Алексей Лукьяненко

Темная сторона Англии

Как часто на вершине успеха нам кажется, что ничего плохого случиться уже не может…

То, чего вам лучше не знать никогда

Октябрь 2011 года.

Шетландские острова

…Противный писк электронного будильника на мобильном телефоне становится все громче и настойчиво требует: просыпайся, тебе на работу!

Сон постепенно отступает, а приходящее сознание приносит мне тупую, невыносимую, пронизывающую все тело боль. Любая попытка пошевелиться означает, что в следующую секунду придется стиснуть зубы и зажмурить глаза. Так будет первые полчаса. Потом станет легче. Главное, вначале перевернуться на живот, потому что тогда можно подняться на четвереньки, а потом уже встать на ноги. Сесть на полу из положения лежа на спине — это невыполнимая для меня задача. Скорее всего через пару недель все пройдет, но сейчас каждый утренний подъем — испытание на прочность. Почему я сплю на полу? Потому что у нас нет кровати.

Мы не знаем, что будет с нами в ближайшие полгода, поэтому не достаем наши вещи из «банановых» коробок с коричневой надписью «BIOBABA» и не видим смысла покупать мебель. Вдруг опять придется куда-то переезжать, а это значит снова собирать вещи и разбирать кровать. А пока в небольшом двухэтажном доме у нас есть одна маленькая комната, общий туалет с душем, общая кухня с одним холодильником и соседи. Соседи здесь есть практически у всех эмигрантов потому, что аренду за жилье легче делить на три-четыре семьи.

Нам повезло больше. У нас соседи одни, и они наши родственники. Поэтому нам намного лучше, чем другим. Откуда в моем теле дикая боль? От ежедневной двенадцатичасовой ручной погрузки ящиков с лососем на рыбном заводе. Именно туда настойчиво призывает меня отправиться моя маленькая светящаяся «NOKIA», которая до сих пор разрывается под подушкой. Я нащупываю ее, выключаю, и в комнате воцаряется тишина. На часах 6.31. Тишина, кстати, здесь тоже непростая. Вернее, ее тут почти никогда нет. Вот и сейчас за окном, в полной темноте, отчетливо слышны завывание ветра и хлесткие удары капель дождя по стеклу.

— Шетланд, мать его за ногу! — говорю я шепотом себе под нос.

— Чего? — переспрашивает сонная подруга.

— Вставайте, мисс, потрудимся на благо королевы!

Тихонько, чтобы не разбудить детей, я выхожу из комнаты. Ванная комната одна на всех, и я встаю первым, чтобы спокойно умыться, прежде чем поднимутся остальные собратья по несчастью, живущие вместе со мной на маленьком острове вдалеке от Большой земли. Разные обстоятельства привели нас на этот скалистый клочок суши, где нет деревьев, постоянно идет дождь и дует ураганный ветер, но есть одно общее, что объединяет нас всех: каждый из нас, так или иначе, пытается начать здесь новую жизнь…

Вот уже несколько месяцев мы с моей подругой Катей и ее двумя маленькими дочерьми живем в Великобритании. Здесь, на островах, в самой северной точке Соединенного Королевства, где основной промысел — нефть, газ и рыба, приезжим найти работу легче всего. Все дело в том, что жить в четырнадцати часах паромного сообщения от материка и выполнять адскую физическую работу в таких погодных условиях, как здесь, — удовольствие не из приятных. Вот и работают на островах, как правило, либо те, кто здесь родился и вырос, либо эмигранты. Причем местные при первой же возможности тоже стараются уехать отсюда на «материк». А нашим терять нечего, и, может быть, поэтому мы без проблем можем получить здесь номер социального страхования, счет в банке и работу. Правда, в девяноста процентах случаев это будет маленькая зарплата и, как правило, рыбный завод.

Как я попал сюда? Не поверите. Как в кино. Если бы кто-то мне сказал про это всего пару лет назад, я бы умер от хохота. Я? На острове? На ручной отгрузке лосося? Да ну! Полный бред! Но вот же он вокруг — какой-то нереальный мир. Мистика. Зазеркалье. А как еще назвать ситуацию, когда успешный бизнесмен неожиданно для себя и всех своих друзей скатывается в самый низ?

Это как в детской игре, где надо бросать кубик и ходить фишками. Там бывает такой кружочек, попав на который ты по стрелочке возвращаешься в самое начало пути. Вот и я, похоже, попал на такой кружок. В сорок лет начинаю жизнь сначала. С другой стороны, бывали ситуации и похуже. Здесь, по крайней мере, можно не беспокоиться за свою жизнь, а остальное — чепуха. Организм втянется, мышцы перестанут болеть, подучу язык, а через некоторое время опять организую свое дело. Может быть…

* * *

Пока подруга умывается, я готовлю завтрак. Поесть нужно обязательно, потому что физические нагрузки на заводе — на пределе человеческих сил. После еды — горячий чай с лимоном и горсть кедровых орехов. Если не будешь принимать витамины, протянешь ноги прямо в цеху.

— Сегодня идем на курсы английского в колледж, ты не забыл? — размешивая в чае сахар, спрашивает она меня.

— Нет, не забыл. Вопрос только, во сколько закончим с рыбой. Может быть, придется идти прямо с завода.

— Ну там недалеко. Пять минут…

— Да, только я постоянно вырубаюсь после холодильника. Целый день на морозе, а как попадешь в теплый класс, согреваешься, и глаза закрываются сами собой. Сижу и сплю…

— Нам нужны эти курсы. — Она почему-то очень любит объяснять очевидные вещи. — Нам нужно учить язык, нам нужно адаптироваться здесь, не будем же мы всю жизнь работать на этом заводе.

— Всю жизнь? — Я не могу удержаться от смеха. — Да хорошо, если я там до весны доживу. Грузить руками по пятнадцать тонн в день в холоде, да еще и без выходных. Я за два месяца десять килограммов потерял. Ладно, поехали, опаздывать нельзя.

* * *

Улица встречает нас мощным порывом ветра, который перебивает дыхание и не дает закрыть за собой входную дверь. Дождь набегающими волнами безжалостно хлещет по лицу, и создается впечатление, что он идет не с неба, а сбоку, как будто бы тебя поливают из пожарного рукава. Я понял, почему Мэри Поппинс летала на зонтике. Здесь это вполне реальный вариант: нужно просто раскрыть зонтик, остальное погода сделает сама. До автомобиля на стоянке возле нашего дома нам идти всего шагов пятьдесят, но ветер упирается изо всех сил и не дает возможности сделать эти шаги. С огромным трудом мы добираемся до нашего «фордика», открываем двери и протискиваемся внутрь. Слава богу! Добрались. Я завожу двигатель и мысленно прошу, чтобы из печки как можно скорее пошел теплый воздух в салон.

…Сырость. Постоянная сырость. Везде и всюду. В спальне, на кухне, в прихожей, в машине, на работе… В доме на окнах все время висит толстый слой конденсата, который время от времени стекает на подоконник, а с подоконника на пол. В машине постоянно сырые сиденья. Дождь триста дней в году. А может, триста двадцать. Я не считал, но думаю, что где-то так. Солнце здесь редкий гость. Поначалу еще терпимо, но со временем начинает давить жуткий депресняк. Ходить здесь некуда, ездить особо тоже. Замкнутый круг: дом — работа — магазин — дом.

Наконец-то окна машины немного отпотели и можно ехать. Единственная радость в вождении по острову — это небольшой трафик и отсутствие перекрестков. Нет, есть еще одна — цена на автомобиль. Мы купили маленький «Форд» буквально с первой недельной зарплаты. Кто поверит, что десятилетняя машина в отличном состоянии стоила всего триста пятьдесят фунтов. Хозяин хотел четыреста, но полтинник уступил. Старая привычка торговаться сделала свое дело, и мы стали обладателями средства передвижения, которое позволяло в плохую погоду добираться до работы сухим. Я переучился на правый руль буквально за две недели, но ощущение зазеркалья, где ты все время едешь по встречной полосе, не отпускает меня до сих пор.

Со вчерашнего вечера вокруг нашего острова бушует сильный шторм. Такое ощущение, что находишься внутри работающей автоматической мойки для машин. Дворники еле успевают убирать воду с лобового стекла, порывы ветра бросают автомобиль из стороны в сторону. Проезжая мимо паромного терминала, я вижу, что вечерний паром до сих пор не ушел. Грузы на остров привозят только морем, значит, если этот корабль стои́т у причала, то встречный тоже остался на Большой земле, и, похоже, сегодня во многих магазинах некоторые продуктовые полки снова будут пусты́.

* * *

Лососевый завод встречает нас освещенными коридорами, по которым ползают заспанные рабочие с пластмассовыми стаканчиками в руках. Совершенно разношерстная публика со всех концов света поглощает литрами кофе из автомата с надеждой, что это поможет хоть как-то продрать глаза. Кофе? Вы думаете ЭТО можно назвать кофе? Сладкая коричневая водичка с порошковым молоком на основе растворимых гранул «Нескафе», с запахом кофейных бобов. Тридцать пенсов за отходы кофейного производства. В принципе довольно демократично, но я и за тридцать это не пью. Кроме ощущения горячей воды, поступающей в организм, больше не испытываешь ничего.

— Morning! Morning! Morning! — скорее традиция, чем дань уважения ко всем, кто проходит мимо тебя.

Я дохожу до раздевалки. Тугой доводчик на двери сопротивляется мне изо всех сил, но я протискиваюсь внутрь, бросаю сумку на деревянную скамейку и отстегиваю со своего шкафчика маленький замо́к. Толстая Джанет, англичанка, заведующая рабочей одеждой, безостановочно матерясь, проталкивает между дверцей и скамеечкой огромную тележку со своим барахлом.

— How are you, Alex? — кидает она мне пакет с чистым комплектом.

— Good, thanks! — Я прекрасно понимаю, что это тоже скорее традиция, чем искренний интерес. Какие тут дела? И вообще, что тут могло поменяться со вчерашнего вечера? В реальности многим здесь вообще глубоко до фени, что с тобой, просто привычка такая — надо спросить. Именно поэтому я не вдаюсь в подробности и тупо произношу стандартный ответ.

Тонкий хлопчатобумажный комбинезон, резиновые сапоги, кепка и перчатки — вот нехитрый набор, в котором мне предстоит в очередной раз заступить на трудовую вахту в цех отгрузки разделанного лосося. В сущности, это просто холодильник с рыбой, в котором температура воздуха никогда не поднимается выше двух градусов тепла. Кроме меня, на погрузке работает еще один литовец и один местный. Местный немного странный. Говорят, что у него есть справка. Я ее не видел, но думаю, что есть, потому что ни один нормальный на такую работу не пойдет.

Несмотря на то что на дворе третье тысячелетие и завод полностью автоматизирован, есть один цех, которого модернизация коснулась лишь вскользь. Это наш холодильник. По какому-то магическому стечению обстоятельств в нем осталась ручная погрузка. Точнее, она была там всегда, но практически перед моим приходом в цехе поставили двух роботов и вместо девяти человек оставили троих. И теперь пашут только трое. Роботы грузят свою часть продукции, а мы свою. Когда роботы ломаются, мы грузим все. Мы не ломаемся, и это большой плюс для главного супервайзера. Говорят, он вообще был против роботов. На них ведь нельзя наорать, когда они выходят из строя. А на нас можно. Главное, что в нашем случае будет нужный эффект, которого от роботов не добьешься никакими матюгами.

В разные дни на заводе разное количество рыбы. Бывает, разгружают один корабль в сутки, бывает — два. В «плохие» дни через одни руки проходит более пятисот коробок с рыбой и льдом.

Пятьсот коробок — это в среднем тринадцать с половиной тонн. За 6,55 фунта в час приходится работать по шестьдесят, а то и по шестьдесят пять часов в неделю, потому что только так можно заработать более или менее приличную зарплату. За стандартные сорок часов не заработаешь даже на оплату счетов.

Бизнес по-русски

За 5 лет до лососевого завода…

Россия. Великий Новгород. 2006 год

— Господи! Здесь что, бомбардировка закончилась пятнадцать минут назад? — Я обвожу взглядом полуразрушенное здание с выбитыми окнами.

— Да нет, что вы, это просто наследие социализма! — Агент по продаже недвижимости пытается перевести разговор в шутку.

— Да тут, наверное, проще заново все построить…

Я вторую неделю ищу производственный корпус для моего нового тюнингового автомобильного ателье и цеха по работе с композиционными материалами. Мне нужно, чтобы он был достаточно большим, с широким двором, со всеми коммуникациями и чтобы клиенты, приезжающие из других городов России, могли без труда меня найти. Это непростая задача потому, что в основном все подходящие помещения расположены в каком-то захолустье, а за что-то более или менее подходящее ломят баснословный прайс. Но этот вариант — то, что надо. Если бы только не его состояние. Ладно, надо ломать по цене, а за разницу сделаем ремонт.

* * *

Так уж вышло, что не дома в Прибалтике, а именно в России получило право на жизнь самое удачное мое начинание в бизнесе. Небольшое поначалу производство всего за несколько лет стало известным на весь российский рынок. К нам едут люди из многих городов, мы делаем красивыми их легковые и грузовые автомобили, строим стеклопластиковые лодки и быстроходные катера, а наш интернет-магазин ломится от заказов. Нас даже бесплатно приглашают на выставки и бот-шоу, и, наверное, ничто на свете уже не сможет погасить свет той славы и того успеха, которые мы заслужили своим трудом.

Я провожу в России бо́льшую часть времени в году, работа занимает все мое время, и я практически не думаю больше ни о чем. А тем временем в ателье шесть дней в неделю кипит работа. Весь двор заставлен легковыми и грузовыми автомобилями со всех просторов страны. Москва, Мурманск, Тверь, Нижний Новгород, Ростов, Тула, Псков и многие другие привозят свои автомобили и оставляют в нашей мастерской. Я уже не говорю о Санкт-Петербурге, который от нас просто не выезжает. Ради питерцев мы стали работать по субботам, потому что им удобно приезжать к нам после рабочей недели и заниматься своими авто. Почему они едут к нам? Конечно же не потому, что в Питере нет своих мастерских. И не потому, что у нас дешевле. У нас та же самая цена, только качество и скорость работы просто несопоставимы с Северной столицей. Поэтому люди готовы тратиться на бензин и гостиницы, но взамен получать то, что хотят — результат красивой высококлассной работы. А география нашего интернет-магазина зашла еще дальше. Клиенты есть даже с Владивостока. А еще приходят заказы из Австрии, Чехии, Белоруссии, Украины и Литвы.

* * *

— Всем привет! Ну, что у нас на следующую неделю? — Я бросаю ключи от машины на большой офисный стол и подтягиваю к себе поближе календарный планировщик, на котором количество записей заказов давно превысило физические размеры листа.

Стоит жара, все окна в моем офисе открыты настежь, и прямо напротив одного из них, потрескивая горячим выхлопным коллектором, стоит моя «Субару» небесно-голубого цвета с золотыми звездами на борту. Я только что приехал на ней из Риги, но не стал заезжать на съемную квартиру. Меня не было в Новгороде десять дней, и любопытство разрывало на части, как там дела на моем заводике и что нового произошло, пока я отсутствовал. Новый управляющий Олег достает свою записную книжку:

— Комплекты легковых обвесов для оптовых магазинов в Москву и Питер практически готовы, лодки для базы отдыха забрали еще вчера, на установку обтекателей пока что четыре тягача из Пскова, но еще должны перезвонить трое, кто планирует заехать с трассы. Один из Ростова, один из Нижнего Новгорода и один из Твери.

— Комплекты для тех, кто с трассы, есть?

— Да, конечно. Все готово. Установщики сказали, что в крайнем случае выйдут в ночную.

— Хорошо. Что с материалом? Всего хватает?

— Да, в понедельник я отвожу большой заказ в Питер, заодно заеду за смолой и уточню все насчет следующего семинара. Предварительно шведы прилетают в среду, обучение продлится три дня. Будет представитель Королевской академии, который читал лекции в прошлый раз. Для нас все бесплатно.

— Ага! Видимо, они все-таки видят в нас перспективу. Думаю, что мы будем первыми, кто построит в России первый скоростной катер по их технологии. Ну что же, это только к лучшему. В прошлый раз для них все были равны.

— Ну, я побежал в цех. — Олег захлопывает список дел.

— Погоди, смотри, что я нашел в Интернете. — Я поворачиваю к нему монитор компьютера, на котором видны фотографии огромных люксовых моторных яхт. — Наши со временем должны быть такими же.

— Кто это делает? — Олег явно восхищен.

— Да есть одна известная фирма на юге Англии с мировым именем, можно даже сказать, это визитная карточка королевства. Бренд. Типа «Бентли» или «Роллс-Ройса», только на воде. Самая дешевая яхта — миллион двести тысяч фунтов стерлингов. Самая дорогая — пятнадцать. Это крупнейшая компания в Великобритании. Круче нет. А вот официальная яхта Джеймса Бонда. Агента 007.

— Круто! Молодцы! Ладно, надо идти. Работа не ждет.

Его старшая сестра — мой бухгалтер. Она и попросила меня взять его на работу, пока Олег не закончит институт, чтобы не болтался без дела, а поучился чему-нибудь еще. Надо отдать должное, парень старательно запоминает все, что я ему говорю, от азов технологии до умения вести переговоры с оптовиком. Ну что, теперь можно ехать отдыхать. Пятьсот километров дороги с двумя границами дают знать о себе, но это не повод раскисать, когда впереди такие огромные планы на жизнь…

* * *

Второй семинар в Петербурге по строительству скоростных катеров получился еще интереснее первого. В самом начале семинара представитель шведской Королевской академии взял микрофон и задал присутствующим вопрос:

— Кто из вас строит катера?

Практически все сидящие в зале подняли руки.

— А кто строит их по технологии сэндвич-конструкции?

Я обвел глазами аудиторию и понял, что никто даже не пошевелился. Господин Ларсен тоже обвел взглядом весь зал и заметно погрустнел.

— Мы! — Я поднял руку и встал со своего места.

— Скажите, а по технологии какой фирмы вы делаете свои катера? — Он подошел к краю сцены, чтобы получше разглядеть меня.

— По вашей! Мы были на первом семинаре, прослушали все занятия по теории, успешно прошли все тренинги и сдали зачет.

— Ах! Точно! Я вспомнил вас. Расскажете мне в перерыве, как ваши успехи. — Он улыбнулся, взял со стола лазерную указку и начал читать лекцию.

Весь перерыв мы пили с ним кофе, долго беседовали и обменивались мнениями. Ларсен говорил, как он рад, что после его лекций в России хоть кто-то прислушался к их технологии и хоть что-то начал делать, что наконец-то в линейке продукции хотя бы одной компании появится серийный скоростной катер, а нам было очень приятно осознавать, что именно мы будем первой российской фирмой, которая сможет это все осуществить…

Гонки по горизонтали

Россия. Великий Новгород. 2007 год

— Алексей, завтра в 12.00 приедут организаторы «Новгородской дуги». — Олег решил напомнить мне про важную встречу. — Они готовы предложить нам бесплатно выставиться на их мероприятии. Будет более семисот участников и несколько тысяч зрителей со всего Северо-Запада и Москвы. Для нас это хорошая реклама.

— Что будем показывать?

— Ну-у-у, в основном то, что ты и говорил. Поставим несколько стендов с готовыми изделиями и постараемся выпросить у организаторов с десяток бесплатных пропусков. Тогда можно будет пригласить клиентов на нашу площадку и разместить их машины, которые прошли через наш цех. Еще напечатаем визитки и буклеты. У стендов буду стоять я с Николаем, двух человек вполне хватит рассказать и про изделия, и про авто. Бейджики, майки и кепки с логотипом фирмы я уже заказал.

— Хорошо. Я согласен. К вечеру подготовлю тебе список изделий, которые надо будет отдать в производство, и пускай маляры хорошенько проверят их, перед тем как везти на гонки. — Я сделал пометку в ежедневнике…

Стук в дверь на полуслове оборвал мою речь. Вошла очень ухоженная интеллигентного вида пенсионерка, представилась учительницей, и тут я вспомнил, что несколько дней назад звонили из общества ветеранов и инвалидов всех войн, начиная от Второй мировой и заканчивая Чеченской. По совместительству общество занималось проблемами и обычных инвалидов. Мы давно дружили с председателем этого общества, и если раньше он сам приезжал с теми людьми, которым требовалась помощь, чтобы подтвердить, что они не мошенники, то со временем перестал. Я без всякого сомнения отдавал им необходимые суммы, но в этот раз был потрясен до глубины души.

— Проходите, пожалуйста, присаживайтесь! — Я обошел вокруг стола и подал бабушке стул. — Мне звонил Сергей Александрович, и я в курсе вашей проблемы.

Пенсионерка присела и торопливо начала выкладывать на стол какие-то кипы бумаг.

— Зачем все это? Мне достаточно письма, — я недоумевал.

— Нет-нет, молодой человек, я покажу вам все свои документы. Я не хочу, чтобы вы думали, что я какая-то аферистка, я — заслуженный учитель России, вот все мои почетные грамоты и дипломы, я проработала в школе всю свою жизнь и даже учила нашего губернатора. Вы посмотрите, посмотрите! Проверьте!

Поняв, что спорить бесполезно, я перелистал все, что она выложила на стол. Это была целая коллекция всяческих регалий. Но самым убийственным документом было письмо от комитета, в котором бабушке на срочную операцию требовалось всего 1800 рублей. Я остолбенел. По телефону мне не назвали сумму. Бабушка между тем взяла меня за руку и, глядя в глаза, быстро-быстро заговорила:

— Вы не подумайте ничего плохого, я бы сама справилась, но мне очень нужна эта операция, и это срочно. Я скопила основную сумму, но не хватает этой тысячи восемьсот. Никогда бы не попросила, но время сильно поджимает и как раз есть место в операционной на следующей неделе. Вы поможете мне?

— Господи, ну если вы уже здесь, то это говорит только об одном, что я давно согласился помочь. Погодите минуточку. — Я подошел к сейфу и повернул ключ.

«Жалко ее. Дать больше?» Но тут я вспомнил историю, как дал больше, чем нужно, бабушке около вокзала. Она стояла с пакетиком яблок и пыталась его продать. Стало так жалко бабулю, что я дал ей за яблоки в четыре раза больше, после чего с ней случилась истерика по поводу того, что подачки ей не нужны и милостыня тоже. Я понял, что здесь может произойти еще больший взрыв негодования, поэтому отсчитал ровные деньги и положил их на стол.

— Спасибо вам, молодой человек. — Заслуженная учительница России прослезилась, положила деньги в кошелек, собрала дипломы в сумку, попрощалась и вышла из офиса. А я долго не мог прийти в себя. Всего тысяча восемьсот рублей… Чуть меньше семидесяти долларов, бог ты мой…

* * *

— Ну где наша площадка? — с нетерпением спрашиваю я парня в яркой жилетке с надписью «Новгородская дуга». — Сколько можно ждать? У меня куча людей, которые приехали из других городов.

— Где-то здесь. — Его указательный палец неуверенно очерчивает по воздуху мнимый квадрат. — От этой плиты до той плиты.

Мы стоим на рулежке бывшего аэропорта Юрьево. В ближайшие двое суток здесь состоится очередная «Новгородская дуга». Это соревнования по дрэг-рейсингу на 402 метра. Уже не первый раз в небольшом городке на северо-западе России собирается несколько тысяч болельщиков, чтобы посмотреть на заезды суперкаров. И вот сегодня организаторы в очередной раз бесплатно выделили нам место, чтобы мы могли показать свою продукцию и работы с автомобилями. Я обзвонил клиентов самых красивых машин и пригласил их на мероприятие, где будет выставлено лучшее, что было в истории моего автоателье.

Выставочное место потихоньку начинает заполняться. Я встречаю каждого приехавшего и показываю, где и как расположить автомобиль. Неожиданно ко мне подходит Олег.

— Алексей, тут такое дело… Видишь ли, у нас в городе нет нормальных машин.

— В каком смысле? Говори как есть.

— В Новгороде нет мощных спортивных автомобилей, и нам некого выставить на гонки. Москва и Питер привезли много чего, а мы вроде как организаторы, а поучаствовать совершенно не с чем… Я разговаривал с ребятами, и мы все просим тебя выступить за город, ты хорошо ездишь, и машина у тебя то, что надо. — Он повернулся, и я увидел, что сбоку от нас стоит толпа моих знакомых, которые вопросительно смотрят на меня.

— Нет, ну какие выступления? Вы что? Я сюда приехал не гоняться, а выставлять наши работы. Хочу поработать с потенциальными клиентами, прорекламировать фирму… Нет.

— Алексей, мы очень просим. — Народ стал потихоньку стягиваться вокруг нас, понимая, что Олегу требуется подкрепление.

Я не сдавался. Какие технические регламенты, какие регистрации, какие заезды? Но парламентеры не сдавались. В конце концов подошел главный организатор мероприятия. Ему я отказать не смог…

Свою «Импрезу» я обслуживал в Риге на базе международной раллийной команды. Сервис возглавлял мой друг — главный механик сборной Латвии. Нужно ли говорить, что машина у меня всегда была в идеальном техническом состоянии, а постоянное общение с гонщиками предполагало некоторые специфические познания езды. «Что ж, придется тряхнуть стариной…»

В отборе я выбил всех без труда. «Фольксваген Гольф», пару «Ниссанов», какую-то «Мицубиси»… В финал вышло трое. Я, питерская «Тойота Супра» и московская «Турбо Импреза», такая же, как моя. К обеду погода испортилась. Начался проливной дождь. Иногородние потихоньку разъезжались по домам, но новгородцы стойко продолжали следить за событиями. Еще ни разу до этого новгородские машины не поднимались так высоко. Толпа орала и свистела так, что заглушала музыку. Начинался полуфинал.

Черная «Импреза» медленно подкатилась на линию старта и замерла сбоку, в нескольких метрах от меня. Я уже «объехал» ее в отборе, и теперь нам предстоял полуфинал. Огни на стартовой перекладине забе́гали вправо и влево, обозначая сигнал «Приготовиться». Девушка, ведущая соревнования, что-то кричала в микрофон, но единственное, что улавливало в этот момент мое ухо, это был звук двигателя моего соперника. Водитель газовал рывками, что означало только одно — ему конец!

Я посмотрел на него, улыбнулся и поднял водительское стекло. То, что он делает на старте, — самая большая ошибка, которую можно совершить на машине с турбиной высокого давления. Раскрутив свой движок до четырех с половиной тысяч оборотов, я выжимаю сцепление и включаю первую передачу. Старт! В одно мгновение машина уходит в рывок и выигрывает метров пятьдесят.

Дальше — дело техники. Второе место в кармане. Я возвращаюсь на старт и даю автомобилю отдохнуть. Впереди трудный соперник — «Тойота Супра». Я победил ее в отборочном туре, но не могу сказать, что это далось легко. На фотофинише было видно, что парню не хватило десятой доли секунды. Я отлично понимаю, что положение угрожающее, но дождь с каждой минутой улучшает мои позиции. В отличие от «Тойоты», у моей «Субару» полный привод, а на мокром бетоне это именно то, что сможет мне помочь.

И снова линия, и снова бегающие огни на перекладине. Старт! Я снова вырываюсь вперед, огромная мощность трехлитрового мотора «Супры» настигает меня, я вижу в зеркалах, что он постепенно нагоняет меня, и тут… Я как назло не попадаю в передачу! Обычно до финиша мне хватало трех передач, и сейчас я промазал именно в третью. Он обходит меня на последних метрах. Это конец…

Я возвращаюсь на старт и выхожу из машины в полном трансе. Толпа народа мгновенно окружает меня.

— Лех, да не расстраивайся ты, все нормально!

— Да второе место и так неплохо!

— Да он мощнее тебя в три раза и все равно еле объехал тебя!

— Да поймите вы! — взрываюсь я. — При чем тут мощность, я промазал в передачу! Я мог, мог выиграть!

— Внимание! — Внезапно музыка стихает, и в тишине аэродрома раздается голос ведущей. — По правилам проведения соревнований проигравшим считается тот, у кого имеется два поражения от одного соперника. В связи с тем, что у финалистов имеется по одному поражению друг от друга, главный судья соревнований назначает суперфинал!

Сквозь рев толпы я ощущаю, как десятки рук хватают меня за куртку, за руки, хлопают по плечу с требованиями чего-то кому-то надрать, чего-то кому-то показать, что-то и кого-то сделать. Пробиваюсь к машине и завожу мотор. Какие-то люди все время лезут в окна, пытаются открыть дверцу и все время что-то кричат. Я поднимаю стекла, блокирую двери, кладу руки на руль и опускаю голову на них. Я стараюсь максимально сконцентрироваться, потому что знаю, что сейчас каждое движение мышц должно быть рассчитано до миллиметра. Судьба дает мне еще один шанс, и я не имею права его упустить. Я должен выиграть. Сейчас или никогда.

В очередной раз подкатившись на линию, я выключаю все электроприборы, пристегиваю ремень и перестаю думать о чем-либо, кроме своих движений. Старт! Трогаюсь с пяти тысяч оборотов. Такое ощущение, что машина прогибает кузов навстречу полосе. Дойдя до отметки на тахометре в семь с половиной тысяч оборотов, я рву на себя вторую передачу. Еще семь с половиной тысяч! «Супра» все еще в задних зеркалах. Третья! Я вгоняю ее на место коротким и точным движением руки. В этот раз она входит четко, как затвор винтовки. И снова семь с половиной тысяч на тахометре! Все. Финиш. Победа!

Зрители просто зашлись в истерике. Это первое место надолго останется в истории «Новгородской дуги» как первая и последняя победа новгородского гонщика в классе самых мощных машин. Теперь, когда я ехал по городу, водители встречных автомобилей моргали мне фарами и махали рукой. Но лучи славы сияли недолго.

Ровно через две недели, когда я поворачивал налево на перекрестке новгородской объездной, какой-то таксист решил обогнать меня слева и на полной скорости врезался в мою дверь. От удара мой автомобиль развернуло на 180 градусов, и он превратился в некое подобие банана, а у «Фольксвагена» таксиста на дорогу вывалился мотор. Мне повезло, я был не пристегнут и улетел на пассажирское сиденье. Двери заклинило, и наружу пришлось выбираться через выбитое окно. Когда я вылез без единой царапины, водители остановившихся машин смотрели на меня как на привидение. Они не могли понять, каким чудом я остался жив…

Ленка из Зазеркалья

История, почти не имеющая отношения к сюжету, но важная для меня

Россия. Великий Новгород. 2008

Сильная метель началась еще на эстонской границе. Всю дорогу до Новгорода лепило так, что я ни в одном месте не смог разогнаться больше семидесяти километров в час. В глубоком снегу постоянно приходилось тащиться за какими-то грузовиками и автобусами, не имея никакой возможности их обогнать. Несмотря на полный привод, машину постоянно водило из стороны в сторону, и она никак не могла сделать рывок, чтобы обойти очередной ползущий тихоход. Огромные снежные хлопья постоянно залепляли лобовое стекло и отражали свет фар, создавая прямо перед капотом ослепляющий занавес, за которым не было видно абсолютно ничего. Вместо обычных двух часов с хвостиком от границы до города я ехал четыре плюс до этого простоял в длиннющей очереди.

И вот итог. Совершенно измученный и голодный, я вкатился в Новгород в половине второго ночи. Метель продолжала бушевать. Город выглядел вымершим, на улицах не было ни машин, ни людей… И только моя «Субару» разрезала колесами девственно чистую поверхность снега, полностью засыпавшего центральный проспект. Единственная мысль, которая заставляла все еще «держаться в седле», — это то, что дома меня ждут душ, теплая кровать и до них осталось минут пятнадцать. Хорошо, что вообще доехал, что цел и невредим.

…Она стояла посреди ночного города одна, на дороге, с поднятой рукой. Вся засыпанная снегом, стройная, в черном пальто, в высоких сапогах, с длинными темными волосами. Господи, откуда же ты взялась на мою голову! Я проскочил мимо, но потом все-таки затормозил и сдал назад. Что заставило меня это сделать? Купился на симпатичную девушку? Вряд ли. Если бы там стояла пенсионерка, я бы сделал то же самое. Я прекрасно отдавал себе отчет в том, что уже полвторого ночи, что за бортом отвратительная погода и что, скорее всего, кроме меня на этой улице сегодня уже не будет никого. Она подбежала, открыла пассажирскую дверь и спросила:

— Здравствуйте, вы не довезете меня до подруги? Здесь недалеко!

— Садись. — По ходу дела душ и кровать откладывались. — Тебе куда?

— Псковская, 44.

— Ну Псковскую я найду, а дом тебе придется мне показывать. Я не местный.

Я развернулся и направился обратно, на ту улицу, которую только что проехал несколько минут назад. Девчонка сильно промокла и дрожала мелкой дрожью, но, несмотря на то что в салоне было мало света, я разглядел, что она очень хороша собой. Мокрые пряди длинной челки прилипли ко лбу, а исподлобья на меня смотрели огромные карие глаза с длинными ресницами. На вид ей было не больше восемнадцати, и я не понимал, что этот ребенок делает в городе в кромешной темноте.

— Как же тебя угораздило так поздно оказаться на улице, да еще в такую погоду? — Я выкрутил регулятор печки до отказа, и в салон хлынул горячий воздух.

— Мой парень выгнал меня. Мы вообще-то с ним часто ругаемся, но сегодня он выставил меня за дверь. Я даже телефон не успела взять. Подруга понятия не имеет, что я к ней сейчас заявлюсь. — Она шмыгнула носом и протянула руки к решетке отопителя. — Здесь направо, во двор!

Мы повернули в проезд между двумя высотками, и я стал медленно протискиваться между домом и стоящим около него длинным рядом машин, пытаясь найти нужный ей подъезд.

— Здесь, здесь, — она махнула рукой. — Спасибо вам большое, вы меня так выручили.

— Да ладно. — Я устало улыбнулся. — Какие проблемы. Мне уже без разницы, двадцать минут туда, двадцать сюда, я уже больше двенадцати часов за рулем.

— Ну я побежала? — Она одарила меня благодарным взглядом, открыла дверь, и тут я сделал роковую ошибку.

— А ты уверена, что подруга дома?

— А где ж ей быть? — Она уже согрелась и была в состоянии даже засмеяться.

— Ну ладно, тогда удачи! — Я выжал сцепление и включил передачу. — Давай!

— Хотя… — Тень сомнения пробежала по ее лицу. — Если вам все равно двадцать минут туда или сюда, давайте я для верности сбегаю наверх. Если через две минуты не приду, значит все о’кей. — Она захлопнула дверь и впорхнула в подъезд.

— Ну беги. — Я потихоньку проехал до конца дома, развернулся около мусорных контейнеров и подкатился обратно. В голове крутилось только одно. Ну зачем было спрашивать ее про подругу. Надо было сразу ехать домой.

И тут мои самые худшие подозрения подтвердились. Дверь подъезда скрипнула, и из подъезда вышла моя ночная спутница. Она подошла к машине, открыла дверь и плюхнулась на сиденье.

— Ну что, нету? — Мне изо всех сил хотелось верить в то, что она просто вернулась еще раз сказать мне «спасибо».

— Нету… — Девочка закрыла лицо руками и заплакала.

— Та-а-а-к, — протянул я, похоже, ситуация становилась просто отвратительной. — И что мы теперь будем делать? У тебя есть еще какие-то друзья? Родители? Куда тебя девать?

— Нету, — она отрицательно покачала головой. — Я из Питера. Родители там. Я приехала сюда со своим парнем и никого не знаю. Единственная подруга живет здесь, но ее нет дома. Высади меня где-нибудь, где тепло, а утром я пойду домой. Может быть, мой парень пустит меня обратно. Если нет, тогда на автовокзал и в Питер.

— Я могу высадить тебя в круглосуточном кафе на заправке, но там просто так сидеть не дадут. Там надо что-то заказывать. Могу дать тебе сто рублей, сиди, пей кофе до утра. Что я еще могу для тебя сделать? — В этот момент у меня просто не было никаких вариантов. Я дико хотел спать, меня совершенно вымотала дорога, и эта малолетняя пассажирка, невесть откуда свалившаяся на мою голову, потихоньку начинала меня бесить.

— Я не возьму деньги. — Она широко раскрыла глаза и сжала кулачки.

— Ну а что мне с тобой делать? Я же не могу выгрузить тебя там, где подобрал!

— Я не знаю… — Девушка расплакалась снова, а я, уже от безысходности, готов был расплакаться вместе с ней.

Иногда жизнь подкидывает нам такие ситуации, в которых не бывает двух выходов. Как бы ты ни изгалялся и что бы ты ни делал, тебе все равно придется поступить только так, как написано по судьбе. Я лихорадочно прокручивал в голове все возможные варианты решений, но круг сужался, и мне не оставалось ничего другого, кроме одного.

— Ладно. — Я решительно положил руки на руль. — Насколько понимаю, другого решения у нас нет. Сидеть с тобой до утра в машине у меня нету ни желания, ни сил. Везти тебя некуда. Поэтому предлагаю: я снимаю трехкомнатную квартиру, но живу один. Могу до утра пустить тебя в одну из свободных комнат. Диван там есть, перекантуешься. Утром пойдешь домой. Приставать не буду. Идет?

— А можно? — Она опять уставилась на меня карими глазищами.

— Можно, лишь бы тебе это было не в напряг. — Я врубил передачу и утопил педаль газа в пол. Где уже, в конце концов, моя кровать? И сколько же можно?!

Входная дверь в моей съемной квартире изнутри запиралась на ключ. Я демонстративно повернул его на два оборота, так, чтобы она видела, что без меня она выбраться с седьмого этажа не сможет, и убрал в карман. В любом случае надо было перестраховаться на случай того, если она задумает кого-то впустить ночью или вытащить кредитки с деньгами из карманов и смотаться, пока я сплю.

— Твой диван там, — я показал ей на двери соседней комнаты. — Подушка и покрывало в нем же. Разберешься?

— Да. — Она скинула пальто, стянула сапоги и проскользнула мимо меня.

— Как тебя звать-то?

— Лена.

— Если хочешь есть, посмотри что-нибудь в холодильнике, Лена… Хотя там, наверное, ничего особенного нет.

То, что я увидел на кухне, выйдя из душа, повергло меня в полное изумление. Пока я мылся, девчонка залезла в холодильник и из остатков того, что находилось в нем с прошлого моего приезда, за пятнадцать минут приготовила ужин и накрыла стол. Она с заметным удовольствием суетилась на кухне, а я сидел и наблюдал за нею, не понимая, зачем ей все это нужно в третьем часу ночи в чужой квартире, с человеком, которого она видит в первый и, скорее всего, в последний раз.

Утром мы попили чаю и разбежались по своим делам. Она — мириться со своим парнем, а я на работу. Я, жутко невыспавшийся, весь день мечтал только о том, как доберусь до дома и лягу пораньше в кровать. Каково же было мое удивление, когда около подъезда на скамеечке я увидел свою вчерашнюю подругу.

— Привет, давно сидишь? — Я поставил пакет с продуктами рядом с ней на лавку.

— Привет. Не очень.

— У нас опять новые проблемы? — Я саркастически усмехнулся.

— Прости, мне больше не к кому обратиться в этом городе. Подруга, видимо, куда-то уехала, потому что ее до сих пор нету дома, парень меня обратно не пустил…

— Но ты же утром собиралась обратно в Питер! — я перебил ее, не дожидаясь окончания рассказа.

— У меня на карточке не хватило денег на билет. Я позвонила родителям из автомата, и они обещали мне положить деньги на счет, но деньги до сих пор не пришли. Можно я останусь у тебя еще на одну ночь? Только на одну. Завтра деньги поступят на карточку, и я уеду.

Вот же несчастье, а? Ну откуда вы беретесь, такие бестолковые? И что теперь? С другой стороны, если бы она хотела сделать что-то плохое со мной, у нее для этого была целая ночь, но она ничего не сотворила. Так что вроде не врет.

— Ладно, пойдем, что с тобой делать, мы в ответе за тех, кого приручили. — Я подхватил пакет, достал из кармана связку ключей и приложил таблетку к домофону.

— Спасибо! — Она засияла от счастья, как надраенная монетка.

В этот вечер стоять у плиты мне снова не пришлось. По всему было видно, что она старается мне всячески угодить и сделать свое пребывание в моем доме максимально ненавязчивым.

За чаепитием разговоры затянулись. Она смеялась и шутила, расспрашивала меня про всякую ерунду, а когда я взглянул на часы, понял, что уже далеко за полночь.

— Похоже, пора по койкам. — Я встал и поставил кружку в раковину.

Вторая бессонная ночь меня совершенно не прельщала, и я решительно собирался идти спать.

— Постой, я хочу тебе кое-что сказать, присядь, — сказала она и опустила глаза в стол.

— Ну что еще? Чего я еще не узнал про тебя за последние двое суток? — Я снова не на шутку напрягся. Но то, что я услышал в следующее мгновение, заставило меня похолодеть.

— Мне нужна твоя помощь. Мне нужен кто-то, кто поможет мне завязать с наркотиками. Я наркоманка. Но не так давно. И я хочу бросить, пока это еще возможно. Проблема в том, что мне никто не хочет в этом помочь. Нет никакого Питера. Мои родители живут здесь, но они выгнали меня из дома потому, что мой отец большой чиновник в городской администрации и он не хочет порочить свое имя. Я вижу тебя вторые сутки, но понимаю, что ты добрый человек. Помоги мне, пожалуйста. Просто поддержи меня. Я справлюсь, потому что хочу быть нормальным человеком. Я хочу детей, хочу семью, помоги мне выбраться из этого ада, прошу тебя.

