на развитие. А Сага, например, собрал всего лишь три тонны. Двенадцать с половиной тысяч он забирает себе и столько же отдаёт на развитие. Наша первоначальная задача — дать им почувствовать вкус денег, заработанных самостоятельно, и приучить полагаться на собственное серое вещество. Филиалам-приёмкам надо предоставить неограниченный круг полномочий. Пусть действуют, как им вздумается, хоть на ушах стоят. Мы с тобой поставим им только два условия. Во-первых, они должны будут осуществлять вариации с ценами только с нашего ведома. Это на тот случай, если появятся конкуренты. И, во-вторых, по окончанию сезона они будут обязаны внести пятидесятипроцентную лепту в общую кассу, которая должна стать базой для дальнейшего развития.

— А если не захотят ничего вносить? — спросил Володя.

— Значит, жадными оказались и выходят из игры навсегда.

— Кто не с нами, тот против нас. Так?

— Кто не с нами, тот в дальнейшем будет кусать локти, что не с нами. Только и всего… Но и это ещё не всё. Проверка на вшивость не закончена. Каждый решивший сделать взнос получает пай в определённой процентовке, которая будет зависеть от количества членов нашей организации. Допустим, нас будет десять. Митька вложит десять тысяч и станет, таким образом, владельцем десятой части капитала. Забелин Антоха даст двадцать тысяч, но всё равно его доля — десятая часть от собранной суммы, как и у Митьки. И так со всеми.

— Попахивает совковством, — с недовольством заметил Володя.

— Что ж — сам напросился. Бью тебя твоими же картами. Деньги крутятся наши с тобой?

— Да.

— А приёмки с первого дня существования, по твоим словам, будут находиться в неравных условиях, ведь трудно определить, к кому понесут гриб, а к кому нет. Так?

— Так, чёрт возьми.

— А если так, то я должен позаботиться о каждом из парней. Знаешь, какую цель я преследую? — Володя с недоумением пожал плечами. — Во век не угадаешь, так как моя главная задумка — подготовка управляющих для заброшенных государством деревень. Я вижу академию, но не в общепринятом смысле этого слова. Аудитории — не замкнутые помещения с лестничной пирамидой парт, а сельские улочки с живущими на них крестьянами. Преподаватели — не кандидаты и доктора наук с их теоретическими познаниями, а поля, загоны с овцами и луга, где, в конце концов, пасутся реальные коровы. Нет у ребят возможности учиться. Образование в этой псевдодемократической стране — не для всех. Ну и Бог с этим! Мы с тобой заставим их читать книги. Сначала посоветуем, а если не захотят — заставим. Каждую главу мне пересказывать будут. Семинары станем проводить… Несуществующее в официальных документах высшее учебное заведение, — как тебе?

Такого Гадаткину пока не приходилось слышать. Слова Андрея защекотали ему пятки, потом прошлись по рёбрам, и он заелозил на табуретке, чтобы эпицентр зародившегося в теле смеха не пришёлся на лицо, а переместился куда-нибудь в коленную чашечку, но бесполезно.

— Прости, Андрюха, — промямлил он, и искорёженное от сопротивления лицо расплылось в улыбке, которая оказалась всего лишь плацдармом для последующего неудержимого хохота.

Володя, заходивший ходуном, начал отбивать неспециальные поклоны, как будто наседка быстро клевала зерно. Он, несомненно, покатился бы по полу, если бы тот был чистым. Удивление, граничившее со смятением, появилось на лице Андрея, и он подумал:

— "Ничего страшного. В смехе мы как никогда беззащитны и становимся детьми, а только ребёнок может поверить в несбыточную мечту".

— Ты такой наивный, что я тебе даже помогу, — сказал Володя, наконец, успокоившись. — И вообще, знаешь, что? Если мы разучились понимать землю, то это вовсе не значит, что она разучилась понимать нас.

Парни вышли на улицу и закурили. Батарея бутылок в беспорядке валялась под навесом. Пустая тара никому не нужна. Хотя некоторые на дух не переносят пива, но признают, что кому-то оно тоже утоляет жажду, как это с тем же успехом, к примеру, делает вода. Плохо, когда бутылки пусты. Ещё хуже, если они наполнены жидкостью, удесятеряющей жажду.

— Интересно, а где пацаны? — спросил Володя.

— Наверное, с Антохой на рынок рванули.

***

Если у города и есть система пищеварения, то это, безусловно, центральный рынок, какой имеется и в нашей столице. Ночью желудок спит, но рано по утру (с первыми покупателями) ненасытное чрево распрямляется и готово поглощать людской поток. Продавцы мяса, овощей, фруктов, приправ, домашних и не совсем домашних животных, колбас, сыра, молока и всякой другой снеди располагаются за своими прилавками и начинают выделять желудочный сок, открывая бойкую торговлю. Выкрики цен, реклама преимуществ товара по сравнению с идентичным товаром соседа, небесполезные просьбы покупателей сделать им скидку с заранее завышенной на продукт цены сливаются в протяжный гул, не умолкающий до вечера. Пряный запах, обволакивающий здание, представляет собой нечто среднее между ароматом базилика и вонью протухшей рыбы. Человеческим ноздрям чуждо такое сочетание, но свободная страна потому и зовётся свободной, что каждый уважающий себя гражданин имеет право бойкотировать тлетворный воздух. Он, конечно, может зажать нос руками, а может и задействовать рот. Правда, такой возможностью пользуются единицы, а подавляющее большинство продолжает мириться с миазмами в атмосфере.

Только на здании, где торгуют продуктами, рынок не заканчивается. Если хотите приобрести одежду, выходите на улицу и погружайтесь в толкучку бесчисленных рядов. С уверенностью можно сказать, что здесь есть абсолютно всё, кроме того, что душе угодно. Но отчаиваться не стоит. Ловкие менеджеры по продажам (так сейчас принято называть продавцов) докажут вам, что классическая рубашка в клеточку, которую Вы разыскиваете, Вам вовсе и не нужна, ведь за прилавком уже два года висят майки, достоинства которых по-настоящему можете оценить только Вы. Если, поддавшись на уговоры, Вы купите майку, то не думайте, что от Вас отстанут. На Вашу фигуру будут смотреть так, как будто кроме майки на ней ничего нет. Вы в буквальном смысле почувствуете себя голым. Не переживайте. Вас спасут, потому что только лишь по счастливой случайности за прилавком уже год скучают джинсы, которые с успехом прикроют наготу ниже пояса и будут гармонично сочетаться с майкой.

— У меня больше нет денег, — скажете Вы, когда участливый продавец предложит Вам кроссовки.

Не выпячивайте свою бедность. Это в магазины заходят поглазеть, а на рынок целенаправленно идут за покупкой. На Вас станут смотреть, как на короля, решившего погулять в народе, пообщаться, так сказать, с массами, а для этого тщательно скрывающего свои доходы, чтобы не выделяться. Не усердствуйте. В Вас всё-таки разглядят монарха и обуют по полной программе.

— Но, — попытаетесь Вы что-нибудь сказать.

— Что "но", — тут же перебьют Вас. — Кроссовки из Италии, родины Гая Юлия Цезаря и лучших в мире кроссовок.

Тут и конец Вашим сомнениям. Будучи до рынка носителем классического стиля в одежде, Вы покинете толкучку спортсменом — обманутым, но счастливым.

Близится полдень. Прибывают и прибывают люди. Рынок начинает напоминать муравейник или китайский квартал, если кому-нибудь второе сравнение нравится больше. Желудок переполняется и начинается несварение. Продукты полураспада (наркоманы) попадают в родную для них кислую среду и вступают в реакцию с законопослушной толпой щёлочи. Кражи на рынке — явление обыденное. К ним люди всецело готовы, как с раннего детства готовы к тому, что брюхо ежедневно будет трепать голод. Проблема воровства не привлекает к себе особого внимания, не будоражит общественность и никого не напрягает. Если, конечно, кто-нибудь залезет в наш карман, то мы для порядка поднимем шум, чтобы отвести подозрение от себя, потому что сами ведь тоже не прочь поживится чужим. Россия начала разваливаться тогда, когда люди стали работать в свободное от воровства время. Нормальные граждане живут в государстве, а мы со своим соперничаем: кто кого объегорит. Государство, как правило, побеждает, так как ему есть, куда нас посадить; а мы проигрываем, потому что нельзя наказать тюрьмой то, что само опирается на букву закона. На маленькую, конечно, а не на заглавную. А наркоманы — это всего лишь подножие айсберга, который пока что уносит в непонятном направлении.

В час пик Белов, Мирошниченко, Забелин и Брынза приехали на рынок и рассредоточились по залу, условившись соединиться на входе после того, как каждый закупит порученные ему продукты.

Митька огляделся по сторонам. Доверенные ему деньги он решил потратить с умом. Он стал с глуповатым видом расхаживать по рядам и прицениваться к консервам. В скором времени его ладони неожиданно зачесались, и он увидел в этом добрый знак. Неоплаченные консервы быстро прикрыли дно пакета. Выброс адреналина в кровь обострил все имеющиеся у него чувства, и Митька вспомнил, что у страха глаза велики. В данной ситуации это означало то, что ему каким-то непонятным образом удалось увеличить обзор за счёт затылка, на котором зашевелились волосы, как на голове у медузы Горгоны. Когда у пакета миновала середина, он стал совершать продолжительные вдохи и выдохи, чтобы привести в порядок оголённые страхом нервы. О содеянном Митька не жалел, предвкушая сдержанную похвалу со стороны своих товарищей. Он даже с удовольствием представил себе, как они скажут:

— Красавчик, Белов. Так держать.

***

Спасский стоял на берегу Абакана. Частокол тополей остался позади, а впереди — река, название которой переводится с хакасского языка, как "медвежья кровь". Он по колено зашёл в воду и остановился. Диск солнца отражался от водной глади. На поверхности резвились стайки окуньков, вычерчивая циркулями хребтов саморасширяющиеся окружности, которые тут же стирали невидимые ластики речки. На разных этажах деревьев-небоскрёбов щебетали птицы. Спасскому захотелось услышать соловья, но он знал, что в сибирских лесах тот не водится.

— "Знаю, что невзрачный с виду, — подумал Андрей, — а людям яркое оперенье и не нужно. Все мы к сердцам тянемся. Устремится соловьиное соло в небесную синь, разбередит душу, приглушит многовековую боль, впитанную нами с молоком матерей, а тоску не излечит — усилит её. На древнерусской печали о неведомом земля наша стоит. Три спасительных родника из-под гранитных глыб бьют: Вера, Надежда, Любовь. Про то и поёт соловей".

Андрей увидел птичку по телевизору, о ней Дроздов в своей передаче рассказывал. Рассердился он тогда на любимого телеведущего за то, что показал соловья. Исчезла загадка. Мысль прервалась кукованьем, раздавшимся в лесу. То замирало, то вновь возобновлялось:

— Ку-ку, ку-ку, ку-ку.

Андрей спросил:

— Кукушка, кукушка, сколько мне жить осталось?

Птица отмерила ещё сорок семь лет.

— Маловато будет, бездетная мать, — дружелюбно сказал Андрей. — Успею ли?.. Должен успеть во что бы то ни стало.

— "Хорошо, что рано начал, — завязался узелок мысли. — Не истрепался на житейское, не увязнул в быту. Сколько ребят высшей пробы в семьях потерялось?.. Нет им числа. Всю юность свою на притирку с жёнами да мужьями потратили, максимализм на тряпки и скандалы с коврами распылили. С двенадцати до двадцати восьми надо себя искать, за всё общество в одиночку сражаться, сотрясать степенное равнодушие старших, свой Шервудский лес найти, подобно Робин Гуду, человеку эпохи "львиных сердец". А ещё звуками рога вольных стрелков собрать — таких же, как ты — молодых и горячих. Настоящая дружба завязывается в пору юности, когда деньги ещё не играют существенной роли. Для меня это время настало. Я буду проверять, и пусть меня проверяют, — пока режется без стеснения правда-матка, пока жизненный опыт не научил уходу от прямого ответа, пока душевные порывы не контролируются головой. Выстрою ряды единомышленников, а потом, если не буду справляться, жизнь заменит меня кем-нибудь другим, более решительным и мудрым. Пожалуй, не жизнь, а я сам передам руль достойному кормчему, как только увижу среди своих друзей такового. Моя задача — научить ходить и понимать прописные истины. Потом я уйду… И единственное, о чём попрошу, так это разрешить мне занять место в первой шеренге стройно идущих легионов. Рядовым. Без всяких нашивок и орденов.

Андрей привстал на колено. Прохладное течение ударялось о мраморное изваяние молодого человека, решившего произнести клятву перед своей совестью на заре нового тысячелетия. Слишком много он понимал, чтобы расточать дремлющие в нём силы на суету. Взяв в руки камень со дна, он начал выводить на реке слова, сопровождая их леденящим душу шёпотом.

— Пока в моей груди бьётся сердце, оно будет биться за народ, — отнесло течением первую строку клятвы. — Только строить и никогда не разрушать. Клянусь. Подчиняться обстоятельствам, но никогда не становиться их рабом. Клянусь. Все неприятности, которые будут происходить со мной, расценивать как очищение за видимые и невидимые грехи. Клянусь. Не потакать слабостям, не останавливаться на достигнутом. Клянусь. Всех принимать хорошо: и добрых, и злых. Гнать в шею тех, кто при всей своей порочности нагло утверждает: "Зло торжествует над добром. Повеселимся, а после нас — хоть потоп". Клянусь. Поддерживать всякое доброе начинание и возносить до небес даже незначительный хороший поступок, совершённый человеком. Клянусь. Искать правду, внутри себя искать. Она — там. Точно там и нигде больше. Клянусь. А вся мерзость, существующая среди людей, идёт из тёмных сторон моей души. Только из моей и ничьей больше. Клянусь, что своими собственными руками вырву из сердца тошнотворную полынь и высушу её на солнечной равнине моей души. Клянусь, что не поверю в Апокалипсис, пока люди, окружающие меня, будут говорить: "Здравствуй, Андрей". Просто: "Здравствуй Андрей". Клянусь никогда не убеждать человека встать на мой путь, пока он сам не присоединится ко мне по доброй воле, потому что моя дорога — ведёт к погибели. Клянусь специально не искушать судьбу, но и не уклоняться от её ударов. Клянусь, что не буду на "обломовском диване" наблюдать за горизонтом возрождения, а забегу далеко вперёд и стану ожидать там остальных. Клянусь, что не упаду духом, если горизонт начнёт отодвигаться вместе со мной, и с людьми я так и не встречусь. Клянусь, что в этом случае вернусь назад и начну медленно брести вместе со всеми. Клянусь, что не стану выть от одиночества и замыкаться в своём тесном мирке, раз уж так повелось, что люди сосуществуют вместе. Клянусь, что даже если все ополчатся против меня, я буду за всех.

Клятва была закреплена росписью, которая врезалась в воды реки на добрые двадцать сантиметров. Чувство необъяснимого восторга овладело Спасским, какого раньше он никогда не испытывал.

— "Господи, ради того, что я сейчас испытал, стоит жить", — подумал Андрей и как подкошенный рухнул в воду.

Прохладные струи Абакана сомкнулись над головой юноши и остудили выжженные калёным железом слова клятвы.

Спасский прозрел будущее. То, что было спрятано за пеленой тумана, открылось вдруг и стало ясным и прозрачным. Воля сжалась в кулак и пробила брешь в стене непонимания. Заплакала утренней росой душа, почувствовав, на что себя обрекает. Андрей ужаснулся от того, что увидел. Всё те же беспросветный мрак и пустота, о которых он раньше подозревал, но всё же надеялся на лучшее; а теперь он знал, что никакого светлого "завтра" нет, и никогда не будет. Есть лишь "Чёрная дыра", в которую засасывает тлеющие угли звёзд. Если бы не Андрей, а кто-нибудь другой увидел эту бездну, куда наслаивающимся комом скатывается всё живое, он бы сошёл с ума от отчаяния.

Спасский встряхнул головой и отогнал видение. Ликование переросло в апатию, так как теперь он понимал, что ничего не добьётся. Вскоре апатия сменилась сильнейшей депрессией, и мельком увиденный рай стал представляться турникетом перед входом в ад; а те немногие, кто, веря в ренессанс человечества, распространяет жетоны на входе — самыми страшными лицемерами.

Андрею тисками сдавило виски, и жизнь показалась такой дурацкой штукой, что на сознании самопроизвольно накернилась мысль о самоубийстве.

— "Нет альтернативы. Что бы ни делал, а на всё один конец", — подумал он и горько улыбнулся.

Андрей перебирал в памяти знакомых ему людей и радовался, что они находятся в блаженном неведении.

— "Нет, убивать себя не стану. Нельзя впадать в крайности. У вечности не существует только белого или только чёрного. Цвета перемешаны. Чёрный при соединении с белым, красным, жёлтым, фиолетовым, синим или голубым даёт чёрный, но Бог исключил его из радуги. Цвет тьмы просто нельзя использовать, не надо даже думать о том, что он есть. Сила чёрного проявляется тогда, когда мы вводим его в свою палитру; на холсте жизни ему подвластно закрасить всё. Стоит лишь усомниться в непрочном по структуре белом, и чёрный уже достаточно силён, а при употреблении он всемогущ", — подумал Андрей.

— Эй, сатана! — воскликнул Спасский. — Ты же сейчас где-то поблизости трёшься. С прискорбием должен отметить, что ты всего лишь тень, отбрасываемая Господом. Безусловно, большая тень. Это из-за того, что Бог большой. Когда в следующий раз решишь ко мне приблизиться, придумай что-нибудь пострашней.

***

— Спас, я сэкономил! Эти конкретно поистратились, а у меня почти все бабки целы и невредимы. Куда сгружать продукты? — спросил Митька.

Санька, Брынза и Антон покатились со смеху, заметив недоумение, промелькнувшее в глазах Андрея.

— Скоропорт — в холодильник, остальное — под навес. Давайте-ка я вам помогу. Устали ведь, наверное, — сказал Андрей.

— На славу погуляем, — заметил Митька, сгружая колбасу в холодильник, — а всё благодаря тебе. Спасибо.

— Ничего особенного, — скромно ответил Андрей. — Мы ещё и не такими делами воротить будем.

— Спас, а зачем тебе всё это надо? — спросил Брынза, сооружая из консервов египетские пирамиды.

Санька с видом всезнайки опередил брата:

— Проще простого. За тем, блин.

— Как это так? — удивился Брынза.

— Так это так, — улыбнувшись, ответил Санька.

— Молодцом, пацаны, — похвалил Андрей. — А тебе, Митька, финансистом быть. Как там говорится? Экономика должна быть экономной, кажется.

— Красавчик — базара нет. Стибрил консервы и в ус не дует, — вырвалось у Брынзы.

Санька, Митька и Антон переглянулись. Они забыли предупредить Брынзу, что при Андрее нельзя сильно распространяться о тёмных делишках.

Все трое подумали примерно одно и тоже:

— "Что-то сейчас будет… Отмазываться бесполезно".

Спасский и в этот раз никого не "разочаровал". Под его яростным взглядом, обозревающим всех вместе и каждого в отдельности, стали опускаться головы виноватых. Парни почувствовали приближение неизбежной бури, которой и не собирались сопротивляться, чтобы сохранить хорошие отношения с человеком, которого за прямоту и справедливость они успели уже полюбить.

— "Пусть ругает нас последними словами, пусть выговорится. Мы — бронявые", — думал и Митька, и Забелин, и Санька, а теперь уже и Брынза. Они старательно прилагали усилия, чтобы выглядеть как можно более жалкими, раскаивающимися и смешными.

Но буря оттягивалась. Спасский перестал метать громы и молнии. Он начал улыбаться, и это не предвещало ничего хорошего. Митька здорово струхнул, он теперь ни сном, ни духом не знал, что будет дальше, потому что от городского можно было ожидать всего, чего угодно.

— Деньги придётся вернуть, — сказал Андрей.