— Парня тоже нет? — Я уже был готов к любым новостям.

— Вот он-то как раз и есть. Именно из-за него все и случилось. Когда мы познакомились по Интернету, он был крупным бизнесменом в Питере, несмотря на то, что ему было всего двадцать пять лет. Я уехала к нему, когда мне было шестнадцать и первое время мы были безумно счастливы, а потом он подсел на героин. Я старалась вытащить его из этой помойки, уговаривала, плакала, устраивала скандалы. А когда сказала, что уйду, если он не завяжет с этим дерьмом, он улучил момент, вместе со своими дружками связал меня и вколол мне лошадиную дозу, после которой я стала таким же зомби, как и он. Постепенно мы потеряли все. А я, влюбленная дура, в надежде, что ситуацию можно исправить, предложила уехать из Питера и вернуться сюда. Но и тут легче не стало. Все продолжалось. Всего за полгода наша квартира превратилась в притон. Он бил меня, заставлял идти работать на улицу, разводить людей на деньги, чтобы купить очередную дозу, а потом эти дозы все чаще нужны были и мне самой. В конце концов я собралась с духом и в середине ночи, пока все спали, ушла. Дальше ты все знаешь.

Ни хрена себе я влип! Вот это да! Хоть кино снимай. Я сидел за столом напротив нее и не знал, что ответить. В моих руках находилась судьба маленького хрупкого человечка, упавшего на дно жизни, но пытающегося выгрести наверх. Я много раз слышал про то, что наркоманы — конченые люди и что нет никакого смысла их лечить. С другой стороны, я смотрел в глаза, полные надежды, и понимал, что для нее решиться на такое, в ее юном возрасте, тоже было делом довольно непростым. «Я хочу быть нормальным человеком…» Эти слова стояли колом у меня в ушах. А кто же тебе не давал? Прочитать ей мораль про то, что надо тщательнее выбирать круг общения? Так ведь когда они знакомились, он был вполне нормальным парнем.

Вопрос в том, что он так и остался в этом болоте, а она хочет выбраться из него. Все окружающие отвернулись, поэтому вполне естественно, что она готова просить о помощи первого встречного, который приютил ее и готов выслушать все ее откровения как на духу.

Человек просит помощи. Человек или наркоман? Наверное, человек, если в ней еще осталось хоть какое-то понимание «нормальности». Она сама хочет все исправить, она сама приняла такое решение, она сама говорит, что справится. И все, что требуется — это только ее поддержать.

— Что ты конкретно хочешь от меня? — Мой голос был уже не таким уверенным, как десять минут назад.

— Мне надо знать, что то, что я буду делать, нужно хоть кому-то еще, кроме меня. Мне надо знать, что рядом есть человек, который поможет мне переломаться. Кто поверит в меня, кто сможет запереть меня в квартире, если это будет нужно, а может быть, даже привяжет к батарее. Я знаю, что именно надо делать, и все тебе подробно расскажу. Это будет страшно, но я сделаю это, если буду знать, что делаю это не зря. Сегодня я снова была на «точке». Но если ты скажешь, что поможешь мне, будем считать, что я была там в последний раз.

— Хорошо, — после долгого раздумья я подвел итог ее откровения. — Давай попробуем. С чего начнем?

— С того, что заберем мои вещи…

О чем я думал, когда шел на эту квартиру? Хороший вопрос. Спустя много лет, когда я вспоминаю об этом, у меня все равно нет ответа. Да я вообще не понимаю, как согласился туда идти. Подумать только! С голыми руками поперся в наркоманский притон!

Нужная нам дверь была не заперта. Просто прикрыта. Ленка тихонько нажала на ручку и обернулась:

— Будь осторожен. Скорее всего, они все в отрубе. Но если кто-то выйдет, не жди. Будет приближаться — бей. Он потом все равно ничего не вспомнит.

— Хорошо. — Я застегнул все молнии на куртке и переложил мобильник в карман штанов.

Она приоткрыла дверь, тихонько вошла и кивком головы позвала меня в квартиру. Я вошел и при свете единственной лампочки увидел разломанные полы, межкомнатные двери с выбитыми стеклами и почувствовал жуткую вонь немытых тел. На стенах маркером были изображены какие-то чудовища, а на внутренней стороне входной двери был нарисован рогатый черт и написано: «Добро пожаловать в ад!» Ленка прошмыгнула в темную комнату и буквально через секунду выскочила с сумкой и двумя пакетами.

— Все, уходим! — Она потащила меня за рукав в коридор.

Я оглянулся и увидел, как из комнаты, пошатываясь, вышло какое-то бледное лохматое существо в рваной одежде, заросшее щетиной, с черными кругами под глазами, по-видимому, пытавшееся понять, кто же был в его комнате и что именно унес. Вид у него был как у восставшего из могилы зомби из фильма ужасов. Мы не стали дожидаться лифта и по лестнице рванули вниз.

— Ну, видел? — спросила она меня, когда мы сели в машину и выехали со двора. — Я не стану такой…

Что, говорите, видели кино про наркоманов? Про то, как они переламываются? Ха! Я думаю, что эти фильмы снимают люди, большинство из которых только слышали про этот процесс. Если бы все, через что мне пришлось пройти в течение следующего месяца, заснять на камеру, это без труда взяло бы первый приз в Каннах за лучший фильм ужасов, даже в номинации немого кино.

— Не верь мне, что бы я тебе ни говорила, ни одному слову. — Каждый вечер начинался с инструктажа. — Я буду кричать, рыдать, умолять, говорить, что умираю, что мне нужно на улицу, потому что мои родители погибли в автокатастрофе. Не верь ничему. Если я буду рваться ко входной двери, бери ремень и связывай меня по рукам и ногам. Я буду орать и вырываться, но утром я скажу тебе «спасибо».

И наступала ночь. Это было самое ужасное время. Ангел превращался в черта. Трудно описать то, что происходило в ее комнате. В реальности это было похоже на эпилепсию в самой тяжелой форме. Временами мне приходилось держать ее, чтобы она не убилась обо что-нибудь, а временами действительно вязать по рукам и ногам. Через несколько дней я понял, что ситуация с каждым разом становится все хуже, и после работы поехал в центр помощи, чтобы поговорить с каким-нибудь врачом.

Это было ужасное место. Мрачное и тоскливое. Тени в больничных пижамах, бродящие по коридорам с пустым взглядом, и медсестры, в глазах которых крупным шрифтом написано, как же их достало это царство теней. Я спросил, где мне найти главного врача. Мне показали.

Открыв дверь, я увидел довольно молодого доктора, сидящего за столом.

— Здравствуйте, есть проблема. — Я не знал, как мне удачнее построить разговор.

— Здесь практически у всех проблемы. — Он улыбнулся и показал мне на стул. — Рассказывай.

Мы проговорили минут двадцать. Я рассказал про тот ужас, который происходит у меня дома, про то, что я уже не соображаю, что мне делать дальше. Про то, что я уже по уши ввязался в жуткую историю и что на сегодняшний день у меня в квартире находится «старый тяжелый чемодан без ручки», который и нести тяжело, и бросить невозможно.

— Колоть умеешь? — Доктор вопросительно посмотрел на меня.

— Да. Мать — медработник. Еще в детстве научила.

— Будешь возить ее на капельницы. Тебе, наверное, надо анонимно?

— Конечно. Меня тут полгорода знает в лицо.

— Значит, будешь привозить ночью. После двенадцати часов. Мы будем промывать ей кровь капельницами, а ты дома, как только ее начнет ломать, будешь колоть обезболивающее, но не больше трех ампул в сутки. Лекарства и шприцы я тебе дам. Визит 500 рублей. Мне.

— Как долго надо будет ездить?

— Пока окончательно переломается. А потом начнется второй этап. Но об этом потом.

— Хорошо. — Я встал, задвинул стул и подошел к двери.

— Послушай… — Доктор сделал длинную паузу. — Ты только не делай на нее ставок на будущее. И не вздумай заводить с ней семью. Она может свалиться обратно в любой день. Даже через пять, шесть или десять лет.

— Да она мне вообще никто, — резко отпарировал я.

— Тогда я не понимаю, что ты тут делаешь… Ладно, дело твое. После полуночи жду.

* * *

…Дежурная сестра с недовольным видом открыла входную дверь:

— Чего вам?

— Я договаривался с доктором.

— А-а-а, — протянула она. — Анонимно? Ну входите. — Она показала, куда нам пройти и где мне можно подождать окончания процедуры. Ленку она отвела в отделение, а вернувшись, подошла ко мне и с сочувствием спросила:

— Сестра? Родственница?

Я отрицательно помотал головой.

— Девушка?

— Нет. Так, случайно познакомился.

— И оно тебе надо? — Медсестра сделала удивленное лицо.

— Она попросила помочь.

— Что, вот так, прямо на улице?

— Ну практически…

— Ты реально безумный. — Она развернулась и, уходя по коридору, крикнула в темноту: — Надя, хочешь посмотреть на сумасшедшего? Иди сюда! Он за свои деньги привел лечить совершенно незнакомого человека!

Из соседней двери появилась сестричка пенсионного возраста, подошла ко мне, взяла за руку и, посмотрев в глаза, тихонько сказала:

— Мы знаем про тебя. Доктор рассказывал. Ты молодец, сынок. Побольше бы таких людей…

Две с половиной недели каждую ночь мне приходилось ездить в эту клинику. Каждый раз я заводил Лену на второй этаж в процедурный кабинет, а приехав к дому, заносил на себе в квартиру, потому что после капельницы и успокаивающего укола идти она вообще не могла. Персонал клиники ходил смотреть на меня как на восьмое чудо света. Многие спрашивали, кто она мне, и, получив ответ, что никто, задавали вопрос, зачем тогда я это делаю, а потом, покрутив пальцем у виска, уходили обратно в свои кабинеты. Это было тяжело, но каждой ночью я видел, как Ленкины мучения становятся все меньше. Я видел, что все, что мы делаем, не зря, что постепенно она становится тем самым нормальным человеком, каким хотела быть. И вот наступил день, когда врач в своем кабинете сказал мне:

— Ну все, я вам более не нужен. Теперь только реабилитация. Побольше гуляй с ней, занимай ее чем угодно, нужно сделать все, чтобы она даже не думала про это дерьмо. И постарайся не оставлять ее одну. Иначе в один момент все, что мы с тобой сделали, может накрыться медным тазом. Вот телефон хорошего доктора. Он может заняться ею дальше.

— Я хочу вернуть ее родителям потому, что в любом случае не могу дальше возиться с ней. У меня своя жизнь, а она начинает привязываться ко мне, понятно, что я не смогу ответить ей взаимностью.

— Естественно, она к тебе привяжется. Ты же сделал для нее больше, чем все остальные вместе взятые. Они бросили ее, а ты вытащил, и теперь ты для нее царь и Бог.

— Я не хочу быть для нее Богом. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить. Только помирю с родителями. Надеюсь, они смогут принять ее обратно.

— А вот это еще не факт…

Вечером я долго не мог уснуть. Все происшедшее казалось каким-то диким нечеловеческим кошмаром. Радовало только то, что у этого кошмара был хороший конец. Утром надо было как-то начинать тему примирения с родителями. Я лежал с выключенным светом и обдумывал, как построить завтрашний разговор. И тут в коридоре послышались тихие шаги. Дверь в мою комнату приоткрылась, и в нее протиснулась Ленка. Она шмыгнула ко мне под одеяло и, не дав мне опомниться, прижалась, обхватила руками и ногами и зашептала на ухо:

— Можно я сегодня останусь с тобой? Мне так страшно одной в этой темной комнате. А с тобой так хорошо и спокойно. Я уже так привыкла, что, когда я засыпаю, ты сидишь рядом со мной на кровати. Можно я сегодня останусь здесь?

Здрасьте. Приехали. Ну не колоть же ей снова успокоительное, в конце концов. Все, решено, утро начнется с возвращения в семью, а то завтра она меня точно попросит заняться с ней сексом. Я подождал, пока она засопит, и отвернулся к стенке. Этот роман в мои жизненные планы совершенно не входил.

Утро выдалось тяжелым. Лена сразу же поняла, что если разговор пошел о родителях, то ей придется жить без меня.

— Ну мы же можем быть вместе! — выкрикнула она во весь голос, после того, как я сказал, что ей нужно возвращаться в семью. — У нас с тобой будет своя семья!

— Лена, у меня уже есть семья!

— Ну и что. Ты же можешь уйти ко мне! Я тоже могу родить тебе детей.

Судя по всему, она представляла свою дальнейшую жизнь совершенно не так, как я, и понадобилось потратить полтора часа плюс все мое терпение для того, чтобы уговорить ее взять себя в руки и вернуться в реальную жизнь.

— Ладно, но сначала поедем к сестре. — В конце концов она сдалась, эмоции схлынули, и у нас стал налаживаться продуктивный разговор. — Надо поговорить с ней, узнать, что да как. Как настроение дома и стоит ли вообще туда идти. Будет лучше, если сеструха позвонит первой. Скажет, что я объявилась, что завязала, так будет легче прийти в первый раз.

Сестра, как оказалось, жила совсем недалеко и сразу пригласила нас к себе. Она была примерно моего возраста, и общий язык был найден буквально через десять минут. Мы пили чай, болтали, а когда Ленка ушла в туалет, Татьяна вполголоса спросила меня:

— У вас отношения?

— Ну что ты, какие отношения, я подобрал ее ночью в городе, а она попросила меня помочь завязать с наркотой. Я почти три недели переламывался с ней. Возил в клинику, колол успокоительным, вроде как получилось.

— Значит, у тебя терпения больше, чем у меня. Я тоже боролась сколько могла, брала лекарства у себя на «Скорой», тоже колола, откачивала, а потом мне все надоело. Ну сколько же можно!

— А может быть, разница в том, что сейчас она сама захотела завязать? — Я выглянул в коридор, чтобы убедиться, что Ленка не подслушивает нас.

— Трудно сказать, может быть. Но мать с отцом на нее злые как черти. Давай попробуем позвонить. Но поедешь с ней ты.

Она договорилась с родителями на субботу. Когда мы уходили, она крепко обняла младшую сестру и тихонько сказала:

— Как хорошо, что ты вернулась. Не уходи от нас больше.

* * *

Ярким субботним утром мы заехали в супермаркет, купили торт, бутылку шампанского и маленький букетик для мамы. Предстоял трудный разговор. С учетом того, что рассказала мне Ленкина сестра, было абсолютно понятно, что отношения родителей с младшей дочерью испорчены напрочь и что наладить их по новой будет очень нелегко. В назначенное время мы позвонили в двери. Щелкнул замок, и передо мной предстали два хмурых человека, которые, видимо, не ожидали увидеть нас при полном параде, да еще с цветами, тортом и шампанским.

— Ну входите! — Папа сурово смерил меня взглядом с головы до ног, видимо, пытаясь оценить мое положение в обществе и социальный статус. «Типичный чиновник», — пронеслось в моей голове.

— Добрый день! — Я протянул маме букетик и торт. Папа не выразил никакого желания принять бутылку с шампанским, и я просто поставил ее на пол.

В центральной комнате огромной, хорошо обставленной квартиры был накрыт маленький столик. Мать ушла за вазой, отец — греметь кастрюлями на кухне.

— Готовились, — подмигнул я Ленке. — Это очень хорошо.

От запредельного напряжения ее глаза стали еще больше. Она постоянно смотрела в одну точку на стене, и оттого складывалось ощущение, что ее как минимум привели на казнь.

— Сходи помоги матери. — Я осторожно потряс ее за плечо. — Да очнись ты, в конце концов, ты же дома!

— Неа, — она помотала головой. — Потом, попозже.

Медленно, но уверенно контакт с родителями был найден. Я поведал историю нашего знакомства, рассказал, как мы по ночам жили в клинике, как ездили знакомиться с сестрой. В какой-то момент все наконец расслабились, заулыбались. Когда же наконец женская половина компании удалилась на кухню, я спросил у отца:

— Могу я в понедельник в течение дня подъехать к вам один? Нам надо поговорить без Лены.

— Да, приезжай. После трех часов мы будем дома.

Вечер закончился замечательно. Все шутили, и все бы было ничего, но Ленка наотрез отказалась оставаться дома и стала собираться вместе со мной. Я попытался остановить ее, но мама дипломатично сгладила обстановку:

— Езжай, дочка, — и, посмотрев на меня, добавила: — Ей с тобой спокойнее, чем у нас.

Мы попрощались и сели в машину. Дело было сделано. По всему было видно, что родители приняли дочку обратно, но оставалось самое сложное — заставить ее собрать вещи и вернуться к ним домой.

* * *

— Здравствуйте, это снова я.

— Привет, заходи. — Сегодня папа был более дружелюбным, чем в субботу.

Мы прошли в комнату, где на диване сидела мать, я расположился в кресле и, не дожидаясь вопросов, сразу перешел к делу:

— Значит так. Здесь на бумажке фамилия и телефон врача, который занимался нами на первом этапе. Там же написаны препараты, которые он применял и какие процедуры он ей делал. Внизу фамилия и телефон другого врача, который может провести толковую реабилитацию. Сейчас нужно с ней гулять, отвлекать, разговаривать. Надо сделать так, чтобы у нее в голове не было даже мыслей о наркотиках. Если что, вы можете звонить первому доктору на мобильник в любое время.

— В любое? — Папа издевательски усмехнулся.

— В любое, — тоном, не допускающим сомнения, повторил ему я. — Там вывалено столько денег, что он в любое время еще и на дом мог бы выезжать.

— Это все очень хорошо, но не так просто, — снова начала отец. — Я государев человек, и у меня не так много свободного времени.

— Именно потому, что вы государев человек, у вас есть все возможности заниматься лечением младшей дочери, — я прервал его на полуслове. — Это не моя, это ваша дочь! И она сама захотела вернуться в нормальную жизнь.

— Дружочек, да если бы ты знал, как она нас на весь город опозорила, если бы ты знал, сколько она у нас вещей из дому вынесла! — вдруг запричитала мать. — Сколько одежды продала, сколько электроники!

— Да вы в своем уме? — Я вышел из себя, даже не дослушав ее до конца. — Какая одежда? Какая электроника? Да у вас горе в семье! Очнитесь же наконец!

К моему огромному удивлению, на мои выкрики не последовало никакой ответной реакции. Двое взрослых людей потупили глаза, и в комнате воцарилась тишина.

— И второе. — Я сделал паузу и подождал, пока они оба поднимут на меня взгляды. — Она начинает потихоньку в меня влюбляться. Она молодая девочка, я очень сильно ей помог, она ходит за мной как привязанная и не отпускает меня ни на шаг. Каждый вечер я только и слышу разговоры о том, как счастливо мы с ней будем жить и скольких детей она мне нарожает через несколько лет, когда лечение полностью закончится и ей можно будет рожать. Я неоднократно говорил ей, что у нас с ней огромная разница в возрасте и что у меня уже есть семья, но она и слушать ничего не хочет. Она считает, что достаточно взрослая, чтобы самостоятельно принимать решения и строить свою будущую жизнь. Вам необходимо как можно скорее забрать ее к себе, иначе еще месяц — и оторвать ее от меня уже не получится никогда.

— Ты спишь с ней? — медленно спросил меня отец.

— Нет. — Я посмотрел ему в глаза честным и открытым взглядом. — Хотя она очень этого хочет и совершенно не скрывает свои желания.

— Хорошо. — Он вздохнул и встал с табуретки. — Мы согласны. Расскажи еще раз, что нам нужно делать. И номер мой мобильный запиши…

* * *

— Привет, это Лена!

— Привет! — Для меня было не в новинку услышать ее голос в своем мобильном. Она звонила мне постоянно, и мы часто болтали, хотя я понимал, что чем меньше она мне будет звонить, тем быстрее будет меня забывать.

— Ну, не надумал со мной погулять? — Игривые нотки выдавали в ней хорошее настроение.

— Хочу, конечно, но дел невпроворот. Даже не знаю, когда освобожусь.

— Да-да, а когда-то ты уделял мне двадцать четыре часа в сутки!

— Лен, ну тогда было другое время, другие обстоятельства, тогда тебя нельзя было оставить одну.

— А сейчас можно? — обидчиво буркнула она.

— Ну, сейчас ты с папой, с мамой, сейчас я могу быть спокойным за тебя.

— Ладно, спокойный, как хочешь, но суббота моя. Я хочу гулять. Всю неделю сижу дома. Такая хорошая погода, снег, солнце. Вывези меня за город. Пожалуйста-а-а-а!

— Слушай, я в субботу точно не могу. — Самое противное было в том, что я как раз-таки не врал. — Может, отец тебя вывезет?

— Моему отцу вечно некогда, ты же знаешь. Короче, жду!

Вот чертовка! Знает же, на что надавить. Надо звонить папе.

— Алло! Добрый день! Мне тут Лена звонила только что, очень просит вывезти ее за город в субботу. Я не могу, мне надо в пятницу уезжать в Ригу. Может быть, вы вывезете ее погулять?

— Слушай, я тоже не могу, я тут с мужиками в баню договорился идти, если я откажусь, они меня не поймут. Посидит дома. Ничего с ней не случится. Давай.

В Ригу я поехал в субботу вечером. А с утра отвез Ленку за город, туда, куда она очень хотела. На замерзшее озеро. Был прекрасный, абсолютно безоблачный день. Снег искрился, нас окружала звенящая тишина, и только снег тихонько поскрипывал под ногами. Спокойная поначалу прогулка вдруг переросла в какое-то шуточное сражение. Сначала пошли в ход снежки, потом начались догонялки, которые переросли в борьбу в сугробе, сопровождающуюся обильным натиранием снегом друг друга. И вот наконец «война» закончилась. Мы лежали довольные и запыхавшиеся, рядом, в глубоком снегу.

Я смотрел на ее раскрасневшиеся щеки, черные волосы, ярко-красные губы, курносый нос, на ее сияющие от счастья глаза и понимал, что мы справились. Что не зря я остановился в ту ночь на дороге и что, наверное, она должна была встретить человека, который вернет ее в нормальную человеческую жизнь.

— Какие планы на будущее, красавица?

— Ну раз ты не хочешь жениться на мне, то я уезжаю!

— Как так? И куда?

— Я попросила маму отправить меня на Украину к бабушке. Там глухая деревня, там даже если и захочу чего-то, то мне просто будет негде взять. Поживу годик-другой, а потом вернусь. Может, ты как раз к тому времени разведешься со своей женой! — Она звонко захохотала, загребла снег обеими руками и обсыпала меня с головы до ног.

* * *

…Где же эта чертова химчистка? Я лихорадочно выкручиваю руль то влево, то вправо, пытаясь развернуться в узком дворе. Летний ливень заливает лобовое стекло, и никак не разглядеть номер дома, к которому я подъехал. Я глушу мотор прямо напротив входа в магазин и наблюдаю, как выходящие из него люди раскрывают свои зонты и перепрыгивают огромную лужу у ступенек, а те, у кого зонтиков нет, толпятся под навесом…

Но что это? Знакомые очертания фигуры, знакомые волосы, знакомый курносый нос…

— Ленка! Что ты тут делаешь? — Я выскакиваю из машины и перебегаю под козырек.

— Ничего… — С абсолютно бледного лица на меня смотрят пустые отрешенные глаза с черными кругами в подглазьях.

— Что с тобой? Ты что, опять?! — Я мгновенно похолодел, как тогда, в тот ужасный вечер, когда она впервые рассказала мне о себе.

— Зачем ты меня бросил? Когда ты уехал, они снова все отвернулись от меня. Сестра со мной практически не общалась. Мама меня никуда не отправила, хотя бабушка согласилась меня забрать. Отец мною вообще не занимался. Начались скандалы, ругань, и в конце концов я от них ушла. А потом опять сорвалась. Прости, я подвела тебя. И не иди за мной, для этого нет никаких причин…

Лена вышла из-под козырька и пошла по тротуару, насквозь промокшая, изможденная, спасенная когда-то чужим человеком и снова брошенная своими. Она хотела любить и быть любимой, мечтала стать женой и матерью, а в результате снова стала еще одним из тысяч привидений на улицах наших городов…

Нашествие «Крыс»

Бизнес по-русски

Новгород. 2009 год

— Ну здравствуй, Алексей!

Каждый раз, когда эти морды заходили ко мне в офис, меня передергивало, как от удара электрическим током. Их главный, директор охранного агентства, напоминал крысу. Маленькую такую, злобную, с бегающими глазками, поседевшую от нервных потрясений в боях за кураторство «коммерсов». За ним всегда ходили два «быка». Они были страшные, как гориллы, и чуть что, сразу начинали кого-то лупить. Директор отодвинул стул и сел напротив меня.

— Приветствую! У меня вроде долгов нет, все оплачено. Нужно чем-то помочь? Что-то отремонтировать или катер хороший хотите? — Я забивал «эфир» пустой болтовней, потому что знал, что если они будут говорить больше, чем я, то это добром не кончится.

— Мы тут посмотрели, что ты очень хорошо развиваешься. Давно не были у тебя. Как вообще? Никто не наезжает? Все спокойно?

— Да вроде все хорошо. Мы работаем корректно, клиентов не обижаем, ерундой не занимаемся, а если бы кто наехал, так я бы сразу позвонил. Я же все ваши телефоны знаю.

— Так, да? Ну ясно, ясно… — Его крысиные глазки бегали по сторонам, и он все никак не начинал главный разговор.

То, что сейчас что-то будет, я уже не сомневался. Ну не приезжают они просто так никогда. Значит, что-то затевают, гады. Хорошего от них не жди.

Последний бандитский заповедник. Так называли Новгородскую область во всех криминальных новостях. Как меня угораздило сюда попасть? Да не знал я про это ровным счетом ни словечка, пока не приехал и не открыл здесь свою первую фирму. А как только открылся, началось… Оказалось, что платят здесь «за крышу» регулярно и платят абсолютно все, что список убитых бизнесменов просто не влезает в экран телевизора, а бежит по нему несколько минут, как титры после дешевого американского боевика. А еще люди здесь возят в автомобилях ружья, а перестрелки на заправках с питерскими бригадами здесь происходят чаще, чем городские торжества.

— Короче. — Главный наконец-таки повернулся ко мне и посмотрел в глаза. — Мне кажется ты маловато платишь.

— Побойтесь Бога! — Я улыбнулся и попытался перевести разговор в более шутливое русло, хотя прекрасно понимал, что я тут могу извращаться сколько угодно, но сколько они решили, столько и будет. А если я не буду платить, то меня найдут где-нибудь под мостом.

— У тебя уже вон какой цех, куча клиентов. — Он брезгливо взял с моего стола листочек с заказами. — Катера вон какие красивые строишь. Сколько стоит один катер?

— Двенадцать тысяч евро…

— Двенадцать тысяч евро! Вы слышали? — Он повернулся к стоящим за его спиной гориллам. — Двенадцать тысяч евро! — И, снова повернувшись ко мне, добавил: — Это же дороже, чем легковой автомобиль! И ты хочешь сказать, что ты на нем зарабатываешь сотку баксов?

— Ну не сотку, конечно, но и не половину, — попытался возразить я.

— Короче! — Он бросил листок обратно на стол. — Мы считаем, что тебе пора платить десять процентов от прибыли. А чтобы ты нас не продинамил, в офисе у тебя будет сидеть наш человек, который проследит за денежными приходами. А то ты будешь говорить, что заработал в этом месяце пятьсот баксов, а мы будем верить, что так и есть. — Он заржал во всю глотку, а обезьяны заржали вместе с ним.

— Так что со следующего месяца позаботься об еще одном рабочем месте в твоем офисе и постарайся, чтобы кресло было мягким. Все-таки человеку тут с вами весь день сидеть. — Он посмотрел на одного из своих животных, потом встал, резко отодвинул стул ногой в сторону и вышел. Гориллы молча удалились вместе с ним.

Та-а-а-к, приплыли. Я вышел на свежий воздух, чтобы немного проветрить голову и прийти в себя после услышанного. Во дворе стояли несколько рабочих и Олег, который осматривал машину моего адвоката. Совсем недавно она блестяще выиграла судебный процесс по моей аварии на трассе, а я в благодарность сказал ей, что с любыми техническими вопросами по своей «Ауди» она может обращаться ко мне.

— Знакомые лица. Чего они от тебя хотят? — сразу последовал от Карины прямой вопрос.

— А что они еще могут хотеть? Денег. — Я криво усмехнулся. — Достали уже. Десять процентов и человека в офисе.

— У-у-у-у. — Карина покачала головой. — Это беда! Это начало конца.

— То есть? — Я не понимал, что именно она имеет в виду.

— Они будут отжимать у тебя бизнес. Они забирают себе все успешные предприятия. Если ты не представляешь из себя ничего интересного, то будешь платить понемногу всю жизнь и никто к тебе никогда не придет. Если же у тебя поперло, то здесь бывает два варианта развития событий. Они либо дают денег на раскрутку, а потом забирают за долги, либо отжимают процентовкой. Тебе не давали денег?

— Нет. Предлагали. Но я не взял.

— Молодец! Я так и думала. Вот поэтому они теперь и требуют с тебя проценты. У них расчет на то, что ты согласишься и посадишь у себя человека. Десять процентов не так много, и в основном многие соглашаются. Но человек в офисе — это троянский конь. Благодаря ему они узна́ют все твои финансовые потоки и смогут понять, дожимать тебя окончательно или нет.

— Ну блин! Вот же засада! — Я был просто в шоке от услышанного.

— Так во́т! Как только они поймут, что у тебя все хорошо и что фирма может работать без твоего руководства, они предложат тебе отписать на них тридцать процентов, потом пятьдесят, а потом и всю компанию. А может, и сразу захотят все в том случае, если дела идут и есть большая перспектива. Знаешь, как они обычно говорят? «Поросеночек подрос — можно резать!» Пока ты не производил катера, ты их мало интересовал, ну во́зитесь вы со своими автомобилями, ну и вози́тесь дальше. А сейчас у тебя все серьезно. Теперь твое производство — это жирный кусок.

— И что же мне делать? — Я понимал, что все, что башня, построенная моими руками за несколько лет, начинает трескаться и разваливаться на куски прямо на моих глазах. — Получается, это конец?

— Не хочу тебя расстраивать. — Карина сняла солнечные очки, и я увидел ее сочувствующий взгляд. — Но если они что-то решили забрать, то скорее всего заберут.

Солнце погасло. Мир рухнул в тартарары. Многолетняя работа идет прахом, и растущее успешное предприятие уходит в руки каких-то гоблинов, которые и двух слов связать-то не могут. Бог ты мой!..

Из подъехавшей «Волги» бодро выскочил мой компаньон Гриша.

— Лех, помоги выгрузить коробки с краской!

— Гриня, погоди ты со своими коробками, пойдем поговорим!

Гриша уже полтора года работает вместе со мной. Он вложился деньгами, и мы вместе начали водную тематику, то есть новую линейку производства — лодки, а позже скоростные катера. Он полноправный совладелец фирмы, и все происходящее касается его так же, как и меня.

— Вот твари! — не выдерживает он в конце моего повествования. — И что теперь делать?

— Не знаю, давай думать. Времени до конца месяца немного. Нужно или что-то предпринимать, или соглашаться с тем, что у нас все отберут.

— Ладно, есть у меня одна задумка. Не думал, что когда-то придется воспользоваться этим телефоном. Но раз так, то выбора нет.

— Что там у тебя за задумка? — Я вплотную придвинулся к Грише и весь превратился в слух.

— У меня есть родственник в Москве. Он работает в Администрации Президента и имеет прямые выходы на ФСБ. У меня есть его визитка. Он говорил, что если будут проблемы, можно звонить. Понятно, что я старался по пустякам его не дергать, но сегодня, наверное, можно и набрать. Если и ФСБ не поможет, тогда капец.

Реакция Москвы была молниеносной. Уже через полчаса мы вошли в кабинет начальника местной ФСБ.

— Проходите, мне уже звонили. — Офицер был по-военному краток. — Присаживайтесь. Рассказывайте.

Мы изложили суть проблемы, и в течение пятнадцати минут был разработан план по нашему спасению. Так как местная «крыша» в лицо знала только меня и не интересовалась изменениями в составе учредителей, у нас появился шанс сделать рокировку. За оставшиеся полторы недели мне нужно было «перепродать» фирму Григорию и сообщить бандитам, что я больше не владелец. Причем сообщить желательно из-за границы. Потому что при переходе собственности из рук в руки, «по понятиям», охранная контора «остается при своих», продолжая «крышевать» предприятие дальше. Но тут как раз и было тонкое место, где можно было сделать хитрый ход. Предполагалось, что Григорий придет к владению компании со своей «крышей», роль которой сыграет самая мощная организация в России, против которой не полезет никто.

Короче говоря, мне нужно было подписать договор купли-продажи и незаметно раствориться. Потом позвонить из Риги в охранную фирму и сообщить, что я продался, уехал и возвращаться не буду. После этого они должны были рвануть в мой бывший офис и найти там Гришу, который сделает большие глаза и объяснит, что в их услугах он больше не нуждается. Таким образом мы выскакивали из-под экспроприации и выигрывали время, чтобы все распродать.

— И еще, — начальник поочередно посмотрел на наши напряженные лица. — Я хочу, чтобы вы понимали, в какую игру начинаете играть. Запомните или запишите: в случае успеха никто, я повторяю, никто из них вам этого не простит. Они разводят и кидают всех сами, но очень не любят, когда то же самое делают им.

— Ты, — он ткнул пальцем в меня, — подписываешь бумаги и больше сюда ни ногой! Понял? Тебе, Григорий, скорее всего после этого тоже придется уехать отсюда навсегда. Продавайте все и валите. Мы будем прикрывать вас, сколько сможем, но как бы мы ни старались, невозможно приставить к вам охранника, когда вы идете в туалет. Трупы мне ваши тоже не нужны. Поэтому на улицах аккуратно, по темноте не ходить. Пока будете здесь, будете постоянно ходить с записывающей аппаратурой. Около вашего офиса посадим оперативников в машине плюс напичкаем офис камерами и микрофонами. Как будет дальше — неизвестно, поэтому будем потихоньку собирать на этих уродов материал. И не вздумайте обращаться в милицию. Там у них все схвачено по полной.

* * *

— Добрый день! Это Алексей!

— Ну здравствуй. — В трубке звучит противный голос директора моей охранной фирмы. — Что хотел?

— Хотел сказать, что я звоню вам из Риги. Так сложились обстоятельства, что я за один день продал фирму и уехал домой.

— Не понял? — В его голосе мгновенно появилась угроза. — Что значит продал и уехал? Ты должен был сначала прийти к нам и спросить разрешения и вообще предложить нам первым купить это производство!

— Ну так получилось, что у меня абсолютно не было времени. — Я с улыбкой подумал, какую мизерную сумму они могли мне за него предложить. Хорошо, если бы хватило на автобусный билет.

— Че за хрень?! Ты че там, вообще страх потерял? — Я понимал, что в этот момент его бешенство смешалось с бессилием достать меня и порезать на ремни. Лакомый кусок утекал из рук, как песок сквозь пальцы, а он ничего не мог с этим поделать. — Кто купил? Фамилия? Где его найти? Мы охраняли это предприятие, и оно наше!

— Не знаю. Какой-то мужик местный. Наверное, сидит в моем бывшем офисе. Где ему еще быть?

— Ну ты, конечно, поступил неправильно. — Тон резко упал, видимо, он все-таки понял, что меня уже не достать, а надежда оторвать на себя фирму еще осталась. — Ладно, мы сейчас разберемся, что там за мужик.

— До свидания. — Я бросил трубку и вышел из телефонной будки. Знать мой номер мобильного им совершенно ни к чему.

То, что происходило в следующие полчаса, я узнал только вечером, когда Гриша позвонил и рассказал все подробности визита. Они прилетели на своем джипе и буквально ворвались в офис.

— Кто новый владелец фирмы? — Начальник охраны бешено вращал глазами и делал вид, что готов всех порвать.

— Ну я. — Григорий старался выглядеть максимально спокойным, хотя удавалось это с большим трудом. Три рыла нависли над его столом и всем своим видом старались его как можно больше запугать. — А вы кто?

Его абсолютная уверенность в себе немного охладила пыл налетчиков.

— Мы — фирма, которая охраняла здесь все много лет подряд.

— А, ну присаживайтесь. О чем будем говорить?

— Об охране! — Директор истерично выкрикнул и вскочил со стула. — Вы с кем работаете?

— В каком смысле? — Григорий, несмотря на угрожающую ситуацию, постарался включить дурака.

— В каком-каком, в прямом! Кому платишь? — У «крысеныша» кончилось терпение.

— Вы про это?

Тут мой напарник произвел действие, не менее эффектное, чем памятный бросок Остапа Бендера шахматными фигурами в деревне Васюки в голову одноглазого шахматиста. Гриша неторопливо достал из кармана кошелек и медленно выложил перед собой три визитные карточки, как игрок в покер с гордостью выкладывает на стол выигрышную комбинацию «флэш рояль». С характерным щелчком на полированную поверхность легли три прямоугольные бумажки с очень известными фамилиями, легко узнаваемыми названиями организаций и большими государственными гербами. Одна — начальника УФСБ по области, вторая — начальника УФСБ из Москвы и третья — человека из Администрации Президента России.

— Если хотите, можете кому-нибудь позвонить. Там все телефоны есть. — Новоиспеченный владелец предприятия многозначительно поднял глаза на установленную в углу офиса небольшую видеокамеру и сложил руки на груди.

Еще несколько секунд назад решительно настроенные на битву герои криминальных новостей неожиданно съежились, потускнели и стали пятиться к двери.

— Ну вы бы так сразу и сказали, что вас уже охраняют, а то мы решили предложить свои услуги. Все-таки столько лет охраняли предыдущего владельца, вот подумали, может, и вам охрана нужна.

— Нет, спасибо, у меня с этим все в порядке. — Гриша уже с трудом сдерживал улыбку.

— Ну вот и хорошо! Тогда мы, пожалуй, поедем. Да, если нам вдруг понадобится катерочек, продадите со скидочкой? Все-таки столько лет вместе…

— Продадим, продадим. — Григорий собрал визитки и убрал обратно в кошелек. — Надумаете — приходите…

Бизнес по-латышски

Рига. 2010 год

После продажи фирмы Гриша тоже уехал из России. Так, на всякий случай. Думаю, что ребятки из охранной фирмы с удовольствием прижали бы его в первом же темного углу. Он приехал в Ригу, и мы вместе начали работать в Латвии. К сожалению, это был разгар кризиса, и все наши попытки снова стать успешными безжалостно разбились о реальность. Масла в огонь подлила местная налоговая инспекция. Мало того, что заказов становилось все меньше, а клиенты переставали вовремя оплачивать счета, со временем медленно, но уверенно стали копиться долги по налогам.

Очередное угрожающее письмо из службы госдоходов предвещало нам жуткие санкции, если задолженность не будет погашена в ближайшие дни. Мой бухгалтер, очень опытный мужчина, занимающийся бухгалтерией всю свою жизнь, нашел выход.

— У нас там почти десять тысяч лат переплаты по налогам PVN. А по остальным налогам задолженность чуть меньше полторашки. Напиши заявление на взаимозачет, а я отвезу в налоговую и поговорю с инспектором. Наверняка нам назначат проверку, но у нас все чисто, поэтому переживать не за что, — предложил он мне.

— Давай попробуем. В конце концов, это хоть какое-то решение для нас.

В налоговой все получилось как он и говорил. Инспектор посмотрела заявление и сказала, что в принципе все реально, при условии, если аудит в процессе проверки не выявит никаких проблем.

И наступил аудит. Всю неделю к нам ездили в офис две женщины, которые смотрели все наши финансовые документы, писали огромную кучу бумаг и задавали бесчисленное количество вопросов. В перерывах мы пили с инспекторами чай, кушали пирожные и даже иногда подвозили их домой. Мы с ними даже как-то подружились, и в разговорах уже нередко проскальзывали темы, которые обычно не обсуждаются в процессе проверочных мероприятий. Про ситуацию в стране, про детей, про кошек и про собак. Нам нечего было бояться. В нашей бухгалтерии действительно было все в порядке. И мы были раскованными и спокойными, как в любые обычные дни.

— Ребята, вы такие молодцы, — в самый последний день сказала мне одна из работниц налоговой. — Вы занимаетесь такими интересными проектами. И вы такие образованные, вежливые, умные и приятные люди. Редко когда встретишь таких.

— Спасибо, — с улыбкой ответил я ей. — Вы тоже очень приятные люди. Это мой первый аудит, а когда ждешь аудиторов, всегда думаешь, что сейчас приедут два дракона, которые разорвут тебя на части. В действительности это оказалось совсем не так. Скажите, так какая у нас ситуация? Какие перспективы? Есть ли хоть какой-то шанс, что мы получим взаимозачет?

Мы стояли в коридоре у выхода из офиса. Ее коллега уже спустилась по лестнице на первый этаж. Женщина посмотрела вниз и вполголоса сказала мне:

— У вас нет никаких нарушений. И мы это все отобразили в документах. Но сейчас есть негласное распоряжение сверху — никому ничего не возвращать. Мы отдаем все материалы начальнице, и она принимает окончательное решение по каждой проверке. Вы знаете ее телефон. Звоните ей недели через полторы.

Через полторы недели мы узнали окончательное решение. И это был последний гвоздь в крышку гроба нашей фирмы. «Зачет невозможен. Все ваши переплаты аннулированы плюс вам начислен штраф в две с половиной тысячи латов. Если вы не согласны с моим решением, можете обращаться в суд».

И начались дни выживания. С работой становилось все хуже и хуже, а дома становилось все напряженнее и напряженнее. По большому счету жизнь в моей семье не ладилась уже давно. Пока мы с женой вместе занимались парашютным спортом, у нас были общие интересы, а когда спорт закончился, мы оглянулись вокруг себя и поняли, что, кроме двух замечательных мальчишек, нас не объединяет больше ничего. Мы читали разные книги, слушали разную музыку и очень по-разному смотрели на окружающую нас жизнь.

Я счел мальчишек достаточной причиной, чтобы продолжать жить вместе, но любви от этого не прибавилось. Да ее и не было почти. Было что-то в первые полтора года после знакомства, а когда я решил, что пора расставаться, она сказала, что беременна. Потом появился второй мальчик, и все, что я делал — это пытался обеспечить им все необходимое. Для себя я решил, что как бы ни складывались наши отношения с супругой, детей нужно вырастить и будет лучше, если я буду с ними максимально долгое время. «Подрастут, тогда займусь собой», — решил я. Так мы с ней прожили четырнадцать лет.

Уроки воскресного дня

История, имеющая очень важное отношение к сюжету

Утро Пасхального воскресенья выдалось ярким и солнечным. Мы проснулись поздно, потому что всегда в преддверии праздника ходили на ночную службу и стояли ее до конца. А теперь наконец-то можно выпить рюмочку, скушать мясной салатик и вцепиться зубами в большую свиную отбивную, по которой соскучился за сорок дней Великого поста. Супруга разогревала завтрак на кухне, я расставлял на столе тарелки и рюмки, мальчишки все еще валялись в кроватях.

После завтрака старший мальчик пошел выгуливать собаку. Входная дверь за ним закрылась, но не прошло и минуты, как дверь снова хлопнула.

Мы жили на первом этаже, и я понял: что-то случилось. Слишком уж быстро он вернулся. В прихожей меня ожидало совершенно удручающее зрелище. Ребенок стоял на коврике весь в слезах и постоянно всхлипывал.

— Что случилось? — У нас всегда был очень спокойный двор, и я не мог понять, что могло произойти утром, в светлое время, да еще буквально за пару минут.

— Он меня ударил! — Я прекрасно знал своего старшего сына, это ребенок, который никогда не будет лить слезы просто так.

— Кто?

— Педофил!

Я слышал раньше, что у нас во дворе есть какой-то умалишенный, который постоянно гоняется за детьми, но никогда не видел его. Он ничего им не делал, просто бегал за ними, дети убегали от него, и все это было не более чем игра. Ясное дело, что мелкие дразнили мужчину, но он никогда не злился, и мы не ожидали от него никакой угрозы. Его прозвали педофилом, но опять же в шутку. Никаких педофильных наклонностей в нем не наблюдалось, агрессии тоже, и то, что я услышал, естественно повергло меня в шок.

— Как он это сделал?

— Он стоял у подъезда за дверью, я выходил и не видел его. Он ударил меня по голове сзади и убежал.

В разговор вмешался младший брат:

— Да пап, я видел в окно, так оно и было.

— Покажи голову. — Я внимательно осмотрел его стриженый затылок и, к счастью, никаких повреждений на нем не нашел.

Ясно. Судя по всему, сын расплакался скорее от испуга, нежели от боли, а это значит, что удар был неожиданным, но не сильным. Что делать дальше? Залитый слезами ребенок стоял и, не отрываясь, смотрел на меня с надеждой, всем видом прося защиты и отмщения. Причем прямо здесь и прямо сейчас. А я был в раздумьях. Жизнь опять подкинула ситуацию с невероятно сложным решением. Причем теперь она дала мне два выхода, в любом из которых я так или иначе буду не прав. Я не могу не заступиться за сына, даже если у подъезда меня ждет пять человек. Я пойду к ним, даже зная, что у меня нет ни единого шанса на победу. Пойду потому, что это мой сын и никто не имеет права его бить. Но сегодня Пасха. Самый большой праздник и такой день в году, когда не то что драться — слова плохого ближнему нельзя сказать. Это огромный грех, равно как грех — не пойти и не заступиться за родную кровь. Глаза сына перевесили все. Я выбрал ребенка и взял на душу грех.

— Показывай мне этого гада. Где он? — Я натянул ботинки и снял наручные часы.

— Он побежал в свой двор. Это за соседним домом.

Мы отправились на поиски негодяя вдвоем. Зайдя за угол дома напротив, я увидел какого-то мужика, сидящего на корточках около третьего подъезда, прямо у входной двери.

— Вот он! — Мелкий указал мне на него пальцем. — Он ударил меня!

Я решительно направился к мужику, а тот, видимо сообразив, что я приближаюсь к нему с вполне определенной целью, издал какой-то неразборчивый звук и начал вставать. Когда до него оставалось менее полутора метров, я понял, что он выше меня на голову, а по комплекции килограммов на десять здоровей.

Сработала автоматика, навыки. Как когда-то в армии, в спецназе. Без раздумий. Ведь в такой ситуации, если не ударишь первым, второго шанса уже может и не быть. Я хлестко пробил ему «двойку» в голову, пока он не пришел в себя, ударил ногой в колено, а когда он упал, добил его несколькими ударами в живот. Сверху из какого-то окна раздался женский крик:

— За что ты его бьешь?

— Он ударил моего ребенка. — Я поднял голову и вытер рукавом рубашки лоб.

Тетка замолчала, а я посмотрел на лежащего противника. Он что-то бормотал и закрывал лицо руками. Его одежда была вываляна в грязи. Я понял, что избил больного человека, инвалида, довольно молодого парня, который и говорить-то толком не мог. Наверное, его одели в чистое на праздник и отправили гулять…

«Зачем ты это сделал?» — один и тот же вопрос, который я без остановки мысленно задавал ему и себе. «Зачем?» «Зачем ты полез к моему сыну?» «Зачем я так жестоко избил тебя?» Я обнял ребенка за плечи, и мы пошли обратно домой. Дома я вымыл руки, налил себе полную рюмку коньяка, выпил ее одним глотком и лег на диван. Глупая выходка этого парня испортила праздник всем.

Я до сих пор вспоминаю этот день и чувствую свою вину. И живу с этим до сих пор. Счастливыми в ту Пасху были только два моих сына, они стали героями двора. А на следующий день «педофил» подошел к ним, чтобы помириться, и больше никогда не бегал за маленькими детьми.

Иногда мне кажется, что именно после этого случая у меня вся жизнь подкатилась под откос. А может, это просто какое-то случайное совпадение? Как знать…

Катя. Подруга по острову

Мы познакомились с ней по Интернету. Катя понравилась мне сразу, как только я увидел ее фото. На нем она сидела в машине, открыв дверь, и меня даже не смутили две пары розовых кроссовок, которые торчали в салоне с сиденья авто. Может быть, это случилось потому, что она была похожа на мою мать в молодости, а может, была просто слишком симпатичной. В любом случае я понял, что хочу увидеться с ней, и написал ей об этом в чате. Катя сопротивлялась недолго, и в один из вечеров мы встретились.

Она пришла на свидание с распущенными волосами, в ярко-красных джинсах, с разбегу поцеловала меня, и я понял, что сражен наповал ее молодостью и красотой, смешанной с желанием радоваться жизни и быть счастливой, не дожидаясь чуда, прямо сегодня, здесь и сейчас.

В жизни она оказалась еще интереснее, но больше всего удивило меня то, что она находилась в аналогичном со мной положении. То есть она была замужем, но у нее дела обстояли еще хуже. И если я еще пока что находился в тайном поиске, то ее супруг уже официально встречался с другой. Она жила с мужем, потому что не могла снять отдельную квартиру, а с двумя дочками на руках было просто некуда идти.

В один из вечеров ее младшая сестра Марина сказала, что так дальше жить нельзя, и насильно разместила Катину анкету на сайте знакомств, а буквально на второй день в анкете появился я. Свидание прошло очень мило, и мы договорились, что будем общаться в скайпе и, может быть, иногда гулять по вечерам, когда ей будет с кем оставить детей. Дочки были еще маленькие, два и четыре года. И все было бы хорошо, но в один из вечеров я неудачно пошутил, когда высаживал ее около дома из машины, и наше общение закончилось в один момент. На следующий день она сказала, что остается с мужем, а я удалил анкету с сайта знакомств и полностью утвердился в мысли, что на этих сайтах нормальных отношений найти нельзя.

Спустя полгода я снова увидел ее в скайпе. После долгих раздумий решился и написал ей: «Привет». К моему огромному удивлению, она ответила сразу, и наше общение возобновилось. Можно ли влюбиться по скайпу? Наверное, да. По крайней мере, я не могу по-другому охарактеризовать то чувство, которое охватило меня буквально через несколько дней. Что произошло? Как так получилось, что я стал думать о ней все больше и больше? Почему стал просиживать целыми днями в Сети? Мы болтали в промежутках между рабочими делами, и что самое интересное, наши темы не иссякали. Каждый день мы придумывали, о чем поговорить, и нам становилось все интереснее вдвоем.

* * *

Очень скоро жизнь сама расставила все по местам. В принципе мне даже не пришлось делать выбор.

Все случилось в день завершения одной рекламной выставки, на которой я работал. Это была не первая моя выставка. Я грамотно укомплектовал стенды, подготовил рекламные проспекты, выставил образцы и чувствовал, что пять дней потрачены не впустую и что заказы не заставят себя ждать. В завершающий день мероприятия, когда поток посетителей пошел на убыль, мой коллега принес бутылку виски, и мы усталые, но довольные результатом, начали отмечать наш маленький успех. Спокойно, без фанатизма, угостив соседей с других стендов, мы приговорили первую и пошли за второй. В итоге мне пришлось бросать машину около выставочного центра и ехать домой на такси.

Триста пятьдесят граммов крепкого алкоголя на голодный желудок дали о себе знать. Поднявшись на четвертый этаж квартиры и обнаружив, что дома никого нет, я бросил сумку с ноутбуком на кресло, скинул туда же пиджак и завалился на диван. Я даже не почувствовал, как уснул, но пробуждение запомнил на всю оставшуюся жизнь.

Открыв глаза, я увидел стоя́щую надо мной жену с мобильным телефоном в руках. Это был мой телефон, явно забытый в кармане скинутого пиджака.

— Можешь валить к своей красавице, — стиснув зубы, сказала она и бросила телефон на пол.

В одно мгновение я понял, что, пока спал, мне пришло несколько СМС, в том числе и от Катерины. Супруга взяла телефон и прочитала там то, что пришло только что, и все, что пришло до этого. Я молча встал, снял костюм, рубашку и галстук, влез в джинсы, накинул куртку и вышел в темноту двора.

Поначалу я даже не знал, куда иду. Просто двигался в сторону центра. Постепенно осознание ситуации пришло ко мне, и я начал задумываться, где же мне сегодня ночевать.

— Алло, Гриша! Чем занимаешься? Смотришь футбол? Слушай, а что, если я приеду к тебе сегодня переночевать? — Я позвонил своему компаньону, который после приезда из Новгорода купил двухкомнатную квартиру в Риге и жил в ней совершенно один.

— Запросто! — Он не на шутку обрадовался, потому что подавляющее большинство вечеров проводил один. — Только в магазин забеги, возьми маленькую, чем закусить у меня есть.

— Ноу проблем, сегодня без маленькой я тоже вряд ли усну!

* * *

В принципе мой развод был неминуем и был только вопросом времени. Сейчас я думаю, мы могли бы развестись еще раньше. Спасали мои постоянные командировки в Россию. Большую часть времени я находился вне дома, приезжая раз в месяц на пять или шесть дней. Многие знакомые уверяли, исходя из собственной практики, что как только я вернусь в Ригу совсем, мы разведемся через год. Так примерно и вышло.

Пожив пару дней у Гриши, я решил приехать домой и забрать свои вещи. Вещи стояли в коридоре в пластиковых мешках. Удивительно, но я никогда не видел их одновременно все вместе. Что меня удивило? То, что их было так мало. Много лет я работал для своей семьи, у нас была прекрасная четырехкомнатная квартира, но все мое барахло почему-то с легкостью поместилось в багажник автомобиля. «Итог пятнадцатилетней семейной жизни», — пронеслось у меня в голове, когда я поворачивал ключ, заводя мотор.

Катя была в шоке. Вернее, не в шоке, а в каком-то ступоре. Она не могла поверить, что я решился уйти от жены. Зато теперь мы могли видеться гораздо чаще и даже начинать строить планы на совместную жизнь.

Осенью Катя тоже ушла от мужа, мы сняли половину дома с маленьким зеленым двориком, где жизнь обрела новый смысл, потому что мы были счастливы. Счастливы, как никогда до этого. Вот ведь бывает как: полюбишь человека — и кажется, что это самая сильная любовь в твоей жизни, а потом встречаешь другого и понимаешь, что все, что было прежде, и не любовь вовсе. Я готовил ей завтраки, мы гуляли по морю, ездили за грибами, потом до поздней ночи перерабатывали собранный урожай, устраивали барбекю во дворике и наслаждались друг другом.

А потом Катя потеряла работу. И без того сложная жизнь, заставляющая считать каждую копейку, стала еще трудней.

— Слушай, я не знаю, что делать, в следующем месяце мы, наверное, не сможем заплатить за дом, — как-то вечером сказала мне она. — Надо что-то думать.

— Какие есть предложения?

— Ну ты же знаешь, что Маринка уже два с половиной года в Шотландии. Вроде там у них все хорошо. Мы с ней давно не виделись, она по детям соскучилась и предложила оплатить нам дорогу к ней и обратно. Я бы с девочками съездила и посмотрела, что у них там да как. Может, рискнуть? Сам видишь: что здесь будет дальше — не понять. А так — запасной вариант. Если что, всегда можно улететь туда.

— Поезжай. Заодно и проветритесь. Тем более что самим нам сейчас эту поездку не потянуть. А если сестра предлагает… Посмо́трите, как они там живут.

Сестра на далеком шотландском острове вместе со своим парнем в это время «осваивала» дом, выданный им местным самоуправлением. Катя приехала очень вовремя, как раз тогда, когда Марина с Вовой начали делать ремонт. Вместо того чтобы отдыхать, они все вместе почти целый месяц занимались покраской стен, прибиванием плинтусов и передвиганием мебели. Я удивлялся — откуда у них свое жилье? Люди прожили в Шотландии два с половиной года, и им уже дали свой дом. Фантастика! Ну подумаешь, муниципальный и они не могут его продать, но ведь жить-то в нем могут, и никто у них его не отберет. Для меня это было как минимум дико.

В перерывах между ремонтом они все вместе катались по острову и любовались дикой природой, а вечером Катерина взахлеб рассказывала мне по скайпу, какая там удивительная красота, дороги, люди, магазины и жизнь.

* * *

Она вернулась в полном восторге, и для нее, похоже, вопрос был решен еще до вылета домой. Никакие разговоры насчет того, что надо постараться выбраться из проблем на собственной территории, дома больше не воспринимались. Я тянул время как мог, брал любые заказы, только бы удержаться, а она даже не искала работу. Просто сидела и ждала, когда же я сдамся и соглашусь уезжать. Работу нам на острове пообещали, остановиться можно было у сестры.

Я бился из последних сил, чтобы остаться в Риге, но наступил день, когда стало понятно: за квартиру уже не плачено три месяца и в ближайшей перспективе — полная пустота. Пришлось звонить хозяйке и напрашиваться на неприятный разговор.

Усевшись рядом с ней на маленькой кухне, я врубил всю свою убедительность и весь дипломатический опыт переговоров, накопленный за мою жизнь:

— Элина, думаю, что мне не нужно уточнять ситуацию по сумме задолженности за квартиру ввиду того, что счета выписываешь ты сама. — Хозяйка была довольно молодая, и мы давно перешли с ней на «ты». — Нам очень неудобно перед тобой, и мы пытаемся найти выход, как погасить задолженность, но ситуация на сегодняшний день отвратительная и перспектив для погашения практически нет.

— Я понимаю, понимаю, сейчас тяжелое время для многих, и вы можете платить по чуть-чуть. Главное, что вы хотя бы платите за коммунальные, а с арендой я могу и подождать, — не дослушав меня до конца, хозяйка включилась в разговор.

— Нет. Долг по аренде нарастает быстро, и мы должны рассчитаться сразу, а не набирать четырехзначные суммы… Предложение следующее. Мы покупаем билеты в Англию. Доживаем у тебя еще какой-то месяц и летим туда. Я обещаю, что с первых нескольких зарплат мы погасим всю задолженность, тем более что работу нам гарантировали, и даже при самом плохом раскладе за два месяца мы полностью закроем долг. Если ты согласна, подготовь договор на всю сумму долга плюс один месяц аренды, а мы подпишем. Это хоть какой-то вариант.

— Вы уезжаете? — Я еще никогда не видел ее глаза такими грустными. — А может быть, можно найти какой-то выход еще?

— Нет. Нельзя. — Я опустил взгляд в пол. — Не получается. Как ни крути…

Хорошо. Я поставлю срок оплаты три месяца. Мало ли что случится, пускай у вас будет запас…

Мы продали машину, отложили денег на первые несколько месяцев жизни на чужбине, а на оставшиеся мы купили билеты на самолет до Глазго, на два автобуса и паром, который должен был отвезти нас по Северному морю на остров под названием Шетланд, с красивой природой, приветливыми людьми и большими перспективами в новой стране. Мощнейшая экономика, хорошие зарплаты и любезное отношение ко всем людям, невзирая на цвет кожи, вероисповедание, национальность и название государства в твоем паспорте — вот что ждало нас впереди. Сказано — сделано. Оставалось съездить в магазин и набрать коробок от бананов. Надо было паковать вещи, а банановые коробки для переезда — это самое то.

— Здравствуйте, можно нам забрать пустые банановые коробки? — Я подошел к рампе одного из супермаркетов и обратился к стоящей там женщине.

— Берите свою «БИОБАБУ», только там их уже почти не осталось. Тоже улетаете с вещами?

— А откуда вы знаете? — Я даже слегка оторопел.

— А вы думаете, вы первые? — Она вздохнула и ушла на склад.

Оставалось самое трудное — сыновья. Как сказать им, что я улетаю? Что я не справился. Что их папа, который был всю жизнь успешным бизнесменом, не может найти себе применение дома и вынужден сдаваться и ехать в далекую Шотландию на рыбный завод? Как сказать им, что мы уже не увидимся в следующее воскресенье, и через следующее тоже, и потом опять. Что мы будем теперь общаться только по телефону и скайпу и что я даже примерно не знаю, когда вернусь. С другой стороны, меня отрезвлял случай в последнюю нашу встречу, когда я, зайдя вместе с ними в магазин, не смог им купить даже по шоколадке. Я был готов сгореть от стыда, а потом провалиться под землю. Такого со мной еще не было никогда! Я не могу купить детям шоколадку потому, что у меня нет денег. Ладно. Поеду на полгода. Рассчитаюсь за съемную квартиру, заработаю денег и вернусь. Авось к тому времени что-то изменится. Не может быть постоянно плохо, настанет время, и все будет хорошо!

Шетландские острова.

2011 год

Зал прилета в аэропорту Глазго «Прествик» не произвел на меня никакого впечатления. Тесный, шумный, с огромным количеством каких-то переходов. Мы долго шли куда-то, пока не добрались до длинного эскалатора, идущего наверх. Он вывез нас из «чрева» аэровокзала прямо на автобусную остановку. Сразу же бросилось в глаза движение наизнанку. Все как в зеркале, то есть когда ты стоишь у дороги, машины к тебе приближаются с правой стороны.

Молодой парень в яркой жилетке с маленьким кассовым аппаратом в руках продавал билеты, стоя под навесом. Нам его билеты были не нужны, потому что мы купили их онлайн и распечатали еще в Риге, но ни он, ни водитель подъехавшего автобуса даже не поинтересовались, есть ли они у нас вообще. Видимо, предполагалось, что если мы не покупаем билеты на остановке, то они у нас есть, а если у нас их не было, то, придя на остановку, мы их уже купили у парня в жилетке. Водитель поставил наши чемоданы в багажный отсек и сказал, что мы можем проходить в салон. Со второго этажа было очень интересно посмотреть на окрестности, потому что в свое время я объехал пол-Европы, но в туманном Альбионе побывать так и не удалось. До города оставалось сорок минут.

На автовокзале нам предстояла пересадка на автобус до Абердина. Дети забежали в него первыми и сразу заняли самые козырные места — первые кресла на втором этаже перед огромным лобовым стеклом. Предстояло ехать долгие два с половиной часа… На выезде из города перед нами развернулась огромная панорама зеленых холмов с пасущимися на них овцами. Бесчисленное количество белых точек покрывало все видимое пространство до горизонта. Автобус, покачиваясь, летел по трассе, светило солнце, и мне даже не хотелось думать о том, что будет дальше. Будет как будет…

Центр Абердина встретил нас огромным количеством серых домов. И без того мрачная картина усугублялась стягивающимися над морем облаками. Завтра в обед нам предстояло садиться на паром, который должен был отвезти нас на остров, и плохая погода радости не прибавляла совсем. Отыскав свою гостиницу и получив ключи у администратора, мы отправились в номер. Это были апартаменты с джакузи, двумя большими спальнями и полностью укомплектованной кухней. Удивляла только цена. Почему она была такая маленькая, я понял только ночью. А пока что, побросав сумки, мы отправились на поиски магазина. Кухня была укомплектована посудой, но холодильник был совершенно пустой.

Магазин тоже нашли не сразу. Немного покружили по центру, посмотрели окрестности, но надо сказать, впечатлились не сильно. Дома были не просто одного цвета, но и примерно одинаковой архитектуры, поэтому мы почти сразу решили вернуться в номер и заняться приготовлением еды.

С наступлением вечера под окнами гостиницы начала собираться молодежь. Был вечер пятницы, напротив нашего номера находился ночной клуб, и веселье только началось. В два часа ночи я все-таки сообразил, почему такие чудесные апартаменты были такими дешевыми. Все в них было хорошо, кроме того, что грохот музыки и ржание молодого поколения продолжались до самого утра.

Отплытие нашего судна намечалось в обед. До причала мы пошли пешком. Хотелось еще раз посмотреть на город. Над морем распогодилось, светило солнце, дул легкий ветерок, над головой с криками носились чайки, и казалось, что сама природа благоволит нашему путешествию на корабле. Небольшой бело-синий паром с надписью «Northlink» стоял пришвартованный около здания морского вокзала. Именно на нем нам предстояло проплыть двенадцать часов среди ледяных волн Северного моря навстречу новой жизни на острове, вдалеке от Большой земли.

Каютка оказалась небольшой, но достаточно уютной, и в ней было все, что необходимо для комфортной поездки. Две двухъярусные кровати, душ, туалет и тумбочка с огромным зеркалом, на которой стоял поднос с электрочайником и полным набором кофе, чая, сахара и одноразовой посуды. Дети сразу залезли на второй этаж, а мы с Катей, разложив вещи, принялись изучать разложенные на кроватях рекламные материалы о дикой природе Шетландских островов. Кого там только не было: огромное количество разнообразных птиц, лошади, овцы, знаменитые шетландские пони, зайцы, морские котики и даже касатки.

Паром оттолкнулся от причала и стал медленно пробираться к выходу из гавани. Справа и слева от нас, один за другим, стояли корабли, обслуживающие морские нефтяные платформы. Это такие длинные посудины, у которых рубка находится впереди, а за ней длинная ровная палуба, только тогда мы еще не знали, для чего они нужны.

— Мама, мы хотим кушать, — запищали дети.

— Ну тогда пойдемте искать, где тут еда, — подвел я итог прогулки на свежем воздухе.

Я и раньше плавал на паромах, но то, что увидел в ресторане, привело меня в полное изумление. Все столы и стулья там были намертво притянуты тросами к полу.

— Мама дорогая, это ж как тут качает, — задумчиво протянул я.

— Когда я последний раз плыла от сестры, — пожала плечами Катя, — идя по коридору, время от времени приходилось делать несколько шагов по стене.

* * *

Воскресное утро встретило нас холодной серой дымкой. Паром медленно скользил по глади огромного залива, по обоим краям которого возвышались голые гранитные скалы, постепенно уходящие в прибой. Говорят, что на острове нет деревьев, потому что любые саженцы ветер вырывает с корнем и уносит в море. «Похоже на правду», — подумал я. То тут, то там виднелись небольшие домики, и чем ближе мы подходили к городу, тем больше их было на берегу. Наконец показался Лервик — единственный город на островах. Внутри вдруг что-то сжалось и напряглось. Только сейчас появилось ощущение того, что ты стоишь у порога чего-то нового и неизвестного. Что нас ждет на этой земле? Как сложится дальнейшая жизнь? Что и как мы будем делать дальше? Катя напряженно молчала. Скорее всего она думала о том же, что и я. Ладно, надо собираться. В любом случае приехали. Вылезай…

Вова, парень ее сестры, встретил нас внутри паромного терминала. Все, что я знал о нем со слов Кати, — это то, что в Риге он был такой вечно пьяный товарищ, с пацанскими понятиями, новой «БМВ» и всеми прилагающимися атрибутами. Здесь на острове все выглядело гораздо скромнее. Старенький «Пежо», простенький спортивный костюм, кроссовки, и должность упаковщика на рыбном заводе. Понты закончились, от них остались лишь воспоминания.

— Привет, — протянул он мне руку. — Ну как тебе заграница?

— Можно подумать, что я до этого за границей не был, — криво усмехнулся я и разложил телескопическую ручку чемодана.

— Привет, Вова, ну как Марина? — Катя мгновенно сгладила обстановку. — Ты на машине?

По дороге домой мы купили бутылку виски, а дома нас уже ждали замаринованные стейки из огромного лосося и куриные ножки. Оставалось лишь зажечь мангал и положить всю эту красоту на раскаленную решетку. Пока разгорались угли, Марина показала нам дом.

Небольшой двухэтажный домик с двумя входами и двориком состоял из гостиной, кухни, прихожей, туалета на первом этаже и двух спален с ванной на втором. Они получили его от самоуправления, когда их выставил из съемной квартиры ее хозяин, совершенно не объясняя причин. Такие дома нельзя продать или сдать в аренду, но жить в нем ты можешь всю жизнь, а впоследствии передать потомкам. Это бессрочная аренда у государства по цене, очень сильно отличающейся в меньшую сторону от коммерческой аренды жилья. Особенно удивило, что на весь дом было всего две электрические батареи — одна в гостиной и одна в коридорчике второго этажа, между дверьми спален.

— Мы ими практически не пользуемся, — сказала Катина сестра.

— Что, так тепло? — спросил я.

— Нет, так дорого, — рассмеялась она. — Хотя теперь мы все будем оплачивать пополам, можно будет включать и почаще. Здесь ничего не сохнет из-за постоянной влажности, и без батарей все равно не обойтись. Счета за электричество в Великобритании просто нереально большие, протопить дом можно только ночью, когда действует меньший тариф.

Нам выделили одну комнату на втором этаже, где мы поселились вчетвером — я, Катя и ее дети. У девчонок была одна кровать на двоих, нам же пришлось довольствоваться постеленным на пол матрасом. В любом случае это было гораздо лучше любых других вариантов. Дешевле, проще и не с чужими людьми. Здесь нам предстояло оставаться до тех пор, пока мы не уедем с острова или не переберемся в другой дом.

— Ну где вы там ходите? — Вова уже закинул на решетку первую порцию лосося, и по его виду было заметно, что ему уже не терпится опрокинуть по первому стаканчику виски.

— Да здесь мы, здесь, тебе помочь?

— Ну да, наливай!

В маленьком дворике, выходящем на солнечную сторону, было довольно уютно и тепло. Редкий день, когда есть солнце и нет ветра. Обычно наоборот — есть ветер и нет солнца. Плюс ко всему на острове почти постоянно поливает дождь. Но сегодня мы могли смело наслаждаться погодой, виски и жареной рыбой. Первая партия стейков покрылась румяной корочкой, и, сняв их с решетки, я начал загружать вторую партию лосося на мангал. Неожиданно один огромный кусок выпал из щипцов и шлепнулся на землю.

— Это с непривычки, — попытался оправдаться я. — Очень уж большой кусок.

Я прекрасно знал, сколько стоит лососина у нас в магазинах, и мне было дико неудобно за то, что она упала из моих рук.

— Да ладно, на заводе разрешают брать ее бесплатно, смотри, — он многозначительно показал мне на крышу. — Это «дежурный», сейчас остальных позовет.

Огромная чайка сидела на коньке дома и следила за нами. Вован поднял упавший стейк и положил его на широкий каменный забор. Чайка взлетела и, издавая громкие вопли, начала снижаться кругами, нацелившись на кусок. Тут же, неведомо откуда, появилось еще несколько таких же птиц. Они набросились на лосося, и через несколько секунд от него не осталось даже костей.

— Они здесь как собаки. — Вова деловито вытер руки салфеткой и снова разлил по стаканам виски. — Попрошайничают, даже когда булочку в городе ешь. Мусорники переворачивают. Видишь на контейнере накинута толстая веревочная сетка? Это от них. А на заводе их вообще миллион. Если в доме испортились какие-то продукты, будь то мясо или кастрюля макарон, можно просто вынести во двор и вывалить на землю, через две минуты ничего не будет. Такое ощущение, что у них весь город поделен на секторы, и в каждом свой дежурный наблюдатель сидит. Смотри, на других домах тоже есть. Если увидят еду, система оповещения сработает в один момент.

Постепенно алкоголь развязал языки, и мы услышали еще массу разных историй от людей, которые провели здесь уже два с половиной года. В конце концов изрядно принявший на грудь глава семейства изрек самое главное.

— Короче. — Вован придвинулся и положил мне руку на плечо. — На заводе я обо всем договорился. Вас возьмут, — он подмигнул мне и показал большой палец руки. — Все будет ништяк. Будете работать в моем департаменте. Там работа не бей лежачего. Полная халява…

— Понятное дело, — отпарировал я. — Если бы ты не договорился, мы бы не поехали. Зачем надо все бросать, чтобы потом сидеть тут без работы и денег.

— Завтра идете в Job center (центр занятости), — продолжал он. — Получите номер социального страхования. Без него на работу не берут. Потом в банк. Откроете счет. Без счета не берут тоже. Маринка поможет вам разобраться.

* * *

Job center встретил нас пустыми коридорами. Несколько работниц стояли вместе и о чем-то весело болтали между собой. Увидев нас, они сразу закончили разговор, и одна из них, женщина среднего возраста, подошла и спросила, чем она нам может помочь.

— Добрый день, мы хотели бы получить номера социального страхования, — сбивчиво начала Катя, у которой английский был гораздо лучше моего.

— Добрый день, боюсь, что без письма от потенциального работодателя это невозможно, — огорошила нас англичанка.

— Но поймите, работодатель не дает письмо, пока нет номера социального страхования.

— А мы не можем дать номер, пока нет письма.

— Но нам обещали, что нас возьмут на работу, нужен только номер, — не сдавалась Катя.

— Простите, ничем помочь не могу. Я позову старшего менеджера.

«Вот те на, — подумал я, — получите первую проблему со входа». Из кабинета вышел мужчина в рубашке и галстуке и подошел к нам.

— Могу ли я вам чем-то помочь? — снова прозвучал стандартный вопрос.

— Нам пообещали, что возьмут нас на завод, — немного изменила тактику Катерина. — И поэтому нам нужно получить номера социального страхования.

— Вам пообещал работодатель?

— Да, именно. Помогите нам, пожалуйста.

— А что сказала вам девушка?

— Что ничем помочь не может.

— Ерунда, идемте, я вам все оформлю.

Чиновник заполнил за нас все анкеты и сообщил, что документы с номерами мы получим по почте в течение недели. И что теперь мы можем спокойно отправляться домой и ни за что не переживать. Гора упала с плеч. Номер социального страхования — это то, без чего ты не можешь ни устроиться на работу, ни получить счет в банке, без него ты не можешь практически ничего. Теперь нам открыли дверь в жизнь в Великобритании. Теперь нас ждали невиданные перспективы роста. Теперь мы могли все.

Через неделю по почте пришли наши номера, и теперь надо было идти в банк. Любезная менеджер в банке очень оперативно оформила все документы, выдала номера счетов и пожелала всего наилучшего. Дорога в светлое будущее была открыта, и горел зеленый свет. Обычно на материке обе эти процедуры занимают несколько месяцев, здесь же все решалось буквально за пару недель. То ли мы были такими хорошими, то ли среди коренного населения желающих жить и работать в таких условиях становилось все меньше, но так или иначе, приезжие в то время были в большой цене.

Лососевый завод

Дорога в никуда

Завод оказался небольшим серо-голубым ангаром, у которого сидели и курили несколько десятков человек. Проходя мимо них, я явственно расслышал литовскую и русскую речь. Мы с Вованом поднялись на второй этаж офиса и подошли к открытой двери.

— Можно войти? — как-то очень несмело спросил Вован.

— Да, конечно, — ответил ему женский голос.

Мы зашли в кабинет, и я увидел сидящую за столом женщину лет пятидесяти, менеджера по персоналу, которую, по словам наших соотечественников, боялся весь завод.

— Дженни, это мой родственник из Прибалтики. Может быть, у вас найдется место для него? — смущенно улыбаясь, промямлил человек, который всего несколько дней назад утверждал, что на заводе все договорено.

Я оторопел. Никаких договоренностей не было. Мы приехали в никуда!

— Вы говорите по-английски? — спросила она меня.

— Мой английский не очень хороший, — ответил я. — Школьный уровень.

— Вообще-то мест у нас сейчас нет. Заполните анкету, а я пока подумаю, что вам предложить.

Я взял протянутый мне лист и начал читать. Анкета оказалась несложной, к тому же мне сразу бросился помогать Вован, который прекрасно понимал, что его обман раскрыт и я уже догадываюсь, что нас тут никто не ждал.

— О’кей. — Дженни посмотрела на меня поверх очков. — Я могу взять тебя в чилл.

— Большое спасибо. — Вовчик выкрикнул это быстрее, чем я смог что-то сообразить. — А может быть, у вас будет еще место для его подруги? Они приехали вместе.

— Пускай заполнит и принесет анкету, но для нее у меня предложений пока что точно нет. — Она протянула мне еще один чистый бланк и добавила: — Жди моего звонка. Дату выхода на работу я тебе сообщу.

Мы с Вованом вышли на улицу. Катя вместе с Мариной ждали нас около проходной.

— Слышь, а что значит чилл? Ты мне говорил, что я буду работать на упаковке вместе с тобой.

— Ну, это холодильник.

— Я сам знаю, что холодильник. Что там надо делать?

— Ну что? Куда его взяли? — Марина подбежала к нам.

— В чилл. — Вова отвел глаза в сторону.

— Это кошмар… — Марина прикрыла рот ладошкой правой руки.

— Послушайте, вы можете мне объяснить, что происходит? — Меня это все уже начинало просто раздражать.

— Это самое ужасное место на заводе. Ручная погрузка готовой продукции прямо в холодильной камере. Оттуда без подорванной спины еще ни один человек не выходил. — Маринка покачала головой. — А Катю куда-нибудь возьмут?

— Судя по всему, нет, — ответил я.

— Вова, твою мать! — Марина сорвалась на крик. — Ты что мне сказал, когда я просила тебя сходить к Дженни? О чем ты договорился? Ты вообще был у нее?!

— Да был, был. — Вован уже не знал, как поскорее провалиться под землю. — Откуда я знаю, почему она так сказала сейчас? Пойдем лучше на соседнюю фабрику, может, там вакансии есть.

Мы сходили на соседний завод, который занимался другой рыбой. Если первый перерабатывал лосося из ферм, то на второй рыболовецкие шхуны привозили дикую рыбу и беспозвоночных, пойманных вокруг островов. Макрель, селедка, кальмары… чего там только не было. На этом заводе часовая ставка была больше, но если на лососевом платили меньше, зато рыба была круглый год, то на этом сезон был только шесть месяцев и рыба могла быть, а могла и не быть в зависимости от улова. Нет рыбы — нет рабочих часов, а нет часов — нет зарплат.

Мы заполнили анкеты, нам также обещали позвонить, если будут свободные места, и мы потопали обратно к дому, а по дороге мне обрисовали всю ближайшую перспективу существования в цеху.

Чилл — самая тяжелая работа, которая только может быть на рыбном заводе. В среднем двенадцать тонн в день через одни руки. Добровольно туда никто никогда не идет, там постоянно не хватает людей, местные, если их туда переводят, сразу увольняются, потому что в этом месте трое работают за пятерых, заменить меня будет некем и в другие департаменты перевестись оттуда можно только по состоянию здоровья. Короче, я попал…

* * *

— Добро пожаловать в ад! — Супервайзер улыбнулся и похлопал меня по плечу.

Я тут же вспомнил наркоманский притон в Новгороде, где мы забирали Ленкины вещи, и надпись на входной двери. Там была та же фраза. «Видел бы ты настоящий ад», — пронеслось у меня в голове. Позднее я понял разницу между двумя этими местами. Если там был ад моральный, то здесь он был чисто физический. Супервайзер оказался прав…

Это был первый день, когда мы с Катей вышли на работу. Ее тоже взяли. В «пакинг» — цех, где на конвейере потрошат только что убитого лосося. Нам выдали спецодежду, показали, где что находится, и мы пошлепали резиновыми сапогами в направлении своих рабочих мест. В моем департаменте, кроме супервайзера, работали двое его помощников из местного населения, еще один англичанин и литовец, который умел говорить по-русски. Литовца звали Арвидас, и он дорабатывал последние две недели перед тем, как уйти на соседний завод.

Арвидас объяснил мне суть работы, познакомил со всеми и ввел в курс «политической обстановки» в цеху. Меня сразу поставили на ручную погрузку. Так проверяют новичков. Типа, если сломаешься, то сразу, в первый день. Показали, как брать ящики с рыбой и льдом, как и сколько их ставить на поддон и как, в зависимости от наклейки, сортировать.

Ящики на ленте шли очень быстро, и поначалу все было вроде ничего, только вот надписи на наклейках совершенно не радовали глаз: двадцать пять, двадцать семь, двадцать девять килограммов. Постепенно от нагрузки руки начали неметь. С непривычки стали болеть мышцы. Ослабевшие пальцы перестали удерживать мокрые тяжелые коробки, и время от времени они стали выскальзывать из рук и падать на пол. Ситуация обострялась. Все чаще и чаще приходилось собирать рыбу и лед с пола, причем конвейер в такие моменты останавливать не собирался никто. Помощники супервайзера в это время продолжали стоять у ворот на рампу, проверяя чаты в своих айфонах и болтая друг с другом.

— Не смотри на них, — сказал мне литовец. — Они не пошевелятся, даже если ты будешь умирать. Здесь все свалено на нас, поэтому при первой же возможности уходи на другую работу. Здесь остаются либо те, у кого нет выбора, либо те, кто больше ничего не умеет делать. Ты вообще как сюда попал?

— Поехал за любимой женщиной, — огрызнулся я. На тот момент у меня не было ни сил, ни желания продолжать беседу. Особенно сил…

* * *

Любимая женщина тем временем познакомилась в своем цеху с двумя венграми. Один из них был женат, жил в семье и все время поливал женский пол всеми возможными нехорошими эпитетами. Второй тоже был женат, но свою жену оставил в Венгрии и все время обещал ей, что вот-вот заберет ее к себе. В любом случае ни один из них, на мой взгляд, не мог представлять для Кати никакого интереса. Первый был образцовый семьянин, второй — просто никакой. Вот реально никакой. Страшный, худой, неухоженный и абсолютно отвратительный на вид.

Короче, я не знаю, что так привлекло в них мою подругу, но она стала ходить за ними по всему заводу, как на подводке. Доходило до ситуаций, что, приходя в столовую в перерыве, я обнаруживал ее сидящей с ними за одним столом. Обычно все кучковались по национальному признаку, то есть со своими, и наши латвийские столики стояли в другом углу. Тем не менее все чаще и чаще Катя сидела не там, а с двумя венгерскими мужиками.

Мои рижане не понимали, что у нас случилось, и спрашивали меня, как вообще такое может быть. Вроде бы приехали на остров вдвоем, вроде бы все пары на заводе стараются держаться вместе, а у нас с ней, вопреки нормальной человеческой логике, происходит какой-то маразм. Я пожимал плечами, потому что не мог объяснить сложившуюся ситуацию. Просто не понимал, что она творит. Не спорю, Катя всегда была привлекательной девушкой, и, наверное, ползавода облизывались на нее, но если ты приехала сюда со своим парнем, может быть, можно найти в себе силы и не отвечать на знаки внимания со стороны мужской половины? У Кати, видимо, сил не нашлось.

Любые просьбы с моей стороны прекратить флирт хотя бы в моем присутствии, вызывали только возмущение и непрекращающиеся скандалы, мол, это ничего не значит, а я ревнивый осел. В конце концов наступил день, когда ситуация достигла точки кипения.