— Ты чё — рехнулся? Это же статья! Меня посадят к чёртовой матери! Ты этого хочешь? — с расширенными от ужаса глазами произнёс Митька.

— Андрюха, постой! Зачем так жёстко? Ну лохонулся парень, ну своровал немного, но больше ведь не будет. Не будешь же Митька? — воскликнул Брынза, чувствуя за собой вину.

— Не буду! Вот вам крест! Я же для общего блага, для всех старался!

— Если не будешь, тогда ехать надо тем более. Если пойдёшь в отказ, я отправлюсь один, чтобы твоя якобы экономия не обернулась для нас в будущем серьёзными потерями. Ничто не проходит бесследно. Честную игру надо вести, иначе свалится на нас всех какая-нибудь гадость в самое неподходящее время, а ты и не задумаешься над тем, что она шлейфом за нами тянулась, на хвосте сидела, ждала момента, чтобы шарахнуть нас по голове как можно больнее. И запомни на всю жизнь, что честную игру мы ведём только для самих себя, и тогда можно не бояться ударов в спину со стороны судьбы.

— Это гон, бред сивой кобылы, — сказал Забелин.

— Это суровая правда. Не зависимо от того, хотим мы её признавать или нет, она существует. Давай, Митька, грязные деньги, и я поехал. Для меня они уже не представляют никакой ценности, но я восстановлю её.

— Ладно! Я с тобой, пропади всё пропадом, — крикнул Митька, увидев, что Андрей быстрым шагом направился на улицу.

— Определился? — спросил Спасский.

— Окончательно и бесповоротно, хотя знаю, что ты меня под конкретный монастырь подведёшь.

— Значит, так, — сказал Спасский, вернувшись в комнату. — Если есть желание, можете все поехать с нами, но перед этим пообещайте мне, что останетесь сторонними наблюдателями, как бы ни развёртывались события.

Парни дали согласие.

***

На своём веку центральный рынок видел всякое, но принимать под своей крышей раскаявшихся воров ему не приходилось. Четыре парня внимательно следили за пальцем Белова, который указывал то на одного, то на другого продавца, мило ворковавших с клиентами и явно не догадывавшихся о том, что к вечеру у них выплывет недостача.

— Может не надо? — спросил Белов.

— Надо, Митя, надо, — отрезал Андрей. — Сейчас мы будем отмывать деньги. — Он с задором похлопал Митьку по плечу и заразительно рассмеялся, чтобы снять напряжение у своих товарищей. — Ну ты даёшь! Бомбануть такое количество людей, снять такой урожай с прожжённых торгашей, — это какой же талант надо иметь? Я бы, чес слово, не смог… Но и не пытался бы правда.

— Чё ты веселишься? Нашёл время для смеха. Что я бабе скажу, если вдруг вас схватят? — спросил Санька, побелев как полотно.

— Скажешь, что брату твоему деревня наскучила, и он рванул домой. Дня три, четыре можно будет проболтаться где угодно, пока всё не откроется… Да, кстати. Зарезервируйте-ка на нас с Митькой два VIP-места в клубе. Я так ждал этого дня. И ещё. Если что, то Митька на неделю поехал ко мне погостить. Мать его может не поверить. В этом случае съезжайте на Володю, он вывезет… Вроде всё.

— Ну чё — пошли? — уныло произнёс Белов.

— Да, пора. Гильотина ждёт своих жертв.

За прилавком стояла женщина лет сорока. Увидев в подошедших парнях потенциальных покупателей, она превратилась в само благодушие.

— Сколько здесь взял? — спросил Андрей.

— Три кильки в томатном соусе и две тушёнки, — ответил Белов.

— Что-то не так, мальчики? — осмелилась спросить продавщица.

— Да… Мы — воры, — отрешённо ответил Андрей, пробежавшись глазами по ценникам, а теперь пытаясь сосчитать сумму, на которую было украдено.

— Не поняла.

— Что ж тут непонятного? Мы у вас недавно пять консерв стащили. Возьмите восемьдесят семь рублей, сдачи не надо, — сказал Андрей, подав продавщице сотню. — Да, дешёвые у Вас консервы. Стыдно, Митька, стыдно.

— От производителя, — прошептала удивлённая продавщица, проводив взглядом парней.

— А здесь сколько брал? — спросил Андрей, остановившись у очередного прилавка.

— Штук пять или восемь, — ответил Митька

— "СЭС", — опустилось всё внутри у молоденького парня, совсем недавно открывшего своё дело, а потому решившего скупить просроченные консервы по бросовой цене для быстрой раскрутки.

— Значит, округляем до десяти, — заявил Андрей.

— Возьмите, пожалуйста. Я не знаю, как правильно это делается, но вы же мне расскажете, — срывающимся голосом произнёс парень и протянул две сотни. — Это мой дневной заработок. Больше нет.

Митька не понял, за кого их приняли, но в роль всё-таки вошёл:

— Давай, давай. И больше так не делай, а то придём ещё. Развелись тут, понимаешь. Народ обманывают. Давай-ка прикрывай свою кантору. Не рынок, а балаган какой-то.

— Митя, верни деньги, — делая акцент на каждом слове, произнёс Андрей. — По-хорошему.

— Хорошо. И запомни, — как там тебя?

— Игорь, — ответил продавец.

— Так вот, Игорёк. Мы мзду не берём, нам за державу обидно, — сказал Митька и аж прям растрогался от того, какие они со Спасом молодцы, что выставили какую-то государственную службу в самом порядочном свете. — Ты парень вот что. Мы тебе сейчас спонсорскую помощь окажем. Субсидию, короче, малому предпринимательству дадим. То есть — тебе. Помни добро, крохобор, а то в следующий раз мы тебе грешков-то не скостим.

Парни пошли дальше. Митьку стала забавлять опасная игра, а Андрей был всё также сосредоточен, так как цель, которую он преследовал, не имела почти ничего общего с тем, чем они сейчас занимались на рынке. Он по своему обыкновению вперёд глядел, на многие и многие годы вперёд. Он должен стать своим среди обнищавших, не верящих ни в Бога, ни в чёрта деревенских: в горе, в радости, везде. И сейчас он ни деньги возвращал, а показывал своим друзьям, что даже ради них не поступится своими принципами, что даже готов пострадать за несовершённое им злодеяние, но с дороги не сойдёт. Парни, по его мысли, должны оценить подобное поведение и всем рассказать, что Спасский их любит, но смотреть на проступки спокойно не станет — всем сестрам по серьгам раздаст, даже если его самого это погубит. Ни в мелочах, ни в крупных делах они потом не посмеют усомниться в нём. На рынке он оставлял своеобразные зарубки на их совместном стволе жизни.

— "Говорящее прозвище должно стать брэндом, стандартом качества", — думал Андрей и не находил в этой мысли ничего эгоистичного.

— Что хотели, мальчики?.. Полный ассортимент. Выбирайте, что на вас глядит, — сказала озорная продавщица.

— Возьмите деньги за украденный товар, — произнёс Андрей.

— Берите, берите. Не стесняйтесь, — поддакнул Митька.

— Это кода вы уже успели? — на удивление сразу поверила продавщица.

— Наш пострел везде поспел. Простите, если сможете, — сказал Андрей и отошёл от прилавка, сгорая от стыда.

Митька потупил глаза.

— Может, просто забыли заплатить? Всякое в жизни бывает, — подбодрила Белова продавщица, почему-то почувствовав себя виноватой, увидев, как сразу потускнел и замялся перед ней парень, который ещё несколько минут назад смотрел на неё забиякой.

— Да мы… Да я. Гад я, в общем, — промямлил Митька и позорно сиганул в толпу, проклиная себя за то, что согласился поехать на рынок.

— Кому мы ещё долги не отдали? — спросил Андрей, когда отыскал в толпе растерянного друга.

— Вон тем, — показал он. — Спас, может не надо напрямую бабло отдавать? Подсунем втихаря и сделаем ноги. Не нравится мне всё это.

— Хочешь заднюю скорость включить?.. До конца — так до конца!

— Сам не знаешь, чего добиваешься! — с раздражением произнёс Белов и буром пошёл к прилавку.

Два азербайджанца, размахивая руками, на тарабарском языке что-то доказывали друг другу, когда в привычную для русского уха перебранку вмешался Митька:

— Что опять не поделили, чёрные? — грозно начал он. — Всю страну оккупировали! Удружил, Андрюха. Перед этими свиньями извиняться. Что притихли, свиноты? Не любите, когда с вами вот так. — Белов сорвался на крик. — Эй, Спас! Где ты там, чёрт тебя подери? Подползай сюда, я ведь этих ублюдков тоже!.. Ха-ха!

Бронебойный удар в переносицу отнёс Белова метра на три от того места, где он произнёс свои последние слова.

— Наших бьют! — закричал Митька и был услышан.

Два огромных мужика, разделывающих по близости мясо, подошли к истекающему кровью парню.

— Эти тебя? — спросил один из них, махнув рукой в сторону рассвирепевшего азербайджанца.

— Они, суки! — ответил Митька и, зажав пальцем одну ноздрю, высморкался кровью.

— Давно я на них зуб точил, щас мы их разделаем, — злобно прошипел второй мясник.

Его маленькие глазки, отнесённые один от другого, казалось, на два километра, едва были заметны под нависающей скалой лба. Его облик представлял собой если не свирепую решимость, то непроходимую тупость точно. В каменном веке он наверняка бы стал вождём, потому что топором владел отменно. Более того — топор ему шёл, как идёт какой-нибудь женщине со вкусом подобранное платье. Работа мясником не искоренила в нём звериных инстинктов, а развила их до превосходной степени. Он не просто разрубал туши, он любил их разрубать, а, значит, правильно выбрал профессию и находился на своём месте. Уверенной длинной рукой он направлял топор в говяжью или свиную массу и умилялся по-своему, щедро улыбаясь правой половиной лица, когда железо после лёгкого (как казалось со стороны) размаха, входило в нужную область. В общем, своим существованием мясник с центрального рынка опровергал бытующее среди всезнаек-учёных мнение о том, что питекантропы вымерли в доисторическую эпоху. Они, слава Богу, всё ещё живут среди нас, хотя и не располагают к себе; и их надо беречь так же, как образчик редкой породы бережётся в хранилище музея.

Машина смерти, мясник-профессионал с распространённым человеческим именем Лёха, поигрывая джомалунгмами мускулов, неторопливым шагом направился к азербайджанцам. Закостеневший детский ум а-ля Марианская впадина не потрудился над выяснением причин избиения подростка, а сразу же сконцентрировался в костяшках кулаков.

Слух о том, что ненавистные азеры ни за что, ни про что обидели русского парня, быстро разнёсся по рынку. Азербайджанскую диаспору, оттяпывающую львиную долю прибыли у местных торгашей, не переваривали. Перепрыгнув через прилавки, мужики побежали на помощь двум мясникам, которые пока в драку не ввязывались, ожидая подкрепления. Соотношение сил "два против четырнадцати" быстро изменилось на "двадцать семь против четырнадцати". В выражениях противоборствующие стороны не стеснялись, но понять друг друга уже не могли, потому что объятые страхом азербайджанцы перешли на родной язык и потеряли способность воспринимать речь чужой для них земли. Конфликт нарастал.

— "Боже, я посеял межнациональную рознь. Я опять во всём виноват. Никудышный я человек", — думал подавленный Андрей, не желая слышать, как с каждой секундой усиливались возгласы: "Убирайтесь к чёрту, черномазые! — Как же это?

Дикая мысль осенила Андрея, и он улыбнулся. Растолкав мужиков, он прорвался к Белову, на которого уже никто не обращал внимания и сквозь зубы процедил:

— После того, что ты только что натворил, попробуй только чего-нибудь вякнуть. А сейчас смотри, на что я вынужден пойти, чтобы перекрыть твоё безмозглое поведение уже второй раз за день.

Не дожидаясь ответа от Митьки, Спасский, работая локтями, приблизился к азербайджанцу, нанёсшему Белову удар. Зловещий крик, вырвавшийся из Андрея, привлёк к себе внимание:

— Чего ждём, мужики?! Россия для русских! Бей их! Мы, активисты русского национального единства, давно призываем народ объединиться против черномазых!

— Фашисты, — понеслось с разных сторон.

— Кто там сказал — фашисты? Не стесняйтесь! Я вижу, что вы готовы присоединиться к нам! Изгоним иностранцев с нашей территории! Сотрём эту мразь в порошок! Пошли вон с наших рубежей! — с искажённым от злобы лицом закричал Андрей и плюнул в лицо злополучного азербайджанца.

— Мы тебе не ровня, молокосос, — услышал Спасский прокуренный бас сзади и заполучил толчок в спину.

— "Нашлись люди", — подумал он, распластавшись на полу.

Загудело от встряски тело, грызла обида за несправедливое страдание, но миссия ещё не была закончена, и Спасский зарычал:

— Тот, кто меня толкнул, — ренегат! Таких перво-наперво уничтожать будем!

— За такие слова получай, сволочь. Не ожидал я, что страна, победившая фашизм, породит выблюдков на вроде тебя! — прогрохотал всё тот же бас.

— На себя посмотри, урод, — с трудом выдавил из себя Спасский, понимая, что своими словами окончательно восстанавливает общественное мнение против себя.

Так и произошло. Замелькали перед носом кирзовые сапоги, подключились туфли самых разных размеров и стали выколачивать из тела парня нацистскую заразу. Ни один стон не вырвался из груди Спасского, ни один мускул не дрогнул на его лице. Из глаз у него потекли слёзы, и мужики подумали, что он плачет от боли, но тут была совсем другая причина, о которой догадался, разве что, только Белов. Через некоторое время Спасский перестал чувствовать пинки и пришёл к выводу, что, наверное, добрая четверть внутренних органов пришла в негодность.

— Убийцы! Нелюди! Такого человека загубили! Уматывайте отсюда, куски ворвани! — сквозь затемнённое сознание узнал Андрей голос Забелина. — Прости, Спас. Мы не видели, что тебя бьют. Мы на входе!

Очнулся Андрей в обезьяннике и долго не мог определить, где находится.

— Спас, как себя чувствуешь? — спросил Антон с соседних нар.

— Превосходно… А как мы здесь оказались?

— А как, по-твоему, попадают в КПЗ? — вопросом на вопрос ответил Забелин. Мелкое хулиганство, которое, по словам торгашей, спровоцировали мы. Митька на допросе у ментов, даёт показания.

— А Санька где?

— Санька уже, наверное, в деревне. К лучшему это. Я ему сам сказал, чтобы драпал со всех ног. Какой резон, если бы мы все здесь оказались?

— А Брынза?

— Вон он на полу дрыхнет. Он час назад у ментов был. Сказал, что бьют сносно, терпеть можно. Он им ничего не сказал.

— А что он должен был сказать?

— Да фиг его знает. Что-то, значит, должен… Ты мне вот что скажи, Спас. Какого чёрта ты из себя фашиста корчил? Какой, к чёртовой матери, из тебя фашист?

— Судя по тому, как ломит тело, — превосходный. Станиславский бы поверил.

— Что ещё за Станиславский? — спросил Забелин.

— Да так, деятель один. А если серьёзно, то я рад, что так всё вышло. Могло быть и хуже.

— Что может быть хуже? Сидим в "телевизоре", ты избит, вечером нас хватятся, праздник пропустим. Может, ещё чего добавить? — занервничал Забелин.

— Сидим за дело, я в прекрасной форме, почти все долги отдали, не допустили бойни, и утром, ну максимум в обед, нас выпустят, — отчеканил Спасский и расхохотался.

Проснулся Брынза и подсел к парням. Продрав кулаками склеившиеся глаза, заметил:

— Зашибись жизня. Когда все смеются, ты, Спас, мрачнее тучи сидишь. А сейчас плакать надо, а ты ржёшь. Чё к чему?

В камеру заглянул мент:

— Спасский, на выход.

— Тронете его, я вас по одному выцеплю, — сказал Забелин в потолок, как будто ни к кому конкретно не обращался, но мент, как обычно, принял сказанное на свой счёт и на всякий случай пустил в ход дубинку.

— Фамилия, имя, отчество? — придерживаясь установленного порядка, спросил милиционер, заполнявший какие-то бумаги.

— Эта информация засекречена, товарищ старший лейтенант.

— Я с тобой тут шутки шутить не намерен. Отвечай на поставленные вопросы, — равнодушно продолжил милиционер.

— Я, конечно, могу ответить, но если вам дороги погоны, лучше не спрашивайте. Я — федерал.

— А я — Майя Плисецкая.

— Если "Центр" узнает, что вы меня здесь держите, то Вы ей станете. Чекисты не любят, когда кто-то вторгается в их дела, — серьёзно сказал Спасский.

— Подоборзел народ. Всяких видел, но таких наглых ещё не встречал.

— Тюрьмы не обещаю, но из органов тебя выпрут, лейтенант. Ты мне задание срываешь. И ещё. Я тут перед тобой отчитываться не обязан. У тебя два выхода. Первый — позвонить по телефону, который я тебе сейчас дам. В этом случае получишь подтверждение насчёт меня и собственноручно поставишь крест на своей карьере. И, наконец, выход второй.

— Благополучный, — не выдержав, съязвил лейтенант.

— Нет, из-под печки. Ты начинаешь меня раздражать. В десять утра следующего дня я и мои товарищи должны быть отпущены. Не для того я учился в академии, чтобы люди, подобные тебе, вставляли мне палки в колёса. А теперь скажи, чтобы меня отвели. Надо выспаться… Вот телефончик.

Андрей взял со стола ручку, достал из кармана сотенную купюру и написал на ней первый пришедший в голову номер.

Лейтенант никуда не позвонил, и утром Спасский со товарищи был благополучно отпущен на свободу. Парни стали торопить Андрея по поводу немедленного возвращения в деревню, но он заупрямился, сославшись на то, что у него есть кое-какие дела в городе. Забрав с собой Митьку, Андрей поехал домой.

Пятикомнатная квартира встретила своего жильца настороженно. Родовое гнездо, где воспитывался и мужал Андрей, где из жидкого податливого металла разрозненных мнений, впечатлений, принципов и чужих идей формировались собственные взгляды, затвердевшие со временем в непоколебимые убеждения, — смотрело взглядом отца, отправившего сына в самостоятельную жизнь, а теперь разочарованного, что сын вернулся. Мебель, дорогие картины излучали не тепло домашнего уюта, а напахнули в его лицо холодом и сыростью оставленного людьми жилища. Дом не принимал Андрея, но и не отвергал его; здесь он мог сейчас с удобством перекантоваться, но жить, именно жить, не смог бы теперь никогда.

Он подошёл к серванту. Красные, золотые, синие, зелёные переплёты любимых книг, глядя на него, молчали. Боль ушедших и живущих ныне людей, их радости, клубки сомнений в разные времена были выплеснуты на листки бумаги, чтобы соединиться на полках в богатую библиотеку и работать над провинциальным парнем, который решил, что способен на многое, потому как был уверен, что классики проводили бессонные ночи над своими рукописями только для того, чтобы когда-нибудь родился человек, способный вынести самое главное из десятков томов нагромождения писательских мыслей. Андрей не выносил банальных выражений по типу "книги — мои лучшие друзья" или "в книгах заложена человеческая мудрость", так как считал, что друзьями могут быть только люди, а мудрость есть продукт обобщения информации из различных источников. И этот продукт обобщения ещё и в обязательном порядке должен быть применён.

— Книги сделали своё дело. Книги должны уйти, — сказал Андрей и прошёл на балкон.

Он вернулся с тремя огромными коробками и попросил Митьку помочь ему уложить книги.

— "Всё относительно — это факт. Годы писательского труда легко уместились в трёх коробках", — подумал Андрей.

— Спас, а эту куда? — подкидывая в руках огромную библию, спросил Митька. — Не входит.

— Как не входит?

— Берёт и не входит.

— Для всех, значит, нашлось место, а для неё нет. Ладно — оставлю дома.

Доехав до деревни на такси, парни выгрузили коробки с книгами и отправились в клуб. Улица Ленкома напоминала пустыню.