В обеденный перерыв Катя сказала мне, что остается на овертайм. Она частенько оставалась, чтобы заработать лишнюю копейку, и тогда я ждал ее в столовой, а потом мы вместе ехали домой. Пока я ее ждал, Катя заряжала новые коробки в линию конвейера на завтрашний день, чтобы ранним утром завод был полностью готов к работе. Переодевшись, я поднялся на второй этаж, чтобы сказать, что жду ее в столовой. Несколько рабочих заряжали коробки, но Кати среди них я не нашел.

— Послушайте, а где Катерина? — удивленно спросил я.

— Так она уехала с венгром, — абсолютно спокойно ответили англичане. — Сначала они пришли работать, а потом вместе поехали домой.

Это было как удар по голове. Я выбежал на улицу. Машины не было. Она действительно уехала без меня. Я набрал ее номер. Гудок за гудком хрипел в моей трубке, но на том конце не было никакой реакции. Вот это да! Уж чего-чего, а такого я точно не ожидал. Ну ладно если бы мы поссорились и она пыталась мне что-то доказать, но ведь весь день все было нормально. Сказать, что я был в шоке, это не сказать просто ничего.

Я вернулся за сумкой, снова вышел на улицу и медленно пошел в сторону города. Домой идти не хотелось, я вообще не знал, что мне делать и как жить дальше. Полная зависимость от ее семейства не давала возможности что-либо изменить. Это в Риге я мог развернуться и уйти, а здесь идти было некуда. До района, где мы жили, медленным шагом было пятьдесят минут ходьбы. Я брел по городу, совершенно не понимая, что происходит. Где-то на полпути у меня зазвонил телефон.

— Привет! Звонил?

С первой секунды я даже растерялся. Оставив меня на работе, женщина перезванивает мне через полчаса и как ни в чем не бывало интересуется, звонил я или нет.

— Звонил. Где ты была?

— Дома. Не слышала звонка.

— А ничего, что ты на глазах у всего завода уехала с другим мужиком?

— А что тут такого? Я просто довезла его до города. Я же не знала, во сколько ты заканчиваешь…

Моему возмущению не было предела:

— Не знаешь?! Всегда знала, а теперь забыла?

— Короче, — подвела она итог. — Хватит выдумывать. За тобой приехать?

— Нет уж, спасибо. Я уже дошел! — рявкнул я и выключил телефон.

В голове был полный кавардак. Как она могла так поступить? Почему уехала? Почему с ним? Почему не брала трубку? Злость и недоверие перемешивались с обидой и разочарованием. Наверное, это была даже не агрессия, а какое-то чувство брезгливости, доходящее до тошноты. Обида сменилась чувством безысходности. Мне некуда идти, мне негде больше работать, я здесь совершенно один и полностью зависим от нее и ее сестры. Наверное, именно это и давало ей возможность вести себя именно так, как она себя вела.

Я был обречен. Проходя мимо парома, я тоскливо посмотрел на него и подумал: «А ведь все, что нужно, это просто перейти дорогу и купить билет». Удержало одно — дома оставался мой ноутбук, в котором было слишком много ценного, чтобы просто бросить его. Постояв минут пять, я медленно побрел дальше в сторону набережной. Домой ноги не шли.

На набережной за сетевым магазином всегда есть несколько свободных лавочек, на которых можно посидеть и послушать тихий шелест волн на фоне порыкивания морских котиков, полюбоваться закатом, вспышками маяка на выходе из гавани и еще раз увидеть уходящий в открытое море паром. Бело-синий «Northlink», который сегодня снова ушел без меня.

Дома с порога вместо извинений я сразу получил скандал. Как известно, лучшая защита — это нападение. Я не отвечал ничего. Мне даже не хотелось это обсуждать. Покивал гривой, как цирковая лошадь, и пошел в душ.

* * *

Лучший способ абстрагироваться от неприятностей — это, пока все внизу, закрыть дверь в комнату, достать из сумки ноутбук, надеть наушники и включить любимую музыку или скайп. Отсутствие общения с родными людьми очень сильно дает о себе знать, когда ты находишься от них на огромном расстоянии. Интересно, почему так устроен человек? Мы не умеем ценить то, что есть, и понимаем ценность того, что имели, только когда теряем его? Почему сейчас, работая по четырнадцать часов в день, я всегда нахожу время позвонить домой, а раньше, когда все мои родные находились в пятнадцати минутах езды, я не то что не ездил, даже не всегда звонил им?

Вот и сегодня я опять устранился от окружающих, надел наушники и погрузился в скайп. Но даже во время разговора с сыновьями одна и та же мысль не выходила из головы: «Как жить дальше?» Единственный близкий человек на острове совершил поступок, которому я не могу найти никакого объяснения. Мало того, я теперь даже не знаю, как себя вести. Сделать вид, что ничего не произошло, значит дать ей повод так поступать со мной и впредь, устроить скандал — еще больше усугубить отношения, и тогда не останется ничего, кроме как сесть на паром и уехать домой. Но ведь мы ехали сюда совершенно за другим. Состояние полного непонимания происходящего захватило меня целиком. Утром легче не стало. Я доехал до работы, переоделся и зашел в цех.

— Что с тобой? — удивленно спросил литовец.

— Да так, ничего… Семейные проблемы.

— Ааа, обычное дело, — протянул он. — Остров — это большая проверка отношений. В тяжелой обстановке люди очень быстро показывают свое истинное лицо. Вы либо расстанетесь, либо останетесь вместе навсегда.

— Знаешь, в моем случае, наверное, скорее первое.

— Да ну, мы со своей в первое время тоже все время ругались без остановки, а теперь ничего, — улыбнулся мне он.

— А сколько ты тут?

— Пять с половиной лет…

Из окон соседнего цеха, по лентам транспортера постепенно поползли ящики с рыбой. Я машинально бросал их на поддоны, а в голове продолжали крутиться картинки вчерашнего дня. И тут произошло непредвиденное. Одна из пластиковых коробок после моего броска отскочила от соседней и ударила меня углом в предплечье правой руки. Острая боль пронзила руку, я охнул, схватился за нее и присел за готовый поддон.

— Что случилось? — подбежал ко мне литовец.

— Ударился, ничего, все в порядке.

— Можешь работать?

— Да.

— Тогда вставай, там, на камерах, видно все, надо или работать, или идти говорить, что травмировался. Сидеть нельзя.

— Я не могу ничего говорить, у меня нет контракта, меня сразу уволят.

— Ну тогда вставай. Выбора нет.

Я возвратился на линию и, превозмогая нарастающую боль, снова взялся за работу. Пальцы работали нормально, ничего нигде не хрустело. Значит, ушиб, скоро пройдет.

— Я в прошлом году сорвал спину, — продолжил Арвидас. — Пошел к врачу, тот говорит мне, что надо две недельки полежать дома. А я уже только и мог лежать. Ни согнуться, ни повернуться, скрутило так, что еле дышал. Хорошо машина была. Поехал в госпиталь, взял справку, приковылял на завод, а они мне говорят: «Ну раз ты не можешь работать, то придется тебя увольнять». Это чтобы не платить больничный. Я к тому времени уже у них больше двух лет отработал. Постоянный контракт имел. Так что ты думаешь, уволили. Потерял все бонусы. А через две недели снова взяли на проверочный срок, как будто я у них никогда до этого не работал. Так что смотри, аккуратно, если контракта нет, точно уволят.

К перерыву стало хуже. Я даже толком не мог поесть. Боль была такая, что при попытке держать ложку кисть руки непроизвольно начинала дрожать, и эту дрожь я никак не мог остановить. Еда сваливалась с ложки и падала обратно.

— Чертово рабство! — вырвалось у меня.

— Что с тобой? — Марина, сидящая с нами за одним столом, по-моему лицу поняла, что со мной что-то не так.

— Да ударился сильно. Не знаю, как доработаю до конца дня.

— Ну… — Она нахмурилась. — Надо как-то сказать супервайзеру.

— Ага, — кивнул я ей. — Он мне сразу пинка даст.

Перерыв закончился, и мне оставалось доработать всего несколько часов. Вскоре я понял, что больше не могу ставить верхний ряд коробок. Обычно их грузили в восемь рядов и восьмой ряд получался примерно на уровне моих глаз. До седьмого все было терпимо, но восьмой я больше совсем не осиливал. На уровне плеча боль пронизывала руку с такой силой, что кисть разжималась сама по себе. После того как я уронил третью коробку, помощники супервайзера посмотрели на меня очень подозрительными взглядами.

— Давид, — подозвал я англичанина. — Ты не мог бы помочь мне сегодня и, может быть, завтра. Я ударил руку, и она очень болит. Можешь пару дней ставить восьмой ряд без меня? Я буду вместо тебя ставить подряд два нижних.

— Нет проблем, — сказал мне мой напарник. Правда, о моей просьбе он забыл ровно через четверть часа.

Кое-как доработав, я переоделся и по дороге домой заехал в супермаркет, чтобы купить эластичный бинт. Катя всю дорогу молчала. Наверное, ей не очень нравилась перспектива того, что я могу потерять работу. А я рулил и думал о том, что если бы я в цеху думал о работе, то, может быть, ничего бы и не произошло.

* * *

В магазине мы попали на «редусы». Это такие час-полтора, когда выкладывают продукты с подходящим к концу сроком реализации. Обычно им остается день-два, но их уценяют заранее, причем до невозможности. Десять, двадцать, тридцать пенсов за пакет картошки, пачку куриных ножек, креветки, фрукты и многое другое. В том, что ты это покупаешь, ничего зазорного нет. Местные англичане тоже покупают такое, и никто ни на кого косо не смотрит. Мы набрали всего, чего только можно, и двинули домой.

Дома ждала посылка. Пришли какие-то вещи, купленные в Интернете. В коробке лежали несколько маек, спортивный костюм и кроссовки. По правде говоря, я уже не помнил, когда я последний раз выходил из дома в спортивном костюме, ведь вся моя предыдущая жизнь предполагала как минимум дорогие джинсы, туфли и хорошую рубашку. Здесь же, где на работу в спортивном «прикиде» ходили практически все, я стал резко выделяться из толпы. Тогда Катя сказала, что мне надо срочно что-то прикупить. Я натянул на себя спортивную куртку, штаны, надел кроссовки и повернулся к ней.

— Ну вот, наконец-то ты стал похожим на человека. — Она абсолютно искренне улыбнулась и поправила мне воротник.

— Да уж… — Моему удивлению не было предела. — А я-то думал, что на человека я был похож в рубашке, брюках и туфлях…

После ужина я внимательно рассмотрел руку. Опухоли не было. «Отлично, — подумал я, — значит, что перелома или трещины нет. Утром перебинтую, и будет хорошо».

Утром лучше не стало. Я снова напомнил Давиду про мою просьбу, он кивнул, и мы начали работу по вчерашней схеме. Я ставил один лишний ряд за него, а восьмой ряд ставил он. В моменты, когда боль становилась совершенно невыносимой, я задирал рукав, разматывал бинт и клал руку в лед, которым была засыпана рыба. Через минуту становилось легче. Я быстро бинтовался обратно и становился на линию. Так продолжалось более полутора недель. Заживление шло медленно, потому что как ни крути, а за день через мои руки проходило больше десяти тонн рыбы. Какое тут заживление. Удивительно, что она вообще зажила.

* * *

— Лабас ритас! — Мой литовский напарник уже раскладывает пустые паллеты на полу около линии готовой продукции.

— Привет! А где наше местное чудо? — я спрашиваю про Давида, который работает вместе с нами в цеху.

— Наверное, опять проспал. Опять придется пахать вдвоем на три окна.

— Да нет. Вроде ползет. Хай, Давид!

Заспанный донельзя Давид молча, как будто к нему никто не обращался, подошел и встал между нами у линии.

— Ну ладно, значит не проснулся еще. — Я натягиваю перчатки и хватаю с ленты первую коробку с лососем.

Давид работает на рыбном заводе давно. Гораздо дольше нас. Судя по всему, его не особо хотят брать куда-то еще из-за его болезни. Этот молодой шотландец немного не в себе, и многие его поступки кажутся нам несколько странными. Иногда в самом разгаре ручной погрузки он может запросто развернуться и уйти на двадцать минут в туалет или сразу пойти домой. Ему абсолютно все равно, что мы с литовцем остаемся вдвоем на три ленты, ему плевать, что будет происходить на его рабочем месте после того, как он отсюда уйдет.

А временами он просто впадает в бешенство, хватает коробку с рыбой и запускает ее в стену, потом еще одну в готовый поддон и одну в электрощит над конвейером. После чего спокойно разворачивается и со словами «Я это убирать не буду» снова уходит в туалет. Мы с литовцем нажимаем на «Стоп», собираем лосося, лед и скручиваем оборванные провода на датчиках линии. У нас нет возможности все бросить и уйти. Нас сразу уволят. Поэтому нужно продолжать работать, предварительно наведя порядок хотя бы для того, чтобы не поскользнуться и не упасть на бетонный пол.

— Куда ты пошел, Давид? — спрашиваю я его, когда он в очередной раз разворачивается и идет к дверям цеха, оставляя нас вдвоем.

— Дрочить, — абсолютно нормальный ответ для многих из них.

Коробки для ручной погрузки идут вперемешку с остальными. Все время приходится выхватывать их с линии то тут, то там. Сапоги скользят по мокрому полу, с переполненной линии на пол постоянно падает рыба, в ушах — грохот конвейера и жужжание роботов, бешеный ритм погрузки не дает никакой возможности переброситься даже парой слов. Несмотря на то что это холодильник, комбинезон на спине постепенно становится мокрым, перчатки мокрые насквозь уже давно, все штаны пропитаны рыбьей слизью и кровью, а по лицу течет пот. Мы давно уже сбились со счета и не можем понять даже примерно, сколько поддонов сделано и сколько осталось еще. Время тянется бесконечно долго, и с каждой минутой все чаще появляются мысли, что этот ужас не закончится никогда.

— Ты смотрел заказ на сегодня? — спрашиваю я литовца.

— Смотрел.

— Ну и сколько там?

— Лучше тебе не знать, — вытирая рукавом лоб, смеется он в ответ.

Мало-помалу коробки начинают редеть. Это значит, что скоро перерыв. Можно будет отдышаться, поесть и попытаться привести в порядок мозги. Что-то последнее время я все чаще начинаю задумываться о ситуации, в которую попал.

— Видел газету на доске объявлений? — спрашивает меня в перерыве Вован, доедая четвертую булку.

— Нет, а что там?

— В пятницу нашего повара с раздачи полиция повязала.

Я обернулся назад и увидел, что тот невозмутимо стоит за стойкой.

— Так он же сегодня на работе. Что, уже отпустили?

— Ну да. А в пятницу вечером его поймали в городе.

— За что? — Я никак не могу понять, почему полиция набросилась на молодого человека, который постоянно готовит нам еду.

— А он дрочил под окном какого-то дома. Там девушка переодевалась и до конца не задвинула шторы. А он шел откуда-то и увидел ее голой. Остановился, ну и… — Вован захихикал. — Короче, соседи напротив увидели и вызвали ментов. Те повязали его прямо со спущенными штанами. Теперь во всех газетах пишут.

— А я-то думаю, что сегодня его все как-то странно подкалывают, а он только скромно улыбается в ответ. Ну что ж, прославился паренек…

— Кстати, смотри, сегодня местные будут кушать в долг.

— Это почему? В пятницу же была зарплата.

— А ты не обратил внимания, что они ее почти всю сразу оставили на кассе? Они же каждую неделю питаются в долг. В пятницу рассчитываются и сразу в паб! Все, что осталось, за выходные пропивают, а в понедельник снова едят в долг. И так всю жизнь. У них же, если на счету есть хотя бы пара сотен фунтов, это уже дикие накопления. Здесь такая жизнь. Ладно, я курить. — Вован задвинул стул, выбросил упаковку от булок и ушел на улицу.

* * *

После перерыва к нам в цех зашел англичанин пенсионного возраста и начал мыть стены холодильника из шланга.

— Что это с ним? — поинтересовался я у Арвидаса.

— А это дневные мойщики. Туда обычно ставят тех, кому осталось несколько лет до пенсии. Разок в день ополоснут чистую стенку, а остальное время ходят по заводу руки за спину. Видишь, у него на оранжевом комбинезоне темные пятна в районе ягодиц? Это потому, что у него постоянно руки там лежат, просто они там бывают чаще, чем он ими что-то делает. Если руки не за спиной, то он носит туда-сюда моток веревки. И так весь день. Это чьи-то родственники или знакомые. Кстати, получают они столько же, сколько и ты, — засмеялся он.

— А что за молодежь в соседнем цеху? — не унимался я.

Эти только закончили школу. Тоже валяют дурака. У них ограничение по часам и по зарплате. Но их берут сюда, чтобы они не валяли дурака на улице. Поэтому они валяют его здесь. Пока мы работаем, они играют в догонялки по всему заводу. Причем никто им за это ничего не скажет. Привыкай…

* * *

Однажды я сделал clock out (электронная отметка окончания рабочего времени) и пошел за Катей на второй этаж, чтобы ехать домой. Она частенько заряжала там в линию пустые коробки на завтрашний день. Лишняя копейка за дополнительное время, что еще надо гастарбайтеру для счастья, особенно в ситуации, когда приезжаешь с долгами и их надо как можно скорее отдавать.

— Чего это ты в одиночку вкалываешь? — спросил я со входа у нее.

— Так никто не остался, — запыхавшись, ответила моя подруга. — Местным все по фиг, а наши тоже почему-то ушли.

— Давай помогу!

— Так ты же уже отметился. Нельзя работать после отметки, а тем более без разрешения начальства.

Мне уже говорили, что запрещено оставаться без разрешения супервайзера, и я пошел искать кого-нибудь из руководства, чтобы спросить разрешения помочь. Никого не найдя, вернулся и стал помогать ей. Не мог же я сидеть и смотреть, как Катя в одиночку выгружает целый грузовик.

— Да плевать на эти деньги, что, теперь сдохнуть тебе на этой разгрузке?

— Спасибо. Я завтра подойду к супервайзеру и скажу, что ты работал. Пускай посмотрит на камеры и вручную напишет тебе час.

— Ладно, попробуй. Может, напишет хоть тридцать минут.

Утром мне сказали, что в такой ситуации супервайзер действительно должен посмотреть записи на камере и откорректировать мои рабочие часы. Катя пошла к нему, объяснила ситуацию и попросила добавить мне время. Он внимательно выслушал ее, посмотрел на компьютере запись, кивнул головой и отправил ее на рабочее место. В итоге я не получил ничего. Было даже не обидно, а просто противно. На общем фоне того, в каком масштабе воровалось время на заводе, час подтвержденного времени встал ему поперек горла. Наверное, потому, что я был не местный. Местный бы получил все до минутки. Ведь на каждой камере есть часы.

* * *

За соседней стенкой холодильника находится «Процесс». Это цех, где лосося режут на филе специальной машиной и вынимают из филе кости. Самое интересное, что кости из филе можно вытащить не сразу. Перед этим убитая рыба должна постоять в холодильнике около двух дней, для того чтобы кости отслоились от мяса. День уходит на резку и обработку, день на дорогу через море до Большой земли, день до склада, и день до магазина. Так что свежее филе лосося до магазина идет примерно неделю. Это если до Англии. Ну а если в Германию или Францию, то плюс еще пару дней.

Однажды инженеры в пятницу забыли закрыть уличные ворота в наш холодильник, и в понедельник утром мы просто не могли зайти в цех. Несколько тонн рыбы протухли, кровь из нее вытекла на пол, и вонь стояла такая, что просто тянуло вырвать. Но заводу надо было работать, а офис лихорадочно думал, что теперь с этой рыбой делать. В итоге ее пустили на коптильню. Существует масса рецептов с различными пряностями и специями, которые спасают протухший продукт.

Больше всего досталась девчонкам из «Процесса», они морщили носы и отворачивались, когда разделывали рыбу на филе. Самое интересное, что они даже не догадывались, почему стоит такая вонь. Но в перерыве мы внесли им ясность, что компания не может терпеть убытки. После этого случая никто никого не наказал, и инженеры как ни в чем не бывало продолжили работать на своих должностях.

В коптильне, кстати, тоже происходили чудеса. Однажды мне сказали, что мы будем паковать копченую рыбу для акции в торговой сети. Здесь в магазинах очень часто проходят акции «плати за одну — бери две». В цеху отправки стоял поддон с картонными коробками, покрытыми снегом. Обычно пакетики с рыбой вылетали из окошка коптильного цеха, но сегодня они лежали в картонных коробках на палете. Несколько рабочих доставали из коробок их содержимое и клеили наклейку с датой на несколько дней вперед. Сначала я не понимал, что происходит, но потом, когда пошли в морозильную камеру, доставая очередную заледеневшую коробку, я увидел на ней наклейку с цифрами. Там стоял сентябрь 2009 года, а на дворе была вторая половина 2011. Рыба хранилась в морозильной камере два года, а теперь ее паковали на акцию в магазин, в котором она стоит двадцать пять фунтов за килограмм. Я спросил литовца, что будет с той, которую коптят сейчас. Он ответил, что пойдет в морозилку на место предыдущей.

В само́м коптильном цеху лучшее место — это линия разделки, там, где готовое филе режут на пластинки. Во-первых, там втихаря можно поесть копченого лосося. Если сырого еще можно иногда брать легально, то за копченого сразу увольняют. Поэтому, если стоять спиной к камере видеонаблюдения, можно втихаря его поесть. Во-вторых, на заводе есть один вид обработки, при котором на копченого лосося перед вакуумной упаковкой брызгают бренди. Брызгают вручную, из пшикалки для цветов. Обычно на это место становятся наши и пшикают раз на рыбу, раз себе в рот. Конец смены, как правило, весьма неплох. Местные же туда не становятся потому что они вообще не представляют, как можно пить чистый виски, бренди или водку. Для них это нереально. Хотя три-четыре пинты (пинта — 0,568 литра) пива за вечер и пару бокалов вина сверху — это не вопрос.

Когда надо было паковать готовые пачки с копченой рыбой в коробки, супервайзер старался брать только наших. Потому что там рыба сделана по четырем разным рецептам и паковать ее нужно в разные коробки, перед этим разложив их в четыре разных картонных конверта. Но самое сложное — все время засовывать вакуумную пачку с рыбой в бумажный конверт лицом к «окошку» в конверте. Кроме того, нужно выбраковывать пачки с нарушенным вакуумом. Местные это делали с огромным трудом. Они постоянно ошибались. А магазины выставляли заводу претензии потому, что вместо рыбы в окошке упаковки была видна обратная сторона фольги от подкладки, а в некоторых пачках был полностью нарушен вакуум.

Убойный цех

Если с размаху поставить пластиковый ящик с рыбой на палету, от удара у рыбы что-то происходит в спинном мозгу, и она начинает биться и скакать, несмотря на то, что давно убита и выпотрошена в соседнем цеху. В такие моменты становится немного не по себе. Я уже не говорю о том, что все рабочие из убойного цеха немного странные люди.

Да и чего там удивляться, у кого хочешь поедет крыша, если ты каждый день собственноручно умертвляешь двадцать — двадцать пять, а иногда и тридцать тысяч живых существ, пускай даже это рыба. Огромные ванны, полные крови, вокруг тебя явно не прибавляют романтики, ведь кровь есть кровь, и она всегда красного цвета. А здесь, на отправке, я все чаще начинаю ловить себя на мысли, что работаю в рыбьем морге. Что по линии идут гробы, в которых лежат рыбьи трупы, на гробах наклейки с датой смерти и что мы пакуем эти гробы в какую-то огромную братскую могилу, в которой находимся и сами по себе.

— Эй, Алекс! — голос литовца вырывает меня из фильма ужасов. — Пошли кормить морского котика.

Это уже другой литовец, который пришел работать к нам в цех вместо ушедшего Арвидаса. Его зовут Йонас.

— Ты что, если поймают, уволят сразу. — Я уже в курсе, чем заканчиваются такие мероприятия на нашем заводе.

— Ничего, — отвечает он мне. — Вынесем мимо камер.

Огромные морские котики населяют Шетландские острова с незапамятных времен. Очень часто, когда идешь по городской набережной, они спокойно лежат на берегу и греются на солнышке, распевая басом какие-то только им понятные песни.

— Смотри, они совсем нас не боятся, — однажды сказала мне Катя, когда мы гуляли у берега.

— Конечно, ведь это их берег, — ответил ей я. — Они были здесь гораздо раньше нас и будут после. Это для нас берег чужой.

Несмотря на свои огромные размеры, котик выглядит очень дружелюбно. Он и его сородичи давно освоили всю прелесть лососевого завода, хотя, надо отдать должное, приходят за рыбой в основном старые особи. Молодежь, судя по всему, ловит рыбу сама, а эти почтенные старички просто рассчитывают на нашу доброту. Они вылезают из воды, шлепают по берегу прямо к рампе, где грузятся фуры, ложатся и смотрят на нас преданными собачьими глазами, выпрашивая рыбку.

Кстати, рыбка — это совсем не та салака, которой кормят морских артистов в дельфинариумах. Здесь рыбка — это лосось килограммов так на пять-шесть. Меньше, я думаю, даже не о чем разговаривать, иначе зверюга не накушается и придется идти еще. А так как снова идти за рыбой в цех — это довольно опасное мероприятие и можно вылететь с работы, то лучше рисковать один раз. Так что мы берем рыбину побольше, потихоньку пробираемся мимо камер и выходим на рампу. Благодарное животное хватает лосося и удаляется к воде, а мы с чувством выполненного долга возвращаемся на линию, где супервайзер уже рвет и мечет потому, что наш английский напарник Давид грузит коробки один.

— Ничего, пускай поработает, мы за него и так все время пашем как подорванные, — зло произносит мой новый литовский друг.

Мы становимся рядом с Давидом и начинаем работу. Монотонность и однообразие движений развивают мускулы, но потихоньку начинают убивать мозг эмоции. Зато есть время подумать о чем-то. Раз работа не требует применения ума, нужно занять его чем-то другим. Мой ум все чаще занимают мысли о том, почему я потерял все, что у меня было, и как я очутился здесь.

Я мог предполагать в своей жизни многое, но только не рыбный завод. Если бы кто-то знал, как часто я вспоминаю предыдущие годы. Нормальную квартиру, поездки по миру, интересную работу. Как же было интересно самому придумывать дизайны тюнинговых машин, а потом воплощать их в реальность!

Как приятно было делать что-то новое! Как безумно здорово было что-то создавать, радовать людей. Тогда я и не думать не мог, что настанет время, когда каждое утро нужно будет идти в холодный цех и заниматься тупой монотонной работой, весь день грузить руками тяжелые ящики и переносить все болезни на ногах.

Кстати о простудах. При такой работе она схватывается на раз-два, причем регулярно каждые две недели. Сначала пару часов ручная погрузка, потом час перерыва на роботов, ты стоишь рядом с линией, а разгоряченное тело остывает. И вот вам, пожалуйста: сопли, кашель и больное горло. Больничный? Ну что вы, у нас некому работать. Все, что вам светит, уважаемый Алекс, это не забыть в перерыве выпить растворимый «Колдрекс» и взять с собой таблетки в цех.

А может быть, мне все это за то, что я мало уделял времени своей семье? Может быть, потому, что я не ценил того, что семья была рядом? Может быть, мне дали по-настоящему попробовать, что такое, когда рядом нет сыновей? Судьба загнала меня на край географии и создала неимоверные трудности для того, чтобы я пришел в себя? Упал с небес на землю? Так я вроде не зазнавался и «звездной болезнью» не болел.

А может быть, болел, но не чувствовал этого? Не замечал? Как бы там ни было, меня «приземлили», и посадка была очень жесткой. Я как огромный самолет без шасси со всего размаха врезался в бетонную полосу и продолжаю пропахивать ее носом, двигаясь по инерции и разваливаясь на куски.

Нет! Нельзя разваливаться. Надо взять себя в руки! Это как в армии, в спецназе: «В морской пехоте бывают здоровые и мертвые. Третьего не дано!» Сколько раз на службе были моменты, когда понимаешь, что сил больше нет, но надо стиснуть зубы, отключить ощущения, перестать чувствовать боль, перестать думать про усталость, нужно собрать волю в кулак и дойти до цели. Победить противника, даже если нет сил.

Сейчас этот противник — коробки. Их много, они выматывают меня, я выбиваюсь из сил. Коробки, коробки, коробки, день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем — тяжелые мокрые коробки. Господи, когда же это закончится? Господи, что я здесь делаю? Господи, помоги мне выбраться отсюда, пожалуйста! Помоги!

Постепенно мысли начинает перебивать боль в руках. Как я ни стараюсь аккуратно брать ящики с рыбой, вязаные перчатки очень быстро набирают в себя воду, перемешанную с рыбной слизью и кровью. Сухих перчаток нет. Новую пару дадут только завтра утром, и то — может быть. Руки становятся мокрыми и постепенно начинают леденеть. Несмотря на то что тебе самому жарко, пальцы на руках невыносимо ломит от холода. Если оттянуть пальцем перчатку и подышать внутрь нее, на какое-то время становится легче, но это очень и очень ненадолго. Остальное время, стиснув зубы, боль в пальцах приходится просто терпеть.

Господи, за что мне все это? За что? Неужели я все это заслужил? Единственное радостное событие — горячая кружка с чаем в перерыве. Когда берешь ее в руки, наступает состояние полного блаженства. Ты закрываешь глаза и представляешь себя утром дома на кухне. В Риге. Как будто ты ранним утром сидишь за столом и вспоминаешь страшный сон, который тебе приснился сегодня ночью — сон про шетландский лососевый завод…

* * *

После перерыва, пока все мы ждем запуска конвейера, Давид рассказывает, как он по выходным подрабатывает на такси. Он никогда не работает с нами в выходные, и зарплата у него всегда меньше, чем у нас.

— Мало денег для жизни? — интересуюсь я у него.

— Нет, — ничуть не смутившись, ответил он. — Денег хватает. Просто по выходным, после клубов, нужно развозить много девчонок, платить они обычно не очень хотят, гораздо чаще предлагают рассчитаться с помощью секса. Так что на выходных я очень устаю.

Была середина недели, и до следующих выходных оставалось еще несколько дней, но воспоминания о прошлой смене в такси, судя по всему, не отпускали его до сих пор. Проковыряв небольшую дырочку в пенопластовой коробке с рыбой, он вставил в нее указательный палец и медленно начал водить им вперед-назад. Я не знаю, кого из бывших клиенток он в этот момент вспоминал, но, судя по всему, она произвела на него неизгладимое впечатление.

* * *

В коптильном цеху был такой же принцип отправки готовой продукции, как у нас, только с той разницей, что коробочки весили всего полтора килограмма. Там помощником супервайзера был еще один литовец. Вернее, неофициальным помощником. Стасис работал на заводе семь лет и прекрасно освоил все обязанности своего супервайзера. Последний конечно же не растерялся и быстренько свалил всю работу на литовца, а сам теперь мог отметиться и уехать в город, потому что в цеху ничего не останавливалось, а деньги на зарплату шли.

Не знаю зачем, но супервайзер «коптилки» в рабочее время учил русский язык. Думаю, он ударился в это потому, что Стасис постоянно уверял его, будто на острове со дня на день введут второй государственный язык — русский. Слишком уж много рабочих на заводе говорили по-русски. К тому времени, когда я стал ходить к ним на подработку, начальник отправки копченого лосося уже знал слова «Завтра», «Хорошо», фразы «Говно погода» и «Тудэй до х*я пипл».

Стасис частенько брал меня к себе подработать пару-тройку лишних часов, потому что на заводе ставка была маленькой. Там я впервые увидел Кевина. Кевин был легендарной личностью. Он развлекался тем, что на своей спортивной машине подвозил до дому школьниц, не забыв по пути свернуть на природу и совершить с ними половой акт. Его ловили, судили за секс с несовершеннолетними, но каждый раз отпускали, потому что у него тоже была справка, что не все в порядке с головой. Он выходил и продолжал развлекаться, как и прежде.

— Смотри сюда. — Стасис заговорщицки подмигнул мне и показал на пачке с копченой рыбой надпись «Вес 150 г». — Кевин, сколько граммов рыбы в пачке?

— Сто пятьдесят, — улыбнувшись, ответил тот.

— А в трех?

— Триста пятьдесят!

— А в десяти?

— Примерно килограмм, — серьезно произнес местный половой гигант.

Ему был двадцать один год, работать он пошел с пятнадцати. За пару лет Кевин освоил погрузчик и умело вытворял на нем во дворе различные пируэты, причем иногда такие, что я с моим двадцатилетним стажем вождения не смог бы выполнить даже на легковой машине. Но к сожалению, это было все, что он умел. Остальное были инстинкты.

Как-то раз его поставили к нам в холодильник помогать грузить какой-то большой заказ. Двигался он медленно, постоянно путал коробки и на ручной погрузке только мешал. Помощник супервайзера забрал его от нас и поставил к роботам, где нужно было вывозить готовые поддоны на улицу в грузовик. Чтобы забрать готовый поддон, нужно остановить робота, зайти в зону его работы, вывезти поддон и снова включить робота.

Но Кевин все время путал последовательность кнопок, даже несмотря на то, что их было всего три и все они были разного цвета.

Первое, что происходило после нажатия им на какую попало кнопку, ошарашивало окружающих. Вместо остановки робот брал пустой поддон и с размаху надевал его сверху на полный. Раздавался хлопо́к, во все стороны разлетались рыба, лед и пенопласт, а потом все мы в течение тридцати минут разгребали последствия. Нам нужно было собрать разбитые доски от поддонов, куски пенопласта от коробок, рыбу, перепаковать все заново в двадцать четыре ящика, переклеить наклейки с разбитых коробок на новые и собрать лед. Завод в это время стоял. Когда это повторилось несколько раз, Кевину запретили подходить к роботам. Но это и все, чем он отделался. Если бы такое устроил я, меня бы уволили в тот же день.

Круче него был только Майк, который стоял на весах на линии и клеил наклейки на коробки с рыбой. У Майка не было никаких справок, и внешне он выглядел совершенно нормальным человеком. Его поставили на весы именно по той причине, что на общем фоне местного контингента он выглядел умнее всех. Может, потому, что носил огромные очки.

Наклейка же представляла из себя распечатанную самоклеющуюся бумажку, на которой указан сорт рыбы, ее вес, дата и, кроме всего прочего, штрих-код. Штрих-код — самая необходимая вещь для роботов, потому что это единственное, что они могут прочитать. Если наклейки наклеены не по центру коробки, криво или кверх ногами (так тоже бывает), робот сбрасывает коробку обратно и тогда ее нужно грузить вручную. На пенопластовом ящике, кстати, есть специальная выемка размером с наклейку, для того чтобы рабочему было легче «попасть в цель».

Мне кажется, что с такой задачей могла бы, наверное, справиться даже шимпанзе, но не тут-то было. Майк клеил наклейки как попало, а мы потом весь день переклеивали их на движущихся коробках, и не было такой силы, которая была бы способна заставить его начать это делать ровно и хорошо. Когда я злой как черт прибегал к нему в соседний цех, он улыбался и говорил: «Ok, Sorry» («Хорошо, извините»), но это ровным счетом не значило ничего. Он продолжал делать свою работу в том же духе и не понимал, почему я прибегаю к нему опять и опять. Через некоторое время я понял бесцельность своих хождений и смирился с тем, что для него это просто непосильная задача. Он тупо не может приклеить ее туда, куда нужно. Ну не может, и все.

Если прибавить к этому Майка, приходящего на работу пьяным, после ночи в пабе, тогда роботы просто останавливались и зависали — они не могли прочитать ту ахинею, которую распечатал для них наш загадочный друг. Хорошо, если он вдобавок не обкуривался травкой. Тогда наклейки надо было искать на днище коробки. Смешно? Только не для операторов чилла. В такие моменты наша работа действительно превращалась в ад.

* * *

— Вот же дерьмо! — Я с размаху бью кулаком в электрощит. Время от времени лента конвейера останавливается. Вызванные заводские инженеры приходят, открывают щит и глупо смотрят внутрь. Я уже не говорю о том, что на другой щит уже несколько дней течет вода из кулера, расположенного под потолком, и мне дико страшно стоять рядом с ним на мокром полу. Если что-нибудь закоротит, полностью мокрый цех засветится вместе со мной. Мало того что после вызова гениев инженерии приходится ждать по двадцать минут, так ведь нет никакого толку от их приходов. Решение с первым щитом нашлось случайно, когда после очередной остановки литовец в сердцах треснул по щиту кулаком. Все включилось и заработало, а мы с тех пор перестали вызывать инженеров.

Супервайзер, правда, поначалу ругал нас за плохое отношение к имуществу, но позже, когда ему самому осточертело ждать инженеров, тоже стал бить кулаком по щиту. Со вторым щитом проблему решили, прочистив водосток. Правда, инженеры сделали это только через десять дней.

Иногда бывает, что одна из двух цепей транспортера слетает с зубчатого колеса. В этом случае нужно нажать на «Стоп», накинуть цепь на два зуба, как в детстве на любимом велосипеде, и нажать на «Пуск». Процедура занимает не более двадцати секунд, и завод снова гудит. Но если тебя угораздило вызвать инженера, готовься к получасовой остановке. Они разберут пол линии, снимут все зубчатые колеса, вставят их в цепи и будут долго и мучительно надевать обратно на ось. Хорошо, если они при этом не забудут взять с собой на вызов весь необходимый инструмент. Если забудут — это еще минут двадцать на то, чтобы сходить и принести его из мастерской.

Шотландский быт

В один из вечеров, в день рождения Вовы, мы сидели на кухне и приговаривали вторую бутылку виски. С Мариной он переругался еще утром, поэтому она наотрез отказалась готовить что-либо к празднику и накрывать стол. Наш именинник в свои двадцать четыре года умел готовить только два блюда. Макароны и салат оливье. Так как макароны он и так варил почти ежедневно, то сегодня решил побаловать себя оливье с курицей. Думаю, салат вполне мог бы получиться, если бы Вован сначала его приготовил, а потом начал отмечать. Но так как праздник начался раньше салата, то в последнем курица оказалась порезана вместе с костями, а луковицы покрошены на восемь частей.

Это было незабываемое блюдо. Его «остроту» и оригинальность сглаживал только алкоголь. Но в алкоголе тоже были свои отрицательные моменты. Не знаю почему, но Вовчик считал себя в прошлом выдающимся бандитом и, когда напивался, начинал на всех «быковать». Практически каждая его пьянка заканчивалась скандалом, потому что остановиться он не мог, после первой бутылки ничего не помнил и абсолютно со всеми, невзирая на возраст, пол и степень родства, пытался выяснять отношения.

В этот раз, хорошо приняв на грудь, он начал рассказывать про то, как он когда-то со своей братвой регулярно душил «коммерсов». Разводил их, кидал, ставил под крышу и отжимал фирмы. Перед моими глазами мгновенно возникли новгородские события. Я совершенно отчетливо помнил таких же отморозков, которые приезжали ко мне в офис и постоянно требовали деньги. Возможно, именно из-за этих, с позволения сказать, «людей» начались мои злоключения, после которых я попал сюда.

— Слышишь ты, чмо! — не выдержал я. — Да что ты вообще из себя представляешь, чтобы говорить об этом! Чего ты добился в жизни, кроме того, что научился воровать!

— Перестаньте! — Катя вскочила со стула и встала между нами. Она была в курсе моих российских неприятностей и прекрасно понимала, что я не шучу и всего лишь несколько мгновений отделяют Вову от удара стулом по голове.

— А че ты там! Че ты гонишь! — Вован не унимался.

— Леш, не надо, ты ведь понимаешь, что нам некуда идти, а это их дом, — шепнула мне на ухо подруга.

— Понимаю, — огрызнулся я, — но это не дает ему повода меня оскорблять!

— Слышь ты, урод! — Внезапно вошедшая Марина поняла, что ситуация на пределе, и дала Вове направляющего пинка. — А ну-ка, собрался и пошел спать! Что ты лезешь к людям?

— Ладно, ладно. — Вован медленно поднялся со стула и пошел в спальню.

— Знала бы, никогда не села бы в твою новую «БМВ» в Риге. Подвез меня гад… до рыбного завода.

Они познакомились в Риге, когда Марина стояла на остановке, а Вова ехал мимо. Он предложил подвезти ее до дома, потом они стали встречаться, а через какое-то время вместе уехали в Шотландию, потому что в Риге работы не стало, а кредиты надо было платить. По крайней мере так я понял из рассказов Кати. «Бумер» банк отобрал еще в Латвии, но платили они за него до сих пор.

— Слушай, как вы тут живете два с лишним года? — вполне серьезно спросил я Маринку после того, как главный виновник торжества уполз спать.

— Да в целом ничего. Жить можно. Сам видишь.

— Ну а уехали из-за кредитов?

— Да, из-за них. Набрали в свое время, а потом не стало работы. Банки начали наезжать, пришлось как-то выкручиваться. Подружка посоветовала ехать сюда. Она уже давно здесь работает со своим парнем. Правда, они приезжают на сезон на соседнюю фабрику. Полгода здесь, полгода дома. Ну а мы с Вовой попали на этот завод, здесь рыба постоянно, можно работать все время, решили оставаться на нем.

— Все еще платите?

— Да. Еще долго. Но здесь хоть остаются деньги на жизнь. Дома, после выплат по кредитам, не оставалось ничего.

На следующий день был выходной. Вован, чтобы сгладить обстановку, уже сходил за двумя букетами цветов для сестер и бродил по дому молча, потому что не помнил, что он вчера натворил, но точно знал — что-то не то. За два букета он был сразу прощен, Маринка начала с ним разговаривать и даже приготовила поесть. А мы решили прогуляться и посмотреть остров. День выдался солнечным, а такую возможность надо реализовать сразу и не раздумывая. Кто знает, когда долгожданное солнце появится вновь?

Мы поехали на север к Атлантическому океану. До этого я ни разу вживую не видел океан, и было интересно, какой он. Узкий серпантин дорог на огромных холмах время от времени переходил в узкие реверсивные дорожки с множеством «карманов», в которые приходилось постоянно нырять, чтобы пропустить встречный автомобиль. Доехав до маяка на крайней западной точке острова, мы припарковались на площадке у края обрыва, вышли из машины, и тут глазам открылось незабываемое зрелище. Огромные прозрачные волны с грохотом и пеной разбивались о вертикальные гранитные скалы и снова откатывались назад, чтобы набраться сил и атаковать неприступное побережье, вставшее на их пути.

— Говорят, тут много косаток, — сказала Катя, прижавшись ко мне, чтобы хоть как-то спастись от пронизывающего ветра. — Может быть, нам повезет их увидеть…

— Может быть. Лично я видел их когда-то в кино. Был какой-то фильм про влюбленного кита-убийцу, который сожрал всех мужиков, убивших его подругу, а потом охотившихся за ним.

— Помню. Старый фильм какой-то. Я тогда совсем маленькая была.

Начинало темнеть. Окончательно промерзнув на атлантическом ветру, мы забрались в машину и поехали в сторону дома. Солнце уже скрылось за горизонтом, и начинал накрапывать мелкий дождик. Огромные стада баранов разгуливали вдоль дорог, поэтому приходилось очень аккуратно ехать, постоянно ожидая того, что любой из них может выскочить под колесо. Катя рулила, дети на заднем сиденье хрустели чипсами, а я откинулся на сиденье и закрыл глаза…

* * *

На следующий день на завод должна была приехать санитарная комиссия. Вообще комиссии на заводе бывают довольно часто, и об их появлении мы узнаем по тому, как супервайзер из отдела контроля качества начинает носиться по цехам и судорожно раздавать всем средства индивидуальной защиты и проводить короткие инструктажи. Средства защиты — это белые тонкие шапочки на голову, а для тех, у кого есть борода или легкая небритость, — синяя сетчатая маска на лицо. Это для того, чтобы волосы не упали в готовую продукцию. Бородатых у нас много. На острове их вообще много. Может, это традиция, а может, просто холодно.

Хотя сказать, что на острове дико холодно, нельзя. Сыро, ветрено — да. А снег я вообще за всю зиму видел всего несколько раз. Он выпадает сантиметров на пять, и это полностью парализует жизнь. Многие местные не могут доехать на работу, а те, кто доехал, берут на полдня выходной для того, чтобы засветло доехать до дома. Где-то я, конечно, их понимаю, ведь многие даже не ставят на свои автомобили зимнюю резину. Нет смысла, потому что зимой зачастую температура не опускается ниже +8. Гораздо дешевле несколько дней посидеть дома, чем покупать дорожные покрышки и платить бешеные бабки за их монтаж.

В отличие от местных, в такие дни мы легко добирались до завода даже на летней резине, потому что с нашими зимами, где полтора метра снега — норма жизни, мы вообще не считали это проблемой. Ну воспитаны мы так — ходить на работу в любых условиях, а уж тем более когда у тебя нет постоянного контракта и любой твой проступок может повлечь за собой репрессии, вплоть до выставления за порог.

Второй пунктик, влияющий на посещаемость, это наша психология, настроенная на «произвести максимально хорошее впечатление на работодателя». Этому нас тоже научили с детства. Поэтому в любом состоянии мы идем, едем, ползем и бежим на работу. Мы с первого дня воспринимаем наших работодателей как людей, которые по достоинству оценят нашу старательность, пунктуальность и положительное стремление быть лучше других. И они ценят. Когда я увольнялся с завода, в рекомендательном письме была одна строчка, характеризующая меня как хорошего работника: «За все время работы его посещаемость работы была просто идеальной». Я ничего не делал для того, чтобы как-то впечатлить нашего менеджера. Я просто ни разу за 7 месяцев не опоздал. Но об увольнении позже. Сейчас мы ждем комиссию.

Судя по тому, как носится с масками по заводу Джордж (супервайзер из контроля качества), проверяющие уже где-то рядом. Я всегда с интересом смотрю на этот процесс, потому что мой мозг абсолютно отказывается понимать, как волосы с моей головы, на которую до бровей натянута теплая вязаная шапочка, могут попасть на рыбу, которая лежит в закрытой и упакованной пенопластовой коробке. И каким образом защищает рыбу тонкая белая шапочка, надетая под вязаную. Так же я не понимаю, зачем надевать «намордник» на бородатого работника, который вывозит обмотанные упаковочной пленкой поддоны в грузовик, и зачем надевать защитную шапочку от волос человеку, у которого абсолютно лысая блестящая голова?

Тем не менее мы нацепили все, что нам принесли, и в этот же момент распахнулись двери. Вошла комиссия, состоящая из пяти человек, и, подойдя к роботам, остановилась в оцепенении. Вошедшие широко раскрыли глаза и потеряли дар речи. Две огромные механические руки с ярко-красной надписью Kawasaki, точно укладывающие коробки на поддоны, и огромный цветной монитор произвели на проверяющих незабываемый эффект.

— Да-да! Это роботы! Какое чудо! Не может быть! — вполголоса иронично проговорил помощник супервайзера Дэниел, стоявший рядом со мной. — Гребаные дикари. Такое ощущение, что живут лет на двести обратно.

В отличие от местного шотландского населения, Дэниел — англичанин. Молодой парень из Кента приехал на остров за любимой девушкой. Она и его пятилетний сын — это все, что держит его здесь. Островитяне относятся к нему достаточно спокойно, несмотря на традиционную ненависть к англичанам, которые в свое время «приняли» их в Соединенное Королевство, утопив всю страну в крови. Дэниел тоже довольно спокойно относится к ним, но иногда бывают моменты, когда эмоции вырываются наружу, и тогда можно стать невольным свидетелем вековой вражды английского и шотландского народов.

В отличие от остальных, Дэниел — самый воспитанный малый среди помощников супервайзеров. Это единственный человек, который в перерывах сидит в офисе с книжкой, и только с ним можно поговорить о чем-то еще, кроме порнухи, травки, пива, футбола и галлюциногенных грибов.

— Почему ты никогда не ходишь обедать в столовую? — спросил я его однажды, уходя на перерыв.

— А тебе там самому нравится? — мгновенно ответил он.

— Нет, но там я могу погреть свою еду.

— А я обхожусь сэндвичами. Не могу находиться в одном помещении с этими животными…

Где-то в глубине души он прав. Но у него есть офис. А у меня остается только столовая. Зато там всегда можно насладиться великолепным коллективом с полным отсутствием какой-либо культуры поведения не только за столом, а в и обществе в целом. Там все кучкуются по группам. Убойный цех сидит за своим столом, поляки собираются отдельно, литовцы тоже сидят своей компанией, а у нас — маленький латвийский столик, самый ухоженный и чистый, примерно как и у Литвы. Местные занимают второй зал, и именно оттуда постоянно доносятся звуки дикого ржания и раскатистого рыгания. Самое удивительное, что вышеуказанными музыкальными способностями обладает не только мужская половина персонала. Двое тетушек со склада рабочей одежды нисколько не отстают от коллектива в разнообразии музыкальных композиций. Их насытившийся обедом организм выдает то сверху, то снизу невероятные сочетания звуков, которые, по правде говоря, удивляют не только нас.

* * *

Катя травмировала подъем правой ноги. Разгружая очередную фуру коробок, ударилась о металлическую рельсу на линии. Я еле-еле дотащил ее до машины, сел за руль и повез домой. Дома стало еще хуже. Нога распухла и сильно болела. Честно говоря, я даже не представлял, как она завтра поедет на завод. Маринка сказала ей, что с утра надо отпроситься у супервайзера и идти к доктору. На том и порешили.

Это было первое общение Кати с больницей. Врач внимательно осмотрел ногу, дал направление на снимок и выписал справку, в которой указал, что пациентке необходимо лечение, что работать она не должна и что все, что ей сейчас положено, — это покой, пока опухоль не спадет.

В отличие от врача, супервайзер на тот момент имел собственное мнение, которое в корне не совпадало с заключением, написанным в справке. Он велел Кате отправляться в цех, потому что сегодня многие не вышли на работу, и если уйдет и она, то на конвейере никого не останется. Не первый раз мы столкнулись с таким отношением. Для местных было в порядке вещей, проспав на работу, дотянуться до мобильника, набрать номер супервайзера и сказать, что его сегодня тошнит и он не в состоянии выйти на работу. Тошнит от болезни или от вчерашней пьянки — никогда не имело никакого значения, но если кто-то из наших с утра попадал на завод, он должен был работать в любом случае, даже если действительно был болен. Позвонить и не прийти, как местному, можно было только тем, у кого был постоянный контракт, но никто не гарантировал, что он не получит за это warning (предупреждение).

Нам же, для того, чтобы нас уволили, достаточно было всего трех предупреждений. Для местных в этом вопросе ограничений не существовало. У Давида было несколько десятков предупреждений, но это не мешало ему опаздывать на работу, уходить раньше времени, а иногда и вообще на нее не приходить. К чему переживать за что-то? Кроме него в цеху есть Алекс и Йонас, которые приходят вовремя каждый день, и есть супервайзер. Супервайзер главный, вот пускай и решает, кем Давида заменить.

Катя, прихрамывая, отправилась в цех и доработала мучительную смену. А в конце дня начальник решил ее добить. Он сообщил, что сегодня придут две фуры пустых коробок, поэтому она должна остаться и зарядить все на завтрашний день. На попытку напомнить ему о больной ноге он отреагировал молниеносно: «Не останешься — овертаймов (сверхурочных) больше не получишь никогда».

Второе знакомство с местными больницами было более впечатляющим. Оно случилось, когда Катиной дочке пришло время делать плановую операцию на глазах. В отличие от родины, здесь эти операции оказались совершенно бесплатными. Маму вызвали в местный офис Национальной службы здоровья и сообщили, что операция для дочки бесплатная, но на острове ее сделать нельзя. Надо ехать на материк, и что самое удивительное — за счет государства.

— Мы оплатим вам билеты на паром, такси до больницы, обратно из больницы до порта вас довезет специальный микроавтобус, и вы снова сядете на паром. — Чиновник достал какие-то бумаги и приготовился их заполнять.

— Простите, моя дочка очень плохо переносит паромы…

— Нет проблем. — Он даже не дал договорить ей до конца. — Полетите самолетом.

В Абердине Катю встретила огромная детская больница с вежливым и обходительным персоналом. Ребенка положили в палату с регулируемой джойстиком кроватью, огромным телевизором, компьютером, Интернетом, игрушками, книжками, фруктами, йогуртами и невероятными завтраками, обедами и ужинами, а мама жила в специальной гостинице для родителей при больнице, и там тоже все было бесплатно, кроме еды. Когда они вернулись, им еще заплатили деньги за бензин, потому что до аэропорта на острове Катя ехала на своей машине. То же самое было и во второй раз, когда надо было съездить на послеоперационное обследование. Только в этот раз вместо самолета был оплаченный паром.

После инцидента с супервайзером Катя уволилась. Ей выплатили какую-то большую компенсацию от государства, возмещающую маленький доход за прошлые годы в Латвии, и она решила, что лучше будет сидеть с детьми вместо Маринки. С двумя своими и одним ее. А Маринка вместо нее пошла на завод. Вакансия-то освободилась.

* * *

Сегодня длинный день. Потихоньку начинаются предрождественские заказы на рыбу. Супервайзер сказал, что будем работать часов до десяти. С точки зрения денег это хорошо. Четырнадцать часов в день. С точки зрения усталости… Наверное, лучше об этом не думать. Время тянется бесконечно. Жужжание роботов и монотонный грохот цепей на конвейере… Коробки, коробки, коробки… Наконец все стихает. На часах без двадцати двенадцать… Ну немножко промахнулся. На пару часов. Несколько поломок линии, опоздавший третий корабль с рыбой… Бывает…

Предвкушение раздевалки с теплой сухой одеждой начинает потихоньку расслаблять, но разум заставляет собраться и сконцентрировать силы для последнего рывка. Все, что нужно, это выключить оборудование и навести минимальный порядок в цеху. Но тут на склад забегает Ваен. Это уже немолодая тайка лет пятидесяти, которая выглядит максимум на тридцать и, несмотря на свой возраст, очень озабочена сексом. Каждый вечер перед тем, как пойти домой, она обязательно прибегает к нам и начинает хватать всех молодых парней за их «достоинство» прямо через комбинезон. Девчонки в ее цеху тоже не обделены вниманием, только их она хватает за попу.

В обеденные перерывы Ваен показывает на телефоне свои откровенные фотографии и постоянно жалуется, что у нее нет бойфренда. Однажды в такой момент один из поляков совершенно искренне предложил ей помочь с половым вопросом. Ваен согласилась и предложила ему вечером прийти и выполнить «супружеский долг». Поляк пришел, но через двадцать минут нагрянула полиция, и беднягу увезли в участок по обвинению в попытке изнасилования. После этого помощь ей никто больше не предлагал.

Она медленно подходит ко мне, улыбаясь и глядя на меня лукавыми раскосыми глазами. Все уже разбежались по углам, и только я стою́ в середине зала. Я несколько раз медленно качаю головой из стороны в сторону.

— Даже не думай. — Мой голос полон решимости.

Я знаю, что, если я позволю сделать это один раз, это будет повторяться каждый день. Ваен останавливается, несколько секунд смотрит мне в глаза, а потом, звонко рассмеявшись, убегает за прокравшимся за ее спиной помощником супервайзера. Наверное, она теперь будет считать меня ненормальным. Ну или человеком с полным отсутствием юмора. Ну и ладно. Это ее проблемы, я устал как собака и очень хочу домой…

Надо что-то менять

Прошло шесть месяцев сумасшедшей пахоты. Приближались Рождество и Новый год. Работа на заводе пошла вообще без выходных. Каждый день мы выходили в восемь утра и приходили домой в одиннадцать часов вечера. Говорят, что это самое напряженное время и что больше всего рыбы завод перерабатывает именно в декабре. Мы работали как лошади, оставляя время только на сон и еду, а выходные получить было практически невозможно, несмотря на то, что у всех уже был постоянный контракт.

В году тебе положено определенное количество оплаченных выходных дней, и если ты не выберешь их до конца календарного года, они «сгорят». Поэтому лучше их отгулять, но супервайзер просто не подписывает holiday request (заявку на выходные), объясняя, что если кто-то уйдет отдыхать, у него будет некому работать в цеху. «Отдохнете на Рождество. Там много выходных. А деньги за выходные получите в качестве зарплаты», — стандартная фраза, которую он озвучивал нам раз за разом.

Деньги — это, конечно, хорошо, но организм тоже не железный, тем более что грузим мы не плюшевых мишек, а по пятнадцать тонн на нос тяжелого лосося в день. С горем пополам мы дотянули до Рождества и ушли на долгожданные праздники. Хорошая погода, державшаяся несколько последних рабочих дней, начала резко ухудшаться, и мы с Катериной решили, что пока она не испортилась окончательно, нужно выехать на природу. Прогулка удалась, мы много гуляли, фотографировались, а когда приехали домой, я решил послать отцу и сыновьям несколько сегодняшних фото.

Я скачал их с фотоаппарата в ноутбук, открыл и… На фоне удивительных пейзажей стоял осунувшийся похудевший измученный человек с серым лицом и тоскливыми глазами. Улыбка выглядела натянутой и абсолютно неживой. Это был я.

Папа на другом конце Интернета с нетерпением ждал картинки с прогулки, а я сидел и раздумывал, стоит ли ему такое посылать. В конце концов я закрыл фотографии и пообещал ему прислать только виды природы и морского прибоя около островов.

Мысли о том, что надо искать другую работу, посещали меня уже не раз. Мой вид на фотографиях с прогулки заставил меня задуматься об этом еще раз, и задуматься серьезно. Ни один человек не сможет постоянно выдерживать такие нагрузки. Тот, кто поздоровее, тот сломается позже, тот, кто послабее, — уйдет первым. Вопрос только в том, уйдет здоровым или подорвется так, что потом на лечение не хватит никаких средств. Я спрашивал ребят, которые проработали на заводе по нескольку лет, о том, есть ли какие-то варианты с другой работой на острове. Ответ был однозначным: только другой рыбный завод.

Разница только в том, что если на этом заводе есть постоянная работа и можно нарабатывать часы, то на других заводах часов нет, потому что здесь мы перерабатываем лосося с ферм, а другие работают с дикой рыбой. А там как повезет. Поймают рыбу — будет работа, не поймают — нет. На судоремонтных заводах тоже есть работа, но туда попадают единицы. Это те, кто либо имеет специальность, либо имеет знакомых. Но и в том, и в другом случае требуется хорошее знание языка, а для этого нужно прожить здесь хотя бы пару лет.

При мне был только один случай, когда одного литовца взяли почтальоном. Это была ставка восемь фунтов в час, и это было счастье. И все бы ничего, только до этого он проработал на рыбном заводе пять с половиной лет. А я проработал шесть месяцев и думаю, что дольше года с такой работой не протяну без последствий. Надо было что-то менять. За короткий срок я уже потерял десять килограммов и не видел никаких предпосылок для того, чтобы они вернулись обратно. При зарплате в 6,55 в час единственная возможность выжить — это работать по 50–60 часов в неделю без выходных. Ну и сам остров. Постоянная оторванность от Большой земли. Невозможность куда-то поехать, куда-то сходить, да хотя бы просто съездить домой. Попасть отсюда в Ригу — это целое путешествие Синдбада. Причем за совершенно сказочные деньги. Плюс постоянное отсутствие солнца, безумный ветер и вечный дождь. Неудивительно, что тут многие все время пьют, курят траву и едят галлюциногенные грибы. У кого хочешь поедет крыша от такой обстановки. И я не хотел, чтобы она поехала и у меня.

Вариантов было немного. После рыбного завода на острове тебя, как правило, возьмут только на рыбный завод. Больше ты нигде не нужен. Сделать что-то свое? Да кому и что тут нужно на острове с двумя продуктовыми магазинами и двадцатью двумя тысячами человек?!

Оставалось одно. То, чем я занимался в России. Только теперь не руководителем, а самым что ни на есть простым рабочим. Ламинатором GRP[1]. GRP — это стеклопластик, из которого мы в России просто творили чудеса. Знал ли я эту технологию? Безусловно! Только производство это всегда было очень вредным. Надо выбирать: холодный цех и несколько десятков тонн рыбы каждый день или теплое помещение, где весь день дышишь парами полиэфирных смол и стекловолоконной пылью? Чаша весов колебалась недолго. Я зашел в Интернет и посмотрел зарплаты ламинаторов в Англии. Здесь было где разгуляться.

Восемь фунтов, которые на острове платили почтальону, в данном случае были только начальной цифрой, а верхняя планка зарплаты ламинатора переваливала за двадцать пять. Раз так, надо решаться! Главное — сдвинуться с места хоть куда-нибудь. Дальше будет видно.

Мы составили CV и для пробы отправили в маленькую местную компанию, которая работала со стеклопластиком здесь. Реакция последовала мгновенно. Мне ответили, что у них сейчас нет вакансий, но такого специалиста, как я, они были бы рады видеть у себя в любое время. Действительно, регалий у меня было более чем достаточно. В свое время я был руководителем предприятия и одновременно главным технологом, прошедшим обучение в шведской компании и проработавшим по специальности довольно длительный срок. Перечитав ответ более внимательно, мы поняли, что на данный момент у них нет вакансии технолога, а предложить мне место простого ламинатора было бы некрасиво с их стороны.

— Ладно, попробуем материк, — сказала Катя. В конце концов мы все равно хотели выбираться отсюда.

— Хорошо, пока я буду на работе, разошли CV по фирмам, которые я сейчас найду.

Я сел за компьютер и через пару часов сделал файл с огромным количеством компаний. Некоторые из них я помнил наизусть. Еще бы, как можно не знать ведущие мировые имена, работающие по твоему профилю? В списке были те, кто занимался автоспортом и автомобильным тюнингом, строил корабли и яхты, лопасти для ветрогенераторов, емкости и все остальное, что делают из композиционных материалов. А в списке кораблестроителей была одна знакомая крупная компания с юга Англии, которая производила люксовые моторные яхты. Мощные двигатели, роскошная отделка, блеск золота и хрома — кто же не мечтает хоть раз прикоснуться к такому произведению искусства? Этот сайт я мог набрать по памяти в поисковике, даже если бы меня разбудили в два часа ночи.

«Самая дешевая яхта — миллион двести фунтов. Самая дорогая — пятнадцать. Самая большая компания в Великобритании. Круче, наверное, нет. Яхта Джеймса Бонда. Агента 007». Господи, круг замкнулся! Это ведь те слова, которые я тогда произносил на своем производстве в России, сидя за компьютером в офисе!

Теперь я снова сидел за компьютером и снова смотрел на этот сайт, только на далеком северном острове. Писать им? Или не надо? Я поставил эту компанию последней в списке. Слишком большое имя. Чтобы попасть туда, кроме желания наверняка потребуются какие-то сертификаты, дипломы и подтвержденный опыт работы. Я отдал список Катерине и с грустной усмешкой сказал:

— Помнишь, когда-то я рассказывал тебе про эту фирму? И что, работая в России, мечтал, что моя компания когда-нибудь тоже станет такой. А теперь я отправляю туда свое CV. Будет смешно, если они ответят первыми.

* * *

В первый день ответили самые маленькие. Те, у кого были совсем небольшие фирмочки или семейный бизнес. Невероятно, но самый вежливый ответ пришел из «Мерседес Макларен Формула один». Они поблагодарили за присланное CV и сказали, что у них набор на конкурсной основе. Лучшие, кого они выберут, будут приглашены на интервью, но в любом случае мое CV теперь будет находиться в их базе данных. Наверное, оно там лежит до сих пор. «Мерседес» придал уверенности. А к вечеру пришел ответ с юга.

В письме выражалась благодарность за присланные данные, но так как набором персонала у них занималось агентство, мне дали адрес агентства и предложили переслать все туда. Было уже позднее время, и Катя обещала написать письмо в агентство завтра с утра.

О том, что ответ из агентства пришел ровно через четыре минуты, я узнал только в обеденный перерыв. Мобильниками во время работы пользоваться было нельзя, но когда я выходил из раздевалки, телефон в кармане у меня просто разрывался на части.

— У них двадцать пять вакансий! Спрашивают, готовы ли мы переехать в Пул? — Мне казалось, что Катерина сейчас выпрыгнет из трубки.

— Кать, а где это — Пул? — Я, честно говоря, понятия не имел, что это за город. Знал, что где-то на юге Великобритании, но не больше.

К моему возвращению домой она провела полную разведку. Оказалось, что это город в графстве Дорсет, недалеко от столицы кораблестроения Саутгемптона, из которого 100 лет назад ушел в свое первое и последнее плавание знаменитый «Титаник». Катя открыла мне картинки в Google, и я увидел небольшой город на берегу огромной лагуны, пальмы, белые песчаные пляжи и прозрачное, как бассейн, море.

— А здесь что, есть такие места? — Я не мог поверить своим глазам.

— Видимо, есть. — Катины глаза тоже были размером с чайные блюдца.

— Едем? — Улыбку было сдержать все труднее и труднее.

— Это моя мечта… — прошептала подруга.

— Ну тогда пиши, что готовы. Хотя, если честно, я с трудом представляю себе весь этот процесс.

* * *

На заводе новость о том, что я нашел другую работу, была воспринята неоднозначно. Литовцы с латышами пожимали плечами и говорили, что это хорошо. Зато у местных новость произвела эффект разорвавшейся бомбы.

— Пул? Дорсет? «Сансикер»? — Они выпучивали глаза и начинали хлопать меня по плечам. — Это же fucking paradise (гребаный рай)!

Вован быстренько провел несколько консультаций и выяснил, что очень многие местные мечтают жить в этом графстве, потому что это считается лучшим местом для жизни во всей Великобритании. Здесь самый теплый климат, самое теплое море, и даже многие лондонцы стараются приобрести второе жилье именно тут.

Оставалась самая малость. Агентство требовало, чтобы я выехал в Пул как можно скорее, а в условиях моего нынешнего контракта был пункт, что перед увольнением я должен отработать на заводе не менее двух недель. Был вторник. Агентство настаивало на пятнице. Мы постарались оттянуть визит на понедельник, хотя спорить не хотелось совсем. Это был хороший шанс, и ни в коем случае нельзя было его упустить. Надо было идти к Дженни. Просить ее уволиться без отработки двух недель. Только она могла решить, отпустить меня раньше срока или нет. Перед перерывом я поговорил с супервайзером и рассказал ему про новое место работы. Он не сильно впечатлился от региона, но моя будущая зарплата привела его в полное изумление.

— 11,35 в час? — Его глаза округлились. — Это же больше, чем у меня здесь!

— Ну да. Хорошая ставка, — я пожал плечами, — соответственно заводу.

— Надо ехать. — Он одобрительно кивнул.

— Надо. — Я понимал, что настало время сказать самое главное. — Мне надо ехать в эту субботу.

— Хм… в эту?

— Да, Джон. В эту. Ты же понимаешь, что это очень хорошее предложение и что у меня не будет выбора, если ты мне откажешь.

— Да я-то справлюсь, а что тебе скажет Дженни? С ней будет тяжелее всего.

Наставления Вована у кабинета менеджера по персоналу были короткими и ясными:

— Если скажет «нет», просто собирайся и уезжай. Второго такого предложения может уже не быть никогда. Максимум, что тебе сделают, не напишут рекомендательное письмо.

Я собрался с духом и постучал.

— Да-да!

— Доброе утро, Дженни, у меня две новости. Я нашел хорошую работу по моей специальности. Это Пул, Дорсет. «Сансикер». Завод люксовых яхт.

— О, поздравляю! — Дженни расплылась в улыбке. — Я знаю эту фирму — это биг-босс. Очень большое имя в Великобритании, известная на весь мир компания, лицо страны. Это очень большой успех, что они заинтересованы в тебе.

— Но есть еще одна новость. Я должен там быть в следующий понедельник.

Дженни взглянула на меня поверх очков:

— И что ты хочешь этим сказать?

— Поймите, это мой единственный шанс. Второго предложения от них скорее всего никогда уже не будет. Я говорил им, что у меня контракт и что я должен отработать две недели, но они не слушают. Супервайзер сказал, что понимает меня и что справится.

— Справится? — Дженни задумалась на несколько секунд. — Ну что ж, если говорит, что справится, пускай справляется. Я не против. Тем более я читала твою анкету при приеме на работу, и я знаю, что рыбный завод — это не для тебя. А ты не для него…

— Спасибо! — выдохнул я.

— Погоди, не убегай. Тебе наверняка понадобится рекомендательное письмо. Я подготовлю его до пятницы, до твоего последнего рабочего дня у нас.

Вован ждал меня в коридоре, переминаясь с ноги на ногу:

— Ну что, отказала?

— Да вообще никаких проблем! Я ей все объяснил, и она согласилась отпустить меня в пятницу. Даже напишет рекомендательное письмо.

— Ну ты везунчик! С ней вообще никто никогда договориться не может.

Вечер после работы пришлось посвятить поиску билетов и бронированию отеля в Пуле. Выбраться с острова само по себе всегда было проблемой, а сейчас нам предстояло состыковать весь путь из самой северной точки Великобритании в самую южную и желательно за один день. У меня на все были только суббота и воскресенье. Суббота на сборы, воскресенье на дорогу. Оставался самолет. Через пару часов маршрут был найден. Самолет с острова до Глазго, там другой самолет до Саутгемптона, в Саутгемптоне автобус до Бормута и поезд до Пула. Гостиница тоже нашлась. Нужно было доработать несколько дней на рыбе, а дальше меня ждала новая неизведанная жизнь.

Иногда я вспоминаю эти дни. Что же должно случиться и в какие условия нужно попасть, чтобы вот так собраться и с одним чемоданом и ноутбуком отправиться в совершенно незнакомый город на другой конец чужой страны. Видимо, так было нужно. А может, так распорядилась судьба. Скорее всего мне нужно было пройти весь этот путь. Для чего? Тогда я, наверное, еще толком не знал. Я просто собирал вещи и штудировал словарь английского языка. Путь предстоял неблизкий, и сертификат второго уровня, полученный на курсах английского, в реальности мне бы мало чем помог. Поэтому последние два дня я всерьез просидел за учебниками.

А потом наступило двадцать девятое января.

Южная Англия

Это воскресное утро ничем не отличалось от других. Все было как обычно, только какая-то смутная тревога не давала мне покоя и вызвала едва заметную внутреннюю дрожь. С одной стороны, я понимал, что ввязываюсь в какую-то безумную авантюру, с другой — хочу я этого или нет, мне надо было ехать. Второго шанса выбраться с острова судьба могла и не дать. Поэтому я старался казаться бодрым и беспечным. Вещи были собраны еще с вечера, поэтому, позавтракав, мы погрузились в машину и отправились в аэропорт.

Аэропорт оказался очень маленьким, но очень ухоженным и светлым. Особая забота о пассажирах проявлялась в туалете, где на зеркале, над краном с горячей водой, красовалось объявление: «Внимание! Горячая вода может быть ОЧЕНЬ горячей». После туалета первое, что мы сделали с Вованом, это подошли к информационной стойке и поинтересовались, все ли сегодня идет по плану. Задержки и перенос рейсов в этой местности — дело обычное. Даже в самый солнечный и безветренный день со стороны моря может внезапно подойти туман, который за пятнадцать минут накроет остров плотной и непроглядной мглой.

Предчувствия нас не обманули. Несмотря на то что погода была хорошая, мой рейс откладывался, и мне с улыбкой объяснили, что в Саутгемптон я сегодня все равно попаду, правда, через другой город, другим рейсом и позже на пару-тройку часов. То, что у меня после Саутгемптона автобус и поезд, никого не интересовало.

Посадку на самолет объявили на два с половиной часа позже. Я попрощался со всеми, поблагодарил Марину с Вовой за гостеприимство, за кров, за хлеб-соль, за помощь с работой, обнял Катю и решительно направился на контроль. Не хотелось даже думать о том, как пройдет и чем закончится это мероприятие, попросту говоря, я заранее смирился с любой ситуацией. Если не получится, вернусь на остров и буду жить здесь.

Через полтора часа полета, под крылом маленького тридцатипятиместного «Сааба» показался берег Большой земли. Я не мог поверить, что я наконец-таки вырвался из замкнутого пространства, с маленького холодного острова в неспокойном Северном море. Вместо Глазго я попал в Эдинбург, но это, в сущности, ничего не меняло. Мне еще при вылете заменили следующий рейс. Теперь лететь надо было практически через всю страну.

В Саутгемптоне садились уже в полной темноте. В холле аэропорта, получив багаж, я посмотрел на часы. Разница с расчетным временем на тот момент составляла уже больше трех часов. Ну и что же дальше? Теоретически мне надо было садиться на автобус, но для этого нужно было его хотя бы найти. Задача оказалась относительно несложной, но автомат, в котором надо было распечатать билет, оказался на редкость запутанным устройством. Авторизовался я мгновенно, с помощью банковской карты, но понять, что делать дальше, не мог, хоть ты меня убей. Пока я пытался разобраться с огромным количеством надписей на экране, сзади меня скопилась огромная очередь таких же страждущих, которым, как и мне, нужен был билет. В принципе никто не возмущался, и все терпеливо ждали, но мне самому уже было неудобно перед всеми ними, поэтому я решительно нажал «Возврат карточки» и отошел.

Самолеты прилетали один за другим, автомат был хронически занят, и через некоторое время я понял, что могу простоять тут до утра. А не сходить ли поговорить с водителями? Я перешел железнодорожные пути по небольшому мостику, спустился вниз на длинный перрон, где стояли автобусы, и подошел к первому попавшемуся водителю.

— Простите, — я протянул ему интернет-распечатку своего просроченного билета, — мой самолет опоздал. Как мне быть?

Водитель взял мой листочек, внимательно посмотрел и поднял на меня глаза:

— Когда ты хочешь ехать?

— Не понял? — Я действительно не понял вопрос.

— Ну ты готов ехать прямо сейчас?

— Конечно! А что для этого надо?

— Ничего. Поставить чемодан в грузовой отсек и сесть в мой автобус! — Он сложил листок, протянул его мне и громко рассмеялся.

— Можно? — Я никак не мог поверить, что все может кончиться вот так просто.

— Конечно. Садись-садись, надо отправляться. — Он вошел вслед за мной и сел за руль.

Я плюхнулся на свободное сиденье, откинулся на спинку, и тут же резанула ужасающая мысль: А КУДА Я ЕДУ? В это мгновение мне даже в голову не пришло, что в распечатке был указан пункт назначения, что водитель наверняка видел его и далеко не сдуру сказал мне садиться именно в его автобус. В реальности я ведь даже не посмотрел на табло, что это был за автобус и что это за маршрут. Тем временем автобус выруливал на какую-то магистраль. За окном была темень, и я вообще уже ничего не понимал. Но как оказалось, мы выехали в нужном направлении.

В Бормуте мое отставание от графика выглядело еще ужаснее. Но здесь железнодорожный вокзал находился в прямой видимости. Все, что мне нужно было сделать, — перейти дорогу и, черт возьми, опять подтвердить билет. Было почти девять часов, и вокзал был практически пуст. К своему изумлению, я обнаружил, что все турникеты на перрон открыты. Около них помигивал разными огоньками билетный автомат. В первый момент я замер в растерянности. Билет не нужен! Дорога открыта! Но через несколько секунд разум взял верх: а если контроль?

Теоретически если есть турникет, то без билета ты все равно к поезду не пройдешь. Турникет без билета не откроется. С другой стороны, было как-то страшновато. Если меня высадят где-нибудь на незнакомой станции, что я буду делать и как доберусь до Пула? Тогда я еще не знал, что до конечной точки моего путешествия оставалось всего пять с половиной миль. Если бы я взял такси, то через пятнадцать минут был бы на месте. Вместо этого я достал распечатку, банковскую карточку и направился к автомату, вставил карту, авторизовался и ввел код с распечатки. Интересно, что будет, ведь поезд, на который был куплен билет, уехал три часа назад. Автомат пожужжал, подумал и, о чудо, распечатал мне билет на следующий!

В тот момент я понял, что у них, если ты оплатил билет, тебе его выдадут при любом раскладе, даже если ты опоздал. Я нашел свой поезд, забрался в него и развалился на сиденьях.

Примерно через час мы тронулись в путь. В темном окне поезда мелькали освещенные окна домов, проносились желтые фонари, а я размышлял о том, как много интересных совпадений было за сегодняшний день. Сначала задержка с самолетом. То есть я в самом начале пути опоздал на весь маршрут. В Саутгемптоне я никак не мог распечатать билет, но меня взяли по просроченной распечатке с принтера, к тому же я подошел к первому попавшемуся автобусу, который оказался моим. Более того, я сел в него наугад, даже не посмотрев на табло. Ну и железнодорожный вокзал в Бормуте. Даже если бы я не распечатал просроченную резервацию, все турникеты были открыты. Я попадал на поезд, даже не имея билета. Такое ощущение, что кто-то вел меня всю дорогу, и видимо, я должен был попасть в это место. Попасть любой ценой.

Пул. Яхты

— Следующая остановка Пул! — Приятный женский голос напомнил мне, что пора двигаться к выходу. Остановок всего было две или три, и ехал я десять минут.

Вывалившись со своим чемоданом на перрон, я сразу же уткнулся носом в большую металлическую табличку на кирпичной стене вокзала: «Пул». Пахло морем и гнилыми водорослями. Холодный ветер резкими порывами дул со стороны залива.

— Пул… — промолвил я вполголоса, — вот и сбылась мечта идиота.

На часах была половина одиннадцатого. Надо было искать отель. Он оказался совсем рядом. Впервые за семь месяцев у меня была нормальная кровать… На острове мы спали на полу. В обычной повседневной жизни как-то не задумываешься о том, что у тебя есть кровать, но когда ее очень долго нет, начинаешь понимать, насколько это удобная штука.

Утром, на завтраке, я очень долго не мог объясниться с официанткой, которая подавала еду. Как-то она не так говорила. Эмигрантка, что ли? Не похоже. С виду вроде бы чистокровная англичанка. Я недоумевал. Доев завтрак, я собрался, взял все свои бумаги и пошел искать агентство, которое должно было провести собеседование и определить меня на завод.

Я вошел в агентство ровно в 9 утра.

— Добрый день! Я Алекс с Шетландских островов. У меня собеседование на девять часов. Я здесь.

— Одну минутку. — Дама поднялась из-за стола и ушла в соседнюю комнату.

— О! Алекс! Рад тебя видеть! — Вышедший мужчина пожал мне руку и показал на соседнюю дверь. — Проходи! Тебе надо будет заполнить кое-какие бумаги.

Это было последнее, что я понял. Он взял пачку анкет, а дальше последовал какой-то набор слов, из которых я разобрал только какую-то часть. Его манера разговора была очень похожа на ту, которую я услышал от официантки утром, в ресторане моего отеля.

— Ты меня не понимаешь? — Он посмотрел вопросительно.

— Не совсем. — Я искренне покачал головой.

На самом деле я уже довольно неплохо натаскался в английском за время работы в Шотландии, хорошо изъяснялся на нем, но я в упор не мог понять его произношение и что конкретно он мне говорит. С большим трудом, переспрашивая все по десять раз, мы кое-как разобрались с бумагами. Агент встал с дивана и, пару секунд подумав, сказал:

— Боюсь, с твоим знанием английского ты не сможешь работать на судоверфи. Там слишком много специфических терминов и чертежей. Ты пиши, а я схожу позвоню на завод. Спрошу, возьмут ли они тебя с твоим знанием языка.

— О’кей. — Я кивнул, и в этот момент у меня наступило состояние полного безразличия. Возьмут, не возьмут — какая к черту разница. Не возьмут — поеду обратно.

— Ты понимаешь польский? — Агент высунулся из двери и задал мне вопрос, прикрывая телефонную трубку ладошкой правой руки.

— Да. — Я не соврал ему, потому что хорошо знаю украинский, а это очень близкие языки.

— О’кей. — Он опять исчез.

Я уже не особо надеялся на положительный исход дела. Напротив меня сидел парень в красной вязаной шапочке и тоже что-то заполнял.

— Послушай, — я попытался привлечь его внимание, — ты не подскажешь мне, что это за графа?

— Да, конечно. — Он перегнулся через стол и помог заполнить мне пару пунктов.

Но что это? Я прекрасно понимаю, что он говорит! До буковки, до запятой. Я понимаю его произношение, я понимаю смысл, и мне не надо абсолютно ничего переспрашивать!

— Ты откуда? — поинтересовался он.

— С Шетланда, то есть из Латвии. Вернее, я из Латвии, но приехал с Шетланда.

— Майк. — Он протянул мне полностью татуированную руку.

— Алекс.

— Так! Я созвонился с заводом. Они сказали, если ты знаешь польский, то тебя берут. Там много поляков, в первое время они тебе помогут. Завтра в половине девятого жду вас здесь. — Агент поочередно посмотрел на меня и на Майка. — С утра едем на завод, будете работать пробный день. Если все хорошо, останетесь на верфи.

Мы отдали заполненные бумаги, попрощались и вышли на улицу.

— Слушай, а почему я понимаю, что говоришь ты, но совершенно не понимаю, что говорят эти люди?

— А-а-а, — Майк рассмеялся и похлопал меня по плечу, — это называется дорсетский акцент. В этом графстве язык несколько отличается от общепринятого. Они слегка коверкают слова, и иногда очень трудно с ходу разобрать, что они сказали. Ты приехал из Шотландии, я тоже оттуда, поэтому меня ты понимаешь легко. Я сам иногда не понимаю, что они говорят, хотя всю жизнь прожил в Англии и это мой родной язык!

* * *

Утром нас погрузили в новенькую «Ауди» и повезли на верфь. Из спецодежды выдали только защитные очки и желтую жилетку, пообещав вычесть их стоимость из нашей первой зарплаты. Мы долго куда-то ехали по городу и в конце концов оказались у какого-то ангара. В воздухе явственно пахло полиэфирной смолой. Агент куда-то сходил и вернулся не очень довольным.

— Сегодня для вас на этой верфи работы нет. Поедем на другую. Вообще-то ваше основное место работы здесь, но сегодня тут чинят кран.

Мы молча кивнули и поехали дальше. Следующая верфь оказалась гораздо больше предыдущей. Нас выгрузили, провели через ворота, и мы оказались во дворе, который весь был заставлен огромными яхтами. Вот это да! Я ведь никогда не видел их так близко, чтобы подойти и потрогать рукой. Картинки с моего монитора в российском офисе ожили и превратились в реальность.

С нами провели короткий инструктаж, дали подписать бумагу, что мы обязуемся уважительно и терпимо относиться к людям другой национальности, с другим цветом кожи, другим вероисповеданием и другой сексуальной ориентацией, спросили, умеем ли плавать, после чего отправили в цех. Вещи сложить было некуда. Я пришел в приличной куртке, туфлях и джинсах в расчете на то, что нам дадут хоть какую-то рабочую одежду. Вместо этого нам дали по набору алюминиевых роликов, бумажному комбинезону и паре синих резиновых галош.