— Все в клубе. Голову на отсечение даю, — сказал Митька.

— Дождались. День настал. День, которого все ждали, но не все верили, что он придёт.

***

Кайбальский клуб. Уйма народа, одетого празднично. Весёлые простодушные лица. Перешёптывания, комментирующие торжественную часть, которую проводит Надежда Ерофеевна. Сиденья заняты все. Тесно даже в проходах, где в основном толкётся молодёжь, перед началом праздника предупредительно уступившая сидячие места своим мамам, бабушкам и дедушкам.

Когда Спасский с Беловым миновали вестибюль и появились в большом зале, стоявшие у дверей люди зашушукались. Словно с помощью птичьей эстафеты разнеслась по клубу весть о прибытии парней, которых ждали все. Не успели они пройти и четырёх метров, как заскользили по ним обращённые со всех сторон взгляды.

Вытянувшись в струнку и вздёрнув подбородок под прямым углом к туловищу, вышагивал Митька, здороваясь за руку с парнями приблизительно так же, как генсек здоровался с кабинетом министров во времена застоя. Девушек он приветствовал снисходительным кивком головы, при этом его глаза каждый раз многозначительно прикрывались, как будто был он не Митькой с мордовского конца, а успевшим нюхнуть пороху и познать любовь женщин гусаром.

Андрей шёл несколько позади Митьки. Согнувшись от стеснения в три погибели, он изо всех сил старался слиться с окружающими, но у него это плохо получалось. Перемещающийся в пространстве красный пуловер с галстуком того же цвета, казавшимся полоской крови на белоснежной шёлковой рубашке, делали Андрея не похожим на всех остальных и вызывали оценивающие взгляды. Рассеянно здороваясь, он слышал часто повторяемое слово "синяк" и несколько раз машинально потрогал вспухшую область под глазом. Теперь он не сомневался, что обсуждали его, и от этого застеснялся ещё больше. Благо, что впереди у стены он увидел Саньку, Брынзу и Сагу. Поравнявшись с ними, он попросил их немного расступиться и быстро занял образовавшуюся нишу.

— Слово предоставляется известному предпринимателю, Севыхину Анатолию Павловичу. В декабре будут выборы в Государственную Думу. Так вот, товарищи, этот человек собирается выдвинуть свою кандидатуру по одномандатному округу. От нашей республики. Да что это я? О себе он сам расскажет. Встречайте!

Потенциальный депутат с ёжиком на голове поднялся на сцену.

— Уважаемые кайбальцы! — сказал он, взяв у Надежды Ерофеевны микрофон. — Ни для кого не секрет, в каком плачевном положении находится сегодня село. Правду я говорю?

— Правду!

— Точно!

— Молодец, мужик!

— Это и без тебя все знают! — посыпались в ответ выкрики.

— "Ещё один популист", — с раздражением подумал Спасский.

Он знал о Севыхине немного, но всё же намного больше, чем присутствующие.

Севыхин являлся членом КПРФ и капиталистом с многомиллионным состоянием. Но даже не это сочетание с явным заключённым в нём противоречием бесило Андрея. Такое ведь в России не редкость. Есть, например, либеральные демократы с гороховым шутом во главе, который только и делает, что огорошивает население тривиальной правдой и шуткует. Безобидный гоголевский чёрт, назвавшийся либеральным демократом, чтобы либеральничать и демократничать. Паяц, которому позволено обливать грязью всех и вся, кроме хозяина. Есть ещё правые и левые, лениво злословящие друг друга, чтобы под лживой маской соперничества скрыть полное равнодушие к народу. И, наконец, популярный среди масс центр, единый в том плане, что виляет куцым хвостиком перед президентом, пока он президент. В общем, если для простоты восприятия представить, что Нижняя Палата парламента — это собачья стая, то всё становится предельно ясно. Одни лают по приказу "голос" и всегда в почёте; другие лают, но не кусают; третьи воют от тоски по прошлому хозяину из шестидесятых годов, хирея с каждым днём; четвёртые интеллигентно тявкают, и готовы при случае даже хозяина за ногу цапнуть, да цепь мешает.

— "Коммунист с миллионным состоянием. Само по себе уже неприятно, но страшно другое. Зачем баллотируется от нашей республики, ведь не местный он?! Неужели от чистого сердца хочет сделать жизнь в Хакасии лучше? Или со своими людьми покумекал и выбрал наш регион только потому, что здесь ему никто не составит конкуренции. И как ему сейчас в душу заглянуть? — пронеслось в голове у Андрея.

— Я сделаю всё от меня зависящее, чтобы из федерального бюджета выделялись значительные средства на восстановление сельского хозяйства. Поверьте мне — это реально. Агропромышленный сектор многоукладной отечественной экономики нуждается в государственной поддержке, целевом финансировании. Мы не должны закупать зерновые культуры, мясомолочные продукты и другие сельхозпродукты у зарубежных стран. У нас самих есть необходимые производственные мощности и земли. Мы справимся сами. Интенсивные способы ведения сельского хозяйства, поддержка отечественного производителя, разнообразие форм собственности в АПК — вот три кита, на которых будет строиться моя политика в Государственной Думе. Я недавно в Хакасии. Красивый край. Степи, горы, тайга. Присоединяюсь к словам вашего губернатора, который сказал, что эту землю нельзя не любить. От себя же добавлю: в богатом краю не должно быть бедных…

— Депутатов!!! — крикнули из зала.

Спасский узнал голос Гадаткина. Дружный истерический хохот взорвал зал. Кайбальцы смеялись беззлобно, раскатисто, но Севыхин покраснел. С мрачным настроением Андрей разыскивал глазами Володю. Когда, наконец, нашёл, то увидел, что его другу тоже не до смеха. Их взгляды встретились, и они поняли друг друга без слов.

— За одно мгновение живого смеха они готовы страдать четыре года, — казалось, говорил Андрей.

— Клянусь, что меньше всего хотел вызвать такую реакцию, — будто бы отвечал Володя. — Но кто мы с тобой такие, чтобы решать за них, как им реагировать? Может быть, они умнее нас?

— Не знаю. Скорее — мудрее. Давай не будем отставать.

— Давай, разрази меня гром. Долой нас, да здравствуют они.

Два припозднившихся парня, схватившись за животы, навёрстывали упущенное. Через некоторое время их взгляды снова встретились.

— Перебор, — прочитал Андрей по губам Володи.

— Понял, — кивнул Андрей и поправил галстук.

Усилием воли Спасский по частям выгладил лицо. Утюгу мысли не поддалась только одна ироничная складка в уголку рта, но когда Андрей пошёл к сцене, исчезла и она. Проскользнув мимо Севыхина, он прошёл за кулису и попросил Надежду Ерофеевну дать ему слово.

— Иди, иди, Андрюша. Спасай ситуацию. Депутат-то наш совсем сник, хотя давно я так не смеялась. — Иди, — сказала она и слегка подтолкнула его.

Нобелевские лауреаты не испытывают такого волнения, какое при выходе на сцену испытал Андрей, потому что почувствовал, что его звёздный час настал. Многое хотелось сказать.

В клубе до сих пор не засмеялся лишь один человек — спецкор "Сельской нови". До начала праздника он думал, что, как всегда, придётся самостоятельно расцвечивать мероприятие, преувеличивая факты. Теперь он боялся их преуменьшить, увидев, как на сцене очутился парень с огромным синячищем под глазом.

— "Он же сейчас говорить будет. Наверное, местный дурачок", — ухмыльнулся в душе корреспондент, но что-то подсказывало ему, что дурачки не одеваются с такой изысканностью, да и во всём облике парня не было и тени вырождения. Раздираемый сомнениями: отложить или не отложить ручку с записной книжкой, он решил разузнать об этом парне у своей соседки.

Морской бриз смеха заглушил вопрос спецкора.

— "Точно дурачок, — подумал он и отложил ручку. — Ладно, хоть развлекусь".

— Молодец Андрейка! Как он его! А? Вы слышали? — искрясь смехом, обратилась соседка к корреспонденту.

— Нет. А что? — ответил он и на всякий пожарный приготовил ручку.

— Не обижайтесь, Анатолий Павлович! — услышал спецкор со сцены. — Жизнерадостный, юморной народ — кайбальцы! Умеют они ценить хорошую шутку. Они и надо мной похохотать не прочь. Я ведь один в один на Вас похож. Синяк, думаете, откуда у меня?.. Тоже много говорю.

— Вы меня, молодой человек, унизить что ли пытаетесь. Зачем юродствуете? — сказал Севыхин.

— Ну что Вы. Я ведь в декабре за Вас голосовать буду и всех к этому призываю. Если кто-то и сможет сделать что-то конкретное, то только человек со связями, а у Вас подвязки во властных кругах имеются. А смех — это фора, которую кайбальцы себе позволили. Вдруг так произойдёт, что Вы не оправдаете их ожидания, сиденья без пользы протирать будете, или ещё хуже, если окажетесь коррупционером и интересы всяких подонков лоббировать станете. Приятно будет кайбальцам, что хоть посмеялись они над вами от души. А моих слов близко к сердцу не принимайте… И то, что пройдёте в Думу — даже не сомневайтесь. К плохому это или к хорошему — я не знаю. Спросить мы с Вас всё равно не сможем, нет в законодательстве таких пунктов, по которым можно было бы отзывать нерадивых депутатов. Государственные законы аппаратом чиновников создаются. Они несовершенны. А есть жизненные законы, проверенные тысячелетиями, которые, к примеру, в библии прописаны. Они универсально-индивидуальные. А ещё, в конечном счёте, совесть есть, Анатолий Павлович. Сейчас я говорю не о Вашей, а о народной. Странно она проявляется — Западу не понять! Всему миру известно, что мы сердцем выбираем, а не умом, как, казалось бы, должно быть. А так не должно быть, не правильно всё это! Голосование умом в России может привести к хаосу в государстве, потому что ум винит других, а сердце — только себя! Надо выбирать людей, как и раньше выбирали, пока на арену истории не вышли люди, у которых ум не будет отделён от сердца. Это я и называю народной совестью, благодаря которой страна пока жива. Не общепринятая у нас демократия, а душевная. Такой она в Новгороде была с его вечевым колоколом. Пусть такой и остаётся! С демократией в России всё понятно; к ней простые люди инстинктивно тянутся, они лелеют и оберегают молодое деревце, а коршуны-чиновники зелёные листья на части рвут, почкам распуститься не дают. Не выйдет у них, пока корни живы! А корни — это народ!

— Сыты по горло мы твоей дерьмократией, парень! — выкрикнули из зала. — Сейчас бы Сталина сюда, чтобы порядок навёл, чтоб всех к стенке или на Колыму лес валить!

— Так говорят те, кто сам бы хотел оказаться на месте олигархов и других преступных элементов, но судьба распорядилась иначе: не смогли или не успели они! Я и сам раньше так думал, но потом изменил подход, — сразу же нашёлся Спасский.

— Дай высказаться. Почему считаешь себя в праве затыкать рот. Это их право. О свободе слова слышал? — вмешался Севыхин.

— Да, слышал. Слышал звон, да не знаю, где он. Если свобода слова — это злорадствовать и ругать, то мы имеем дело не со свободой, а с официальным разрешением на ярость, которая по сути есть пустая отрыжка. Не жалуйтесь и злитесь, а ищите выходы. Пусть СМИ бичуют власть, а нам некогда. Мы с вами работать должны.

Гробовая тишина в зале обрадовала Андрея гораздо больше, чем если бы раздались аплодисменты. Вглядевшись в лица деревенских, он увидел, что его поняли. Обиженные перестройкой и десятилеткой полной разрухи, оплеванные и заброшенные, они в душе огрызались на его слова, противились правде, без туманных фраз брошенной им в лицо. Кого-то другого они разорвали бы на куски, осмеяли и с позором прогнали прочь, но Спасский этого не заслужил. Этому парню привыкли доверять. А новая российская правда заключалась в том, что они не будут отомщены. Никогда и теперь уже и никем, потому что даже человек, за которым бы они охотно пошли, взывал к другому и не боялся при этом неодобрения. Такое настроение было у сидящих в зале, Андрей же думал о другом.

Стоя на сцене под объективом устремлённых на него взглядов, он пришёл к выводу, что своего добился. Сегодня в его, может быть, единственном на всю страну лице воплотилась давняя мечта лучших сынов России. Через него произошло слияние интеллигенции и народа. Этот союз пока не был прочным, и Андрей это понимал — слишком большим был разрыв в образовании и материальном положении. Но он понимал и другое: эти люди ему верят и полагаются на него, так как других альтернатив им так никто до сих пор и не предложил. Два летних месяца — короткий срок, но нервы, взъерошенные донельзя, слова, звучавшие вскользь и напрямки, сделали своё дело. Не хватало только дел, и он провернёт их за оставшийся месяц, чтобы закрепить успех. А для этого нужны соратники. Фактически они у него есть, но Спасский также принимал во внимание то обстоятельство, что без энтузиазма и романтики, этих вечных двигателей русских локомотивов, ему ничего не добиться. И он, Спасский, подкинет им эту идею, которая и его, и всех вдохновит. Лучшего момента, чем сейчас, может и не представиться. Расчесав мысли, он приготовился обратиться к молодёжи, но, по большому счёту, не она на этом празднике интересовала его. Спасский хотел заручиться поддержкой старшего поколения: матерей, отцов, стариков:

— Уважаемые кайбальцы! Когда я только приехал в деревню, мне казалось, что здесь всё кончено. Я ошибался! Думая, что здесь всё кончено, я в один прекрасный момент понял, что отсюда как раз всё и начнётся, потому что хуже не бывает, а, значит, страшиться нечего. Господин Севыхин поведал нам о своих трёх китах, а я назову свои. Они узконаправленные и подходят только для нашей с вами деревни. И эти три кита: работа, взаимопомощь и самостоятельность. На ладан дышат города, загублены сёла, гниёт страна, но люди, несомненно, живы, хоть сгорбило и покоробило их время. Пока не заработало сельское хозяйство в России, пока импортируем продукцию, у Кайбал есть шанс, реальная возможность пробиться на рынок. Надо всем миром взяться. Несколько лет уйдёт на наращивание капитала, долгих лет упорного труда, и я знаю, как накопить деньги. Зато потом начнём строить свинофермы, закупать скот, засевать поля, обзаведёмся хорошей техникой. Я говорю это, например, Митиной маме, отцу Забелина, бабушке Саги, но помощи от них никакой не требую. Очень скоро, уважаемые родители, дедушки и бабушки, нам понадобятся ваши советы и моральная поддержка. В остальном — сами!

— Тебе лет-то скока? — спросил опохмелившийся с утра Митрофан Водянкин.

— Молчи уж, пень трухлявый. Куда тебе до него, — обернувшись в пол-оборота, рявкнула на Митрофана жена и тюкнула по лбу мужа указательным пальцем. — Ты говори, говори, Андрейка. Не обращай внимания на дурака, у нас с ним дома отдельный разговор будет.

— А я чё?.. Я ни чё, — пробубнил Митрофан, приспустившись с кресла, а потом, выказав щербатый рот и прикрывшись рукой от угрозы справа, произнёс: "Возраст само то. Молодым везде у нас дорога. Дерзите"!

— Дерзайте, — поправила бабка Апполониха.

— Я и говорю. Чё перебиваешь, старая? Мхом покрылась, а туда же. Когда мужик говорит, баба молчит.

— Тоже мне мужик нашёлся… Сиди уж, мужик, — цыкнула жена на Водянкина.

Что и говорить — любят в Сибири добрую драку. Ни одна гулянка, ни одна свадьба не обходится без того, чтобы после изрядного подпития не зачесались у парней и мужиков кулаки. Спасский даже и предположить не мог, что каждый второй присутствующий на торжественной части ещё с раннего утра к обычному рациону завтрака добавит немного, по деревенским меркам, вонючего горячительного напитка.

Когда толпа вывалила из клуба и обнаружила подсинцев, скромно стоящих возле памятника, то промеж подвыпивших мужиков пошли разговоры о былых побоищах, и что де современная молодёжь уже совсем не та, что раньше.

— Хлипкие вы и проку с вас никакого. Вот мы — это да, — заявил отец Митьке, отделившись от подвыпивших мужиков.

— Вы это, дядя Вова, зря, — сказал Забелин, услышав разговор. — Да мы им в два счёта накостыляем, раз плюнуть. Только у нас с ними теперь перемирие, об этом вся деревня знает.

— Ну ладно, тогда я пошёл… Эх, вы-ы-ы, — сказал дядя Вова и направился к мужикам.

Забелина это задело, и он подозвал стоявшего неподалёку Андрея, который беседовал с Володей.

— Спас, слушай сюда.

— Ну-у? Чего хотел?

— Да так.

— Говори прямо.

— Что у нас сейчас по плану?

— Игры.

— А давай, блин, в программу кулачный бой внесём.

— Зачем? — спросил Андрей.

— Короче, "Сибирский цирюльник" видел?

— Да.

— Вот я и захотел, чтобы у нас также было.

— Другое время.

— Ну и чё? Возьмём да и восстановим традицию.

— Хорошо, я поговорю с Надеждой Ерофеевной, что-нибудь придумаем.

Праздник был в самом разгаре. Кайбальский бабий хор спел несколько песен, подходили к концу игры, в которых старались принять участие все: от мала до велика. Деревенский воздух, сдобренный налетевшим не весть откуда ветерком развеял грусть, и повсюду были только улыбающиеся лица.

— А сейчас будет кулачный бой "стенка на стенку". Я была против, но ребята настояли. Запрещено бить ногами и ударять в паховую область. Я надеюсь, что драка пройдёт честно, по правилам.

— Посмотрим, — хмыкнул Дерябин.

— Типа честно. Хэ, — сказал Горилла.

— "Как мне надоели эти драки. Они до того мне надоели, что сегодня я приму участие. Как уже осточертело разруливать конфликты, выступать миротворцем, уговаривать каждого", — подумал Спасский и вклинился в центр кайбальской линии.

— Ты чего, Андрюха? С нами что ли? — удивился Кореш.

— Я теперь всегда с вами. По всему мне так на роду написано.

— Держись за меня, братан — не пропадёшь. Отвечаю — не пропадёшь, — сказал Санька и перебрался поближе к Андрею.

— Слышь чё, второй номер, — тихо сказал Митька Саге. Ты за Спасом приглядывай, телохранителем, короче, у него будь. Всякую здравую голову беречь надо, а то потом проблем не оберёмся.

— Угу, — ответил Сага, мгновенно выпал из линии и встал рядом с Андреем.

Странным образом Брынза, Забелин и Данилин тоже решили, что их место в центре.

Дерябин ухмыльнулся. Намётанным глазом бывалого бойца он сразу увидел, что по какой-то, пока непонятной ему причине, противник оголил фланги и сформировал ударную группу в центре.

— Горилла. А Горилла? Как думаешь, почему они края ослабили? В чём фишка?

— Не знаю. Моё дело — рожи бить, а твоё — думать.

— До чего же ты всё-таки тупой. Вот я, кажется, понял что к чему. Да, кажется, понятно. Узнаёшь того парня, который галстук с шеи снимает? Он, дорогой ты мой шатун из-под валежника, твой. Его, распрекрасный ты мой косолапый мишка, надо вырубить первым… Сможешь?

— Не-е-е, его не трону… Хороший парень.

— А кто тебе сказал, что его надо трогать? Я тебе такого не говорил. Ты мне, разлюбезный волосатый друг дорожку расчисти, а там я уж как-нибудь сам. А теперь давай-ка невзначай передай по цепочке, что Весёлому, Пыренку и Толе Кузнецову надо срочно переместиться на левый край, а Рыжему с братьями на правый. Только спокойно, без лишнего кипиша.

— Зачем? — спросил Горилла.

— За тем, гора, поросшая лесом, — психанув, заорал в ухо товарища Дерябин.

— Все готовы? — спросила Надежда Ерофеевна.

— Да, — посыпались выкрики.