— Ваше место здесь, — супервайзер подвел нас к огромной форме, в которой команда рабочих только начинала выклеивать корпус, — знакомьтесь со всеми и начинайте работать.

Я покрутил головой и заметил неподалеку двух парней, которые говорили по-польски.

— Ребята. Вы из Польши?

— Да. А ты откуда?

— Я из Латвии. Почти соседи. Поможете мне освоиться? Я первый день.

— Никаких проблем, — мгновенно ответил мне один из них. — Становись рядом со мной, смотри, что я делаю, и повторяй за мной.

— Как тебя зовут?

— Майк.

— Это же не польское имя. Скажи мне свое нормальное польское имя, мне не нужны английские варианты. Я пока что еще способен выговорить имя, в котором больше четырех букв.

— Михаэль. — Поляк удивленно посмотрел на меня.

— Ну вот, другое дело. Тебя же мама в детстве не называла Майком. — Я рассмеялся, и он рассмеялся вместе со мной.

За день мы очень здорово подружились и обсудили немало интересных тем. Михаэль оказался бывшим терапевтом, который никогда не строил никакие яхты, просто в Польше терапевт зарабатывает смешные копейки, а здесь, на заводе, солидная зарплата. Ну а то, что он ничего не умел, когда пришел, легко компенсировалось системой «становись рядом со мной, смотри, что я делаю, и повторяй за мной». Ну и конечно, нужно было еще предварительно отправить короткое CV, в котором необходимо указать, что ты почти всю жизнь работал по этой специальности. Здесь же никто ничего не проверяет. Верят на слово. Так что пиши что в голову взбредет.

К вечеру я уже точно знал, что, кроме терапевтов, на заводе работали бывшие польские строители, музыканты, повара, официанты и много кто еще. В конце дня мне с моим шотландским другом сообщили, что завтра мы выходим в свой цех. Он предложил мне встретиться у разводного моста и идти на работу вместе. Я сразу же согласился. Вдвоем легче.

Ламинаторы

Очень хорошо, что мы пошли вместе. В этом цеху ламинаторами работали одни англичане. Поляк там был всего один. Я попробовал ту же систему знакомства, что и на первой верфи, но разговориться не удалось. Помогать он мне явно не хотел. Единственное, чем я его смог пронять, это попыткой называть его полноценным именем, но и это не сильно расположило его ко мне. Он жил в Англии уже семь с половиной лет и, похоже, давно привык, что его называют тремя буквами вместо девяти. Сэб вместо Себастьян.

Тем не менее он не бросил меня на произвол судьбы и в сложные моменты, конечно же, приходил на помощь. Зато из англичан не помогал никто. Им реально было безразлично, что ты первый раз на таком заводе и что ты никогда не строил такие большие корабли. «Иди и делай». То, что ты не знаешь технологическую карту изделия, варианты применяемых материалов, их количество и соотношение, вообще не интересовало никого.

Плюсом на мою «больную голову» свалился дорсетский акцент. И если в офисе еще как-то можно было с этим справляться, то в цеху добавилась громкая музыка, грохот режущих и шлифовальных инструментов, ну и, конечно, применяемое в каждой фразе слово fuck. Это было очень непривычно, но оказалось, что в цеху нет ни одного простого названия инструмента или химиката. Что бы ты ни взял в руки, оно обязательно имело приставку «fucking». Не важно, что это было — молоток, саморез, ведро или подъемный кран.

Так же приставка широко употреблялась в отношении еды, погоды, одежды, времени и коллег. Очень трудно было с ходу сориентироваться и понять, что же от тебя хотят. Это очень сильно раздражало англичан. Если они видели, что ты их не понимаешь, то сразу начинали корчить рожи, высовывать языки и издавать всякие неприличные звуки. Хочешь не хочешь, приходилось все это терпеть. Толерантность к другим национальностям прописывается только на бумаге. В реальной жизни тебе все время приходится чувствовать, что ты недочеловек.

К Майку относились еще хуже. Ему устраивали постоянные подлянки, потому что он был из Шотландии. Иногда я получал то же самое, что и он, наверное, потому, что они считали меня его другом. Никто не разбирался. Ненависть — такая штука, которая выплескивается сразу и от души.

Но больше всего поразило отношение к работе. Форма корпуса яхты была вся со сколами, внутри корпуса яхты было очень много мусора и следов от грязных ботинок, в которых все залезали прямо внутрь корабля, а сколько материала и инструмента выбрасывалось в помойку, просто не поддается описанию. Если же говорить о технологиях, то это были максимум восьмидесятые годы прошлого века. Это был шок. Такого не было даже у меня в России, в моем «самодельном» цеху.

* * *

К концу недели Майк предложил мне перебираться в его гостиницу. Она была в несколько раз дешевле, чем моя. Не долго думая, я согласился и переехал в комнату, где душ и туалет были общими и располагались в коридоре на этаже. В качестве компенсации общего ду́ша в номере был умывальник с двумя кранами. Как и положено в Англии, они были раздельными, только из холодного крана шла горячая, а из горячего — холодная вода. Кроме умывальника в номере был электрочайник, фанерный шкаф с перекладиной, покрашенный белой краской, и маленький телевизор, на котором было четыре программы: ВВС 1, ВВС 2, ВВС 3 и ВВС 4.

В первое же включение телевизора я попал на канал, где политологи в студии очень активно обсуждали, как эмигранты из Польши и Прибалтики отбирают рабочие места у местных людей. Они спорили, заламывали руки, ругались и никак не могли найти способа, как же победить это зло. А потом показали сюжет из лондонского центра занятости. Молодой клерк в наглаженном костюме, белоснежной рубашке и модном галстуке давал журналисту интервью. За его спиной был виден зал с невероятным количеством столов, за которыми сидело огромное количество людей. Вдоль стен стояли автоматы с чаем и кофе, люди играли в шахматы, читали газеты и беседовали между собой.

— Кто эти люди? — задал вопрос корреспондент.

— Это безработные, — ничуть не смутившись, ответил клерк.

— Так у вас что, нет вакансий?

— Ну что вы, — улыбнулся молодой чиновник, — мы завалены вакансиями.

— Так почему вы им их не даете?

Ответ убил наповал:

— Так они же ничего не умеют! У них нет никакой квалификации! Что мы им можем дать?

* * *

За номер с меня попросили сто фунтов в неделю. Платить надо было вперед. Через какое-то время цена поднялась до ста двадцати. До работы пешком было сорок пять минут. На автобусе десять, но билет стоил два фунта в один конец. Сто фунтов в месяц на автобус для меня было многовато, поэтому оставалось только ходить пешком. Сорок пять минут утром и сорок пять вечером. С учетом того, что на работе ты и так весь день на ногах — удовольствие не из приятных. Утром, чтобы попасть в цех к 6.00, приходилось вставать в 4.40. Вечером, закончив работу в 18, нужно было еще зайти в магазин, который был расположен по отношению к работе еще дальше, чем дом. Это еще двадцать минут ходу к имеющимся сорока пяти. Холодильника в номере не было, поэтому продукты надо было покупать понемножку каждый день.

Примерно в полвосьмого вечера я возвращался в номер. Чтобы поспать хотя бы восемь часов, нужно было ложиться в 20.40. Грубо говоря, на все про все было чуть больше часа. То есть помыться, покушать, собрать еду на работу и, если осталось время, пообщаться с родными и близкими по скайпу. Конечно, можно было забить на все и работать, как англичане, с 8 до 16.15, но мало того, что переезд обошелся в полторы штуки фунтов, которые надо было вернуть Кате, мне еще нужны были деньги на ближайшие месяцы. Ведь предстояло снимать квартиру, а здесь, на юге, это мероприятие не из дешевых. Надо было копить.

* * *

Все мое питание на тот момент состояло из продуктов, которые не надо было готовить. Чай, булочки, молоко, бутерброды. Растворимый кофе, который в изобилии лежал в гостинице на столике, я пить не стал. Не лезет в меня растворимый. Ну никак. Через какое-то время от утренних дешевых кексиков с молоком уже просто начало тошнить. Особенно исходя из того, что такие же кексики с молоком лежали у меня в сумке, приготовленные на обед. Каждое утро приходилось запихивать в себя эту сладкую приторную массу и запивать теплым молоком. Молоко было теплым потому, что без холодильника оно нагревалось до состояния парного и от этого становилось еще противнее на вкус.

Реальное противостояние двух ощущений — того, что безумно хочется есть, и того, что безумно не хочется есть то, что у тебя есть. Постоянно хотелось горячего, но в пабах было очень дорого, а в гостинице приготовить не на чем. Поэтому по вечерам я заходил в «Бургер Кинг» и брал себе большой гамбургер с картошкой. Всю свою жизнь я ненавидел фастфуд, но еда была теплой, и это радовало.

Первая зарплата обнадежила. По крайней мере, я понял, что страдаю не зря. В то время завод просто ломился от заказов, и мы работали по двенадцать, а иногда и по четырнадцать часов в день. Я по-прежнему питался всякой дрянью, но в день первой зарплаты я накупил в магазине вкусных излишеств и взял бутылку бренди. Хотелось тупо напиться и забыться хоть на чуть-чуть. Цель была достигнута. Усталость и нервные потрясения, на которые лег алкоголь, дали о себе знать мгновенно. Я как будто потерял сознание. Ну и хорошо. Впереди два выходных.

Страшная тайна

В выходные я решил посмотреть город. Тупо сидя в гостинице, за два дня можно просто сойти с ума. По телевизору ничего интересного, Wi-Fi из паба до номера не добивает, поэтому, выспавшись, постирав в раковине рабочую одежду, я вышел на улицу и отправился в сторону центра. Светило солнце, на небе не было ни одного облачка, и, пройдя по набережной, я вошел в огромный парк, который растянулся по всему берегу залива. В парке гуляло огромное количество людей. С детьми, с собаками, с роликами, велосипедами, люди сидели на лавочках, играли в футбол… Я дошел по берегу практически до следующего населенного пункта, посмотрел стоянки яхт и катеров и двинулся обратно в город, потому что начинало темнеть. Вечерний Пул встретил меня множеством огней. Народ вовсю гудел в пабах. То здесь, то там между домов из темноты появлялись шатающиеся фигуры…

И тут мне раскрылась огромная тайна, разгадку которой многие годы искали в моей стране. Время от времени латвийские новостные каналы сообщали о том, что пойман очередной англичанин, писающий на исторические здания Старого города, а иногда даже на памятник Свободы. И каждый раз журналисты и полицейские искали в этом какой-то подвох. Их многочисленные версии предполагали все что угодно, от надругательства над национальными символами государства до тайных операций по дискредитации страны. И только сегодня, гуляя по вечернему Пулу, я понял, в чем дело.

Ответ был прост: англичане делают абсолютно все то же самое у себя дома. Выходят из паба и справляют малую нужду в ближайшем углу. Для них это скорее естественное состояние, чем злой умысел. Это их нормальная среда, и, напившись в Латвии, они ведут себя так же, как на родине, не задумываясь ни о чем.

* * *

Майк нашел себе другую работу. По его словам, в Италии, на заводе «Феррари». Может, так оно и было, может — нет, я не знаю. Он все равно бы ушел. Рано или поздно постоянные конфликты с англичанами сделали бы свое грязное дело. Местные его просто съедали. В конце концов он пошел к супервайзеру и сказал, что у него на производстве расизм. Началась паника. Расизм в Англии — одно из самых тяжелых обвинений, это уголовная статья. Поэтому руководитель всегда старается замять такие темы и сделать все, чтобы не вынести плохую историю дальше ворот. Майка сразу же перевели в цех через дорогу, где делали палубы, но и там он долго не смог пробыть.

Англичане считают себя высшей расой и при каждом удобном случае дают тебе это прочувствовать до мозга костей. То, что нельзя говорить вслух, всегда можно выразить своим отношением, например действиями или поступками. Никакая подписка не может защитить тебя, когда ты находишься там, где нет видеокамер или третьих ушей.

Когда мы с Майком шли домой, он частенько говорил мне, что на этом заводе очень злые и агрессивные люди и что он слышал об этом раньше, но столкнулся вплотную первый раз.

— У нас в Шотландии все по-другому. — Он снова завел разговор на больную тему. — Добрее, что ли, приветливее, спокойнее.

— Согласен с тобой. — Я перебирал в памяти жизнь на острове и безуспешно старался вспомнить хоть один случай неприязни. — В Шотландии другой народ. Даже к нам там всегда относились более уважительно, хотя работа была грязная и мы там были вообще никто. Здесь такого нет.

— Англичане считают нас алкоголиками.

— А вы их?

— А мы считаем их тупыми, как бревно. — Майк расхохотался во все горло. — Как по мне, лучше быть умным алкоголиком, чем тупым непьющим.

— Я слышал, что в Шотландии лучше образование и медицинские услуги. Это так?

— Не знаю, как медицина, но то, что у нас образование гораздо лучше, давно ни для кого не секрет. Не зря члены королевской семьи получают образование именно у нас.

* * *

Майк уехал. Первое, что сделали соратники по цеху, подошли ко мне в перерыве и спросили:

— Он твой друг?

— Ну как сказать, — мне показалось, что я уловил, к чему идет разговор, — не то чтобы друг, мы пришли в один день в агентство и на завод. Плюс мы жили в одном отеле. Что, я не должен был общаться с ним?

— Значит, не друг? А ты знаешь, куда он уехал?

— Нет, не знаю. Он мне не говорил.

— Значит, вы не общаетесь?

— Нет. Думаю, что я больше не увижу его.

Подлянки прекратились. Видимо, они перестали отождествлять меня с ним, и я больше не был другом «шотландца». Жизнь стала легче, жить стало веселее. Шотландец же, уезжая, оставил мне микроволновку. Он купил ее за сорок фунтов, буквально за пару дней до того, как ему позвонили из Италии, и вечерами приглашал меня к себе в номер погреть готовую еду, которую теперь можно было покупать в магазине в отделе готовых блюд. За микроволновку он попросил десять фунтов, но я втолкал ему двадцать.

Еда из микроволновки тоже была отвратительной, но она была хотя бы горячей. Булочки с молоком дали мне прочувствовать всю «прелесть» холодного питания.

Так или иначе, после осознания ценности кровати я теперь понял все прелести регулярной горячей еды. Говорят, что у англичан нет собственной кухни. Только индийская, китайская, турецкая и тайвань. Очень похоже. В основной своей массе англичане ленивы и стараются как можно чаще брать готовую еду, а заведения, которые предоставляют такую услугу, обычно принадлежат представителям других стран. Полки в магазинах ломятся от готовых комплектов для микроволновой печи и имеют огромный ассортимент, но дикое количество карри во всех блюдах со временем начинает вызывать рвотный рефлекс. Каждый раз приходя в магазин, я очень тщательно выбирал себе очередной «кулинарный изыск» на вечер, но при всем старании для меня там было съедобно всего несколько блюд.

* * *

За комнату я платил по пятницам прямо в пабе, который был расположен на первом этаже. Управляющим был какой-то китаец, который не очень верил в порядочность гастарбайтеров и поэтому оплату брал исключительно вперед. Он сгреб с барной стойки пять моих помятых двадцаток и с улыбкой спросил:

— Тебе нужен чек?

— Нет. Моя миссис не спрашивает меня, куда я трачу деньги. — Мы оба засмеялись, а управляющий продолжил разговор:

— Слушай, во вторник приедет большой босс. Владелец гостиницы. Надо сделать так, чтобы в твоем номере не было еды, разложенной одежды и постиранных носков на батарее. Микроволновку тоже надо убрать.

— Куда? Мне некуда ее убрать! И что здесь такого? — Я был в полном изумлении от того, что он мне сказал.

— Понимаешь, босс запрещает селить людей в гостиницу больше чем на три дня. А у нас все живут месяцами. У меня есть договор с трудовым агентством, и люди остаются здесь до тех пор, пока не найдут себе новое жилье. Поэтому твой номер должен выглядеть, как будто ты заехал только сегодня. Максимум минералка и пачка печенья. И никаких пижам. И не забудь! Вторник! — крикнул он мне вслед и занялся своей посудой вновь.

Войдя в номер, я уселся на кровати и стал соображать. Продукты ладно, ничего страшного, одежду можно убрать в чемодан. Постиранное белье можно снять с батареи и сложить туда же. Оставалась микроволновка. Я встал, прошелся по номеру, и тут мой взгляд упал на покрывало, которым была застелена кровать. Вот оно, решение! Накидка свисала практически до самого пола. Достаточно было ее немного потянуть, и она ложилась прямо на коврик. Я откинул полог и заглянул под кровать. Там было достаточно места для того, чтобы засунуть туда микроволновку и даже устроить маленький продуктовый склад.

— Ни за что не найдут! — вполголоса проговорил я сам себе. — Мозгов не хватит заглянуть вниз!

Я быстро перегрузил все, что было лишнего, под кровать, натянул накидку до пола и понял, что проблема решена.

Вечером во вторник я зашел в паб и поинтересовался, все ли в порядке и не подставил я китайского управляющего каким-то необдуманным поступком, на что получил ослепительную улыбку и радостный ответ:

— Все прошло отлично. Спасибо, что ты увез все лишнее. Босс остался доволен и не скоро появится у нас.

Однако микроволновку я так и оставил под кроватью. В пятницу, когда я снова платил ему деньги, управляющий внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Алекс, босс больше не приедет. — Он медленно помахал открытой ладонью передо мной, давая мне понять отрицательный смысл своего изречения. — Ты можешь везти микроволновку обратно.

— Хорошо, друг. — Я улыбнулся и понимающе кивнул. — Привезу.

Поднимаясь по лестнице, я вдруг подумал: вот как интересно получается, они ведь каждый день убирают мой номер. Неужели за три прошедших дня ни разу не заглянули под кровать?

По пабам

Сегодня была пятница и, соответственно, начинался уик-энд. Народ в Англии проводит его просто. Большинство идет в паб и приступает к обильным возлияниям пива. Причем женщины пьют наравне с мужчинами. Кстати, в отличие от нас, крепкий алкоголь англичане практически не употребляют. Ну разве что в коктейле и при соотношении виски к кока-коле или соку примерно эдак 1:10. В основном они пьют пиво и вино. Две, три или четыре пинты пива за вечер. Может быть, пять, может быть, шесть. Как пойдет. Потом приступают к вину. А на дорожку может быть еще одна пинта пива.

Вполне понятно, что после такого не только сознание — можно и разум потерять. Я жил прямо над пабом и довольно хорошо изучил расписание выходных. Пятница, как правило, проходила спокойно. Гудение народа было настойчивым, но довольно тихим и заканчивалось к двенадцати часам. В субботу после семи часов вечера начиналась живая музыка, гул звучал громче и затягивался далеко за полночь. Это было не критично, потому что и в пятницу, и в субботу впереди был выходной и можно было спать сколько хочешь. Самое страшное было в воскресенье.

Судя по тому, что начиналось в этот день, можно было предположить, что отдыхающие полностью осознают неотвратимое приближение понедельника. Каждой клеткой своего организма они понимали, что завтра им предстоит собрать в кулак всю свою силу воли и отправиться на трудовой фронт, на жестокую битву с работой и потратить все свое оставшееся здоровье и молодость (у кого она еще есть) на вырывание жалких грошей из оскаленной пасти капитализма.

А пока было время, нужно было по максимуму наполнить организм «живительной влагой» и получить удовольствие от жизни, то есть взять от нее все. Народ отрывался по полной. Пьяные крики и гам не утихали до половины третьего утра. Только один раз около часу ночи все резко стихло. Я уже подумал, что на этот раз мне повезло и получится поспать. Но не тут-то было. Тишина сменилась истошным женским воплем. Я вскочил с кровати и подбежал к окну. Внизу несколько человек выносили из паба прилично одетое тело без отсутствия каких-либо признаков жизни. «Неужели убили?» — в первую секунду подумал я. Мужчину положили на тротуаре и встали вокруг него в кольцо. Женщина упала на колени и пыталась его растрясти. Через некоторое время тело зашевелилось и попыталось встать, но, несмотря на помощь окружающих, попытки оказались тщетными. Вскоре приехала «Скорая», быстро произвела осмотр пациента, погрузила его в машину и увезла. Остальные вернулись в паб, и музыка загремела снова. Закончилось все строго по графику. То есть ближе к трем часам. Как можно после такого на следующий день выйти на работу и выполнить ее в рамках человеческих норм?

Зато теперь, по крайней мере, у меня снялся с повестки дня один нерешенный вопрос. Я понял, откуда у нас в цеху по утрам берутся неадекватные люди с блестящими красными глазами, с висящими соплями, засыпающие, присев куда-нибудь, и идущие в противоположную сторону вместо той, куда им говорят. Помимо прочего, они путали материалы и химикаты, а бригадир, который прекрасно понимал, почему это происходит, отводил глаза в сторону и давал им работу полегче. Но так, чтобы ничего сильно не испортили. К первому перерыву эти люди, если так можно их назвать, приходили в себя и начинали стонать, как же они плохо себя чувствуют. Скорее бы конец рабочего дня, чтобы вернуться домой и прилечь в кровать. Однако после ланча, видимо окончательно протрезвев, они ждали конца рабочего дня еще больше. Чтобы вечером снова пойти в паб.

Вообще они стонут все время. Каждое утро начинается с нытья. Если ты спрашиваешь, как дела, они отвечают — плохо. Что пришлось рано вставать, что вчера было много пива, что они поздно легли, что их очень тошнит. Время от времени они бросают инструмент и бегут в туалет избавляться от тошноты. Как правило, это основные причины утренних страданий. Они считают часы и минуты до конца рабочего дня и практически никогда не остаются на овертайм. На овертаймы работаем только мы.

* * *

Катя тем временем, сидя на острове, продолжала искать в Интернете варианты с жильем. Она не могла приехать ко мне потому, что договорилась сидеть с Маринкиным ребенком, пока та работает на заводе. Маринка с Вовой тоже собрались переезжать на Большую землю, и им надо было доработать два месяца.

В свою очередь я продолжал таскаться по гостиницам, потому что в Англии и так с ходу не найти жилье за приемлемую цену, а на юге это задача усложняется втройне. Регион миллионеров. Все богатые лондонцы стремятся на юг. Поэтому здесь высокие цены. Все хотят что-то прикупить в Дорсете, поэтому предложений по аренде и продаже здесь очень и очень мало. Причем такая ситуация сохраняется на этой территории практически весь год. Помимо всего этого задача усложняется тем, что даже если у тебя есть официальная работа, но нет постоянного контракта, агентство по недвижимости тебе квартиру в аренду не сдаст. Постоянный контракт тебе тоже сразу никто не выпишет, в любом случае вначале будешь работать на временном. Работодателю давать тебе постоянный контракт не выгодно, поэтому тебя как можно дольше держат на временном. И в итоге получается замкнутый круг. Снять жилье без постоянного контракта невозможно, а контракт не дают.

Временный — это в лучшем случае три месяца. В худшем месяцев семь-восемь. Вопрос: а где все это время жить? Вот и селят нас через частные объявления по гостиницам да по комнатам, в домах, где на восемь комнат один туалет и душ, да и те на лестничной клетке. А кухня одна на весь дом, в котором комнат еще больше, чем на твоем этаже. На кухне стоит несколько плит и холодильников, чтобы счастливые от того, что у них есть хотя бы крыша над головой, гастарбайтеры могли приготовить себе пожрать.

Дома́ эти обычно поделены на маленькие клетушки, в которых помещается только кровать, тумбочка и стол. Хозяин специально добавляет стенки, чтобы выжать из домика максимальную прибыль. Некоторые комнатушки находятся прямо под крышей, и когда заходишь в них, надо пригибать голову, чтобы не удариться о наклонный потолок. Такая «одиночная камера» сто́ит минимум семьдесят фунтов в неделю, дешевле не найти ничего.

Нам же нужно было две спальни. Дело в том, что Катерина собиралась подавать прошение на государственное жилье, а при таком раскладе на двух взрослых и двоих детей комнат должно быть никак не меньше, иначе тебя обвинят в намеренном ухудшении жилищных условий, чтобы обогнать очередь и получить жилье раньше других. А за такое могут и наказать. Помимо всего прочего, никто не хочет сдавать квартиру семье с маленькими детьми. По местным законам, хозяин не имеет права выставить на улицу семью с детьми, даже если арендаторы не платят ему. Лучше пустить кого-то с кошкой или собакой, потому что с животными можно выставить за неплатежи, а с детьми нет.

Тем не менее Катя продолжала поиски, созванивалась с агентствами, а в мои обязанности входило дойти до места и изучить очередной вариант. В одну из пятниц мне надо было посмотреть две квартиры от одного агента.

Идти надо было недалеко, квартиры были в одном доме, и вечером я отправился на просмотр. Ровно в семь часов приехал агент на «Рэндж-Ровере». Похоже, они там все на «Рэндж-Роверах» ездят. Недвижимость в Великобритании — хороший бизнес. Цены заоблачные, поэтому никто не бедствует. Агент показал мне две квартиры, в каждой из которых была только одна спальня. Они были в одном доме и обе на верхнем этаже под крышей. Площадь их я даже затрудняюсь назвать, на мой взгляд, метров двадцать. До этого я вообще не понимал, как двухкомнатная квартира может быть меньше пятидесяти квадратных метров. А здесь таких большинство, и в основной своей массе — в ужасном состоянии, несмотря на то, что в них после каждого арендатора делают ремонт.

В общем, я посмотрел то, что мне показали, и особенно меня впечатлили отопительные котлы. И в той и в другой квартирах они стояли в спальне, причем на полу. Видимо, те, кто их ставил, делали это, не заморачиваясь совсем. Честно говоря, я вообще не могу себе представить, как можно спать с отопительным котлом в одной комнате и жить там с маленьким ребенком. Ведь котел — это первое, куда он залезет. Когда мы вышли на улицу, я поблагодарил агента за просмотр и поинтересовался:

— Скажи мне, а как здесь насчет квартир с газовым отоплением? Я знаю, что если за газ люди платят зимой тридцать — сорок фунтов в месяц, то за электричество счета доходят до двухсот.

— А ты откуда приехал? — Он задал мне вопрос и стал внимательно ожидать ответа.

— До этого я жил в Шотландии, и у меня были электрические батареи. Зимой было очень дорого обогревать ими дом.

— А-а-а! Шотландия! Ну конечно. У них очень дешевый газ. В Англии все не так. — Он подошел ко мне поближе с видом заговорщика. — В Англии все наоборот. Здесь очень дешевое электричество. Газ здесь очень дорогой, поэтому мой тебе совет: бери то, что я тебе показал. Это не дорого, и на отоплении ты сэкономишь кучу денег. Бери с электрическим котлом.

Он врал мне в глаза. На что был расчет, я так и не понял. Свалить потом на то, что я не знаю английского языка? Бред. Наглость? Отношение к чужеземцу?

В общем, я отказался. А через пару дней Катя нашла другой вариант. Ближе к работе, с двориком, с парковочным местом, газовым отоплением и двумя спальнями — за шестьсот фунтов в месяц плюс счета. Счета добавляли к аренде еще около двухсот. Налог самоуправления, Интернет, вода, электричество и газ.

Квартирка была метров сорок, а может быть, и меньше. Глядя на размеры нашей спальни, я поймал себя на мысли, что в Латвии в последней съемной квартире у меня была такая кухня. Здесь же на кухне, стоя прямо по центру, без труда можно было достать руками до любой окружающей тебя стены.

Съемная квартира

Только потом, после приезда в Пул, Катя рассказала мне, чего ей стоило снять эту квартиру. Сколько она выслушала упреков за свой плохой английский, хотя на самом деле он у нее был очень неплох, сколько раз агенты не брали трубку, сколько раз обещали перезвонить или написать и не делали этого — словами просто не передать.

Насчет себя я знал только одно: что пока она билась с ними, у меня пошла пятая неделя в гостинице. Агентство готовило договор больше двадцати дней. Сначала с нас потребовали депозит за один месяц, потом за два, потом еще попросили финансового гаранта, потом проверяли нас через какую-то фирму, потом несколько раз приглашали за ключами и каждый раз не давали их, с улыбкой говоря о том, как они понимают мою сложную ситуацию.

Каждый раз они обещали, что вот-вот я покину гостиницу, перееду в их замечательную квартиру и буду жить как человек. Я отказывался от овертаймов, бежал в агентство и каждый раз понимал, что снова не так, и не получил ключи и договор.

Наконец наступил знаменательный день, когда агентство сообщило, что сегодня все будет сто процентов. Женщина совладелец фирмы сказала, чтобы я пришел после работы и ее партнер выдаст мне ключи после подписания договора. Я пришел в назначенное время, на всякий случай взяв с собой литовца, который хорошо говорил по-английски и вызвался мне помочь. Солидно одетый партнер был в офисе один.

— Добрый вечер! Я должен подписать договор аренды и забрать ключи.

— А вы кто такие? — Наш визит явно вызвал у него приступ неприкрытого раздражения.

— У меня должен быть готовый договор и ключи, — спокойно повторил я.

— Прежде чем приходить за чем-то, нужно записываться на прием! — Владелец агентства перешел в решительное наступление. — У меня сейчас важная встреча, и я не могу терять время на вас!

— Послушайте, я не просто так пришел, я созванивался с вашим партнером, и она сказала, что сегодня все будет готово. Я прихожу в четвертый раз!

— О’кей, присаживайтесь, какой адрес? — По всему было видно, что он не хочет нами заниматься совсем. — Договор…

Мужчина начал рыться на столе и что-то усиленно искать. Очевидно, он искал бумаги, но договора не было. Я начал догадываться, что его опять не подготовили. Вполне вероятно, что и в прошлые мои приходы причина могла быть точно такой. В конце концов он нашел какие-то несколько листиков и пошел копировать их на ксерокс. И тут закончился картридж. Он долго тряс его, вставлял, доставал и тряс по новой, и наконец после долгих мучений копии бланков договора были сняты. Англичанин снова плюхнулся в кресло и стал их от руки заполнять, время от времени задавая мне короткие вопросы.

— Извините меня за мой английский, он недостаточно хорош, — я попытался немного разрядить обстановку.

— Мой польский гораздо хуже твоего английского! — резко оборвал меня клерк.

— А кто вам сказал, что я из Польши? — Я ухмыльнулся и уставился ему в глаза.

— А откуда? — Он немного сбавил обороты, понимая, что сказал что-то не то.

— Из Латвии.

— Из Латвии? — Он на секунду задумался. — А это где?

— Балтийские государства, — я пытался понять, имеет ли он хоть какое-то представление о географии, — Балтийское море, бывший СССР, рядом с Финляндией. Не?

— Это далеко от Польши? — Он спросил это так искренне и так непринужденно, что я понял: он не имеет понятия, где находится Финляндия, и все его познания ограничены знанием местонахождения Польского государства.

— Недалеко. Практически рядом. У них общая граница в сторону Москвы.

— Москвы? — Он снова загадочно посмотрел на меня, и тут я понял, что хватил лишку. Похоже, он слышал что-то про нее, но тоже не мог с ходу сориентироваться, где она расположена и в какой части света. Про то, что это столица России, владелец агентства по недвижимости тоже вполне мог и не знать.

— Москвы. — Я понял, что надо заканчивать дискуссию, иначе я сегодня снова могу уйти без ключей. — Это бывший СССР.

Мужчина снова углубился в бумаги, и через десять минут я стал обладателем кипы подписанных бумаг и двух комплектов ключей. Кроме того, мне дали акт сверки состояния квартиры, где были переписаны все царапины на стенах, окнах, имеющейся мебели и даже на полу. Мне нужно было проверить его, дополнить, если дефектов стало больше, и принести обратно на подпись не позднее двух недель. Я торжественно пообещал это сделать и рванул по указанному адресу.

Каково же было мое удивление, когда, пройдя через маленький двор, я поднялся по лестнице и нажал на ручку двери. Квартира была не заперта! Я стоял на улице в раздумьях, заходить мне внутрь или нет. А что, если там чего-то не хватает? Почему она открыта? Вызывать полицию или идти обратно в агентство? Глянув на часы, я понял, что в агентстве наверняка уже никого нет. Что ж, надо заходить.

Я обошел все комнаты, пробежал глазами акт сверки и обнаружил, что нигде ничего не пропало. Вся техника, мебель и даже посуда были на месте. По количеству все совпадало, и никто ничего не унес. Это была минута счастья.

Заперев дверь, я рванул в супермаркет. Список продуктов и кухонного инвентаря еле помещался у меня на ладони. Накупив всего, чего только можно, я устроил «гастрономический разврат». Боже мой, какой же вкусной была яичница с беконом, поджаренная на газовой плите! После двухмесячного питания полуфабрикатами в гостиницах нормальная еда казалась чем-то нереально-неземным.

Вторым «счастьем» была стиральная машина-автомат. Два месяца стирки одежды и белья в умывальнике с сушкой на батарее тоже запомнились мне на всю оставшуюся жизнь. В выходные с помощью моего литовского друга я переписал все дефекты в квартире, дополнил их новыми и в понедельник побежал в агентство, чтобы доделать документы и быть спокойным, что новые недочеты не повесят на меня. Здесь все вопросы решаются быстро, за любые царапины и поломки в съемной квартире у тебя снимают с депозита тройную сумму ущерба, и будь здоров. В агентстве даже никого не послали проверять, что я там дополнил к их акту, молча подмахнули бумаги, отдали мне копию и поблагодарили, что я не стал тянуть две недели, а сделал все в течение нескольких дней.

Так закончилась эпопея с поиском квартиры. Теперь оставалось работать и ждать приезда подруги, но сейчас, по крайней мере, я уже мог жить как нормальный человек.

* * *

Тем временем на заводе кипела работа. Заказов было невпроворот. Только что закончилось Лондонское бот-шоу, и завод трудился двадцать четыре часа в сутки. Мы вкалывали с шести утра до шести вечера. А в шесть вечера приходила ночная смена и работала до шести утра. Благо теперь квартира находилась ближе, чем отель, и идти до работы надо было всего двадцать пять минут, поэтому можно было поспать немного подольше. А еще был нормальный душ, широкая кровать и холодильник с нормальной едой.

В один из дней мой бригадир, его звали Эрик, подошел ко мне и в третий раз за два месяца спросил:

— Откуда ты приехал?

— С Шетланда. — Откровенно говоря, я не понимал, почему он так настойчиво задает мне одни и те же вопросы.

— С Шетланда, — задумчиво протянул он. — Ужасное место. Вообще не понимаю, как там люди живут. И где ты там работал?

— На рыбном заводе. — Я смотрел на него и понимал, что он не издевается, он просто не помнит, что спрашивал у меня то же самое два раза до того.

— Это очень тяжелая работа. — Он сочувственно покачал головой и пошел на склад.

«А ведь с виду приличный парень, всего тридцать пять лет», — пронеслось у меня в голове. Я никогда не забуду, как он не мог поверить в то, что мне сорок, и говорил мне, что ему тридцать пять и он уже лысый, а мне сорок, но я выгляжу моложе, чем он. Многие англичане выглядят старше, чем они есть на самом деле. Наверное, сказывается постоянное курение и каждодневный алкоголь. Мне пару раз не продавали виски, пока я не показал свои документы, потому что крепкие напитки можно купить только тем, кому исполнилось двадцать пять. Приятно было осознавать, что на фоне местного населения в свои сорок я еще вызываю сомнения…

Работники постарше откровенно издевались над Эриком. Первое время я не понимал почему. Потом понял. Когда он шел на склад, по дороге забывал, за чем. Он несколько лет работал с одной и той же моделью яхты и не мог запомнить простейшие технологические моменты. Каждый раз, когда у него спрашивали разновидность применяемого материала или размеры детали, он шел смотреть чертежи. Даже если это была одна-единственная деталь в корпусе, он не мог запомнить ее технологическую карту и применяемый материал.

Для сравнения: мне понадобилось всего два месяца, чтобы запомнить наизусть основные производственные параметры нашей модели, поэтому постепенно новые работники перестали ходить с вопросами к нему и стали обращаться ко мне. Почему? Да просто потому, что со мной не надо было по двадцать минут ждать ответа.

Эрик поначалу очень обижался, а потом понял, что теперь он может гулять по цеху еще больше, и мы стали видеть его еще реже. Иногда утром он мог просто не прийти на работу и не появиться еще полторы недели. Он практически никогда не оставался на овертайм. За тринадцать месяцев моего пребывания на заводе он работал с нами сверхурочно всего раза четыре или пять. И честно говоря, лучше бы не работал, ведь переделывать что-либо за кем-либо всегда тяжелее, чем делать работу с нуля. В общем, он все время пропадал, а мы искали его, чтобы попасть на склад за инструментами и материалами. В итоге кончилось все тем, что мы сделали дубликат ключа от склада и втихаря ходили туда за всем необходимым.

У нас не было времени искать его по углам и туалетам. Нам надо было работать. Однажды утром супервайзер зашел в цех и поинтересовался у бригады:

— Эрик сегодня есть? (Его не было уже четыре дня.)

— А кто это? — в шутку спросил у него один из поляков.

Все рассмеялись, а супервайзер вздохнул, улыбнулся и ушел. Я думаю, Эрик был чьим-то родственником из офиса. Потому что ему никогда ничего не говорили, что бы он ни вытворял. Говорят, что память становится плохой от большого количества марихуаны. У них там она распространена очень сильно, и поэтому я предполагал, что в случае с нашим начальником виновата именно она. Как-то раз во время работы вся верфь наполнилась характерным запахом, перебивающим даже запах вонючей полиэфирной смолы.

Кто-то из рабочих решил втихую выкурить косячок в рабочее время, но чтобы не попасть под камеры, забился на холодный склад. Его не смутило, что прямо над его головой находится воздухозаборник главного вентилятора, нагнетающего свежий воздух в цех. Все, что он выкурил, мгновенно было всосано и выброшено прямо в огромный ангар. Находящиеся там люди сразу сориентировались, что произошло, и начали смеяться. Но больше всех как раз-таки смеялся наш бригадир. Круче него был только бригадир «финишеров»[2]. Когда он заполнял рабочие документы, которых, кстати, в цеху было безумное множество, он писал слово «bot» вместо «boat» (корабль), а название нашей компании списывал с вышитого логотипа на своей рабочей куртке. Раньше я такого не видел нигде.

* * *

Вообще в компании было много непонятных людей. Был один англичанин. Уильям. Маленький и рыжий. Он постоянно приезжал проверять наш филиал. Иногда он выступал на митингах и рассказывал о том, что мы должны хорошо работать и выбрасывать определенный мусор в определенные корзины в зависимости от их цвета. Больше он ничего не говорил, а в оставшееся время просто ходил по цеху и пугал всех своим пристальным взглядом через большие квадратные очки. Все старались его избегать. Это был большой начальник. Биг босс.

— Послушай, а что это за хрен? — спросил я как-то у литовца. Он больше меня общался с англичанами и был в курсе всех дел.

— Это? Это бывший ламинатор, такой же, как ты. — Римас рассмеялся и хлопнул меня по плечу.

— И что, он от простого ламинатора дошел до центрального офиса? — Я был просто поражен невиданными перспективами роста в компании по производству яхт.

— Нет, просто он ходит в одну церковь с начальником отдела кадров. Поговаривают, что его папа тоже когда-то работал в офисе компании, но, думаю, это не имеет особого значения. Гораздо важнее, с кем ты идешь в церковь. Ну или играешь в гольф.

А потом Уильям пропал. Позже мне сказали, что он ушел работать в другую компанию, менеджером по персоналу. Там ему предложили шестьдесят тысяч фунтов в год против пятидесяти на нашем предприятии. Я сразу вспомнил рыбный завод. Там тоже все устраивали на теплые места своих друзей и родственников. Умственные и профессиональные качества в этом случае были совершенно ни при чем.

* * *

В первые несколько месяцев приходило очень много новых рабочих. Тогда шел постоянный набор через агентство. После меня пришло еще человек семь. Из них поляк был всего один. Когда он пришел, то был в шоке от увиденного бардака и давно устаревших технологий. Он не понимал, почему на таком известном предприятии до сих пор все делается вручную, потому что даже на его маленьком заводе в Польше все было гораздо современнее и организовано лучше в несколько раз. А потом он спился и в один прекрасный день просто больше не пришел.

Остальные были англичане. Из них удержался только один, и то только потому, что имел стаж по этой специальности целых семнадцать лет. Его звали Микки, и ему было пятьдесят четыре года, хотя реально он выглядел на все шестьдесят пять. Он действительно хорошо разбирался в своем деле, и из-за этого у него были постоянные конфликты с руководством.

— Нужно останавливать процесс! — кричал он через весь корабль бригадиру. — Через несколько минут смола начнет полимеризоваться и мы загубим деталь!

— Работайте быстрее! — звучал ответ от бригадира, и все начинали ускорять темп.

В результате все происходило, как сказал Микки, и остаток дня, вместо того чтобы дальше делать корпус, мы занимались устранением брака и переделывали деталь. Микки бесился, швырял инструмент и говорил, что наш бригадир по меньшей мере fucking stupid idiot (гребаный тупой идиот). Все сочувственно кивали и соглашались, что это правда.

— Откуда ты, Микки?

— Я приехал из Голландии, — гордо отвечал он всем, — там мне платили шестнадцать евро в час!