Таранный центр кайбальцев, выстроившись наподобие журавлиного клина, быстро набрал разгон и врезался в гущу соперника. На самом деле гущи не было, потому что по знаку Дерябина подсинцы организованно расступились, оставив для встречи с врагом вечно запаздывающий монумент — Гориллу. Он и принял первый удар на себя, положив на асфальт бежавших в авангарде Брынзу и Кореша. Через секунду на ревущий монумент налетела разъярённая стая. Так вышло, что Спасского занесло на грудную клетку, и ему показалось, что даже морские волны, накатывая на скалы, не встречают такого отпора; он просто стёк под ноги Горилле. Монумент пошатнулся, но выстоял, а потом стал сильно напоминать рождественскую ёлку, на которой сразу повисли все кому не лень. Пытаясь избавиться от лишнего груза, бедный подсинец закружился волчком и от отчаяния успешно столкнул лбами две вцепившиеся в руку гирлянды, которые разбились о землю уже без сознания. Кайбальцам было уже всё равно, что их атакуют со всех сторон, предательски молотят по спинам; что наваленные в радиусе пяти метрах от Гориллы тела их товарищей образовали стонущую кучу, над которой потешались девушки и взрослые. На всё это было уже наплевать, потому что все теперь хотели только одного — свалить Гориллу.

— Харэ, — крикнул Дерябин, напоследок съездил Гадаткину по лицу, а потом подал ему руку.

Водонапорная башня не наблюдала возле себя такого столпотворения с тех пор, как на её вершине лет восемь назад повесился Варганов Михаил. Много воды утекло с того времени, и теперь праздничный повод собрал кайбальцев всех вместе на самом краешке деревни. Сколько-нибудь значимые события случаются в русских деревнях редко. Отвыкли крестьяне гулять и работать, и вместе с тем сохранилась в этих людях, за которыми закреплена Богом земля та самобытная изначальная живинка, дающая им право считаться наследниками Святой Руси. И наследниками самыми главными. Живинку эту не всякому дано разглядеть, запрятана она от чёрного глаза. Чтобы на неё натолкнуться, надо поселиться в деревне и дышать сельским воздухом, слушать степенные разговоры мужиков и просыпаться с первыми петухами, вылавливать сома на воронках и мчаться без оглядки по изумрудному лугу, собирать в лесу грибы и видеть с какой трепетной любовью доит бурёнку деревенская девушка, вздыхая о любимом.

На пригорке у подножия водонапорной башни Забелин Антон снял чехол с кайбальского флага. Радостно загудела толпа, знакомясь с новым символом. Человеку со стороны ликование деревенских наверняка бы показалось ребячеством, но если этому человеку поведать о том, какие интересные и сложные недели предшествовали появлению чёрного полотнища с расшитыми на нём звёздами, он бы засомневался даже в том, что на руках у него десять пальцев. И вроде ничего особого не произошло. Внешне деревня осталась прежней. Просто некто, не отличающий плуга от бороны, загорелся желанием найти общий язык с народом и раскрыть ему глаза на то, что творится в стране. Рано говорить: получилось у него это или нет? Мечтая стать ловцом человеков, он достиг результата лишь отчасти: его самого стали называть человеком.

— Кто водружать будет? — закричал Антон.

— Кому, как не Спасу, — откликнулся Сага.

Андрей пробрался через толпу к Забелину и коротко бросил:

— Не я! Митька будет!

Выбив из лестницы дробь, лихо взлетел на башню Белов и с помощью верёвки прикрепил древко к центру кайбальской высотки.

Распрямился, заиграл на ветру флаг, захлопал в ладоши, а затем речной рябью покрылся. Находившимся внизу кайбальцаим на миг показалось, что реет он над деревней уже целую вечность. Единодушное "ура" разнеслось над местностью.

Ошеломлённый спецкор, делая заметки в блокноте, боялся, что кончится паста. Перебегая от одной кучки людей к другой, он на лету схватывал разговоры и тут же заносил их в блокнот, чтобы потом ничего не забыть.

— Кайбальцы, теперь скажу я! — крикнул Гадаткин Володя. — Родом я, сами знаете, — отсюда! Ваши проблемы знаю досконально! — Спасский, услышав это, улыбнулся. — Кто мне скажет, где сейчас Севыхин? Его нет! Он уехал и никогда больше не вернётся, так как понял, что в его представительстве в нижней палате мы не нуждаемся! Многие сегодня думают, что нашей страной управляют сволочи! Это не так! Сволочей у нас немного, просто так получилось, что они скопились наверху. А когда знаешь их по именам, всегда кажется, что они живут в соседнем доме! Знаете, о чём я мечтаю? Я мечтаю о том, чтобы они поскорее наворовались и уезжали из страны! Быстрей бы! Они несчастные, проклятые Богом люди! Им первым давалась возможность изменить Россию, но они это дело профукали! Они прошли в дамки и стали есть свои же пешки! Глупее ничего не придумаешь! Впереди новая большая игра, в которой будут принимать участие поумневшие пешки — мы с вами! В скорости страна всколыхнётся, но повторяю, что это будет не война, а игра. Сейчас мне понятно, почему над башней реет звёздный флаг, а не триколор, не трёхцветное знамя! Среди нас, вот он рядом со мной, стоит корреспондент "Сельской Нови". Строчи корреспондент, записывай мои слова! Такая-то, такая-то деревня Алтайского района бросает вызов существующему порядку… Записал? Давай дальше! Начиная с сегодняшнего дня, кайбальцы будут вариться в своей каше, и это не сепаратистские настроения, а воля времени. Пиши корреспондент, и пусть читатели нашей газеты знают, что где-то рядом не ждут с моря погоды, а начинают коренную ломку! Мы всё сможем, и всё успеем, не забудь записать! Любой человек из другой деревни получит от нас посильную помощь, несмотря на то, что мы сами в ней нуждаемся! У кого есть фотоаппарат?

— У меня! — крикнула Вишевич Женя, для пущей убедительности помахав "зенитом" над головой.

— Фотографируй Женя! Флаг, людей, Митьку на башне! На память!

— Слушаю его, и диву даюсь, — сказала бабка Терентиха, толкнув соседку в бок. — Наш Вжик, который стёкла в спортзале бил, когда я в школе уборщицей работала.

— И туалеты уличные, стервец, переворачивал. А теперь, гляди-ка, митингует. Прям как в сказке. А ну ущипни меня.

— С чего это ради?

— Ущипни, тебе говорю. Так полагается, когда всякая дребедень мерещится. Мне в мои-то лета всякая чертовщина по ночам сниться стала. Давче муж, покойничек, во сне заявился. "Опохмели меня, жена, — говорит. — Скоро я тебя к себе заберу. На пару, — говорит, — в раю мучиться будем".

— А ты?

— Я и опохмелила. Родной же как никак.

— Ой, ну и дура же ты, Терентиха. Прямо сладу с тобой нет. Как же он теперь пьяный у Господнего-то престола?

— Ничего, подруга. Схоронится на часок-другой под фиговым деревом и опять как стёклышко.

— А ну тебя. Послухай лучше, что Вжик-то наш говорит. Я, кляча старая, давно смерти ждала, а теперь пожить охота.

— "Да, пожалуй, в спайке мы непобедимы", — подумал Андрей, посмотрев на ораторствующего друга. — День села сжёг последние мосты. Имеется корабль, пришвартованный к причалу, дружная команда, безбрежное море потенциальных возможностей, даже провожающие есть. Россия молодая уходит в дальнее плавание. Час Быка пробил. Со щитом или на щите. Через полтора месяца, — не будь я Спасский, потомок первых поселенцев Сибири, — в наших краях появится на свет легенда, на которой будут воспитываться люди, родившиеся после нас".

Незаметно для всех Андрей покинул водонапорную башню и отправился в лес. Разгуливая среди тополей, он думал о том, что его стране как никогда нужны сегодня герои. Откуда им взяться в бензиновой гари миллениума, он не знал. Но они были нужны как воздух. Это он знал точно.

— "Может быть, — размышлял он, — когда наладится жизнь, и людям ничего другого не останется, как наслаждаться безмятежностью преобразившегося мира, рыцари "без страха и упрёка" останутся в прошлом, но это будет не скоро… Я многое сделал, но силы иссякают. Я с ужасом осознаю, что они иссякают, а герои обязаны побеждать. Что-то со мной не так. Почему внутри такое опустошение, вялость, апатия? Казалось бы, нужно радоваться. Особенно сегодня. А мне хочется бежать, скрыться от всех. Неужели я способен только на работу в подполье? Давай, признайся же сам себе, Спасский, что ты жалкий червь, потому что помышляешь о побеге, когда перед всеми открыл карты… Сопротивляешься?.. Тогда анализируй.

Прислонившись плечом к тополю, Андрей погрузился в себя. Каждый прожитый день в деревне был восстановлен в памяти, разбит на часы и минуты, поделен на микроскопические эпизоды, рассечён на монологи и диалоги. Анализ не дал ответа на главный вопрос: откуда взялась апатия?

— Я всё сделал так, как надо, — сказал он вслух. — Всё, абсолютно всё. Мне не в чем себя упрекнуть.

— Хочешь совет, юноша, — услышал Андрей бархатный голос где-то совсем неподалёку.

Оглядевшись, Андрей обнаружил старика, который сидел на пне, всем телом навалившись на посох. Незнакомец был одет в монашескую рясу. Длинные пепельные волосы падали на его плечи, на кончиках закручиваясь в кольца. Бородатое лицо улыбалось уголками больших аквамариновых глаз.

— Кто Вы? — с изумлением произнёс Андрей.

— Скиталец, — смиренно ответил старик.

— Уходите. Мне надо побыть одному. В советах я не нуждаюсь.

Незнакомец поднялся.

— Стойте. Присядьте, пожалуйста. Если у Вас есть время, выслушайте меня, — передумав, сказал Андрей.

— Мне итак всё известно.

— Тогда кто Вы?

— Тот, кто знает тебя, но кого не знаешь ты.

— У меня много вопросов.

— Отвечу на два.

— Кто Вы такой, чтобы я мог вам верить.

— Первый вопрос задан. Я — скиталец. Больше тебе знать не положено.

— Так не честно.

— Я не солгал, просто ты поспешил, — лукаво заметил старик. — Сок, выжатый из виноградной лозы, ещё не вино. Должны пройти годы, чтобы из забродившей под солнцем влаги получился драгоценный нектар. Выпьешь вино до времени, и оно вскружит голову, но не даст наслаждения, не вызовет желания употребить его вновь. Крепость духа, как и крепость вина, проверяется выдержкой. Ты действительно многое сделал, но в и без того быстротечной смене дней ты жил без знаков препинания, словно за суетные мгновения хотел испить чашу жизни до дна. Ты видишь глубину, но она у тебя, словно птица, в руках бьется, и улететь хочет. А ты приручи её… Это всё молодость, молодость… Ты срезал расстояние. Бросая неподготовленных, ты сходил с тропы.

— Прошу вас, — замолчите! Вы же знаете, что обстоятельства мне позволяли. Вы не посмеете запретить мне идти по гипотенузе, потому что так быстрее. Боже, как у меня раскалывается голова. Я выдохся, выдохся.

— Не надо играть в жизнь, юноша. Надо жить (старик опустился на колени и стал читать молитву).

— Я не живу, а сказку собственным сердцем пишу. Её тяжело писать, но так всё же лучше, чем страдать оттого, что не можешь подстроиться под популярную книгу ужасов… Скажи мне, старик, когда мой народ перестанет страдать?

— Ты не хуже меня знаешь, что никогда. Россия — Голгофа мира. Она распята на кресте очищения. Всё, что русский народ представляет собой, благодаря страданию и вопреки нему. Если люди разбогатеют — падёт духовность.

— А разве нельзя совместить понятия?

— Нет.

— Что Вы хотите этим сказать? Что я иду против людей, так как хочу, чтобы они стали жить лучше?

— А что ты понимаешь под словом "лучше"?.. Пусть всё идёт своим чередом. В подлунном мире запасы счастья подходят к концу, пришло время подвести итоги и подумать о спасении души. Если хочешь, я возьму тебя с собой в пустыню.

— Нет, не хочу. Попробую остаться чистым здесь — в миру.

— Это невозможно, юноша.

— Для чего, скажите мне, тогда на землю приходил Христос? Если Вы помните, Он не был отшельником, а проповедовал среди иудеев.

— В тебе нет смирения, — сказал старик. — Христос даровал человечеству совершенные законы, но люди забыли о них… Последние дни.

— Но ведь Вы же помните, и я помню, и 200 человек во Франции помнят, 500 человек в Германии не забывают о них, 700 человек свято их чтят в Британии. Так набираются миллионы. А Вы, если потеряли надежду, лучше идите в пустыню и там молитесь о нас. А мы будем продолжать. По Вам видно, что Вы желаете возразить. Я Вам запрещаю! Слышите — запрещаю! Может, я несу сейчас полную чепуху, но я не хочу, чтобы на Страшном Суде, которого не избежит ни один человек с самого сотворения мира, разлучались люди, любившие друг друга при жизни. Поэтому я намерен бороться за каждого, кого хоть мало-мальски знаю, и это не противоречит христианской морали. Может быть, кому-то всё равно, с кем делить райские чертоги или подземелья ада, а мне нет. Бросить людей? Никогда, ни за что на свете!

— Первая заповедь гласит о том, что прежде всего надо любить Бога.

— Но в Библии говорится ещё и о том, что как мы можем полюбить Бога, если даже людей не в силах. А на расстоянии, в далёкой пустыне, помочь ближнему не представляется никакой возможности. Я люблю людей, и рая мне без них не надо.

— Ересь, юноша, хоть у тебя и доброе сердце… Кажется, мне пора, — с огорчением в голосе произнёс старик.

— Спасибо и прощайте.

На деревню легла ночь, когда Андрей был на подходе к площади дома культуры. Раздавшийся в ночи залп заставил его вздрогнуть и посмотреть в высь. Бледный огонёк ракетницы осветил мрак, пронзив стрелой унизанный бисером небосклон. Долетев до ковшика Большой Медведицы, огонёк на мгновение исчез из вида, и Андрея охватила тревога, которая переросла в восторг, когда во тьме стали распускаться цветы праздничного салюта. Ещё и ещё взмывали в космос ракеты, приятно тревожа мглу; ещё и ещё, то усиливаясь, то затихая, оглашали воздух безумные крики радости.

— Андрей, ну куда же ты запропастился? Ребята с ног сбились, разыскивая тебя. Иди ко всем, — сказала проходившая мимо заведующая.

— Нет, я домой лучше.

***

— Андрюшенька, зачем ты плачешь? — спросила бабушка, увидев внука, зашедшего в дом.

— Не обращай внимания… Это я так… Издержки сердца.

— Тут не плакать, тут радоваться надо. Сколько хорошего я про тебя сегодня услышала!

— Спать пойду. Ужасно клонит в сон, бабуль. Пожалуйста, не задавай вопросов. Мне надо отдохнуть для дальнейшего. Впереди много дел, а я с каждой минутой теряю силы. Но ничего, ничего, баба.

Лишь голова коснулась подушки, тревожный студент уснул. И я, дорогие мои читатели, смею утверждать, что с этим замечательным парнем заснула Хакасия. Тысячи Спасских трудятся сегодня в разных часовых поясах, поддерживая страну на плаву. Сменяя один другого с Востока на Запад, они просыпаются с первыми лучами солнца, не сомневаясь, что для их Родины всё ещё впереди. Их считают чудаками, потому что они живут по правде, пусть и не ими придуманной, но полюбившейся их сердцу. Они подхватывают упавшие на землю знамёна и рвутся на поля не ими проигранных битв. Вы спросите: почему? Да потому, что они идеалисты, которые сегодня не в почёте. Глядя на них, обрюзгшие реалисты ядовито усмехаются, но невдомёк хвалёным приверженцам суровой жизненной концепции, что идеализм легко приживается в радиусе трёх километров от человека, верящего в братство и единение людей, любящего окружающую и человеческую природу, стремящегося постигнуть тайны бытия через поиск новых путей.

Спасский проснулся с первыми проблесками зари и настежь распахнул окно. Частица деревенского утра, не задумываясь, заглянула в гости, поделившись с уютной комнаткой накопленной за ночь свежестью. Заёрзал на койке Санька, почувствовав озноб от утренней прохлады, и с головой спрятался под одеяло. Андрей улыбался в открытое окно и нежился от прикосновения юного, слегка тронутого солнцем воздуха. Он смотрел на раскачивающиеся верхушки деревьев синеющего вдалеке леса, на Анютины Глазки в своём палисаднике, на отрезок дороги, на то, как в доме напротив баба Фёкла открывала ставни, на гусей дяди Миши Назарова, которые, вытянув длинные шеи, помчались с гагаканьем на протоку. Он смотрел на всё это и подумал, что рассветы в деревне могут врачевать душевные и телесные недуги, исправлять негодяев, переделывать трусов в храбрецов.

— Вывезти бы город на пару недель сюда, чтоб подышали, отдохнули от своих хрущёвок. Бабушку им мою приставить с её отменными пирогами и вечным брюзжаньем, с её пензенскими словечками, сохранившимися с тех пор, когда семьи жили патриархальным укладом, ели деревянными ложками и колядовали на Рождество. Её рассказы о былых временах никого бы не оставили равнодушным.

— Что ты шепчешься там опять? Тихо сам с собою, — с недовольством в голосе пробурчал Санька, откинув одеяло. — Крыша твоя, как я вижу, давно уже укатила, только тебя прицепом забыла прихватить… А надо бы.

— Не начинай. Что ты, в самом деле.

— Короче, тебе нужна девчонка, иначе свихнёшься, — вынес вердикт Санька. — У меня несколько есть на примете. Я это дело запросто обстряпаю. Хочешь?

— Не до этого мне.

— Ну и дурак!.. А, хочешь, голую правду перед тобой сейчас выложу?

— Давай, — сказал Андрей.

— Без обид?

— Без обид, но, боюсь, тебе нечего будет прибавить к тому, что я давно уже знаю.

— Праздник прошёл и в том, что он состоялся, во многом твоя заслуга, — начал Санька. — Я наблюдал за тобой, долго наблюдал. И вот тебе моё умозаключение, так сказать. Ты страшный человек на самом деле. Нет, ты такой же как все. Тебе хочется того же, чего и другим: красивых женщин, развлечений, дорогих машин. Помнится, одно время ты это практиковал. Но вся разница между нами в том, что ты можешь себе позволить многое, а я нет. Из-за этого тебе уже не надо ни женщин, ни развлечений, ни хороших машин. Тебе, пресыщенному парню богатых родителей, достаточно того, что все в курсе, что ты можешь себе позволить всё, что угодно. Ты прекрасно образован, не глуп, разбираешься в людях, и видишь, что оттопыренным от бабок карманом не сможешь завоевать симпатий людей, а только лишь чёрную зависть. Ты мог бы всех купить…

— Заткнись, — сказал Спасский с перекошенным от злобы лицом.

— Чё? Заколола? Правда — она такая! Да, ты мог бы всех купить, но над тобой бы за спиной подтрунивали, — а ты ведь не хотел, чтобы смеялись над дойной коровой? Да же? Бац — и ты набрасываешь на себя личину мирового парня, борца за счастье людей! Ха-ха. Тяжело было?

— Нет, — огрызнулся Спасский и покраснел.

— Верю, потому что силы воли у тебя хоть отбавляй. Ты молодец! Справился! Я бы не смог! Клянусь!.. Сначала было тяжело. Кстати, а когда начал? С той пресловутой бойни в июне?

— Раньше, — бессвязно прошептал Спасский.

— Намного раньше?

— Да.

— Вот это личность. Не думай, я не насмехаюсь. Как же ты выдержал? Не отвечай — знаю! Сначала ты находил наслаждение в том, что страдал от всеобщего непонимания. Ты был уже на пределе, когда вдруг к тебе потянулись люди. Не ожидал от них?.. Верю! Ты тяготился терновым венком, который собственноручно на себя повесил, но всё-таки жил так, как было надо, а не так, как хотелось… Затем привык!.. И даже изменился!.. Но повесил нос! Не надо сбрасывать меня со счетов, я всё прекрасно вижу.

— Если бы ты был вчера в лесу… Я другим стал после встречи с одним человеком.

— Хороший старик. Мудрец, одним словом. Я испугался, так как он увидел меня раньше, чем начался ваш разговор. Думаю, он хотел, чтобы я остался. Я ни черта не понял из вашей беседы, но, по-моему, вы оба были правы. Кто-то чуть больше, но это не имеет значения. В конце вашего разговора старик понял, что ты будешь продолжать движение в выбранном направлении, но… по инерции. А законы физики прозрачно намекают, что тело, увлекаемое по инерции, неминуемо остановится… И ты думаешь, что я позволю ему стопорнуться? Тут ты гопника Саньку недооценил. Что там у нас по плану? Бизнес? Грибочки? Я за любой кипиш, кроме голодовки.

— Не сможем, — сверкнув глазами, бросил Андрей, но по хлёсткому тону брата Санька определил, что всё они смогут.

— Тогда я пущу тебе пулю в лоб из твоей же газовой хлопушки, а потом застрелюсь сам. И пусть все живут, как жили. По рукам?

— По рукам, брат! Счастье на всей планете не возможно…

— Но на конкретном участке — вполне, как ты часто бормочешь во сне, — перебил Санька случайной рифмой.

Радикальные реформы Спасского, проведённые в донельзя сжатые сроки, дали свои плоды. С недавнего времени нет-нет — да и зазвучит его имя на правах образца для подражания.

— Вот придёт Андрейка Спасский и всыплет тебе по первое число, — говорили матери нашкодившим малышам и, знаете, действовало, потому что любой трёхлеток на селе приблизительно с годовалого возраста ни в грош не ставит выдуманных Кощеев Бессмертных и опасается скорее старших братьев и сестёр, которые уважали городского, а уважение в несмышлёной детской головке — всё ещё синоним боязни.

О таком положении дел Андрей не догадывался. Его заботили другие проблемы. Во-первых, надо было съездить к отцу и попытаться выбить деньги — огромную по меркам провинции сумму. Во-вторых, "отвести", как выражалась его бабушка, поход, где будут произнесены последние слова перед намеченным бизнес-прорывом. В-третьих, разыскать хозяина компании "Морис" и постараться заключить с ним соглашение, устраивающее обе стороны. В-четвёртых, собрать ребят и обсудить с ними совместную работу с отрывом от штаб-квартиры. В-пятых, нужны были весы, машины, прицепы, ящики и много чего другого. Он надеялся, что с любым неучтённым фактом или форс-мажорным обстоятельством они справятся по ходу дела. В-шестых…

Это "в-шестых" нравилось Андрею больше всего, но и пугало его. Ему хотелось, чтобы его друзья стали капитанами и перенесли новые веяния на почву других деревень, в которых, безусловно, тоже жаждут сдвигов. Он с щемящим восторгом в сердце мечтал о том, что те, от кого все давно открестились, начнут своеобразную артподготовку перед немыслимым доселе общим выступлением, должным охватить целые регионы. Для этого требовалось одно: пример горстки людей из отсталого по всем социально-экономическим показателям субъекта Российской Федерации. И если всё получится, то он, Спасский Андрей, позаботится о том, чтобы о кайбальском образце узнали люди. Национальная идея, поиском которой занимаются лучшие умы, примет чёткую форму через самых, что ни на есть, обыкновенных носителей, — заурядных, ничем особо не выделяющихся парней. Попытка — не пытка. Главное верить в себя, а также в то, что ты не болтик, отвалившийся от динамо-машины, а большой важный механизм в механизме громадном.

— Ты закончил с поливом? — крикнул Саньке Андрей, вырвав за думами все сорняки на морковной грядке и даже немного самой морковки.

— Да вроде бы.

— Завтра — в город! Чую, что будет бой!

***

Антон Спасский был в прескверном расположении духа. В семейных трусах он утопал в кожаном кресле, и его изрядно выпирающий живот, не прикрытый рубахой, сейчас сильно напоминал не испещрённый проливами и плоскогорьями полуглобус. Однако, для точности описания следует отметить, что от макета планеты сохранилась большая половина, потому что там, где по всему располагается студёная Арктика, легко можно было поставить стакан с горячим чаем, не опасаясь какого-либо крена, грозящего на гладкой как яичко поверхности полуглобуса настроить пупырчатых гор и, в конечном счёте, растопить ту ледяную область, которую называют Антарктидой. Но как раз этого Владимир и не боялся, потому что какой дурак захочет без весомой на то причины подвергать опасности северный полюс, а тем более местами и без того тёплый южный.

— Лучше, наверное, теребить указательным пальцем пуп земли, который здорово сохранился, несмотря на все тектонические перипетии при моём рождении, — наверняка бы сказал Владимир, если бы узнал, какие сравнения мы осмелились употребить.

— Нет, — ответили бы мы ему, предварительно согласовавшись с политической картой мира, — это не пуп, а пупок, обрезанный как и у всех при рождении. И вообще тут должно располагаться пресноводное озеро Байкал, а не пещеристая выемка после пересохшей лужицы.

— Привет, папа. У нас с Санькой к тебе дело, — без предисловий сказал Андрей.

— На мильён рублей? — улыбнувшись, спросил отец.

— Нет, всего лишь на двести тысяч, дядя Антон, — сказал Санька.

— Ну и шутники вы, ребята. У меня итак проблем хватает, да ещё вы тут лезете с дурными просьбами.

— Нам действительно нужна эта сумма — позарез. Хотим открыть собственный бизнес. Мы всё просчитали, — уверенно произнёс Андрей.

Он стал туманно распространяться о том, как они хотят поставить дело. Округляя затраты до минимума, он возносил до небес ожидаемые барыши, с самой выгодной стороны расписывал ребят, с которыми предполагал заняться бизнесом и, в конце концов, так увлёкся, что переключился на сельское хозяйство, которое вот-вот, через годик другой, словно ртутный столбик в градуснике, начнёт подниматься и достигнет таких высот, что получится кризис перепроизводства, и надо будет выходить на глобальные рынки. Воображаемые вагоны и зачем-то именно белые теплоходы, украшенные разноцветными треугольными флажками, устремлялись во все уголки света. Слаборазвитые страны, бойкотировав продукцию Штатов, с распростёртыми объятьями принимали у себя наших предпринимателей и, апробировав картошку российского производства, сразу же находили её более качественной по сравнению с аналогичными образцами конкурентов с Запада. Успеху не мешало даже то обстоятельство, что русский картофель почти сплошь приходил с сухой гнилью под кожурой — зато, как не безосновательно утверждали наши, она практически не пахнет и не имеет никаких сатанинских биодобавок внутри.

— Не получишь и рубля, — сказал отец.

— Если не дашь, уйду из дому, — парировал Андрей.

— Скатертью дорога, дитятя. Можешь идти на все четыре стороны. Никто не держит.

Андрей побелел как полотно. От волнения в его глазах полопались сосуды. Вновь, растопырив свои мерзкие щупальца, зашевелилась в душе гордыня; захотелось нагрубить отцу, но титаническим усилием воли он удержал себя от необдуманного шага. Таким образом, в запасе ещё оставалось несколько шансов. Он решил бороться до конца, даже если придётся унижаться, выклянчивать деньги, так как его мимолётные амбиции могли приостановить развитие и становление, как минимум, десятка людей его поколения и подставить под удар намечающуюся кампанию. Единственное, с чем он не мог согласиться, так это с тем, что свидетелем его позора может стать брат:

— Саня, выйди. Мне надо поговорить с отцом один на один.

— Я понял, — сказал Санька и вышел.

— Посмотри на меня, папа. Внимательно посмотри на своего сына. Мне девятнадцать лет, но я ни разу не подвёл тебя. Я благодарен тебе за то, что ты воспитал меня, но молодому птенцу пришло время пробовать крылья. Знаешь, для чего ты копил свои капиталы?.. Для того, папа, чтобы на двадцатом году жизни к тебе зашёл сын, и ты не отказал ему, потому что за ним стоят силы, способные сотрясать империи до основания. Не вставай у них на пути, иначе ты погубишь сыновей своих правнуков, и род Спасских придёт в запустение. Ты думаешь, что Бог простил нам цареубийство? Нет, он не простил! В наших с тобой жилах, хоть и разбавленная, но всё ещё течёт кровь захудалого дворянства, примкнувшего к большевикам. Наш прадед Юзеф, достопочтенный польский шляхтич, продал Россию, а нам с тобой её выкупать. Белая эмиграция, спустя 86 лет со дня кровавых событий, никакой ответственности за страну не несёт, потому что древние фамилии — вот всё, что от неё осталось. Мы же с тобой разговариваем на русском языке, и, значит, нам восстанавливать попранную честь замаранных в грязи родов. Гражданская война, развязавшая братоубийственную резню, схрумкала табель о рангах, перемешала в своём поганом рту целые сословия. Чафкая от ненасытности, она проглотила, переварила и извергла из себя тех, кто когда-то гордился тем, что он дворянин; и тех, кто корил судьбу за то, что он крестьянин. Великая Октябрьская Социалистическая Революция удобрила русскую землю человеческим навозом, в перегнивающей жиже которого страна копошилась семьдесят лет, не зная роздыху, наваливая новые кучи на старые… А 41-ый должен был принести России не смерть, а спасение. Страшная, чудовищная трактовка, но это так. Трусливые рабы, загнанные в угол тридцатыми сталинскими, ушли на войну, чтобы за четыре года, ежеминутно сталкиваясь со смертью, вернуться смелыми решительными людьми и выступить единым фронтом против ненавистного диктаторского режима. Только не говори мне, что мы по-пластунски доползли до Берлина, благодаря примостившимся за спинами войнов освободителей заградотрядам. Это ложь! Не говори, что всех сколько-нибудь достойных загнали в лагеря, потому что при демократическом строе недовольны сотни, а при тоталитарном — все. Разве не видели наши солдаты и офицеры, как живут в Европе? Прикрывая грудью друзей от вражеских пуль, они показывали спины, когда горстка негодяев сажала за решётку побывавших в плену; боялись протянуть руку помощи семьям отверженных; устало кряхтели, но подчинялись, когда чекисты врывались в их дома, и целые народы, оставляя нажитое добро, теряя детей, запихивались в вагоны и перевозились за тысячи вёрст на необжитые места. Мы — мужественный, но рабский народ! Это страшно! Это позор! — Голос Андрея достиг высшей степени накала. — И после всего сказанного, папа — я прошу всего лишь двести тысяч вместо того, кто обязан был бы заплатить по счетам, но уже умер.

— Над тобой хочется посмеяться, но на глаза почему-то наворачиваются слёзы. Возьми деньги в сейфе. Как видишь, твой отец вовсе не каменный.

Антон Владимирович увидел, как розовые пачки, перевитые крест-накрест банковской бумагой, стали неряшливо рассовываться сыном по карманам. Он устало улыбнулся и мысленно попрощался с деньгами. Потом Антон подумал, что страна, должно быть, дошла, если молодые люди, игнорируя радости, которые дарует легкомысленная юность, пускаются в невообразимые предприятия, чтобы хоть как-то заглушить муки даже и не своей совести.

— Андрей, ты полагаешь, что ребята, о которых ты говорил — оценят тебя, полюбят за то, что ты хочешь для них сделать?.. Или нет, не так выразился. Будут ли они хотя бы тебя уважать?

— С недавних пор я перестал нуждаться в их уважении, понимании, а тем более любви… Я, папа, Честь имею… До последнего времени я играл по правилам, заставлял себя думать по правилам, не говоря уже о том, что поступал по правилам. Совсем недавно один старик сказал мне, что наступили последние дни. Он, безусловно, не далёк от истины, так как в его словах мне послышалась воля самого Господа, уставшего от нескончаемых распрей между людьми, озлобленного на нас за жутко неверное истолкование свободы, которую Он дал народам… Но я не разочаровался в людях, и Господь теперь подождёт. Он будет наблюдать за тем, чьё подточенное червями сомнений нутро, станет возобновлять законы, записанные первыми христианами со слов самого Богочеловека. Как ты думаешь — это нарушение промысла Божьего?

В глазах отца застыл ужас. Слушая сына, он часто глотал слюну. Казалось, что адамово яблоко, скорее обычного перекатывавшееся по горлу, должно было вырваться из-под кожного покрова и раздробить массивную челюсть отца.

— Ты давно к этому пришёл, Андрей?

— Нет. С каждым часом я понимаю всё больше и больше. Зло ведёт к краху человечества, и это осознаёт даже само зло. Оно понимает, что, растлевая души, подминая под себя континенты, порабощая сомневающиеся или чистые умы — нарушает баланс, взятый за основу существования нашей планеты. Следовательно, подводит итог и своему пребыванию на земле. Таким исходом осталось бы довольно уставшее от борьбы добро, но не хитрое, полное сил, цветущее зло. Сегодня в подземельях ада, в зловонных клоаках, где на медленном огне поджариваются человеческие души, — идёт повышение квалификации злых сил. И верховодит сим действом сам дьявол, штампуя завуалированную нечисть, а затем выпуская её в мир под видом сектантов, лжепророков, чародеев и прорицателей. Сатана хочет сохранить равновесие во что бы то ни стало. Господь уничтожит землю в одну секунду, как только увидит, что большинство людей подпало под влияние мнимых спасителей. Но чтобы сохранилась планета в том виде, к которому мы привыкли, надо без помощи Всевышнего самим изгнать прислужников сатаны.

— Кем же ты себя видишь? — спросил отец.

— Пограничником.

— В чём же твоё новаторство?

— Любовь к ближнему, любовь к Богу, любовь к земле.

— Не нахожу в твоём уставе ничего нового. Сам же знаешь, откуда взяты эти слова. Библия называет их заповедями.

— А как же любовь к земле? Неужели ты не обострился на этом пункте?

— Давай цитату, — заинтересовался отец.

— Не любите мира, ни того, что в мире… Как же мне не любить то совершенство, которое сотворил для нас Бог? Ответь, папа! Царство Небесное — это хорошо, конечно. А войдут ли в него луга с васильками? Берёзовые рощи, огоньки полустанков, перестуки вагонных колёс, зелёные долины, расстилающиеся с горных вершин? А русские былины? Бабушкина старина? А предание о том, как языческая Русь принимала святое крещение в водах Днепра? Ни слова об этом в книге книг… А сохранятся ли стога сена у просёлочных дорог? Непременно хочу, чтобы остались.

— "Он всё ещё ребёнок, слава Богу", — подумал отец.

Лицо Андрея действительно прояснилось, от философской натуги не осталось и следа. Сейчас он напоминал четырнадцатилетнего мальчика-подростка. На щеках выступили пунцовые яблочки.

— А войдут ли туда голуби? Не те белокаменные, слетающие с небес в виде Святого Духа, а наши… несуразные серенькие?

— Да, — не стал разочаровывать отец.

— А полевые мыши, от которых почти все брезгливо отворачиваются?

— Несомненно, — улыбнулся отец.

— А Варенникова Люда? Помнишь её? Которая со мной в третьем классе училась? Которая мучила кошек, потому что была хиленькой и не могла ответить ребятам, постоянно дразнившим её?

— Да, — растрогался отец.

— А ребята, у которых не было такого отца и такой мамы как у меня? Ребята, у которых были пьяные отцы, развратные мамы и кусок чёрствого хлеба за столом? Ребята, которых били, и которые сами потом били своих детей, потому что у них не было такого отца и такой мамы как у меня?

— Скорей всего, хотя…

— Войдут, обязательно войдут. Лучше пусть они, чем я или ты. Пусть хоть на небе им будет хорошо, а мне и на земле не плохо… Сыт, обут, одет… Нет, папа, не подумай, что я строю из себя святого. Я видел бомжей и злился на них. Но не за то, что они, потеряв всякий стыд, роются в отбросах нашей мусорки и одеты в лохмотья, пропитанные мочой. Мне не составило бы труда обуть их и одеть, но проку от такого добра мало, потому что я всё равно бы считал себя выше их. Я зачитывался Ницше с его убийственной логикой по всем вопросам бытия… Или Пелевин… Хотелось проникнуть в стан противника, изучить стихию, в которой он вращается, — а что получилось? Куски мяса, талантливо выпирающие со страниц "ДПП", наводнили мою голову грязными мыслями. Я купил грязь за сто семьдесят рублей, и она засела там, хотя раньше я и не подозревал, что о таком может размышлять человек, живущий параллельно со мной. А сейчас, папа, к моему стыду скорее перпендикулярно, потому что однажды я пересёк то, что никогда не должен был пересекать. Тогда ли приходит мудрость, когда искушаешь себя знанием противоположного лагеря? И вопреки всему я люблю людей. Они замечательные, только заблудшие немного.

— А эти синячище под глазом? Не люди ли тебя избили?

— Да, иногда бываю нещадно бит, — с горечью произнёс Андрей, но потом посветлел. — Только, заметь, бит добровольно. Не испытывать голода, не знать нужды, созерцать природную красоту, иметь время на размышления, видеть обоими глазами, ходить на двух ногах, слышать всеми ушами, петь, смеяться, танцевать, любить, мечтать, менять — и за всё это по физиономии изредка не получать?.. Кто-то облачается в добродетель, чтобы после смерти получить комнатушку в раю. Такие мучаются сами и заставляют страдать других, так как им не выносимо думать, что любовь к невидимому Богу надо пронести через долгую, полную соблазнов жизнь. А я, папа… я уже в эдеме, и вношу плату за нахождение в нём. Мои вчерашние страдания с лихвой окупаются сегодняшней музыкой сверчка, который для меня играет вальсы в старой бане. Я не сумел бы проникнуться переливами его чудной скрипки, если бы делал зло и иногда не страдал за добро. Тебе может показаться, что твой сын альтруист. Это не так. Есть люди, которые свои лучшие годы кладут, чтобы разбогатеть, а потом лет десять-пятнадцать изощряться в наслаждениях. А я нашёл более короткий путь к настоящему счастью. Когда страдаю, у меня душа становится лёгкой и чувствительной к малейшему проявлению красоты. Понимаешь?.. Так я живу только для себя, в этом мой трансформированный эгоизм. Рай у нас под ногами, и узрят его только те, кто сумеет отыскать своё счастье в счастье других. Рядом со мной или с тобой всегда на кого-нибудь сваливается радость. Ликуй с матерью, когда у неё рождается ребёнок. Смейся неожиданному богатству абсолютно незнакомого тебе человека, как будто оно не ему, а тебе досталось. От таких подзаряжайся.

— А кислые лица недовольных? — спросил отец.

— Этим помогай, чтобы хотя бы рядом с тобой у них улучшалось настроение, а, следовательно, и у тебя тоже.

— Так жить тяжело, — сказал отец.

— Не труднее, чем, отказывая себе во всём, копить деньги, а потом дрожать за них и себя по ночам.

— Всё равно тяжело.

— Легко, потому что начинать можно уже сейчас, а вечером ты уже будешь на подступах к счастью.

— Потерять всё?

— А приобрести то, чего не купишь ни в одном магазине и за миллиард.

— Нищие жалуются на судьбу, а я ни на что не жаловался, заработал спокойствие на завтрашний день собственным потом, — с достоинством произнёс отец.

— И нажил новую головную боль. Вы в этом равны. Они боятся, что им завтра нечего будет есть, а ты боишься, что кто-то — более могущественный — съест тебя.

— Деньги дают свободу. Благодаря ним я могу делать всё, что захочу. Если свобода до сих пор и не полная, то это потому, что их недостаточно много.

— Полная свобода? Хорошо. Я не требую покупки Сейшельских островов. Сожги свой сейф, такую свободу ты можешь позволить себе уже сейчас.

— Лучше ты. Давай, сынок — действуй. Уничтожь то, к чему ты не имеешь ни малейшего отношения, — сказал отец.

— No problem, — холодно бросил Андрей.