— Так зачем же ты вернулся?

— Так там за шестнадцать евро в час нужно весь день стоять раком. Супервайзер постоянно ходит за тобой и подгоняет от звонка и до звонка. А здесь, за одиннадцать с половиной фунтов, можно весь день валять дурака. Мне пятьдесят четыре года, поэтому надо работу полегче. Пускай даже за меньшие деньги, но здесь не надо пахать.

Кроме поляка и Микки, был еще один англичанин в возрасте. Он делал все отвратительно, и его очень скоро перекинули на другую верфь. Остальные — это молодежь. Они продержались меньше всех. Попробовав, что такое работа ламинатора, ребята быстро скисли и в течение недели потихоньку пропали с наших глаз.

* * *

Работал у нас в команде один интересный товарищ из местных. Его звали Джек. Он зачем-то все время приезжал на работу за сорок минут. Правда, до тех пор, пока не получил контракт. Потом стал приезжать за пять минут до начала рабочего времени. У него был зеленый микроавтобус, который он время от времени разбивал. Джек никогда не рассказывал, что с ним случилось, но потом я понял, что происходит с автобусом, когда он припарковал его недалеко от моего дома.

Вернувшись спустя несколько часов, Джек еле стоял на ногах. Все это время он просидел в пабе, а автобус оставил подальше потому, что если владелец паба увидит, что водитель пьяным сел за руль, он обязан позвонить в полицию. Так как автобус стоял далеко и никто ничего не видел, Джек сел за руль и спокойно поехал домой. Полиция неоднократно ловила его, забирала автобус, сажала под арест, выписывала огромные штрафы, но это был не повод бросить пить.

Каждый вечер он регулярно выжирал два литра сидра, а во время выходных все это вдобавок хорошо сдабривалось пивом и вином. Это было удивительно, но это был единственный англичанин, который все время оставался на овертайм. Его соотечественники недолюбливали его за это и постоянно называли fucking masochist (гребаный мазохист). Только перед самым увольнением с завода я узнал, что этот «мазохист» работал не потому, что любил работу, а потому, что у него были многотысячные штрафы за пьяную езду и ему нужно было их как-то платить. Имея большую зарплату, он вечно ходил, как оборванец, и денег у него не было просто никогда.

Когда же у него наконец-таки отобрали права, он уже работал в ночную смену на другой верфи. Теперь вечером он стал выпивать только один литр сидра, а после этого собирался и ехал на работу. И если раньше он пил после работы, то теперь получалось, что до. Ему был пятьдесят один год, правда, выглядел он на все шестьдесят. В один из дней мы с Джеком работали вместе, и нам нужно было отрезать на три детали по шесть кусков стеклоткани на каждую. Джек задумчиво произнес:

— Три детали… По шесть кусков на каждую… Это будет двадцать один, — и начал отрезать.

Я промолчал. Но каково же было его удивление, когда мы закончили работу и три куска осталось! Джек метался по цеху, говорил, что мы где-то забыли положить один слой, что мы нарушили технологию, что нужно все переделывать. Я немного подождал и сказал ему, что все мы сделали правильно, просто когда он резал стеклоткань, по ошибке резанул не один, а два слоя, поэтому получилось лишнее. Джек подозрительно посмотрел на меня и скорее всего не поверил, но это было хоть какое-то объяснение ситуации, которое «прикрывало ему задницу» и давало возможность не переделывать комплект.

В этот момент я вспомнил Кевина с рыбного завода и понял, что с математикой у них одинаково хреново у всех. Даже у тех, у кого с головой вполне себе ничего.

* * *

Наконец-то приехала Катя. Она привезла все наши вещи, и в доме появилась нормальная посуда и белье.

— Это что-то неописуемое! — Ее глаза просто светились от радости. — Я не могла поверить, что уезжаю с острова, даже когда уже на пароме выходили в открытое море. Вижу, как остров отдаляется, а в счастье свое поверить не могу!

— Ну все, все, успокойся, ты уже здесь. Все кончилось, ты на юге, — я успокаивал ее как ребенка. Ведь я знал, что с переездом на юг осуществилась ее самая большая мечта.

Катя сразу же познакомилась с соседкой с нижнего этажа, англичанкой, которая жила со своим сыном и считалась одинокой мамой, несмотря на то, что бойфренд регулярно ее посещал. Очень скоро мы начали угощать соседку нашей едой, совершенно нехарактерной для Англии, благо и я и Катя умели вкусно готовить. Очень многие наши говорят, что англичане не едят то, что едим мы. Это неправда. Они, конечно, многое отказываются пробовать, но при правильном подходе едят, и еще как.

И даже нахваливают, но только тогда, когда ты даешь им это все горячим, на тарелке и подробно объясняешь, из каких продуктов ты приготовил такую вкуснотень. Через пару недель соседка начала говорить, что нам нужно открывать свой ресторан. А однажды, когда я приготовил жареную квашеную капусту с вареной картошкой и запеченной свиной ногой, ее бойфренд слопал все, что было на тарелке, пока она ходила за второй вилкой в дом.

Самым экзотическим блюдом для них были жареные лесные грибы. Англичане не понимают, как можно самому поехать в лес, набрать диких грибов и приготовить из них такой деликатес. Ладно — ресторан, там все понятно, а здесь же нужно как минимум разбираться, что ты рвешь. Если ты в Великобритании заговорил о грибах, то всегда нужно к слову mushrooms (грибы) добавлять впереди слово normal, иначе твой собеседник будет думать, что речь идет о галлюциногенных грибах, которые постоянно жрут наркоманы, и будет думать, что ты балдеешь от этого так же, как они.

Бизнес-план для ресторана

После заявления соседки про собственный ресторан мы ударились в мысли о собственном деле. Реально надоело ходить на завод, да и зарабатывать хотелось побольше. Мы внимательно изучили рынок и поняли, что есть направление, которое изумительно подпадает под местные особенности, и что самое главное, такого здесь нет. Фуд-бизнес. Что может быть лучше жареной картошки для местного населения?

Здесь ее продают и едят в огромных количествах на каждом углу. В Латвии мы не раз видели спиральную картошку на палочке, жаренную во фритюре. Я порылся в Интернете и нашел в Англии только одну фирму, занимающуюся этим, и то далеко за Лондоном. Есть! Только мы сделаем все еще хитрее. Мы сделаем нашу точку передвижной и всегда сможем быть в центре любого праздника.

Своих денег для старта не хватало. Регистрацию на малый бизнес и сертификаты для работы с продуктами здесь можно получить, не выходя из дома. Кроме этого, надо сходить в самоуправление и получить разрешение на торговлю. Катя пошла в самоуправление. Она рассказала нашу идею, показала картинки, и чиновница-англичанка пришла в неописуемый восторг:

— Какие же вы молодцы! — сказала она. — Наше графство приветствует все новое и интересное. Такого у нас действительно нет.

Оставалась одна формальность для банка — бизнес-план. В Англии бизнес-план — это краткое описание того, чем ты хочешь заниматься. Ты сам можешь написать его на листике формата А4 и подсчитать несколько основных цифр. Достаточно большой, по их меркам, бизнес-план на двух страничках был сделан за один вечер, и он сразил банковскую служащую наповал. Доступная цена, блестящая идея, отличная рентабельность. Плюс ко всему мой постоянный контракт с заводом полностью гарантировал возврат кредита. Расходы, доходы и даже налоги были подсчитаны до пенса.

— Кто это делал? — спросила менеджер.

— Я и мой партнер, — ничуть не смутившись, ответила Катерина.

— Что он заканчивал?

— Ничего, просто всю жизнь занимался бизнесом.

— Это блестящий бизнес-план! — подвела итог разговора чиновница. — У нас таких бизнес-планов по малому бизнесу максимум один-два в год. В остальных написано всего по нескольку цифр. Думаю, что на комиссии у вас не возникнет проблем с кредитованием. Позвоните нам через три дня.

Ответ произвел эффект ледяного душа: «Вам отказано». Разумеется, причины отказа они имели полное право не объяснять. С одной стороны, было обидно, а с другой — мы были рады, потому что через несколько дней нам написали из самоуправления, что торговать «с колес» мы бы все равно не смогли. Все, чем они нам могли помочь, это сдать в аренду свои ларьки на море, а на микроавтобусе подъезжать к пляжам нельзя. При таком раскладе вся идея теряла свой смысл потому, что мы планировали работать сами. А в ларьки надо было сажать людей, платить им зарплаты и аренду самоуправлению. Все это не копеечные расходы, а на государство мы напахались и у себя. Так что спасибо.

— Что будем делать, подруга? — Я видел, что Катерина совсем раскисла и поникла головой. — Не помирать же!

— Ну не знаю. У меня есть кое-какие накопления. Может быть, попробовать торговать через «ebay»? Подниму свои контакты, выберу поставщиков, закуплю, сколько смогу, товара. Надо делать что-то. Под лежачий камень вода не течет.

— Я тоже так думаю. У тебя большой опыт продаж в своей сфере. Ты же бывший оптовый менеджер, а чулки и колготки всегда были в спросе. Регистрируйся как самозанятое лицо и начинай с ма́лого, а там, может, и пойдет. — Я обнял ее за плечи. — И не расстраивайся, что, на них свет клином сошелся, на этих банках? Сами прорвемся. Мы ж не дураки.

Позже поляки объяснили мне, что кредит нам не дали потому, что мы в Англии живем всего полтора года. Реально что-то получить там можно только лет через пять или шесть, при условии, что ты работаешь, а не сидишь на пособии. Они должны убедиться, что ты уже «пустил корни» и, получив кредит, не соберешься домой. Кстати, многие из наших так и делали в начале нулевых, когда английские банкиры даже подумать не могли, что человек так может поступить.

А наши люди могли поступать еще и не так. Совершенно феерическую операцию прокрутил один из эмигрантов, который сумел выжать из английского государства максимум того, что может получить живущий на этой земле.

По приезде в Великобританию он, конечно же, устроился на легальную работу. Друзья проконсультировали его о возможностях английского законодательства, и парень решил не терять время зря. Он уволился и встал на биржу, параллельно не забыв при этом устроиться на работу нелегально, там, где зарплату платят наличкой. Пособие и «черная» зарплата в сумме давали гораздо больший доход, нежели работа «по-белому».

Но и это было не все. Через несколько месяцев он переехал в комнату в маленьком отеле, примерно как тот, в котором я жил первые два месяца в Пуле. С общей ванной, туалетом на лестнице и кухней на весь дом. После этого он вызвал со своей бывшей родины двух своих сыновей, которых поселил в эту же комнату, определил их в местную школу и, подождав две недели, пошел в городское самоуправление. Чиновники пришли в неописуемый ужас. Как так? Вы живете с двумя детьми в одной комнате, да еще и с общим туалетом? Какой кошмар! Детям положена как минимум отдельная от вашей спальня и все удобства! Как же они спят и делают уроки? Почему вы не пришли сразу? Надо же было сказать!

Квартиру с двумя спальнями он получил практически сразу. Но так как он был официально безработным, за квартиру ему официально платить было нечем. Государство вошло в его положение и стало оплачивать ему квартиру, которую само ему и дало. Но и здесь щедрость государства была выжата еще не до конца. Новая квартира находилась слишком далеко от школы, а парень ведь был безработным, и у него не было денег на бензин, чтобы отвозить детей в школу каждый день. Городская управа сжалилась в очередной раз и увеличила ему пособие. Теперь он мог ездить не только в школу, но и на свою нелегальную работу на собственном авто.

Новая удача улыбнулась ему совершенно неожиданно. Как-то утром, выходя из магазина, он потерял сознание и упал. Через пару минут он пришел в себя, но «Скорая» уже была вызвана. От чего он потерял сознание, трудно сказать, но приехавшая бригада констатировала микроинфаркт. В Англии после такого случая легко могут присвоить инвалидность, а это значит, что человек в своей жизни может больше не работать, ну и, конечно, не будет платить ни за что. Даже за автомобильную парковку возле супермаркета, уже не говоря о какой-то оплате за квартиру или коммунальных счетах.

* * *

За соседним забором у меня жил удивительный сосед. Честно говоря, я до сих пор даже не знаю, как его зовут. Когда он, сидя на улице, закуривал косяк с марихуаной, в квартире было абсолютно нечем дышать. Дети спрашивали, что это так отвратительно пахнет, а я не знал, как им это объяснить. Видимо, так была расположена роза ветров, что весь дым чаще всего шел прямехонько к нам. Сосед все время тусовался в переоборудованном под жилое помещение гараже. Благодаря тому, что выходящая во дворик стенка гаража выглядела как один огромный стеклопакет, мы могли видеть, что он творит внутри.

Это был молодой английский семьянин. Его жена с маленьким ребенком жила в доме, а он туда только ходил ночевать. В остальное время он самореализовывался в гараже. Первое, что он сделал в нем, это оборудовал стенку для болдринга (лазанья по стене). Через какое-то время, видимо освоив ее, он установил такие же панели на потолок и после очередного подкура залезал и подолгу висел на потолке, как австралийский ленивец на ветке эвкалипта.

В один из летних вечеров из гаража неожиданно раздались звуки живой музыки. Я заглянул через забор и увидел, что он и его друг, притащив откуда-то барабаны и несколько гитар, начинают постигать всю красоту и мощь музыкального искусства. Всю неделю из гаража вырывались клубы дыма марихуаны, доносились бренчание на струнах и громкие удары в барабан. Соседские собаки начинали подвывать, еще больше усугубляя дикую какофонию и неимоверную жуть, извлекаемую из музыкальных инструментов. Вскоре, видимо смирившись с неудачей, они бросили эту затею, и музыкальный комплект бесследно исчез.

Следующим проектом был спортзал. Всего за пару часов весь гараж был обставлен тренажерами, к потолку были подвешены груши, и теперь по вечерам молодой человек старательно выжимал штангу, упрямо качал трицепсы, а после этого долго избивал мешок. Кульминацией всего был грохот заведенного лодочного мотора. Молодые дарования откуда-то притащили его, занесли с улицы пустой мусорный контейнер, налили в него воды и полдня мучились, пытаясь завести. В конце концов мотор завелся. С чувством выполненного долга они заглушили его, сняли с мусорника, положили на землю, накрыли тряпкой и оставили лежать до следующей весны.

Глядя на это, я всегда думал: ну ладно, ты вообще не занимаешься своей семьей, это твое дело, но кто же платит за весь этот банкет? Ведь глядя на тебя, приходящего в заляпанной краской одежде, я понимаю, что ты какой-то простой работяга, который все это может купить исключительно в кредит. И скорее всего, все твои развлечения стоили гораздо больше, чем я просил в банке на свое дело. Просто он живет здесь с рождения, а я здесь чужой и это надо понимать.

* * *

Прошли три испытательных месяца, и я замер в ожидании контракта. Нареканий на меня не было, поэтому все шансы получить его были налицо. Литовец-финишер, который пришел позже меня, контракт уже получил. С финишерами вечная проблема потому, что у них более тонкая работа и хорошего финишера всегда трудно найти. Ну а в Англии их трудно найти в принципе. Мне дали контракт на месяц позже срока. Не знаю почему. Супервайзер объяснил это тем, что согласие на мой контракт должны подписать четыре начальника. Трое подписали, а четвертый был где-то в отъезде. Наверное, отдыхал. Я сразу вспомнил Уильяма в квадратных очках. Что им еще делать за пятьдесят тысяч фунтов в год? Работа у них такая. Тяжелая. Надо почаще отдыхать. Особенно когда есть на что.

После второго перерыва нужно было наносить цветной гель на форму. Это первый слой корпуса, который определяет цвет будущего корабля. Гель содержит стирол. Это яд. В больших количествах он поражает нервную систему и легкие, поэтому каждый раз перед тем, как начать покраску, внутрь формы опускали несколько гофрированных экстракторов для отсоса воздуха, а наверху врубали огромные вентиляторы. Таким образом предполагался большой обмен воздуха и отсутствие вредных веществ. Сегодня, помимо прочего, бригадиру нужно было снять контрольные замеры стирола и записать их в журнал. Он установил в центре формы датчик, включил его и сказал мне следить за цифрами на экране прибора. Нам подали первые ведра, и работа началась. Буквально через десять минут на приборе загорелась первая красная лампочка и раздался тоненький писк.

— Сколько там? — услышал я голос Эрика откуда-то сверху, со второго этажа.

— Пятьдесят пять единиц! — Я мельком взглянул на экран приборчика и продолжил красить.

Краем глаза я увидел, как бригадир недовольно покачал головой и сделал запись в журнал. Похоже, многовато.

— А сейчас? — снова спросил он меня минут через пять.

— Семьдесят три! — На приборе горело уже две лампочки, и сигнал стал попискивать чаще.

Вскоре загорелась третья лампочка, и писк стал еще громче.

— Ну что там, Алекс? — Он уже прекрасно понимал, что у нас в корабле ничего хорошего не происходит.

— Сто сорок семь!

Когда мы через сорок минут закончили покраску, на приборе горели все четыре лампочки, и он разрывался на части. Я бросил взгляд в сторону экрана. На нем отчетливо светилась цифра 225.

Мы вымыли руки и сходили к автомату опрокинуть по стаканчику холодной воды. Гель — трудная работа. После такого цикла нужно минут десять — пятнадцать, чтобы передохнуть.

— Алекс, сколько там было на приборе, когда мы выходили? — Судя по его взгляду, поляк задавал мне каверзный вопрос.

— Двести двадцать пять.

— А знаешь, сколько норма?

— Нет. Я вообще первый раз вижу такой прибор. Сколько?

— Не поверишь — тридцать!

Я обвел непонимающими глазами стоящих вокруг коллег, и несколько англичан, не говоря ни слова, просто утвердительно покивали головой. Мама дорогая! Это же какое превышение нормы! Да такого не было даже у меня в России! Мы всегда ставили вентиляцию, достаточную для того, чтобы наши мастера не травили себя.

* * *

Друг-литовец нашел себе другую девочку и поехал знакомиться куда-то далеко за Лондон. По фотографиям в Интернете она ему очень понравилась, и его не пугало даже то, что из двух выходных в сумме один из них он проведет в пути. В понедельник на брейке я заметил по его глазам, что его аж распирает, как ему хочется что-то рассказать.

— Ну давай, хвастайся! — Я плюхнулся на пластмассовый стул на заднем дворе ангара и достал из пакета свой завтрак.

В обеденный перерыв мы всегда с ним ходили кушать на улицу. Во-первых, хотелось подышать свежим воздухом после наполненного химическими испарениями цеха, во-вторых, в столовой, как и на острове, разговоры во время обеда постоянно прерывались громкими рыганиями и другими неприличными звуками. Лично мне это не доставляло никакого удовольствия, поэтому я грел свою коробочку с едой, брал термос с чаем и выходил во двор.

— Короче, не поверишь. — От волнения он даже не начинал есть. — Знаешь, где я был? В Бостоне. У нас же тут практически нет литовцев и латышей, в основном англичане и поляки.

— А там? — Мне уже становилось интересно.

— Там целое литовское поселение. Диаспора. В городе целый район! Короче, я как будто снова попал в Литву. На улицах полно лысых качков в спортивных костюмах, кроссовках, с золотыми цепями и браслетами. Такие же сидят и в проезжающих мимо тебя «БМВ». Все на тебя целятся рылом и осматривают с ног до головы. Все время такое ощущение, что в любой момент отберут деньги или мобильный телефон. Хорошо, если при этом не изобьют.

— Да ладно! — Я рассмеялся и махнул рукой. — Не гони!

— Серьезно! Я шел с девушкой и все время косился по сторонам. Я же там приезжий, хрен знает, что они могут вытворить, если ты не из их села. Еще я там видел людей на улицах, которые ходят, топчут ногой банки из-под пива и собирают их в пакет. Собирают и пластиковые бутылки. Прямо как у нас в Литве.

— И много их там?

— Много! Я тебе скажу, что даже на родине их плотность на квадратный километр иногда бывает меньше.

— Ну не может быть! — Я уже с трудом удерживался, чтобы не расхохотаться.

— Но и это еще не все! — Литовец отхлебнул из кружки. — Когда мы с ней сидели за столиком в кафе, в него зашел какой-то оборванец. Услышав литовскую речь, он подошел к нам и спросил: «Вы из Литвы?» Я сказал, что да. После чего он упал на колени и стал пытаться поцеловать мне руку со словами: «Как я рад, что встретил земляков, дайте мне, пожалуйста, что-нибудь покушать». В общем, вечер был испорчен.

— Ну а девушка-то как?

— Девушка — класс! — Он показал большой палец и расплылся в улыбке. — То, что надо! Только я туда больше не поеду. Лучше уж она ко мне…

* * *

В выходные мы поехали в местный аквапарк. Когда-то еще до Англии, живя в Риге, я не раз ходил в аквапарк «Ливу» со своими сыновьями. В одно из посещений мы увидели там пятерых англичан, которые вели себя, по нашим меркам, абсолютно неадекватно. На горках они не ждали зеленый свет, прыгали в трубы по пять человек подряд, ехали на животе вперед головой, не брали надувные круги, в общем творили что хотели.

Спасатели носились как угорелые, чтобы как-то их обуздать, но англичане не сдавались. Многие посетители пребывали в состоянии тихого ужаса и обсуждали, пьяные они или обкуренные, потому что нормальные люди в аквапарке обычно соблюдают правила поведения и безопасности и, уж по крайней мере, слушаются персонал. В конце концов англичан отловили и попросили покинуть аквапарк. В ответ они сделали большие глаза и отказались. Они в принципе не понимали, чего от них хотят. Короче, история закончилась диким скандалом, и настроение было испорчено у всех.

Секрет открылся мне только теперь, спустя много лет. В этот день я увидел, что в английском водном комплексе отдыха так делают все, кому не лень. За два часа пребывания в аквапарке, раз так в шесть меньше нашего, я наблюдал три инцидента, во время одного из которых женщина ударилась головой о каменный пол. Ей принесли лед, посидели около нее, на этом все закончилось. Два других инцидента, к счастью, были полегче. Красный и зеленый свет там горит для проформы, и никаких датчиков, кроме этих лампочек, на трубах нет.

Все переключения красного на зеленый происходят только по временной задержке, да и какая разница, на лампочки смотрит только тот, кто хочет на них смотреть. А кто не хочет, просто прыгает в трубу как ему заблагорассудится и едет вниз. То, что казалось нам диким и неприемлемым, на самом деле, для них является обыденным и абсолютно нормальным. И это факт.

* * *

Тем временем на очередном митинге, которые обязательно проходили каждую пятницу, наш супервайзер объявил, что компания оплатит обучение в колледже всем желающим приобрести NVQ. Это Национальная профессиональная квалификация. Вообще-то это очень неплохо иметь такую бумажку. В зависимости от полученной категории с ней можно претендовать на более высокую зарплату и работать с композиционными материалами в аэрокосмической и военной отрасли, а это большой плюс. Предложение было встречено гулом негодования. Самые старые работники стали возмущаться, что какие-то дилетанты-теоретики из колледжа будут обучать великих мастеров, которые проработали по этой специальности всю жизнь. Я удивился, а литовец, который стоял рядом со мной, улыбнулся и сказал, что они просто не умеют читать и писать и не хотят облажаться. К тому же многие из них работают с постоянными нарушениями технологии, поэтому есть риск опозориться при сдаче зачета, а с учетом их огромного стажа это неописуемый стыд. В конце митинга подавляющее большинство местных фыркнуло и заявило, что им это нахрен не нужно, а я всерьез задумался, потому что учиться было предложено всем, даже невзирая на плохое знание языка. В самых тяжелых случаях были обещаны языковые курсы за счет фирмы.

— Пойдешь? — Бригадир подошел ко мне с листком бумаги, в который записывал желающих учиться.

— Эрик, ты же знаешь, что мой английский недостаточно хорош!

— Не переживай! Язык не главное. Главное то, что ты отлично знаешь свою работу. Тем более что в колледж ходить не нужно, все будет происходить в рабочее время прямо в цеху. Ты получишь квалификацию, я не сомневаюсь в тебе!

— А как будет выглядеть обучение? — Я все еще не мог понять до конца эту систему.

— Очень просто. Люди из колледжа будут стоять рядом с тобой во время работы, смотреть, фотографировать и задавать вопросы. А ты будешь делать свое дело, объяснять, что именно ты делаешь, какими инструментами, какими материалами, какую применяешь технологию и почему. Они сами будут записывать в твою папку все, что ты скажешь, и вставлять картинки, но если даже и понадобится что-то написать тебе лично, ты всегда можешь подойти ко мне или к любому из команды и они помогут тебе с английским языком. Давай, Алекс! Уж кому-кому, а тебе здесь бояться вообще нечего. Сдашь за один раз! — Он подмигнул мне и многозначительно поднес ручку к пустой строчке на листе.

— О’кей, начальник, уговорил. — Я поправил защитные очки и почесал затылок. — Пиши!

Наступил день предварительной проверки. Всех записавшихся вызвали в столовую и раздали каждому по четыре задания. Два по математике и два по языку. Каждое из заданий представляло собой четыре листочка, скрепленные степлером. На листочках было проставлено множество вопросов. Видимо, преподаватели из колледжа хотели убедиться, что будущие ученики умеют читать, писать, складывать двузначные числа в уме и решать простые логические задачки. Чтобы точно понимать вопросы теста, мне разрешили пользоваться переводчиком на моем коммуникаторе. Я не знаю, для какого класса были эти задачи по математике, но решил их за считанные минуты, а вот остальные потенциальные ученики с ответом как-то подзадержались. С языком было труднее, но и там я сделал почти все.

Больше всего удивило то, что я сдал свои бумаги в одно время со многими англичанами. Для меня было непонятно, как можно так долго делать такие простые задания, к тому же на родном языке. После тестов нам выдали пустые канцелярские папки, в которых не было ничего, кроме цветных вкладышей. Преподавательница подняла над головой такую же полную и сказала, что наши в конце обучения будут такими же, как у нее, и в них будут находиться подробные поэтапные описания и фото всех технологических процессов.

Реально там было листов двести. Я даже как-то запереживал, но, вспомнив то, что говорил мне Эрик, успокоился. Они ведь сами все напишут и сфотографируют. Нужно будет только показать, что я это умею. А это я смогу.

А потом было еще два занятия. Приехали совершенно другие люди, усадили нас в столовой и стали задавать кучу вопросов. Нужно было сначала подробно описать какой-то технологический процесс устно, а потом самостоятельно все это написать. Это уже были задания, которые я, естественно, выполнить не мог.

Мне выдали какую-то желтую бумажку, на которой было написано заключение, что мне требуются дополнительные занятия по английскому языку, но про курсы уже никто не заикался. Никто не ходил в цех, и никто ничего не фотографировал. Фотографировать нам предложили самим, но с учетом того, что во время работы руки у нас все время в перчатках, измазанных липкой смолой, это абсолютно не представлялось возможным. Один за другим начали отказываться даже англичане. Перед третьим занятием я тоже подошел к супервайзеру и сказал, что это, наверное, слишком сложно для меня.

Так закончилась моя попытка получения Национальной профессиональной квалификации ламинатора GRP…

* * *

Перед следующим занятием ко мне подошел Стивен, англичанин из моей бригады, и спросил:

— Почему ты больше не идешь учиться на NVQ?

— Я отказался. У меня недостаточно хороший английский для таких задач.

— Да ладно! Твой английский с каждым днем все лучше и лучше! Сколько языков ты вообще знаешь?

— В каком смысле, Стивен?

— Ну, я смотрю, что ты разговариваешь с литовцем. На каком языке ты с ним говоришь?

— На русском. Когда-то наши страны были в составе СССР, и там все знали русский язык.

— Это твой родной?

— Да.

— О’кей, ты еще разговариваешь с поляками. Ты знаешь польский?

— Нет, я знаю украинский, а он очень похож на польский.

— Так ты же из Латвии! Значит, ты знаешь еще латышский?

— Знаю. Не в совершенстве, но знаю.

— Так что тогда получается? Ты знаешь русский, украинский, польский, латышский и уже довольно хорошо говоришь с нами на английском? Пять языков?

— Ну, польский я не знаю, просто понимаю, что они говорят. — Я рассмеялся. — Стивен, отвали! Хорошо я знаю только русский и украинский!

— Да плевать! — Он никак не унимался. — Пускай даже не в совершенстве, но ты можешь объясниться с людьми пяти национальностей. А вот мы, англичане, не знаем даже двух языков! Мы ленивые и тупые. Куда бы мы ни приехали, нас везде понимают, поэтому мы ни к чему не стремимся и нам ничего не нужно. А вы — совсем другие. Не такие, как мы. Идем сегодня со мной в паб! Я хочу показать тебя своим друзьям.

У Стивена постоянно было красное лицо, потому что он каждый вечер пил. Сколько бы он ни зарабатывал, денег у него не было никогда. Однажды, во вторник, он начал издавать дикие вопли, скакать по кораблю, как мартышка, и хлопать себя руками по заду. Я спросил у стоя́щего рядом поляка, что происходит с нашим коллегой, на что получил ответ:

— У него нет денег на сигареты. А когда он не курит, у него попросту едет крыша.

В те дни, когда у Стивена после паба оставались деньги на сигареты, он постоянно бегал курить в рабочее время, а однажды забыл, что у нас поставили камеры, и попался. Дисциплинарное взыскание — это, конечно, было не самое страшное наказание для него, но удивительнее всего было другое — спустя пару недель после этого инцидента его назначили fire marshall (инспектором пожарной охраны), потому что предыдущего перевели на другую верфь.

Курить в рабочее время Стивен, конечно же, не перестал, просто стал это делать осторожнее, с соблюдением правил пожарной безопасности. Через какое-то время Стивена тоже перевели на другую верфь, но, на мой взгляд, ему было совершенно все равно, где работать. Наверное, нашему супервайзеру надоело, что Стивен постоянно записывается на овертаймы, но никогда на них не приходит. Вот он его и выпер.

Было еще одно предположение, почему Стивена убрали с нашей верфи.

Как-то раз он пришел с утра на работу в своем обычном состоянии, то есть с бодуна. В тот день мы ламинировали борта яхты, и нам предстояло за один цикл покрыть стекловолокном и смолой около шестидесяти пяти квадратных метров площади корпуса. Это очень трудоемкий процесс, которым занимается одновременно вся команда, и в этом случае смола наносится на борт из специального пистолета.

Кроме шланга подачи смолы, на пистолете есть трубочка с катализатором, без которого смола не начинает застывать. Оба компонента смешиваются в «стволе» и воздухом подаются наружу. Перед началом работы, по инструкции, всегда нужно проверить, подает ли пистолет катализатор в «ствол». Если нет, смола, нанесенная на форму, не застынет и исправить это будет никак нельзя. Для проверки нужно нажать на курок и набрать немного смолы в обычное ведерко, поболтать его и подождать несколько минут. Если катализатор подается, жидкость начинает темнеть. Все в порядке, можно начинать процесс.

Работать на пистолете выпало Стивену. Видел его кто-то с «контрольным» ведром или не видел, до сих пор не знает никто. Но когда через несколько часов мы закончили работу, многие обратили внимание, что нанесенные на борта реактивы и стеклоткань так и не поменяли цвет. Бригадир с умным видом ходил внутри корпуса, трогал борта яхты руками, качал головой и выражал надежду, что к утру смола все-таки застынет и у нас все будет хорошо.

Чуда не случилось. Несмотря на то что наш Эрик наверняка очень убедительно просил об этом высшие силы, они отвернулись от него, и катализатор так и не возник из воздуха и не упал на борта корабля. Теоретически вся ответственность за катастрофу лежала на нем, потому что именно он должен проверять все инструменты и оборудование, тем более что изделие огромное, технологические циклы очень длинные и любая ошибка может привести к плачевным последствиям. Именно к таким, какие мы наблюдали этим утром, стоя внутри корабля. Стивен глупо улыбался и шутил, на Эрике просто не было лица.

Через час приехала комиссия из главного офиса. Они долго обсуждали случившееся, трогали руками скользкую поверхность бортов, что-то в ней ковыряли и в итоге вынесли вердикт: «На помойку!» Следующие несколько дней мы провели с пилами в руках, раздирая на части неудавшийся корпус восемнадцатиметровой моторной яхты и засовывая эти куски в огромный пресс на заднем дворе. А потом нам показали заключение, в котором было написано, что инцидент вызван сбоем в работе пистолета для нанесения смолы. Пистолет разобрали, помыли ацетоном и собрали. В цеху навели порядок. А делать корпус заказанной яхты начали «с нуля».

* * *

Для того чтобы в корпусе было чисто и между слоями стекловолокна не было мусора с подошв, перед тем как в нее спуститься, на рабочую обувь нужно надеть специальные резиновые галоши. А когда выходишь, их надо снять и положить на специальную полку, которая расположена у трапа. Некоторые англичане надевали эти галоши на рабочую обувь утром у шкафчика с одеждой и снимали их там же вечером или только тогда, когда меняли на новые. Они ходили в них по всему цеху, заходили в туалет, в столовую и даже выходили на улицу. А когда шли домой, снимали рабочие ботинки вместе с галошами и оставляли их в таком виде до утра. По-моему, они не понимали предназначения этих галош. А может, думали, что надевать их надо для того, чтобы чистой была их рабочая обувь.

* * *

Однажды утром, когда после очередного производственного цикла нужно было выбросить мусор, я уже было замахнулся над мусорной корзиной, но вдруг увидел на ее дне сине-красный британский union jack (британский государственный флаг) и два красно-белых флага Англии. Я замешкался. Бригадир стоял неподалеку, и я позвал его.

— Послушай, Эрик, — сказал я, — по-моему, это не очень хорошо. Ведь это государственный флаг. Плюс два флага Англии.

— Ну и что? — сказал он. — Здесь нет футбольных фанатов.

Я выбросил мусор в другую корзину. В этот момент ко мне подошел литовец. Я молча показал ему пальцем в мусорник.

— Ни хрена себе! Как так?

— Не знаю, Эрик сказал мне, что в этом нет ничего такого. — Я пожал плечами и подвел итог: — Может, это мы какие-то неправильные? Может, нас не тому учили? Но ведь у нас так не делают.

— Не делают, — Римас рассмеялся, — в Литве это уже статья!

— Что вас так беспокоит? — Со спины неожиданно снова подошел наш непосредственный начальник.

— Эрик, это же государственный символ, — мой литовский друг снова «ринулся в бой». — Мы приучены относиться к таким вещам с уважением, вне зависимости от того, чей это флаг и в какой стране мы живем в данный момент.

— Да ладно вам, прекращайте. — Бригадир развернулся и ушел на склад.

— Так, я пошел к супервайзеру, раз этот ничего промямлить не может. — Римас протиснулся между работниками и отправился на второй этаж.

Он вошел в офис супервайзера и сказал, что мы не можем работать по причине того, что не хотим бросать мусор на государственный флаг Великобритании. Супервайзер сначала опешил, потом приказал вынуть флаги из мусорника и принести к нему в офис. Что и было сделано. Спустя несколько часов, видимо, получив соответствующие инструкции от вышестоящего начальства, бригадир улучил момент и снова заговорил со мной на тему государственной символики.

— Так почему ты так резко отреагировал на флаги? — спросил он меня, когда мы оказались вдвоем на складе со смолой.

— Эрик, ну я же тебе сказал, что это государственные символы и нас с детства учат относиться к ним с уважением. — Меня уже начинало раздражать то, что ему нужно все объяснять по десять раз.

— Ну в этом же нет ничего страшного! — Он опять завел свою нудную «волынку». — Великобритания очень демократичная страна, и никто ведь не сжигал эти флаги, их просто положили в корзину. Это ведь не надругательство, и не надо забивать себе этим голову. Есть, правда, один район севернее Лондона, где на выборах победили две националистические партии, и там вполне реально получить по морде за такое. А здесь, на юге, тихий уголок и очень толерантные люди, поэтому никто даже внимания не обратит.

В общем, он сделал вид, что прочистил мне мозги, а я сделал вид, что все понял. На том и разошлись. А потом в магазине я увидел коврики, которые кладут перед входными дверями, чтобы вытирать ноги. Они были в виде флага Великобритании. После этого я уже не удивлялся ничему.

* * *

За обедом Римас рассказал, что у его подруги вчера был конфликт с начальницей. Начальница была не в духе и наехала, что из-за таких литовцев ее сын после школы семь лет работу найти не может.

От неожиданности я чуть не выронил пластиковую коробку с едой:

— Она че, дура? Хотел бы, давно нашел. Почему-то мы находим работу за полторы-две недели, иногда даже быстрее, а ее болван семь лет на пособии сидит?

— Так он потому и сидит, что платят! На хрена ему работать, если можно не работать? Много ли ему надо на жизнь? За квартиру мама платит, жратву мама покупает. Ему пособия вполне хватает на пиво да на пару косяков в день, ну и ладно! Может, разок в месяц на дискотеку сходит. Он до пенсии будет себе работу искать. — Римас открыл термос и налил себе чай.

— А что, логично. У нас ведь в цеху среди англичан все более или менее толковые мастера — люди предпенсионного возраста. А молодежь, которая приходит на работу, тупая как валенок и ленивая как мерин. Как в той поговорке: «Дай дураку стеклянный хрен, он и хрен разобьет и руки порежет». Из них же больше двух недель не задержался ни один. Работа тяжелая. Ты видел глаза этих несчастных «пионеров», когда им надо сделать что-нибудь посложнее? В реальности стариков заменить-то и некем! Единственная замена — это мы. Эмигранты. Или как они говорят — fucking immigrants (гребаные эмигранты).

— Вот-вот. А потом они жалуются, что у них потомственные безработные. Вон вчера в газете: мужику пятьдесят шесть лет, а он ни одного дня не работал. «Настрогал» восемь детей и жил на пособие всю жизнь. А тут и пенсия подошла, гуляй рванина! Жизнь прошла с толком.

— А ты посмотри глубже. — Я уже начал не на шутку заводиться. — Эти восемь, которые с ним живут, как думаешь, будут рваться на работу? Всю жизнь от рождения и по сегодняшний день они видели, как их папа ничего не делал, но при этом у них все было. Может, и не шиковали, но голыми не ходят и с голоду помирать не пришлось. Так зачем им что-то делать? Зачем напрягаться? Можно ведь жить и так!

— Кстати, — Римас отхлебнул из стакана и поставил его на стол, — я как-то снимал квартирку в доме. Кроме моей, там было еще три. В одной жила социальная семья, типа той, про которую только что говорили, во второй какие-то двое алкашей, а в третьей жил англичанин, который был безработным уже больше двадцати лет и существовал исключительно на пособие. Каждый день он спал до часу дня, потом шел отмечаться на биржу. Он называл ее не job center (центр по трудоустройству), а joke center (шуточный центр). На обратном пути он покупал пару банок пива, косяк марихуаны и шел домой смотреть телевизор. Когда заходишь в самоуправление, где начисляют пособия и бенефиты, на входе висит плакат: «Мы инвестируем в людей». Невольно начинаешь задумываться, в кого же они, в основной массе, инвестируют бабло.

— Слушай. — Мне реально стало интересно. — А как они десятилетиями умудряются сидеть на пособии? Ведь по идее оно должно уменьшаться, чтобы стимулировать поиск работы, и через какое-то время должно полностью сойти на нет.

— Да очень просто. Идешь, становишься на биржу. Тебе начинают платить. А ты ждешь предложения по работе. Когда тебе дают направление на интервью, ты берешь его, приезжаешь в компанию-работодатель и изображаешь из себя полного дебила. Естественно, тебе говорят, что ты не подходишь. А ты им говоришь: «Хорошо, но, пожалуйста, напишите это на направлении». После этого возвращаешься обратно на биржу и показываешь им надпись в направлении на интервью. В следующий раз делаешь то же самое. Биржа продолжает платить пособие и искать тебе вакансии. По их мнению, ты не сидишь без дела, а занимаешься активным поиском работы, просто тебе не везет. У меня один знакомый из Литвы получает тысячу в месяц с биржи и живет так уже четыре года, а моя подруга пашет в гостинице за тысячу в месяц, убирая иногда всей командой до пятидесяти номеров в день.

* * *

Наступила пора летнего отпуска. Каждый год, в августе, завод закрывается на две недели, и у иностранных работников появляется возможность спокойно слетать домой. Я в этом году решил съездить на Украину к матери, а на обратном пути заскочить в Ригу, чтобы повидать папу и сыновей. Билеты на самолеты и автобусы были куплены давно, но тут я вспомнил, что забыл сделать одну жизненно важную вещь.

— Кать, слушай, совсем забыли заехать в банк активировать банковскую карту. — Когда-то давно Катерина прочитала на каком-то форуме, что Ллойдовскую дебетную карточку, перед тем как выезжать из Великобритании, нужно активировать на ту страну, в которую ты едешь, иначе она не будет работать и рассчитаться ею ты не сможешь нигде.

Я не первый раз выезжал из Англии, и эта операция была довольно привычным делом. Идешь в банк, просишь активацию зарубежного доступа с указанием страны, даты выезда и даты возвращения обратно. Три раза я ездил в Латвию, и все три раза мы ходили в банк за этой услугой. Каждый раз работники банка просили показать карточку, что-то вводили в компьютер, проверяли наш адрес, вбивали страну, дату и вежливо улыбались. Но сегодня старшая менеджер сделала большие глаза и сказала нам:

— А зачем вам открывать доступ? У вас же зеленая карточка. Она работает по всему миру. Серая имеет ограниченную зону действия. Только Великобритания. И вот ее нужно активировать перед тем, как ехать за границу. А вы, я вообще не понимаю, зачем сюда пришли.