Глаза отца зловеще сверкнули. Зажигалка с пастью дракона, подброшенная властной рукой, несколько раз перевернулась в воздухе и скрылась в ладони сына.

— Я приступаю, — спокойно произнёс Андрей. — Только твоя зажигалка мне ни к чему. У меня своё огниво — пятидесятикопеечный коробок спичек.

Отец ухмыльнулся, поднялся с кресла и сказал:

— Одно "но". Первыми в огонь последуют деньги, которые у тебя, сынок, в карманах.

Андрей пошатнулся. Это был удар ниже пояса. Закружилась голова, перед глазами забегали радужные круги. Он думал, что держит ситуацию под контролем, но жестоко ошибся. Судорожно схватившись за чёрный корпус сейфа, Андрей только и смог прошептать:

— Папа, прости меня. Прости меня, папа.

— Тебе нет прощения. Ты, наверное, подумал, что стал выше меня. Запомни, парень: ты никогда не будешь выше своего отца, ты можешь быть только длиннее его, а теперь убирайся с глаз долой.

— Я не могу так уйти. Пожалуйста, благослови меня.

— Тебя?.. Ни за что на свете. Исчезни из моего поля зрения, хам. К хамам — хамовское отношение. Тебе было мало того, что ты почти сразу же получил деньги. Ты захотел втоптать отца в грязь, поизголяться над тем, кто кормил тебя и предоставлял полную свободу. Так вот, значит, чем обернулся мой либерализм.

— Я зарвался. Папа, прости.

— Вот тебе и свобода, за которую ты так рьяно бьёшься. Ослеплённый своей якобы правотой, ты стал покушаться на то, на что никогда не должен был покушаться… С человеком, с которым вы хотите сотрудничать, я поговорю сам, а теперь уходи.

***

И был поход… Ребята, нагруженные палатками, сумками с провизией, котелками, треногами, спальными мешками, форсировали на резиновых лодках протоку, которую курица и в брод перейдёт. В сердцевине кайбальского леса, где всё ещё можно встретить худосочного зайца, куда не проникают суетливые шумы проносящихся по трассе машин, был разбит лагерь.

В ночи запылал пионерский костёр. Плотная и, казалось бы, всесильная тьма, кланяясь языкам алого пламени, отползла за границы поляны, на которой расположились ребята. Юго-восточный мальчишка ветер из любопытства заглянул на освещённую лужайку и стал проказничать. Заснувшая трава была разбужена юношеским порывом воздушного невидимки и резко заколыхалась. Она напоминала голодных птенцов, вытянувших свои некрепкие длинные шейки и болтавших ими в поисках мамки, обещавшей прилететь с дождевым червячком. Набесившись вволю, ветерок успокоился и, наверное, устыдившись своего озорства, начал ласково поглаживать перевозбуждённую полянку, словно извинялся за причинённое ранее беспокойство.

— За что будем пить? — спросил Гадаткин, когда увидел, что все пластиковые стаканы наполнены до краёв.

— Предлагаю за Россию! — подбросив сухих веток в огонь, отозвался от костра Спасский.

— Фигню какую-то вечно предлагаешь, — сказал Митька. — Почему я должен пить за то, чего пока ещё нет? Вот когда появится, тогда, пожалуй, и намахну за неё стопарик.

— Появится, откуда не возьмись, — с недовольством буркнул Сага. — Давайте-ка лучше за нас или за девчонок. Вы только посмотрите, какие у нас красивые девушки.

— Хорошо! Раз уж этого хочет Спас, выпьем за Россию, которая — Мы! — весело произнёс Забелин.

— И которая — Я! — кокетливо прикоснувшись к Саньке, сказала Вишевич Женя.

— Стало быть, и которая мы с Корешом. Два года, как никак, в кирзачах проходили, — поддержал Брынза.

— Я — не я, и лошадь не моя. Ладушки, не буду отставать от коллектива. Выпью за дурацкую Россию, которая — Я! — выкрикнул Митька.

— А мне, короче, придётся опрокинуть стопку за Россию, которая — Он! — рассмеявшись, сказал Данилин Олег, кивнув головой в сторону вечно молчаливого Романа Сметенко.

— Нет уж, за себя я как-нибудь сам выпью, — кое-как выдавил из себя Роман.

— Неужели Сметана заговорил? — удивился Кореш. — Автоматически поднимаем бокал за Россию, которая перестала молчать.

— А я не выпью ребята, — сказал Спасский. — Я просто напьюсь до чёртиков за Россию, которой от самой себя уже тошно!

— Только не спейся, братан. Иначе в следующий раз ты по определению будешь пить за Россию, которая — Я. Признаюсь, что с недавнего времени не равнодушен к алкоголю, — искренне произнёс Санька.

— Сага, а ты не хочешь выпить за рыжую Россию, представленную в моём лице? Ты ж ведь любишь меня?.. Сознайся же, — самоуверенно сказала Козельцева Галя.

— Нет, за рыжую бесстыжую Россию я пить не буду. Хватит ей мне голову морочить. Я выпью за большую, но глупую Россию, которая — Я, — ухмыльнувшись, ответил Сага.

— Теперь уже просто за большую, — подметил Кореш, взявший на себя сегодня роль острослова.

Заварова Наташа отделилась от ребят и подошла к костру. Взгляды ребят обратились к ней.

— Я красивая? — спросила она.

— Если честно, то да, — глядя на девушку с нескрываемым восхищением, произнёс Володя.

— Да! Да! Да, чёрт возьми, — не выдержал Митька и отвернулся, чтобы никто не заметил, как в одну секунду на глазах у него выступили слёзы.

Крик отчаяния разнёсся по лесу, и тишина разлетелась на осколки:

— За прекрасную Россию, через которую прошли все кому не лень!.. За Россию мёртвую, но теперь воскресшую!.. За Россию не по своей вине падшую, но всем простившую! За Россию грязную и продажную, но всё осознавшую!.. За Россию, которую — Я!.. Похоронила сегодня в себе!.. Навсегда!.. Не чокаясь!

— Господи ты Боже, — прошептал Гадаткин (его глаза были полны ужаса).

— Свершилось, — произнёс Андрей и залпом выпил.

Его примеру тут же последовали другие. Рухнув на землю, рыдал Наташин брат, но никто не подошёл, чтобы его успокоить.

Спасский раздавал книги. Он знал, что Достоевский бы им гордился, если бы жил в наше время. А прозорливый Гоголь сказал бы что-нибудь на подобии: "Я вернулся, — и что с этого? Моя рука не выведет ничего нового, потому что к словам, занесённым мной на бумагу в золотом веке, нечего прибавить. Правда, и отнять тоже нечего. А я бы, не сомневайтесь, сделал это. В моей России, как и прежде, две беды: дураки и дороги. Я умер, юноша. А ты живой… У каждого столетия своя задача. 18-ый век — боль. 19-ый век — всё та же боль, но уже выявлены симптомы, поставлены проблемы, и кто-то что-то пробует делать. 20-ый век — ампутация. Боли нет, но и рук тоже. Одни светлые головы остались, да и тех иначе как предателями и калеками не называют. 21-ый век — регенерация. И новая боль, но только не из-за болезни, а оттого, что отрастают новые руки и режутся зубы… Пришло время бить по бедам.

— Да, пришло время быть победам, — сказал Андрей ребятам. — Проглатывайте их, а потом меняйтесь… книгами и сами.

Полетели часы, произносились новые тосты. Ребята делились друг с другом своими планами на будущее. Это был странный поход. Молодёжь не веселилась, не пела песен и не танцевала, но была счастлива, как бывает счастлива всякая молодёжь, когда в душе сорок процентов босоногого детства, тридцать процентов запредельных мечтаний, двадцать процентов кажущейся взрослости и десять процентов реальной возможности сохранить такое соотношение. Андрей понимал, что воспоминания о сегодняшнем дне сотрутся из памяти его друзей, но не расстраивался.

В час ночи стало твориться что-то невообразимое. В глазах девушек и парней появилось замешательство, которое вскоре сменилось тревожным безумием. Луну заволокло тучами. Налетел резкий порыв ветра и привёл в движение притихший лес. Тлеющий костёр затрещал, разбрасывая искры в разные стороны. Чеменев Костя поднялся со своего места, его ноздри расширились, и он стал жадно втягивать воздух. Его зрачки были пусты. Постояв немного, он опустился на колени и приложил ухо к земле.

— Я что-то слышу, но не могу выразить это словами, — сказал он не своим голосом.

Следующим поднялся Гадаткин. От алкоголя его пошатывало, и зрачков тоже не было видно. Он лёг рядом с Костей и широко раскинул руки, как будто хотел обнять землю.

— Позывные, — сказал он. — Нам посылают сигналы континенты.

— Лицом на Запад, душой на Восток… смотрим мы, — несколько раз повторил Спасский.

— Евразия! — произнесла Наташа.

— Россия! — сказал Митька.

— Сибирь! — бросил Забелин.

Когда показалась из-за чёрных облаков полнотелая луна, а ветер стих, никто из кайбальцев не мог вспомнить, что произошло. Молодые люди дискутировали по поводу массового психоза, который овладел всеми и, в конечном счёте, пришли к выводу, что причина общего помутнения рассудка — не на шутку разыгравшаяся природа. Взявшись за руки, они закружились вокруг костра. Один лишь Спасский, оставшись в стороне, смотрел в направлении горных хребтов Саян и горько улыбался, потому что помнил всё от начала до конца. Ежеминутно находясь в подвешенном состоянии между прошлым, настоящим и будущим, он страдал от того, что никогда не вернёт первого, не насладится вторым и не увидит третьего. Понимающий то, о чём смутно догадываются другие, он наконец-то подыскал сравнение своему положению… Да, он тот самый греческий воин, сражавшийся с персами близ марафона. Когда уставшие эллины радовались одержанной победе, ему был отдан приказ: "Беги в Афины и возвести Греции о том, что враг сломлен, и отряды его рассеяны". Страна оливковых рощ и славных трибунов жила в тревожном ожидании вестей, которые должны были прибыть из Марафона. Ни одному царю, ни одному гражданину греческого полиса не было известно то, что знал быстроногий гонец, с каждым километром приближавший свою смерть. 42 километра 195 метров одинокий и обессиленный воин заставлял свои ноги передвигаться быстрее, а лёгкие ещё немного потерпеть. Его прошлым было идущее позади войско отважных греков, настоящим — изнуряющий бег, будущим — смерть от разрыва сердца. Когда, бряцая доспехами, герои Эллады войдут в ворота Афин, безымянного гонца уже не будет в живых. С ним сейчас и олицетворял себя Спасский, и ему не было жалко себя, потому что он предвидел, как будут развиваться события в дальнейшем. Об этом говорила сама история, развивающаяся по спирали.

Разобщённая Россия даст миру свои Фермопилы — битву, которая должна состояться спустя десять лет после Марафона. У него не вызывало сомнений, что в недрах народа подрастают сегодня свои спартанцы, которых не купишь, не запугаешь и не обманешь. Вооружившись мечом справедливости и прикрывшись щитом народной правды, они примут бой за всех против многих, как это случилось тогда — в Древней Греции.

Запахнувшись в плащи цвета зари, триста человек легли костьми, завалили ущелье своими телами, но не сдались. Леонид пошёл на бой с персами, когда вся Спарта вместе с нерешительным советом старейшин отмечала один из многочисленных праздников. Он не учинил мятежа против кучки негодяев, из личных амбиций отсрочивших общее выступление, не воспользовался своим авторитетом военачальника, чтобы взять с собой как можно больше людей и тем самым расколоть город на подчинившихся и не подчинившихся Совету. Он покинул Спарту с горсткой храбрецов, чтобы показать Греции, как от отваги немногих будет решаться судьба целой страны. Обороняя узкий проход Фермопильского ущелья, они затоптали конницу, превратили "бессмертных" Ксеркса в "смертных", доказав миру, что со свободой в сердце жить легко, а умирать ещё легче. Каждый спартанский гражданин, проткнутый ли мечом, пронзённый ли стрелой, раздавленный ли колесницей, умирал за что-то только своё и при этом за что-то общее, которое даёт ему это "своё". Пав смертью храбрых, они заслонили собой ту зародышевую модель демократии, которую воспримет Россия через две с половиной тысячи лет, и которую тоже надо будет отстаивать.

Ничего не изменилось со времён Древнего Мира. Если читатель вдруг подумает, что в 480-ом году до нашей эры спартанцы вышли против внешнего врага, то автора этой книги надо гнать из рядов писателей, как не умеющего ясно выразить свою мысль. А ещё для пущей профилактики закидать его камнями, чтобы не разбрасывал на страницах своего произведения словесного помёта и двусмысленной чепухи. А также побить, как следует, но не до смерти, а дабы понял, в какую область ему следует удариться, чтобы принести максимальную пользу обществу, и где не будет какого-либо вторжения в человеческую душу, которое он предпринял, решив опробовать себя на литературной стезе. Он хоть и молодой, но всё поймёт и отправится, куда глаза глядят. Например, вытачивать на станке болванки, чтобы самому не прослыть болваном; или кур начнёт разводить на золотые яйца, которые затем будет бить-бить, и ничего не добьётся, потому что, когда предоставлялась возможность, не написал о том, что триста человек вступили в бой не против миллионного войска Ксеркса, а за… За объединение раздробленной Греции.

Глядя на Саяны, Андрей думал о том, как преломится достоверный факт из истории Древнего Мира на почве российской действительности, и он боялся. Но не за тех, кого будут травить за правду, словно волков; эти сделают свой выбор, как однажды его сделал он — Спасский. Парень опасался за идеи, которые с подачи коррумпированной верхушки превратятся в преступные. Народ ведь опять может поверит в ложь. Власть тут же перекроет дыхательные пути свободы, как только почувствует угрозу для себя, только те, кто выйдет на арену борьбы, не остановятся. Сначала наивные и трогательно верящие в идеалы демократии, они замкнутся в себе от всеобщего неодобрения и откроют террор. Такого будущего Андрей опасался больше всего, но не сомневался, что оно наступит, если господин ВВП будет продолжать и дальше удваивать ВВП за счёт нищего населения. Там, в просторных коридорах вседозволенности даже и не подозревают о том, что дали стране 90-ые. В то время как партноменклатура привыкала к новой кормушке, в стране продолжали рождаться дети, которыми никто не занимался. Часть из них забрала наркомания, часть преступный мир, но третья и самая главная часть читала теперь уже никем не запрещённые книги, впитывала в себя самую разную информацию, чтобы к 2005-ому, 2010-ому году вырасти в людей, которые превыше всего будут ценить осведомлённость, свободу и одинаковые для всех законы, позволяющие личности полностью раскрыться в любой сфере деятельности. Ещё часть (и их тоже немало) будет готова побороться за тех, о ком он подумал выше. Итак, по его мысли, к 2010-ому году касте "воров" придёт на смену каста "строителей", которую будет прикрывать каста "войнов".

— "Господи, дай терпения русским спартанцам. Они уже на подходе… Как-то их встретит Россия? Тюрьмами? Заказными убийствами?.. Не исключено".

— Андрей, о чём думаешь? — спросил Володя.

— Всех не пересажают. Не передушат всех, — улыбнулся Андрей. — Мальчики и девочки, которых они не принимали во внимание, превратились в юношей и девушек. 80-ый, 81-ый, 82-ой, 83-ий, 84-ый, 85-ый, 86-ой, 87-ой, 88-ой, 89-ый, 90-ый, а скоро и 91-ый, 92-ой, 93-ий, 94-ый, 95-ый, 96-ый, 97-ой, 98-ой и 99-ый годы рождения обнаружат себя.

— Постой-ка, постой-ка. Куда размаслался? А как же 79-ый? Я, например, с 79-ого.

— Пионером что ли успел побывать?

— Успел, — а чего такого?

— Ничего, просто станешь им во второй раз.

— Ну-у-у.

— Баранки гну… 79-ый заносится в числовой ряд с…

— 6.05.79 — ого, — произнёс Гадаткин.

— С мая включительно. Быть по сему.

***

Спасский давно не спал так хорошо, как в эту ночь под открытым небом. Сень сказочного кайбальского леса успокоила его, отогнала тревоги, зарубцевала душевные раны, которые с восходом солнца вновь должны были вскрыться и закровоточить. Ему снилась мама, которую он безмерно любил. Он ни разу не признался ей, что она является самым дорогим для него существом, потому что только по отношению к ней он считал излишним открытое проявление чувств. Он всегда был холоден с ней, а особенно в последние годы. С семнадцати лет он начал выстраивать стену между ней и собой, и делал это сознательно, как будто хотел уберечь их обоих от глупой, как ему казалось, привязанности. Он мечтал о том дне, в который она его полностью разлюбит, чтобы идти вперёд без оглядки назад, без боязни причинить ей боль. Андрей решил, что она не должна страдать, если с ним вдруг что-то случится; а для этого нужно было создать между ними глухую стену взаимного отчуждения, и он старался, искусно пренебрегая ею. Она задавала ему вопросы, а он оставлял их без ответа. В этом и заключалась его любовь к ней. Если бы он только знал, сколько ночей она проплакала, чувствуя, что теряет сына. Глупец, он думал, что ему удалось осуществить задуманное, потому что, наконец, наступили дни, когда она перестала докучать ему днём, а ночью (он не мог видеть её и слышать) подходила к его кровати, поправляла на нём сбившееся одеяло и разговаривала сама с собой, убеждая себя, что разговаривает с ним. Со своими жестокими мерками он не понимал того, что материнская молитва с благоговением принимается Девой Марией, у которой тоже был сын. А чтобы о чём-то просить Божью Матерь, она должна была знать, чем живёт её земное продолжение, но она даже не догадывалась и мучилась от этого. На смену цивилизациям приходят другие цивилизации, и только материнская молитва за своё дитя всё также неизменна, проста и в простоте своей бесконечно сильна.

Андрей проснулся от резкой боли и почувствовал, что к его горлу приставлен нож.

— Подъём, тварь! Это был твой последний поход, потому что сегодня я перережу тебе глотку. И попробуй только пикни, сволочь.

Андрей узнал Бакаева Сергея.

Спасский шёл впереди, Бакаев позади. Когда они отошли на значительное расстояние от лагеря, Бакаев приказал своему пленнику остановиться и связал ему руки за спиной.

— Помнишь погромы? — спросил Бакаев.

— Да, — твёрдо прозвучал ответ.

— Тогда ты опозорил меня, и за это умрёшь.

— Да, ты прав, — рассеянно сказал Спасский. — Я готов и не боюсь смерти, потому что тебя, как я понимаю, не купишь.

— Решил посмеяться надо мной?

— Нет, что ты, — спокойно ответил Андрей.

— Ну и гад же ты! — затрясся от негодования Бакаев. — Я же прикончу тебя… Тебе конец, крыса.

— Хороший конец — делу венец, Сергей. Я всё успел, меня на земле уже ничто не держит, кроме твоей медлительности. Не томи, кончай со мной скорей, потому что больше мне нечего передать людям, а мешаться под ногами я не хочу.

— Ты — кретин! — заревел Бакаев. — Жизнь дорога всем!

— То, что я кретин ты сказал не первый, но уже точно последний. Сегодня не я умру, а ты.

— Ошибаешься, Спас, — засмеялся Бакаев. — Этот Достоевский абсолютно прав. Есть дрожащие твари на вроде тебя, а есть право имеющие на вроде меня.

— Выходит, ты уже прочитал его книгу? — с недоумением произнёс Андрей и почувствовал, что в кровь стал выбрасываться адреналин.

— Не до конца, но смысл понятен: мочи всех, кого считаешь нужным мочить.

— А-а-а, а-а-а. Господи, за что мне? Чем я прогневал тебя? За что-о-о?

— Ты не умрёшь! — начал издеваться Бакаев. — Ты сдохнешь как собака! Все в деревне знают, что ты не умеешь плавать. Такой большой, а топор топором. Видел когда-нибудь утопленников? Они такие опухшие, что на них страшно смотреть. Всем будет противно стоять рядом с твоим гробом, но никто и виду не подаст, что ему блевать хочется. Ты будешь омерзительным, и на второй день тебя забудут.

— Серёжа, — подавленным голосом произнёс Андрей.

— Чё Серёжа? Ну чё Серёжа? Измена появилась — да?

— Нет, — прошептал Андрей. — Нет… Книги нельзя читать до половины… Их надо полностью…

— Это твоё личное мнение, которым ты уже ни с кем не успеешь поделиться. Хватит на меня так смотреть, умри хотя бы как мужик.

— "Мама, мамочка, прости меня. Я всё сделал не так. Я запутался, мамочка, — думал Андрей, когда Бакаев вёл его к речке. — Некому теперь будет заботиться о тебе, ведь меня скоро не станет. Почему я один у тебя? Почему в запасе не осталось братьев и сестёр, которые обеспечили бы тебе достойную старость?.. Мама, а что такое любовь? Я даже этого не знаю, мама. Этот парень думает, что он убьёт меня… Нет, я сам себя… Я не позволю, чтобы он взял грех на душу через меня. Это будет самоубийство, мама. Я скажу Господу, что это самоубийство, и Он мне поверит. Сегодня я видел тебя во сне. Ты даже не представляешь, какое это счастье видеть тебя во сне, мама… Речка уже близко. Ещё вчера я глядел на неё и радовался, а сегодня она принесёт мне смерть… Осталось двести шагов… Солнце встаёт… Я застану восход, мама… Хорошо, что меня не станет на рассвете, потому что до ночи ещё далеко… Нет, я не всё рассказал. Не всё…

— Что ты замедлился? Передвигай своими ходулями быстрей, — бросил Бакаев.

— Сергей, выполни две мои просьбы, пожалуйста.

— Пошёл ты… Фильмов что ли насмотрелся?

— Нет, ты не так понял. Они не лично меня, они всех касаются. Как представится возможность, сообщи ребятам, что сегодня каждый человек персональную ответственность несёт за свои поступки. Это в эпоху Советской России многое Бог прощал, потому что идеологический пресс был, и на партию грехи людей падали. А сейчас мы напрямую с космосом связаны и отчитываемся за злодеяния без посредников, так как у нас теперь выбор есть, а раньше его не существовало.

— Если пять минут назад я ещё сомневался в том, что тебя надо грохнуть, то теперь я окончательно убедился, что ты полудурок, и твоё место на кладбище.

— Да, ты прав, — тихо произнёс Андрей и прибавил ходу. — И ещё, пока не забыл. Я отдал двести тысяч на хранение своему университетскому товарищу. Он должен отдать их мне или моему поверенному лицу… Он живёт на Пушкина, 80, квартира 24. Скажешь, что тебя отправил я. Пароль — "Андреевский флаг".

— Да ты чё — охренел что ли? Какие деньги?

— Отдашь их Гадаткину. Он знает, как ими распорядиться. Хотя нет, в руки ему не отдавай. Лучше подкинь с запиской, а то он обязательно догадается, что это ты меня. Сможешь?

— Обрыбишься!

Спасский встал как вкопанный:

— Тогда кончай меня здесь или до воды тащи волоком.

Бакаев повалил Андрея на землю и приставил нож к горлу:

— Здесь так здесь.

— Не надо. Если на теле останутся следы насилия, тебя вычислят. Дай мне слово, что исполнишь мои просьбы, и тогда я пойду.

— Хорошо, — быстро ответил Бакаев. — А теперь пошли.

— Верю в тебя, — ответил Андрей и, сгорбившись, направился к реке.

В лучах восходящего солнца Абакан великолепен. Его воды не бурлят, не создают шума, хотя нельзя сказать, что они текут медленно. Если бы речка вдруг пересохла, то пейзаж кайбальского леса не утратил бы своей трогательной красоты, но глаза человека, забредшего в лесную глушь, всё равно бы чего-то искали.

— Сергей, я сам, — сказал Андрей и, не дожидаясь ответа, кинулся в воду и произвёл вдох.

Бакаев вытащил его из воды и, схватив за волосы, заревел:

— Ты будешь жить! Хотел отмучиться? Не попрёт! Я буду мучиться, а ты больше будешь мучиться, потому что рядом такие как я: нищие, тупые и сволочи! Ты ничего с этим не сделаешь, ничего не поправишь! Да, я выродок, но и ты от меня не далеко ушёл! Ты только сгусток зла во мне различил! Ты с чёрным во мне готов бороться, а о пяти процентах белого и слышать не хочешь! Это страшнее страшного, когда вот так вот! Ты во мне пять процентов поддержи, позавидуй им. Может быть, мои пять твоих восьмидесяти стоят!

Андрей вырвался из рук деревенского и бросился в воду.

— Не уйдёшь! — крикнул Бакаев и выволок Спасского на берег. — Плохо ли, хорошо ли движемся — ещё не понятно, но с тобой один чёрт куда-то движемся! Я тебя лишаю права на смерть! Так что терпи!

— Нет, я не хочу, не могу больше! Пусти меня! — крикнул Андрей и забился в истерике.

— Тихо, тихо, тихо. Спокойно, малый. Я, когда в тюрьме срок мотал, тоже хотел себя порешить, а потом, значит, передумал. Если спросишь: "почему", не отвечу. Ненавижу ведь тебя, а и надеюсь тоже. Как так может быть?.. Объясни.

— Не знаю, — сказал Андрей и высвободился из расслабленных рук Бакаева

— Это с непривычки всё, с непривычки, — задумчиво произнёс деревенский. — Знаешь, чё? Грохнуть я тебя всегда успею. Давно я за тобой следил, а теперь пуще прежнего буду.

— А почему именно за мной? Почему? Почему? Почему?

— Непонятный ты. Вот скажи мне, кто из нас хотел Спасского убить?.. Ты или я?

— Думаю, что оба.

— А кто же его тогда спас?

— Ты спас, — ответил Андрей.

— Я Серёга, а ты — Спас. Так кто же из нас его спас?

— Ты… Я-то его в конце убить хотел, — сказал Андрей.

— Чем это он тебе насолил? — спросил Бакаев.

— А тебе чем? — был задан встречный вопрос.

— Постой, постой, — запутался Бакаев. — Кто сейчас рядом со мной сидит?

— Я, — произнёс Андрей. — А рядом со мной?

— Я, — ответил Бакаев. — Так кто из нас настоящий я?

Спасский задумчиво посмотрел на своего собеседника, и приключилась с ним такая тоска, которая для нашего человека со счастьем под ручку ходит; от которой все боли земли в душу проникают, но и радости тоже. Такая вселенская тоска много больше быстротечного локального счастья. Она сродни покою, которого ищет человек, не поспевающий сегодня за временем, так как сложно втиснуться в рамки того, что завтра раздвинет пределы и передвинет границы. Тоска отдышаться даёт, переосмыслить пройденное и задуматься о том, кто ты есть и кем мог бы стать, если бы почаще смотрел внутрь себя. Спасский заглянул в тайники своей души и увидел, что там темно и сыро. Он бесконечно обрадовался, что в нём самом есть ещё неосвещённые уголки, открывать которые будет так интересно, как это произошло сегодня, когда Сергей прожектором обыкновенных слов прошёлся по тайнику и на мгновение вырвал у мрака истину, которую Андрей так хотел отыскать.

— "Как же возлюбить ближнего, как самого себя"? — думал он прежде, а теперь знал точно: "Не борись с плохим, а наслаждайся хорошим в человеке. Этому учиться надо, и я научусь, пусть даже для постижения сего пройдут десятилетия… Да… удивительна Россия в начале нового тысячелетия. Она такая же, как и раньше. От всякого жизненного пирога она вперёд всех вкусить успевала, а потом давилась своими же собственными детьми. Ей для поиска идеи, которая может объединить народы, никого и ничего не жалко. Строгая у нас Матушка до жестокости, а и любим её, потому что с кривичей да радимичей другой не знали. Нет, не бросала она нас и не бросит никогда. Это мы её разоряли, делили, покидали, а она плакала и наказывала нас, потому что каждому нашему порыву, каждой мысли, каждой идее беззаветно вверялась. Такая вот она у нас… Смотрим мы на тебя сегодня и видим, что ты растерялась. И похуже, конечно, времена были. Только сегодня перепуталось всё. По себе о тебе сужу. По Гадаткину, по Забелину, по Митьке, по Наташе, по отцу своему. Я ведь полагал, что знаю, как разрешить твои проблемы. Марш-броском хотел. Сарынь на кичку. Окриком богатырским. Удалью молодецкой. Посвистом соловьиным. И завяз, Господи ты Боже, — не выбраться… Ответь мне: наступят ли дни, когда самое страшное зло и самое великое добро разделятся в сердце русского человека? Ведь живёт он, а одно от другого отличить не может. Помогает он одним бескорыстно, а других обкрадывает, унижает и обижает. На всякое дело у него своя правда и своё оправдание.

— Андрей, очнись.

— Да, да, конечно… Что с тобой?

— Плачу я. Не видишь — плачу. Я сейчас мир спасти могу, а завтра забуду о том, о чём плакал… И воровать буду. Не поверишь, но если бы меня кто обокрал, я бы не обиделся. Даже выпил бы с таким человеком.

— А как же я? Ты ведь меня за тоже самое…

— Не сравнивай. Ты меня в открытую перед всей деревней унизил, — перебил Сергей.

— Я не хотел. Честно — не хотел.

— А ты думай теперь, для того тебе и голова дана.

— Не понимаю. Я так много думаю, не перестаю размышлять… Научи меня.

— Странно… Не знаю, как себе помочь, а как тебе — знаю. Ты всё усложняешь, поэтому испытываешь перегрузки. А так ведь и надорваться можно… Представь себе автобан, и ты как будто бы едешь по трассе. Сколько, думаешь, в машине у тебя человек?

— Я один.

— Нет, пусть твоя тойота лучше будет переполнена до отказа.

— Хорошо… Дальше, — сказал Андрей.

— С тобой едут люди с самым разным набором качеств, какой только можно себе представить. Но кто за рулём?

— Я, — твёрдо ответил Андрей.

— Правильно. А куда едешь?

— Домой.

— Даже и не сомневаюсь, — улыбнувшись, произнёс Сергей. — Домой так домой. То есть конечный пункт тебе известен, а вот местность, по которой в данный момент несёшься, тебе, к сожалению, не знакома. Дорога-то проселочная!

— Ты же сказал — автобан.

— И где ты у нас автобаны видел? Нет их у нас, — зло произнёс Сергей.

— Не стану спорить… Согласен.

— А те, кто рядом с тобой, знают эти гиблые места, все ямы и ухабы. Но и среди них разброс мнений. Один кричит — прямо, другой — налево, третий — прямо, четвёртый — сдавай назад, пятый — прибавь скорость, шестой — сбрось обороты. Они гомонят, а ты не нервничай, не переживай и не волнуйся, а едь себе и едь, прислушиваясь ко всем и ни к кому конкретно. Никуда они не денутся с подводной лодки, потому что на улице зима лютая, а у тебя в машине как никак тепло… И баранку кто крутит?

— Я, — с гордостью ответил Андрей.

— И тупиков не бойся, для них у тебя на коробке передач задняя скорость имеется. Им хорошо и весело, поэтому им хочется немного тебя пораздражать, поплутать самую малость, поколесит маленько, так как ты и твоя машина им по душе, бесспорно.

— А если бензин кончится?

— Ты это брось! — с недовольством произнёс Сергей. — Ты полный бак заправил, так как с самого начала был в курсе, что дорога дальняя, а контингент в салоне — бредовый.

— Верно, — согласился Андрей.

— Путают они тебя, злятся, а ты не забывай, что не они тебя, а ты их везёшь. Где надави на них, приструни, а где и прислушайся к их советам. Ты дальнозоркий, а они близорукие. Ты видишь конечную цель, а они чуть дальше носа. Справитесь!

— А у меня карта есть?

— Конечно, есть, но резону с неё никакого. Порви её, потому что каждый год вырубаются леса, появляются новые болота, размываются дороги, исчезают с лица земли деревни. Климат — и тот меняется.

— Новых карт, получается, нет, а старые никуда не годятся, — сказал Андрей.

— Я оговорился. Карты не рви, а перерисуй на чистый макет объекты, которые со временем не меняются, как наш Абакан.

— Он может разлиться! — не согласился Андрей.

— И-и-и…

— Обмелеть!

— Верно, но большую часть года, а точнее одиннадцать месяцев он не изменен. Затем дорисовывай, но не один, а с людьми. Так быстрее будет. Они в головах отдельные участки новой карты носят, но каждый свой клочок как зеницу ока бережёт и никому не показывает.

— Почему? — удивился Андрей.

— Потому что в нём самое сокровенное… Думаю, надругательства боятся. Человек сегодня ложную карту предоставить готов, а настоящую нет… А ты разбуди народ, разбереди его чувства, собери фрагменты и новую карту составь.

— Ты о какой карте речь ведёшь?

Бакаев не ответил и, кажется, совсем позабыл об Андрее.

— Кто сейчас со мной говорил? Ты ли?

И на этот вопрос тишина прозвучала ответом.

Сергей долго смотрел в голубое небо, а потом произнёс:

— Вот и дождались мы с тобой… Рассвет.

— Да-а-а.

— Но, по-моему, будет ливень с грозой и раскатами грома.

— И это да, — задумчиво произнёс Андрей.

— Зато очистится небо, смыв с себя пятна серых туч.

— Когда это будет?

— Скоро. Видит Бог — скоро! А сейчас слушай мою карту, мой фрагментик. Я, Андрей, художником хотел стать, а получился, как видишь, вор профессиональный. Сколько ни брался я в детстве и юности за кисть, а выходила какая-то слабая чепуха, которая и сердца-то растрогать не может… И я бросил рисовать. Я вором стал. Лучше с десяток людей обокрасть, чем циничным "Чёрным квадратом" на миллионы пагубно влиять, калечить их. Я таких квадратов сотнями мог настрогать, но не захотел настоящее искусство поганить. Малевичу невдомёк, что он своими малярными работами на Репина, Саврасова, на нашего современника Глазунова тень бросил, потому что своим салом к содружеству истинных творцов прилепился. Вот "Грачи прилетели" — это шедевр. Просто там всё, незатейливо, а глубина какая, Андрей.

— Хорошо, а самое главное верно сказал. А как же теперь ты?

— Художником буду, каких ещё земля не знала. Когда я на речку нашу, на траву, на небо смотрел, то откуда-то пришло ко мне, что картины писать — моё призвание. Пройдёт лето, осень, зима, и я сяду за работу.

— Весной?

— Да, только у меня будут не грачи, а скворцы, — с воодушевлением произнёс Сергей.

— Не понимаю.

— Скворечники делать начну. На каждый двор — по два! День и ночь строгать и пилить буду!

— А успеешь? — спросил Андрей.

— Ребятишек подключу, а на доски, инструмент и гвозди сам заработаю, — понимаешь?! Когда с дальних краёв начнут возвращаться скворцы, их уже будут ждать скворечники. Они поселятся в нашей деревушке, загомонят птенцы, и оживёт наш край! Мои неумелые наброски станут картиной! Живой картиной с развитием, которую будет завершать сама природа. Я через птиц у людей прощения попрошу, потому что они ясней всяких слов моё раскаяние выразят.

— Да, в каждом плотнике скрыт спаситель, а поэт и наверняка.

— Теперь я не понял.

— Наступит осень как всегда. Скворцы улетят, опустеет деревня, и люди забудут о светлых праздничных днях, а твоя картина померкнет.

— Ложь! — воскликнул Сергей. — От тебя ли это слышу?

— Спасибо.

— Придёт новая весна, и я наделаю новые скворечники. Их станет в два раза больше! Через год и Кайбалы изменятся. Как будет выглядеть моя картина, зависит от тебя и от нас всех. Мне бы хотелось, чтобы она была лучше прежней.

— Спасибо, человек, — сказал Андрей.

— Не за что, гражданин.

— Мне — в лагерь, — твёрдо сказал Гражданин.

— Удачи!.. А мне в деревню, — ответил тот, кого назвали Человеком.

Спасский вернулся на стоянку, лёг возле костра и уснул. Ему снились регионы, сидевшие за круглым столом и обсуждавшие проблемы государства. Председателем была, как обычно, Москва.

— Говори, 18-ый, — сказала она.

— Э-э-э, уважение, слышь, имей. Что ещё за 18-ый? — с акцентом сказала Чечня.

— Ты с общака деньги сосёшь. Сколько можно это терпеть? — продолжила Москва.

Регионы загудели. С места вскочил Алтайский край и гневно закричал:

— Не нападай на Чечню! Она итак изранена.

— Боюсь, что не открою велосипеда, если скажу, кто на самом деле частенько прикладывается к общаку, — лукаво улыбнувшись, заметила Новосибирская область.

— Врёшь! — завопила столица и затопала ногами.

— Сама призналась, — буркнула Новосибирская область и водворилась на место.

— Смотри, как председателя-то нашего разнесло, — шепнул Питер на ушко Ленинградской области. — А на Якутию смотреть страшно. Одни кожа да кости остались. Ещё чуть-чуть, и Москва заболеет язвой желудка от переедания.

— А ты, конечно, так этого хочешь, Санкт, — сказал Татарстан, потому что очень уж громко произнёс Питер последнюю фразу.

— Вовсе нет. Я ей даже свои таблетки для похудения дал. Ты разве ничего не слышал о питерских таблетках?

— Много побочных эффектов, — уверенно заявила Калмыкия. — Невозможно предсказать, как они поведут себя в организме.

— Куда надо, туда и поведут, — начал защищаться Петербург. — Других таблеток у меня просто нет, так что не обессудьте.

— А ты, таки, в инструкцию по употреблению побочные эффекты внеси, — осмотревшись по сторонам, вклинился в разговор Еврейский автономный округ.

— Ишь чего захотел? — с недовольством произнёс Питер. — Хочешь, чтобы их брать перестали? Нет, я не враг сам себе. А так годика, эдак, четыре мои таблетки по стране нарасхват будут.

— Или семь, — вставила словечко Калмыкия.

— Хотелось бы, но не уверен, — мечтательно произнёс Питер.

— А не уверена, что мне нужны таблетки для похудения, однако, — сказала Якутия, еле ворочая языком. — Мне бы для ожирения. Это Москва вон какая, а я вон какая. Мне бы в весе прибавить.

— В политическом? — спросила Новгородская область о наболевшем.

— Нет, просто в весе прибавить, — ответила Якутия и упала в голодный обморок.

Только никто не заметил, как потеряла сознание Якутия, так как в зале всесильный Кто-то вырубил свет.

— А-а-а! А-а-а! Веерное отключение! За неуплату! — от страха перед темнотой закричал солнечный Краснодарский край.

— Чё ты орёшь на всю Ивановскую? — спокойно сказал Хабаровский край, привыкший к таким казусам.

— А на кого мне прикажешь орать? На всю Питерскую что ли?

— Дальневосточным регионам покинуть зал заседания! Свет из-за них потух! — закричала Калининградская область.

— Отщепенка! — сделали контрвыпад Дальневосточные регионы.

— А от вас всех нелегальной рыбой воняет! — напала Калининградская область.

— Но мы её не едим! Посмотри на нас! Мы же в рубище одеты! — наперебой заголосили Дальневосточные регионы.

— Спокойно, дамы и господа. Почему не слышно Москвы? Чего это она притихла? — произнёс Дагестан.

— Да здесь я, — отозвалась мать-и-мачеха городов русских. — Вы дебоширите, а ведь по мне за кордоном о вас судят.

— А я предпочитаю, чтобы по мне о тебе судили, долгорукая ты моя, — очнувшись на холодном полу, сказала Якутия и самостоятельно поднялась, потому что знала, что кроме неё самой её никто не поднимет.

— Давайте устроим дискотеку, — предложила Мордовия. — Пусть Дальний Восток выходит из зала, а потом снова входит в него. Получится светомузыка.

— Или светопреставленье, — съязвила Пензенская область.

— А где возьмём магнитофон? — спросила Вологодская область.

— В Вологде-где-где-где, в Вологде-где, — пробасил Красноярский край.

— В до-о-оме, где резной палисад, — подтянула Хакасия.

— Нет, таких песен нам не надо, — сказала Москва. — У этого дуэта, право же, нет голоса. Какая-то лебединая песня выходит.

— Есть у нас право голоса, а лебединые песни в твоём репертуаре, — рявкнул Красноярский край.

Под впечатлением от услышанного всесильный Кто-то растрогался и включил свет. Края, области, республики запрыгали от радости и захлопали в ладоши, радуясь подачке. Хорошо, что они резвились и от этого вспотели, иначе бы почувствовали, что в зале отключили отопление.

Андрей проснулся в холодном поту. Его колотило от озноба. Он поднялся с земли и, пошатываясь, пошёл к речке. Ему на пути попался Гадаткин.

— Доброе утро, Андрей… А чё с твоей головой? Когда уже успел мелирование сделать? — осипшим голосом спросил Володя.

— О чём ты? — вяло удивился Андрей.

Гадаткин продрал заплывшие глаза, внимательно посмотрел на голову Спасского, и ужас застыл на его лице:

— Да ты седой!.. Ё…пэ…рэ…сэ…тэ… Что с тобой сделалось? На твои впалые глаза страшно смотреть.

— А ты не смотри на меня… Ты вместе со мной смотри… вперёд, — задыхаясь на каждом слове, произнёс Андрей.

— Сколько тебе лет?

— Андрею — девятнадцать, Спасскому — тысяч пять.

— Что я могу для тебя сделать хотя бы?

— Постриги меня наголо, чтобы никто, слышишь, никто и никогда не пожалел меня за то, что я седой от любви к людям.

— Или упрекнул, — задумчиво сказал Володя.

— Молоток. Ты всё правильно понял… А почему ребят не видно?

— Да дрыхнут, чертяки, — ответил Володя. — Вчера перебрали малость.

— А мы вот бодрствуем с тобой, хотя это спорный вопрос.

— Надо в лагере убраться. Смотри, сколько мусора после вчерашнего осталось. Банки, бутылки, бумажки везде валяются. Никакой культуры пития. Обыкновенная пьянка, как обычно.

— Мимо цели, Володя. Вчера не тела, а души пили.

— Мимо цели, Андрей. Скажи, когда у нас пили тела… Вот было бы у нас так, как в Германии. У них есть такой закон, что после себя надо чистоту оставить, а мы же…

— Внутреннюю чистоту привыкли хранить, — перебил Андрей. — А по их закону я бы пальцем не пошевелил, ни одной бумажки бы с земли не поднял.

— Только сорят все, а убирать приходится двоим… Но кто-то же должен

— И хорошо, что не обязан.

Парни очистили от мусора половину лагеря, когда из лесу на поляну вышел дядя Петя Вельяминов. Он был взбешён:

— Спите, сволочи? Головорезы! Я вам покажу поход! Мой пацан водки в рот не брал, пока вы его не споили! Зачем я отпустил его с вами? Зачем? Он сказал мне, что вы нормальные ребята, а по утру кое-как дотащился до дома! Скорую пришлось вызвать! Вы слышите меня?! Он чуть не умер! Пластом лежит!

Заспанные ребята вылазили из палаток и подходили к дяде Пете. Их головы разрывало от похмелья, и они никак не могли понять, что происходит. Помятые и раздавленные криками, с торчащими в разные стороны волосами, мучимые нестерпимой жаждой и поганым привкусом во рту, они переглядывались между собой и не находили, что ответить человеку, который обвинял их во всех смертных грехах

— Если с Колькой что-нибудь случится, я вам всем голову поотрываю! И где ваш главный? Пусть выйдет! Я хочу в его наглую рожу посмотреть! — закричал дядя Петя.

К горлу Андрея подкатил жуткий комок, а из груди вырвался стон.

— Не ходи, Спас. Я пойду, потому что мы недавно определились, что главный — я! — сказал Володя. — Помнишь наш договор?

Андрей отрицательно покачал головой, улыбнулся и показался из-за палатки:

— Говорит и показывает Сибирь! На фронтах необъявленной войны никаких изменений! На кайбальском участке из-за непродуманных действий неопытного командования большие потери! По законам мирного времени за халатность полагается…

— Не он! — очнувшись, закричал Митька. — Не он, дядя Петя, а я его напоил! Я ему стопку за стопкой наливал!

— Они тебе оба врут, дядя Петя, — заметил Забелин. — Я один из всех знал, что Колька со спиртным сталкивается в первый раз, а молчал.

— Один поил, другой молчал, а я видел, как ему плохо в палатке, но не помог… Думал, что обойдётся как-нибудь. Не обошлось, — сказал Данилин.

— А я за напитки с самого начала отвечал, — вмешался Санька. — Можно было водки в мизерном количестве набрать и сделать упор на соки. Разве бы Митька напоил Кольку томатным соком? Так что я виноват, ребята.

— А я вообще за границу лагеря смылась, — неожиданно для всех сказала Козельцева Галя. — Подумала, что в лесу, где не пьют, не дерутся и не мучаются от бодяги, мне лучше будет. Я показывала тополям, как страдает Колька, но они не понимали меня и, кажется, просто подсмеивались над всеми нами.

— Чё ж вернулась? А может, от меня сбежала? — спросил Сага.

— Может, и от тебя. А может, и от самой себя.

— Странная у вас круговая порука, — с удивлением произнёс дядя Петя и пожал плечами. — Так кто же всё-таки виноват?

— Я-а-а-а-а-а! — хором прозвучал ответ, и эхо не распространилось через глухую стену закостеневшего в вечном молчании кайбальского леса.

***

— Пожа-а-ар! Забелины горят! У Забелиных баня горит! Анто-о-оха! — ворвался в клуб Данилин Олег.

— На улице ветер, а у них баня к дому примыкает, — сказал Митька.

— Слава Богу, что хоть все на танцах. Бежим! — бросил Андрей.

Пожары в деревнях являются самым страшным бедствием. Они превращают в пепел заборы, с треском взламывают амбары, уничтожают домашний скот. Даже железо трусит перед огнём. Дети пламени — искры — отскакивая от занявшегося дерева, всегда голодны. Они сотнями гибнут в раскалённом воздухе, но часть из них непременно находит щели, перепрыгивает через надворные постройки и начинает охватывать новые пространства. Поначалу беззащитные и слепые, искры боятся подошвы сапога, но через считанные минуты они уже не страшатся ничего, кроме паники. Беззубые в первые секунды жизни, они лижут легкопереваримое сено, а потом набрасываются на избы, начинают вгрызаться в древесную плоть и растут как тесто на опаре, показывая объятым ужасом людям красные языки.

Выстроившись в цепочку от колонки до дома Забелиных, ребята передавали вёдра с водой. Шумный клуб опустел. Дом культуры не покинула только Надежда Ерофеевна, пытавшаяся дозвониться по "01".

Митька, Андрей, Брынза, и Бакаев, задыхаясь от горького дыма, уже не обращали внимания на сгоревшую баню и сбивали пламя на стайках. Они не заметили, как Сага проскользнул мимо них и, чвакая новенькими туфлями по свиному навозу, начал гоняться за розовыми визжащими поросятами.

— Успокойтесь, придурошные! Я же вас спасти хочу! — воскликнул он и в падении накрыл два тёплых комочка.

— Идиот! Это же свиньи! Их всё равно бы когда-нибудь зарезали! — закричал Брынза, увидев Сагу с поросятами, зажатыми в подмышках.

— Это я буду свиньёй, если не вытащу их! — огрызнулся Сага в ответ, бережно опустил на землю драгоценные свёртки и снова скрылся в дыму.

Он шнырял туда-сюда, пока не вызволил из огненного плена всех поросят до единого. Чёрный от копоти, он отобрал ведро у Сердюк Олеси и занял место по правую руку от Брынзы. Он как бесноватый заливал огонь, внутренне улыбался и думал о том, что теперь долгое время не будет ходить на танцы, потому что другой парадной одежды у него нет, а та, которая на нём, превратилась в робу. Сага знал, что никто из ребят не станет смеяться над ним, но от этого было не легче. Сейчас его заботили предлоги, под которыми надо будет оставаться дома на протяжении нескольких месяцев, пока родители не купят ему новую одежду. Сага не чувствовал боли от ожогов, его обжигал стыд за свою бедность, и он благим матом заорал на Брынзу, который, по его мнению, медленно работал руками. Потом, стиснув зубы от заклокотавшей в груди обиды, Сага закричал на цепь, которая, по его словам, передавала вёдра как черепаха и вообще никуда не годилась. Чем больше разгоралось пламя, тем больше он ненавидел себя и жалел свою мать, которая батрачила на дойке за три буханки хлеба в день и не могла себе позволить себе ту проклятую жёлтую кофточку, высмотренную ею в магазине промтоваров. Сага понимал, что теперь она долго не купит её, потому что станет откладывать деньги на одежду для того, кто из-за своего легкомыслия ввязался в тушение пожара, зная, чем это может обернуться для китайских джинсов и кожаной жилетки.

Когда Сага со всех ног бежал к дому Забелиных, он ни грамму не сомневался в том, что на пожаре потеряет уважение к себе. Он мог бы незаметно для всех улизнуть, мог наполнять вёдра у колонки, до которой не долетали искры, или расположиться где-нибудь в центре выстроившейся цепочки, чтобы на следующей недели иметь возможность прийти в клуб. Только если бы он так сделал, то на следующее утро проклял бы себя, потому что Митька, Брынза, Спас и Бакаев, бежавшие рядом с ним, направлялись именно к эпицентру пожара, где было опаснее всего. Эта четвёрка, у которой, как и у него, в карманах свистел ветер, опередила остальных и по неписаному закону деревенской взаимовыручки должна была отыскать хозяев в кромешном аду пожара, разобрать имеющиеся в наличии вёдра, а потом остаться на переднем краю рассвирепевшей стихии. Они так и поступили, и Сага не отстал от них. Да, у Андрея, конечно, водились деньги, — но у остальных-то?

Теперь, когда были спасены поросята, Сага был удовлетворён: завтра он не проклянёт себя, он просто будет себя презирать, потому что у его несчастной матери неблагодарный сын. Она у него добрая и, конечно, не сорвётся на нём за испорченные вещи, а лучше бы накричала, избила бы его. Нет же, она станет его жалеть, а это для него хуже самой смерти.

Воспользовавшись понтоном из горящих и обрушившихся досок, огонь перекинулся на дом. В том, что без помощи пожарных усадьба Забелиных сгорит дотла, не сомневался уже никто, кроме Саги, для которого всё мировое зло соединилось на пожирающем огне. Потеряв голос от крика, он начал хрипеть на своих товарищей, у которых от бессилья перед разбушевавшейся стихией стали опускаться руки.

Плюнув в адрес неповоротливой цепи, Сага носился от колонки к полыхающему дому, умудряясь набрать воду даже в рот, чтобы заливать огонь как привычными, так и не совсем привычными способами. С пожаром боролись все, а Сага — не на жизнь, а на смерть.

— Бесполезно, дружище, — схватив его за руку, сказал Митька. — Мы сделали всё, что могли.

— Пошёл прочь, — прошипел Сага, и Спас увидел, как от невероятного напряжения вздулись жилы на горле у парня. — Тащите шланги от Карамчаковых и цепляйтесь к колонке, — зазвенел сталью восстановившийся голос.

— Есть! — бросил Белов и помчался выполнять указание своего "второго номера".

В ограду забежала тётя Лида и, споткнувшись, упала:

— Ребя-я-ята! Мишутка в доме! Где Антон? Мишу-у-утка спи-и-ит! Помогите! Господи, да помогите же! Я в Абакан, а Мишутку закры-ы-ыла! Спаси-и-ите!

— Давайте ключи, — спокойно произнёс Бакаев.

— Нету-у-у! Спаси-и-ите! Христом Богом молю!

— Истерика, — заключил Сага. — Попробуем без ключа.

Вставив отмычку в дверную скважину, Бакаев пытался вскрыть дверь. Сага и Андрей кричали на него, а он тихонько матерился и продолжал работать, недоумевая, почему в этот раз ничего не выходит. На его воровском веку были замки и посложнее, но этот же нельзя было взять ни хитростью, ни измором. Его лицо подрагивало от волнения, дым разъедал ему глаза, а он упорно продолжал работать, призывая на помощь всё своё умение, так некстати ставшее подводить его на этом пожаре. Он сосредоточился и стал перебирать в памяти все кражи со взломом, за которые уже отсидел и за которые, может быть, ещё предстояло сидеть. Он поклялся себе, что завяжет с воровством, если замок самую малость поддастся ему. Они заставлял себя не думать о Мишутке, потому что это его отвлекало. Бакаев стал разговаривать с замком, как со злой собакой, которую во что бы то ни стало надо приручить за короткий срок. Он дошёл до того, что искусственно распалил воображение, представив себе горы золотых слитков, запрятанных под кроватью маленького мальчика, и его руки перестали трястись. Мысль вора достигла предельной степени концентрации, и, в конце концов, он вспомнил, как в 99-ом имел дело с подобной замочной скважиной.

— Давай взломаем! — крикнул Сага. — Нет времени! Повсюду огонь!

— Не успеем! Нужна монтажка или хотя бы лом! Серёга, быстрее! — волнуясь, сказал Андрей и закашлялся от едкого дыма.

— Дело чести, пацаны. Дайте мне ещё десять секунд, и дело в шляпе, — обернувшись, бросил Бакаев, и больше уже ни на кого не отвлекался.

Его зубы выстукивали дробь, а пальцы въелись в отмычку, которая за четыре секунды освоилась внутри замочной скважины, а в следующие шесть уже отпирала засовы, ломала крючки и разгребала завалы в железном доме, превращённым пожаром в непреступную тюрьму.

— Сага, ты остаёшься! — крикнул Бакаев, когда дверь поддалась.

— Почему?! — заорал Сага.

— Потому что, — спокойно ответил Бакаев и, не желая дальнейших расспросов, безжалостным ударом в челюсть отправил гиганта в нокаут.

— За что ты его? — спросил Андрей.

— Да он сгореть хотел. Я это по его глазам прочитал. Вперёд! Ты — направо! Я — налево!

Через минуту дом обрушился…

Вытащив мальчика из огня, Сергей Бакаев скончался по дороге в больницу. На его теле не было живого места, и он беспрерывно повторял:

— Кто теперь построит скворечники?

С ожогами первой степени Андрей Спасский был доставлен в белоярскую больницу и пришёл в сознание на операционном столе. Врачи колдовали над ним, и он улыбнулся, потому что эти люди часто копошатся в человеке, не зная, кто он и как жил. Они изо дня в день выполняют свой долг, верные клятве Гиппократа, и привыкают к работе с больным человеческим организмом. Он ведь тоже придумал собственную клятву и остался ей верен до конца. А вот труды над больными человеческими душами так и не стали для него рутиной, поэтому он радовался, что уйдёт вовремя. Он решил, что не скажет докторам о том, что пришёл в сознание, ведь они должны выполнять свою работу, не отвлекаясь на просьбы и жалобы обречённого молодого человека. Он стиснул зубы и стойко переносил адскую боль, решив перейти в иной мир не одурманенным морфием. Пусть думают, что он ничего не чувствует; так будет лучше. Его последние мысли были о России, великой стране от Калининграда до Дальнего Востока, о которой он ежедневно привык размышлять, не считая свои думы глобальными. Он никогда не стеснялся говорить о том, что любит свою Родину и людей, её населяющую; за это над ним беззлобно, а нередко жестоко подсмеивались, но за это же самое и искренне любили его. В такой вот парадоксальной стране он жил, меняя её и меняясь сам. И сейчас, когда его сердце должно было вот-вот перестать биться, он никак не мог себе уяснить, почему одни могут, но ничего не делают, а другие хотят, но ничего не могут. В маленькой сибирской деревушке он начал жить навзрыд, и каждый его день был равен веку. Сейчас он укорял себя за это, так как не знал, на кого оставляет кайбальцев.

Андрей открыл глаза и увидел столб яркого солнечного света, который струился сверху и манил его туда, где когда-нибудь будут все. И понял он вдруг, какой хочет видеть свою страну. Не великой, не богатой, не грозной мировой державой представлял он будущую Россию

— Матушка, поверь в Бога!!! — вырвался из него крик, и пожилой доктор с молодым ассистентом вздрогнули.

Прошло полтора месяца. Десятки деревень за долгие годы опостылевшего всем застоя увидели живые деньги. Кайбальские парни, рассредоточившись по глухим подтаёжным населённым пунктам, закупали рыжики и рассказывали молодёжи и старикам о странном студенте, который философствовал с ними о путях вселенной, а погиб, спасая малыша. Они наслаивали вымысел на быль, а потом сами уже не могли отличить придуманное от правды. Легенда о человеке, бросившем вызов порокам и нищете, росла и ширилась. Её передавали из уст в уста у деревенских колодцев, в продуктовых магазинах и на завалинках, где собираются мужики, чтобы покурить мохорочки и погутарить о том, о сём. Спасский прожил с ними так мало, что ребята стали забывать его лицо, но его слова, рассказы о прошлом и настоящем страны, немногочисленные поступки навсегда врезались им в память. Они теперь знали, что он слишком много понимал для того, чтобы жить долго. Андрей был из тех комет, которые на и без того красивом, но тёмном небе пишут сказки, а потом воспламеняются и сгорают в звёздной пыли…

Эпилог

Пензенская область. Бедно-Демьянский район. Деревня Свищово. Сельский клуб. Декабрь 2003-его.

— Здравствуйте, ребята. Я приехал из Пензы. Можно с вами познакомиться?

— Девчонок наших приехал отбивать, хахарь городской? — со злобой процедил Кожемякин Иван.

— Нет, к тёте погостить. А как тебя зовут?

— Меня не зовут. Я сам прихожу… Что, пацаны, — угостим его по-свищовски?

— Ага, — поддержал кто-то.

Сергея Звонарева повалили наземь и стали пинками охаживать со всех сторон.

— Дружней, дружней, бедные Демьяны! — весело кричал он. — Ха-ха!.. Я вас пока так буду называть!.. Вы ж мне не представились!.. Хотел уехать на следующей недельке, но теперь точно задержусь!.. В душу цельтесь!.. Она у меня в пятках под ботинками, мазилы!.. По почкам тоже можете!.. Вот так, вот так тебе, Серёга, — приговаривал он в такт ударам, — Одну отстегнули! Молодцы! Когда у вас запал кончится, не забудьте булавкой пристегнуть мой язык к губе, чтобы тот в горло не запал!.. Потому что с вами и сознание потерять — раз плюнуть!.. А вообще-то вы мне нравитесь!.. Огонь на поражение и на победу тоже огонь!.. Я теперь точно останусь!.. Не бросать же вас!.. Хочется матюгнуться и почесать нос!.. Вот на такой я, чёрт вас всех подери, развилке!.. Оба! Первое желание исполнилось!.. Я сматерился, а теперь расцарапайте-ка мне нос до крови! — Последовал пинок по носу. — Всю жизнь мечтал, чтоб у меня нос картошкой!.. Эй, ты!.. Человек в фуфайке!.. Отойди от лица!.. Виды свищовские загораживаешь!.. Раз уж так получилось, что заняться нам с вами нечем, давайте хоть споём!

— Да заткнёшься ты или нет! — с бешенством произнёс парень в фуфайке.

Улыбка сошла с лица Звонарёва. Парни расступились. То, что произошло потом, невольно вызвало их уважение. Окровавленная фигура нашла в себе силы подняться, посмотрела на них с теплотой, гордо выпрямилась, откашлялась багровыми сгустками и под всхлипывания какой-то девушки, выбежавшей из клуба, запела чистым тихим голосом:

Полюшко моё. Родники.

Дальних деревень огоньки.

Пой златая рожь, пой кудрявый лён,

Пой о том, как я в Россию влюблён…

Абакан, 2004

Content

Леснянский Алексей Васильевич Ломка