Мы стояли у выхода из банка в полном недоумении. Я убрал карточку в карман портмоне и произнес:

— Слушай, Кать, а во все предыдущие разы работники банка не знали об этом? Или они не различают цвета?

* * *

После летнего отпуска мы поняли, что у компании нет заказов. Всех раскидали по другим верфям. Я вначале попал на верфь «5». Там я проработал неделю. Меня приставили к поляку, который здесь был уже давно. Он все время говорил, чтобы я сбавил темп работы при всем при том, что и так делать было нечего вообще. Это была мучительная неделя, потому что спрятаться там было негде, а делать было нечего. Как-то утром мы целый час сидели и терли наждачной бумагой одно и то же место на палубе.

На самом деле то, что мы здесь делали за день, можно было сделать за час. Здесь же я впервые увидел очередь в туалет. Позже понял, почему. Когда я спросил у поляка, что делать еще, он сказал, что если у меня в телефоне есть Интернет, то нужно идти минут на двадцать в туалет. И таких страдальцев там было очень много. Что касается его самого, он ходил туда каждый час. Пока поляк был в туалете, ко мне подошел его бригадир:

— Почему ты ничего не делаешь?

— Мне нечего делать, дай мне, пожалуйста, работу, — я безо всякого смущения посмотрел ему в глаза.

— Если нет работы — look busy (выгляди занятым).

— Что это значит?

— Это значит, что надо взять метлу и мести пол. — Он улыбнулся и пошел дальше по цеху.

Хорошо придумано. Теперь только бы найти свободную метлу. Метелок в цеху было мало, а работников, которым нечего делать, много. Кое-как я разыскал ободранную щетку и начал медленно возить ею по полу. Пол был чистым, потому что десять минут назад его уже подметали такие же бездельники, как я.

Потом по громкой связи объявили митинг. Глядя на огромный цех, мне казалось, что там работает максимум человек двадцать, но когда всем сказали собраться около офиса супервайзера, из каких-то щелей вылезло еще человек сорок и собралась огромная толпа. Супервайзер вышел, промямлил по бумажке что-то невнятное, все поаплодировали и разошлись на брейк.

На следующий день была верфь «2», где делают самые большие серийные модели, длиной сорок метров. Здесь было все очень строго. Наверное, это единственное место на фирме, где есть хоть какой-то порядок. Но и там все работали очень медленно. Мне дали работу на весь день, которую можно было не торопясь сделать за час. Я долго и мучительно растягивал ее, но тут ко мне подошел какой-то парень и спросил по-русски:

— Ты из Латвии?

— Да. — Я просто обалдел, потому что не ожидал услышать здесь русскую речь.

— Мне англичане из твоей команды сказали. Меня зовут Роландас, я из Литвы.

Как выяснилось в разговоре, Роландас живет в Англии уже двенадцать лет, шесть из которых в Пуле.

— Слушай, здесь так тихо и спокойно, — сказал ему я. — Совсем не так, как в других городах. Вечером можно спокойно ходить по улицам, и никто, как в Манчестере, не даст тебе бейсбольной битой по голове за то, что ты ответил ему с акцентом на вопрос «который час?».

— А ты ходил здесь по клубам или дискотекам? — поинтересовался он у меня.

— Нет.

— А ты сходи, это, конечно, не Манчестер, но урвать можно и здесь.

Потом была верфь «4». Здесь в это время строили самую большую композитную яхту в мире по индивидуальному заказу, и работали на ней исключительно англичане. Мне пришлось клеить изнутри топливные баки. Это просто ужасная работа. Ты залезаешь через маленький люк внутрь огромной по размерам, но очень маленькой по высоте емкости и ползаешь там, как червь, через отверстия в перегородках. Сверху дуют огромные вентиляторы, на лице маска, из освещения несколько ламп дневного света. Когда моешь стенки бака ацетоном, каждые десять минут нужно выскакивать наружу и идти на улицу подышать. Маска фильтрует воздух, но это когда есть что фильтровать. Когда вся емкость наполнена парами ацетона, воздуха там нет. К тому же это место не для тех, кто болен клаустрофобией.

Яхта была анонсирована на начало года, но уже заканчивалось лето, а она до сих пор стояла без верхней палубы, не говоря об оснащении и внутренней отделке. Нам давали огромное количество сверхурочных часов, потому что время поджимало уже дальше некуда. Когда меня переводили на другую верфь, бригадир поблагодарил меня за работу и сказал, что он держит пальцы крестом, чтобы меня вернули обратно. Пальцы крестом — это как у нас держать кулаки. А держал он их по одной простой причине. Потому что я очень быстро и хорошо работал, а время надо было нагонять.

Потом была верфь «3». Там я делал формы для новой модели яхты вместе с поляками, а потом меня вернули на мой завод. Временный разброс людей по другим подразделениям дал возможность супервайзеру убрать какое-то количество бездельников со своего. Их просто не позвали обратно, а из тех, кто вернулся, была сформирована команда, которая вшестером легко выполняла то, что раньше делали девять человек. Правда, англичан теперь было только двое. Кроме них, были трое поляков и я. Пока велась фильтрация коллектива, заодно выгнали всех, кто работал через агентство.

От агентства в основном были поляки, которые имели временный контракт и работали на проверочном сроке. Некоторые из них уже отпахали по пять месяцев вместо трех, но всем им в один момент сказали «До свидания». А через неделю взяли обратно. На новый проверочный срок. Это очень выгодно для компании потому, что постоянного контрактника выгнать тяжело, а временных работников можно выгнать в любой момент без объяснения причин. Им просто говорят, что завтра они могут не приходить, потому что они больше не нужны, а через неделю звонят и говорят, что заводу нужны рабочие. Хочешь не хочешь — вернешься. Нужно кормить семью и оплачивать счета. А с нашей специальностью в этом городе всего два завода. Этот и еще один, который делает корпуса и лопасти промышленных ветрогенераторов. Менеджеры по персоналу обоих предприятий прекрасно знают друг друга, и, когда тебя выгоняют с одного завода и ты идешь наниматься на другой, там известна вся твоя биография еще до начала интервью.

* * *

Наиболее выдающейся личностью в нашей команде был Пол. Это самый молодой и самый запомнившийся мне за все время англичанин. Ему было двадцать семь лет, и он каждый вечер ходил в паб, чтобы выпить три-четыре пинты пива. Англичане между собой называли его fucking alcoholic (гребаный алкоголик). Когда однажды в процессе работы зашел разговор о том, у кого какая религия, Пол сказал: «My church is a pub, my God is alcohol» («Моя церковь — паб, мой Бог — алкоголь»). Во время работы он все время издавал какие-то вопли, похожие на крики павиана, подпевал дурным голосом певцам на радио, но самое интересное, что когда начиналась музыкальная композиция, которая ему очень нравилась, он извинялся, говорил, что это его любимая песня, клал рабочий инструмент на пол и начинал, как собака, трахать ближайший выступающий угол корпуса яхты. Видимо, положительные эмоции от прослушивания песни ассоциировались у него исключительно с сексом.

Позднее он стал помимо песен трахать детали корабля. Если ему давали что-то ламинировать, например вклеивать резонатор глушителя, он сначала трахал его, потом начинал делать. Так же он постоянно трахал стрингеры и моторные фундаменты, перед тем как начать с ними работать.

У нашей соседки-англичанки было два золотистых ретривера. Сука, которой было восемь лет, и кобель, которому было четыре года. Время от времени сука залезала на кобеля и начинала его насиловать. Мы спросили в шутку у соседки, что делает сука, и соседка на полном серьезе объяснила нам, что таким образом она показывает свое превосходство над кобелем и то, что она доминирует над ним же. Думаю, что у Пола это тоже было как-то связано с проявлением превосходства над деталями корабля. Однажды, когда мы стояли с ним около яхты в цеху, Пол в глубокой задумчивости сказал мне:

— Наверное, мне надо сходить к врачу. Мне кажется, что у меня что-то не в порядке с головой…

Несмотря на это, бригадир постоянно советовался с ним в технических вопросах и считал, что это самый толковый и ответственный работник среди нас.

Издержки образования

Я зашел домой после работы, разулся и бросил рюкзак на полку для обуви.

— Всем привет! Чем занимаетесь?

— Привет, я на кухне, младшая дочка смотрит мультики, старшая сидит за математикой, все при делах. — Катерина вышла с кухни с мокрыми руками и чмокнула меня в нос.

— Привет, Александра! — Я заглянул через плечо старшей дочки, которая на кухонном столе разложила книжки и решала какие-то примеры по математике. — Что тут у тебя?

— Привет. Нам сегодня задали деление цифр. — Она сдвинула тетрадку на край, чтобы мне было лучше видно, над чем она сидит.

То, что я увидел, вызвало во мне неподдельный интерес. На листочке была написана цифра 15, обведенная кружком. К кружку были пририсованы три ножки. Напротив каждой стояли какие-то точки. Я не видел ничего подобного раньше, поэтому спросил:

— А это, собственно говоря, что?

— Я делю пятнадцать на три. Для этого надо взять цифру пятнадцать, обвести ее кружком, нарисовать столько ножек, на сколько ты хочешь ее разделить, а потом надо считать и ставить точки около каждой ножки. Когда досчитаешь до конца, надо посмотреть, сколько точек напротив одной ножки. Это правильный ответ.

— И что, ты не знаешь, сколько это по таблице умножения? Прекрати заниматься ерундой. Выдумала какую-то чушь!

— Это не чушь! — Девочка обиделась и надула губки. — Это нас в школе научили так!

— В школе? — Я не на шутку растерялся. Я и предположить не мог, что в четвертом классе далеко не самой плохой школы в городе могут преподавать такой бред. — А если я попрошу тебя разделить двести на десять?

— О, это сложное задание, — ответила мне восьмилетняя дочка моей подруги. — Но я попробую.

Она написала цифру двести, обвела кружком, пририсовала десять ножек и начала ставить точки и считать.

— Ради бога, остановись, — попросил ее я. — Я больше не могу на это смотреть.

После этого я стал больше интересоваться английской школой и узнал много нового. Например, что в третьем классе для детей организовывается «ночь пижам», когда ученикам нужно вечером, одевшись в пижаму, выйти в ней из дома и прийти в школу, где всех уложат на матрасы в спортзале и будут читать сказку про трех поросят. Мероприятие длится около часа, в итоге все встают, собирают матрасы и в тех же пижамах идут спать домой. В этом же третьем классе всем ученикам в начале учебного года дарят калькуляторы, чтобы они на математике случайно не перенапрягли свою голову, складывая два плюс три.

Что в четвертом классе в первом полугодии на дом задают счет до двадцати, во втором полугодии — счет до сорока и что дневники, которые дети еженедельно приносят на подпись родителям, не содержат в себе ничего, кроме напечатанных в них линеек. Там не вписаны ни даты, ни дни недели, ни расписание уроков, там нет ничего, кроме подписи учительницы и родительницы. Совершенно не понятно, что это означает, но в конце недели стоя́т лишь две размашистые подписи на девственно чистых листах. Оценок в школе нет. Их в принципе нет. Они появляются только после четвертого класса, и то не в виде оценок, а в виде буквенной категории уровня знаний. То есть A, B, C, D. Как на водительских правах.

То есть до пятого класса нет никакой градации, и соответственно, нет никакой мотивации учиться. Плевать, что никто ничего не знает, я тоже ничего не знаю, но при этом не хуже других. А куда же хуже? Вместо того чтобы давать детям знания, на уроки постоянно приводят каких-то собачек, кошечек, курочек, кроликов, после чего начинаются длинные рассказы про их романтическую жизнь. Детки постоянно рисуют, танцуют, плавают, ходят на экскурсии, играют. Это все, конечно, здорово, но не тогда, когда им уже по восемь лет, а они до сих пор не знают, сколько будет пять, умноженное на пять. Все хорошо в меру, и не надо перегибать. Толку с того, что они постоянно развлекаются, но при этом не знают элементарных вещей?

Что это за бред, когда ребенок, который не может (читай «не хочет») выполнить домашнюю работу, вправе самостоятельно написать записку учителю: «Я не могу сделать эту задачу». При этом записка будет достаточным оправданием и ученика даже не пожурят.

— Мама, я не могу сделать эти примеры! — В один из вечеров Александра с плаксивым видом входит на кухню. — Я напишу записку, что не могу, и отдам ее учителю!

— Ну да, конечно, какие у нас могут быть уроки, если младшая сестра уже полчаса смотрит мультфильм. — Я прекрасно понимаю, что проблема не в трудности примеров, а в пропущенном сюжете с «Барби».

— Ну у меня не получа-а-а-а-ется-я-я! — Старшая дочь начинает брать измором.

— Ну не получается и не получается. — Я с ходу предлагаю ей альтернативу. — Напиши записку учителю, и все. Только не пиши «Я не могу сделать задание», а напиши: «Я не могу сделать задание, потому что я тупая!»

— Я не тупая! — Слезы в одно мгновение прекращаются, она вытирает рукавом нос и повторяет мне: — Я не тупая!

— Тогда пойди и сделай задание! А то завтра ты придешь в школу с запиской и кто-нибудь действительно подумает, что ты тупая.

— Я умная! — Девочка разворачивается и идет обратно в детскую.

— Ну зачем ты так резко? — Катя всегда как квочка защищает своих «цыплят».

— А что, я что-то сказал неправильно? — Я вопросительно поднимаю на нее взгляд. — Или вместо «тупая» надо говорить «недостаточно умная»? Будет немного мягче, но смысл от этого не меняется. Зато она разозлилась и пошла решать. Я ее хоть чем-то зацепил.

Через пятнадцать минут Александра появляется с победоносным взглядом и хлопает тетрадью о стол:

— Я все сделала!

— Ну вот, этим ты еще раз подтвердила, что ты умная. И завтра в классе, когда больше половины учеников достанут из кармана записки, ты будешь очень сильно отличаться от них. Ну а теперь мультфильм!

Дочка убежала, а я снова обратился к Кате:

— Мне тут, кстати, поляк рассказывал. Они с женой задумались, что, может быть, сто́ит вернуться в Польшу. Он отправил жену и четырнадцатилетнюю дочку на разведку, посмотреть, что да как обстоит дома, потому что они прожили в Англии уже больше шести лет. Когда они приехали в Польшу, первым делом пошли в школу. Через несколько уроков дочка выбежала в слезах и сказала маме, что ни за что не останется здесь. Мать пошла разбираться, кто обидел ее чадо, но учительница объяснила, что все ученики смеялись над нею только потому, что по уровню знаний девочку надо было определять в класс на пару лет назад. Понятное дело, что ребенку этого так просто не перенести. Одноклассникам же рот не заткнешь, а дети — существа жестокие.

Брат того же поляка переехал в Англию совсем недавно и привез с собой свою двенадцатилетнюю дочь. Ее определили в местный класс по возрасту, но она начала жаловаться, что ей там совершенно нечего делать. Математические задачи, которые ее одногодки решали минут по двадцать, она делала за пару минут. По просьбе отца девочку перевели на класс выше. Но и там она сидела и смотрела в потолок потому, что ситуация практически повторилась один в один.

Так как еще выше перевестись уже не было возможности, все оставили как есть. Дочка полностью потеряла интерес к образованию. А у другого поляка старший сын уже закончил английскую школу. Мальчик проучился в ней последние 8 лет.

— Ну и что он говорит про него?

— Я спрашивал. Он сказал мне очень коротко: «Дурак дураком».

* * *

Весь день в любую свободную минуту все мои напарники по команде достают свои айфоны и постоянно проверяют фейсбук. Мобильники запрещены к использованию на рабочем месте, но всем до этого нет никакого дела, и единственный, кто оставляет телефон в раздевалке, — это я. Сегодня команда разделилась, и мы с поляками постоянно что-то делали, а англичане весь день сидели и болтали с бригадиром, а заодно чатились по социальным сетям.

Когда закончилось основное рабочее время, местные пошли домой, а нам предложили остаться и сделать их работу, которую они даже не попробовали начать. Оказывается, завтра по графику надо вынимать корпус корабля из формы, а ключевые узлы не готовы, поэтому сроки сбиваются и надо их попытаться догнать. Мы с поляками переглянулись и сказали, что не сможем остаться. В конце концов, сколько можно было это терпеть?

Тогда супервайзер спросил, можем ли мы выйти в шесть утра, то есть на два часа раньше основного времени. Мы снова переглянулись и сказали, что не можем. В руководстве началась паника. Нас уговаривали, просили, но мы стояли на своем. Супервайзер с огромным трудом уговорил остаться каких-то двух англичан с палубного цеха, но они все равно в итоге не сделали ничего. Дело в том, что обычно на овертайм из руководства никто не остается, поэтому у ребят просто появилась еще одна возможность посидеть в корабле за деньги и поговорить про жизнь. Мы сдвинули график сознательно, чтобы они почувствовали, что большая часть работы на заводе зависит от нас. Эффект действовал не больше суток. Потом они снова стали принимать факт нашей переработки, как будто мы обязаны это делать всегда.

Как правило, англичане в основном работают только сорок часов. Крайне редко они остаются на овертайм. Много работать невыгодно. Установленный государством порог обеспеченности семьи немногим больше тридцати тысяч фунтов. Если ты зарабатываешь меньше семнадцати тысяч в год, государство доплачивает тебе разницу. Если ты превышаешь семнадцать тысяч, тебе перестают платить пособия и бенефиты. То есть работать не выгодно. С условием того, что местные, как правило, живут в своих домах, этих денег им вполне хватает. Плюс государство доплачивает им как малоимущим, они имеют бесплатную медицину и много чего еще. А мы платим бешеные аренды за жилье, высокие страховки и поэтому вынуждены работать много. У нас выбора нет.

* * *

— Почему сидите и не работаете? — Бригадир окликает меня и еще одного ламинатора, закончивших технологический этап и разговаривающих о чем-то о своем.

Я пытаюсь встать, но Марек, поляк из моей бригады, одергивает меня за бумажный комбинезон:

— Потому что Гарри и Томас, которых ты поставил вчера на наше место, делают эту работу за полтора часа, а мы с Алексом за сорок минут. Поэтому мы можем сидеть и разговаривать еще ровно пятьдесят минут!

Бригадир тупо улыбнулся и пошел дальше в цех. Я сидел и не мог поверить в происходящее. Как так? Он заткнул бригадира за две секунды, и тот молча ушел. Ничего себе!

Мой польский напарник угадал мои мысли:

— Удивлен?

— Да. Я не думал, что можно так разговаривать с бригадиром.

— Можно и не так, — усмехнулся Марек. — Они же тут без нас ничего не могут. Сам посмотри, основную работу делаем мы. Нам же, как правило, достается и самое тяжелое. Почему, ты думаешь, он терпит нас, да потому, что если нас не будет, не будет этого корабля. Вернее, он, конечно, будет, только на месяц позже и финишеры геройски погибнут, убирая с него весь брак. Они зависят от нас, поэтому не надо перед ними гнуться. Вся эта компания до сих пор жива только потому, что больше половины рабочих на ней — это гастарбайтеры. Высокое английское качество умелыми польскими руками.

— И давно ты тут?

— Семь лет. — Марек встал и взял ведро с остатками смолы. — В Польше я был старшим мастером цеха на такой же верфи. Когда приехал сюда, думал, что поработаю несколько лет и начну подниматься по карьерной лестнице. И вот уже семь лет я простой рабочий, и все, что я сейчас слышу, это то, что со дня на день меня сделают бригадиром. А для того, чтобы я не потерял надежду, время от времени дают какие-то бонусы в виде оплаты новых рабочих ботинок или чего-нибудь еще.

— Ничего, кроме обещаний? — Я тоже поднялся, и мы направились к трапу, по которому выходят из корабля.

— Ничего. Им очень удобно, когда нужно подменить ночного бригадира или кому-то из них нужно смотаться в отпуск. Всегда можно дернуть меня, потому что я отлично знаю технологию, умею работать со всеми документами, вовремя выхожу на работу и на меня можно положиться во всем. Только когда доходит до повышения, почему-то все забывают про свои обещания и повышают очередного англичанина, а я остаюсь тем, кем был.

— Не хочешь вернуться в Польшу?

— Поздно. Мы уже тут осели. Купили квартиру в кредит, дети ходят в школу, жена нашла себе работу, куда нам дергаться? Да и как ни крути, зарплата простого рабочего в Англии в лучшем случае вровень с зарплатой мастера польского завода, а ответственности меньше. Так что буду я жить здесь.

* * *

— Задолбали, уроды! — Я выхожу на задний двор, где мы с моим литовским другом обычно сидим в перерыв.

— Что случилось, Алекс?

— Да опять набросали объедков на мой стол! И ведь точно знают, что это мое место. Потом еще спрашивают, почему мы не хотим с ними обедать вместе.

— Так это нормально. — Роландас подвинул мне стул. — Садись. Что ты думаешь, если они жмут тебе руку с утра и с улыбкой говорят «Доброе утро», то они тебя очень любят? Они любят тебя под видеокамерами да на глазах у супервайзера. Все они при поступлении на работу подписывали такой же бланк, как и ты. О толерантном отношении. А когда тебя нет в столовой, они могут нагадить на твой стол. Пока никто не видит. А на выходе снова пожмут тебе руку. И это будет даже в том случае, если у тебя ни с кем не произошел конфликт. Будет конфликт — вообще съедят. Что слышно еще?

— Да вот, поговорил с Мареком.

— Ну и что?

— Да рассказал он мне, что перспективы практически нулевые. Я-то ехал с надеждой, что тут можно расти, а получается, что он тут уже семь лет работает, а как был простым ламинатором, так и есть. В Польше он был мастером цеха, на таком же заводе, только местном. А здесь ему уже много лет обещают, что сделают бригадиром, но только добавляют обязанности, а статус оставляют такой же, как и был. Своих двигают. Наши им в начальстве ни к чему.

— Ну а что ты думал? — Роландас язвительно усмехнулся. — Моя вон тоже на прошлой неделе участвовала в конкурсе на администратора. Она уже три года работает в гостинице и знает практически все. Кем она только не была за это время. Не выйдет какая-то местная баба на работу — сразу ставят ее. И администратором, и барменом, и официантом в ресторан. А она ведь только комнаты убирать должна. И ничего. За одни и те же двести пятьдесят фунтов в неделю постоянно делает четыре работы. И что? Освободилась вакансия администратора. Там и денежки получше, и работа полегче. Все девки ей сказали: «Ну, вот и пробил твой час! Ты самая опытная, дольше всех работаешь, английский у тебя хороший, наверняка тебя возьмут на это место, тем более что ты там работала, и не раз!»

— Взяли?

— Ага! Догнали и еще раз взяли. На собеседовании было девять человек, все из ее коллектива. И кто, ты думаешь, получил место? Молодая англичанка, которая пришла работать два месяца назад. Опять двигают своих. — Это уже была вторая история, услышанная мною за последние полчаса.

— Точно! Но помимо этого есть и еще одна причина. Задумайся только на секунду, кто будет убирать номера с такой скоростью и с таким качеством, как убирают наши девчонки? Англичанки? Не смешите. Если руководство наберет команду из местных, гостиница утонет в грязи на пятый день! Они просто не справятся! Поэтому наши «рабочие лошадки» будут убирать ее вечно, а англичанки будут сидеть на ресепшене, отвечать на телефоны и бумажки перебирать.

— Тогда получается, лучше быть убогим? Ты будешь получать легкую работу, и при этом никто от тебя ничего не будет требовать и ждать, просто потому что ты ничто? На самом деле ведь у нас в цеху то же самое. Если ты один раз хорошо сделал трудную работу, в дальнейшем ее постоянно сваливают на тебя, а местные в это время делают что-то простое, где не надо старательности и большого ума.

— Выходит, что так. Хотя верить в это нет никакого желания. Да и думать об этом тоже. Скажу одно. Без местного диплома на этом предприятии не поднимется никто. Даже если у него будет семь пядей во лбу. И нет смысла ожидать чудо. Вот Марек ждал семь лет, а чудо так и не наступило. Думаю, что и не наступит. Для этого поводов нет.

— Да-а-а. — Я задумчиво ковырнул вилкой домашний плов. — У меня нет столько времени, для того чтобы ставить эксперимент.

— Какой эксперимент, Алекс?

— Эксперимент, стану ли я здесь кем-то, кроме ламинатора. Умный учится на своих ошибках, а мудрый на чужих. Будем учиться на ошибках Марека, и нечего тут больше ждать.

* * *

Вечером я достал несколько чистых листов бумаги, положил на стол калькулятор, ручку, позвал Катю и усадил ее за кухонный стол.

— Есть серьезный разговор. В свете сложившейся обстановки надо понять, как мы живем и что нас ждет впереди.

— Что случилось? — Сколько ее знаю, она всегда чрезмерно пугалась, когда я начинал серьезный разговор.

— Еще не случилось Но может. Я сегодня говорил с Мареком, и он четко дал мне понять, что на заводе перспективы нет. Я буду ламинатором до пенсии, и дай бог мне выйти на нее, а не закончить свое существование, как плотник с третьей судоверфи.

— А что с ним произошло?

— Ничего особенного. Умер на рабочем месте. Сердце.

— Какой кошмар! — От рассказанного мною ее глаза стали еще больше.

— Ни для кого не секрет, что я работаю на вредном производстве. Надежд на то, что оно станет полезным, нет. К тому же я совершенно не хочу угробить свое здоровье и в пятьдесят лет выглядеть на семьдесят. Но сейчас не об этом. Я хочу попытаться понять, насколько овчинка стоит выделки. Давай сравним наши расходы с доходами и попытаемся оценить, насколько целесообразна эта идея вообще. Может быть, деньги компенсируют все?

— Давай. — Похоже, она не совсем понимала, чего я от нее хочу.

— Значит, так, — я написал на чистом листе первую цифру, — моя зарплата за прошлый месяц две тысячи сто фунтов. Звучит неплохо, правда? Минусуем от нее все наши расходы. Я буду записывать те, что знаю я, а ты перечисляй свои.

Список оказался длинным. Аренда квартиры, налог самоуправления, страховка на машину, вода, газ, свет, электричество, бензин, продукты. Плюс я разделил на двенадцать месяцев разовый платеж дорожного налога в двести тридцать фунтов на автомобиль и добавил свои алименты, которые я плачу своей бывшей жене. Остаток просто поразил. Семьдесят фунтов в месяц! С учетом того, что Катя тоже не сидела сложа руки, нашего совместного дохода хватало, чтобы только-только обеспечить свою жизнь. Ни о каких излишествах не могло быть и речи. Только теперь я понял, почему деньги, которые я скопил на острове, постепенно таяли на банковском счету.

— Слушай, а как же живут те, кто получает восемь фунтов в час? — Я задал свой вопрос, и в то же мгновение у меня в голове сложилась вся математика нашего существования. — Так же, как мы жили на острове? Работают по шестьдесят часов и живут в одном доме по три семьи? Получается, как только ты начинаешь жить по-человечески, у тебя на счету ноль?

Пасьянс сложился. Выходит, что государство помогает тебе, предварительно поставив тебя в положение просящего. Оно само создает искусственную ситуацию, при которой его помощь выглядит спасением. А ты готов целовать ему руки за то, что оно помогает тебе выжить в условиях, которые оно само и создало. Все просчитано до пенса, и никто не даст тебе разбогатеть. Потому что как только ты разбогатеешь, твоя зависимость от государства исчезнет.

А кому надо, чтобы ты перестал от него зависеть? Правильно. Никому. Насколько должна быть просчитана прогрессивная система налогообложения, чтобы ты даже при большой зарплате раздавал все свои деньги по счетам? Работа за еду? Безусловно, дома в Латвии после оплаты счетов денег на жизнь вообще не оставалось. Там нужно было выбирать — или питаться, или платить аренду. Здесь, после оплаты счетов и еды, как-никак оставалось семьдесят фунтов. Согласен. Но это тоже не мой формат.

— Что будем делать, дорогая? — Я положил ручку и отодвинул листочек с цифрами на середину стола. — Я так жить не хочу. Все твои друзья говорят, что у меня офигенная зарплата. Но мне хочется выругаться и крикнуть им в ответ, что я так мало не зарабатывал никогда!

— Не знаю. Кредит на бизнес нам не дали. Я раскручиваюсь на свои. Их тоже не много, ты в курсе. Так что быстрого роста моего направления ждать не стоит. А что думаешь ты? Ты же у нас всегда что-то придумывал.

— Пока не могу ничего сказать. Но склоняюсь к тому, что надо вспомнить все мои знакомства и связи по прошлому бизнесу в России, Украине, Прибалтике и пытаться делать хоть что-нибудь. Чем дольше я буду сидеть здесь, тем меньше шансов у меня будет вернуться в ту среду, из которой я вышел. Еще пару лет, и можно ничего не начинать, люди забудут меня совсем.

— Я не хочу, чтобы ты уезжал. — Ее глаза плавно переместились на «мокрое место».

— Я тоже. Но похоже, у меня нет выбора. Получится — значит получится. Не получится — в рабство я всегда вернуться успею. В любом случае с сегодняшнего дня я начинаю поднимать всех своих друзей. Авось где-нибудь и срастется. Ну а нам придется потерпеть. Не в первый раз, если что.

* * *

Сегодня я работаю с двумя поляками. Нас отправили доделывать корпус яхты, которую уже вынули из формы, но на ней еще многое нужно закончить, прежде чем отдать на установку палубы в соседний цех. Один из поляков — Анджей — молодой качок, который все свободное от работы время проводит в спортзале. Второй — Яцек, примерно моего возраста, помешанный на сони-плэйстейшн, просиживает все ночи в игре. Несмотря на его сорок три года, банк дал ему квартиру в кредит.

— Сколько лет будешь платить? — спрашиваю я Яцека во время работы.

— Двадцать четыре года.

— Круто. А какая цена?

— Просили сто семнадцать тысяч фунтов, но две тысячи скинули. Будет получаться по 585 фунтов в месяц, без учета коммунальных услуг.

— Большая квартира?

— Да такая же, как у тебя. Только у меня еще во дворе гараж.

— Это в месяц, со счетами, выйдет под восемьсот.

— Ну да, примерно.

— В итоге получится тысяч сто семьдесят. — Я быстренько в уме прикинул 585 фунтов на 24 года. — Плюс еще тысяч тридцать налога самоуправления. Нехило за такую клетушку, как моя.

— А что делать? По крайней мере, так или иначе, это будет своя квартира. Сейчас я плачу тысячу в месяц за аренду и выбрасываю деньги в никуда.

— Знать бы, что с нами будет через год, не то что через двадцать четыре. — Я усмехнулся и повернулся к Анджею: — Где ты был почти целый месяц? Как твоя рука? — У Анджея когда-то была травмирована рука, и он все время ходил с эластичной накладкой на запястье. Последнее время он постоянно жаловался, что рука начала сильно болеть.

— Ходил по больницам. Сначала был у своего доктора. Типа семейного. Он посмотрел, но ничего внятного сказать не смог. Отправил к другому.

— И что другой?

— Послал на рентген. Неделю нужно было ждать очередь, а когда сделали снимок, он посмотрел его и сказал, что мне надо к ортопеду.

— И что ортопед?

— Там сказали, что ортопед очень занят и что мне перезвонят. А пока я могу идти домой.

— Так тебя приняли?

— Нет. Через две недели я пришел к ним снова. Они выслушали меня и сказали, что надо еще подождать. И что мне позвонят. Я спросил, сколько мне еще сидеть дома и кто мне будет платить зарплату, на что получил ответ, что они этого не знают, но могут выписать мне больничный еще на пару недель. В общем, я понял, что надо ехать делать операцию в Польшу. Здесь скорее умрешь, чем дождешься помощи от них.

— Жуть. А тебе ничего не сказали из-за того, что ты так долго отсутствовал на работе? — Я знал, что здесь очень не любят, когда тебя долго нет.

— Сегодня в двенадцать часов — дисциплинарная комиссия. Сейчас прилетит «кавалерия» из центрального офиса. Будут мозги полоскать. Это только им можно по полтора месяца депрессию лечить в пабе. И хоть бы кто слово сказал!

— Какую депрессию?

— По закону раз в году можно брать шесть оплаченных недель по причине стресса или депрессии. Естественно, все это делается с согласия супервайзера. Только если ты пойдешь просить, тебе откажут и скажут, что на заводе некому работать, а англичане регулярно эти отпуска берут. Когда им совсем надоедает ходить на работу, они идут в офис и говорят, что у них депрессия, и их безоговорочно отправляют отдыхать. Они же так устают на работе! Их надо беречь!

Кстати, один мой знакомый из Риги рассказывал, что когда у него в Англии заболел зуб, он пошел к стоматологу и попросил его удалить. Врач сказал, что нужно сделать рентген. В этой клинике рентгена не оказалось, и парня отправили в другую. Там надо было ждать около двух недель. Он плюнул, залил солярку в свой мини-вэн, позвонил на работу, что его не будет пару дней, и рванул в Ригу. В Риге ему все сделали за полчаса.

Да что говорить, если английский семейный врач в январе записывает ребенка к ортопеду только на май? Когда мы на работе возмущались по этому поводу, англичане пожимали плечами и предполагали, что, наверное, в Великобритании слишком много больных людей. Видимо, так оно и есть. Много больных и мало врачей. По правде говоря, нормальные врачи — это либо наши, либо индийцы. Местные специалисты при любой болезни выдают парацетамол.

* * *

Весь вечер предыдущего дня и всю ночь бушевал шторм. Мы с Катериной сразу вспомнили Шетланд с его безумными ветрами и проливным дождем. Ранним утром, выходя на работу, я обнаружил во дворе упавшую секцию забора. Теперь у нас был проход в соседский двор, а уличная калитка перекосилась и одним углом легла на цементную плитку, которой был выложен наш двор. Из-за того, что забор перекосился, калитка открывалась и закрывалась с огромным трудом. Во время перерыва я позвонил домой:

— Привет! Ну как тебе наш заборчик?

— Я калитку еле открыла, думала, в школу не попадем!

— Слушай, сфотографируй эту беду и пошли в агентство. У них наверняка есть страховой полис от ураганов, пускай присылают мастера и ремонтируют.

Ремонтник ехал полторы недели. Соседские коты и собаки получили прекрасную возможность прогуливаться по нашему двору, а мы тем временем ждали. Потом специалист все-таки появился. Что именно он делал полдня, я не знаю, потому что был в это время на работе, но через некоторое время секция снова упала и калитку снова было не открыть и не закрыть. Я выругался, взял свой инструмент, за полчаса привинтил на место секцию, вставил распорку в калитку, и все заработало. И кстати, работает по сей день.

Это был момент истины. Я понял, что большинство местного населения не может ничего. Ни упаковать рыбу, ни ровно наклеить наклейку на коробку, ни вовремя подготовить договор аренды, ни построить качественный корабль, ни починить забор. Иногда они даже вызывают электрика, чтобы выкрутить сгоревшую лампочку из светильника, а новую вкрутить.

Никаких перспектив

Время шло, а поиски новых бизнес-проектов по старым каналам результатов так и не давали. Я проводил все вечера за компьютером, часами сидел в скайпе, но дело не шло. А на заводе тем временем с работой становилось все хуже и хуже. Заказчики одну за одной отменяли свои яхты, и в перспективе все уверенно шло на спад. Через какое-то время стало не хватать материалов. Потом мы подолгу стали ждать запчасти, которые нужно было устанавливать на корабль, а потом ко мне прямо в рабочее время подошел Роландас и как старый революционер-заговорщик прошептал:

— Слышал, в Саутгемптоне закрылся завод, который делал военные корабли? Государственное предприятие выставило на улицу две с половиной тысячи человек. Сегодня уже в газетах написали.

— Нет, а к чему ты мне это?

— Я сегодня был на главной верфи. Разговаривал с супервайзером из офиса. У нашей компании восемнадцать миллионов фунтов долга за запчасти и сырье!

— Боже! — Я не мог поверить собственным ушам. — Восемнадцать?

Литовец вместо ответа утвердительно покивал головой:

— Вчера разговаривал со своим бригадиром, он сказал мне, что за год компания полностью потеряла репутацию из-за постоянного брака и неуважительного отношения к своим клиентам. Сейчас не те времена, когда, прикрываясь красивым именем, можно разговаривать с заказчиком через губу и втюхивать дерьмо. Думаешь, зря столько заказов на яхты отменено? И впереди тоже ничего радужного. Хорошая слава зарабатывается столетиями, а теряется в один момент. А сейчас еще поговаривают, что клиенты хотят по рекламации вернуть две сорокаметровых яхты. А это еще тридцать миллионов фунтов в минус. Так что делай выводы, друг.

— Я свои выводы сделал еще две недели назад, когда нашу верфь начали лихорадочно убирать и красить. Потом еще каких-то азиатов водили. Все сказали, что, наверное, клиенты, а я сразу подумал, что покупателей водят. Первая мысль была, что китайцы приехали смотреть. — Похоже, мои самые страшные предположения начинали сбываться.

— Эти могут купить. У них денег навалом. Только как они смогут местным самоделкиным руки в нужное место вставить? И от лени отучить?

— А-а-а, вот тут-то самое интересное и начнется! Они не будут держать убыточное предприятие здесь. Им нужно только имя! А завод они закроют или перенесут в Китай. Зачем тут содержать кучу бездельников с сумасшедшими зарплатами, если любой китаец будет делать эту работу за сто долларов, быстрее и лучше в десять раз. Ладно, Эрик идет, надо работать.

Я сгреб инструмент и запрыгнул в яхту. Ситуация становилась критической, надо было что-то решать.

* * *

В один из дождливых вечеров зазвонил мобильник, и на экране высветился неизвестный российский телефон. «Интересно, это еще кто?» — подумал я и, немного подождав, нажал на кнопку «ответ».

— Алексей, пррривет! — Это характерное «ррр» моего бывшего помощника я мог бы узнать из тысячи.

— Олег?! — Моему изумлению не было предела. — Какими судьбами? Мы же не общаемся сто лет!

— А надо общаться! Я тебя уже полторы недели ищу!

— Меня? Зачем?

— Короче! Я сейчас работаю в одной крупной компании. И тут на одном заседании совета директоров решили, что пора открывать офис в Европе. Стали решать, кого туда поставить в руководство. Нужен местный человек, со знанием ситуации и иностранных языков. А знакомых-то и нету. Я тут вспомнил про тебя. Говорю коллегам, мол, есть человек, который за два с половиной года с ровной площадки раскрутил одно из лучших в России тюнинговых ателье. Грамотный, толковый, живет в Риге, и ему можно доверять.

— Это ты про меня? — От неожиданности я даже улыбнулся.

— Ну а про кого еще? Они мне говорят — давай. Я начал звонить, тебя ни на одном телефоне нет. Поднял всех, кого мог, и никто не знает, где ты. На почту не отвечаешь, мобильник выключен. Кое-как разыскал твоего отца. Он мне и дал твой английский телефон. Нам нужен хороший офис, толковый руководитель в нем, ну и, конечно, все это не за бесплатно. Компания серьезная, зарплата тоже. Ну так что скажешь?

— Это предложение? — Я еще не мог до конца поверить в услышанное. Все это казалось каким-то нереальным сном и никак не хотело укладываться в голове.

— Конечно! Ты там вообще чем занимаешься у англичан? Своими любимыми композитами?

— Ну да, чем же еще! Помнишь, как когда-то в нашем офисе разглядывали на компьютере английские яхты?

— Еще бы! Это ж такая красота!

— Вот именно там я сейчас и нахожусь. И именно этими яхтами и занимаюсь.

— Да ну! — В трубке возникло несколько секунд тишины. — Ты что, серьезно там? Вот это да! Ты теперь агент 007?

— Да, вот так судьба сложилась, я именно там. Правда, не агент 007, а простой ламинатор. Ладно, я так понимаю, что теперь мы увидимся. А увидимся — расскажу. Где-нибудь в Риге, за кружкой пива.

— То есть ты согласен?

— Олег, ну, конечно, да!

— Тогда мы готовим все бумаги. Буду держать тебя в курсе. Ты там как сможешь уволиться? Быстро?

— Мне надо будет месяц отработать. По договору. Не хочется хлопать дверью, надо по-человечески уйти. Оформить все бумаги, закрыть контракт и получить все справки для налоговой.

— Да, конечно. Я понимаю. У нас тут тоже быстро не будет. В любом случае время есть. Так что до связи. Рад был слышать тебя!

Телефон пикнул, разорвав соединение, и я положил его на компьютерный стол.

— Кто звонил? — крикнула мне Катя с кухни.

— Олег, ты его не знаешь.

— И что хорошего сказал?

— Боюсь, для тебя ничего. — Я понимал, что сейчас начнется истерика, какой еще не было за все эти годы.

— Что случилось? — Эти огромные, наполненные страхом и будущей неизвестностью глаза я помню до сих пор. — Ты уезжаешь?

— Похоже, что да…

Судьба в очередной раз поставила меня перед выбором. Оставить Катю одну, в общем-то не чужого мне человека, и уехать попытать счастья в новом деле, либо остаться с ней и продолжить борьбу за место под английским солнцем, в надежде, что завод не банкротирует. И посвятить ему остаток своих лет. Катя была в шоке. Я в раздумьях. Решение было очень трудным. После моего отъезда она становилась одинокой матерью, и государство полностью брало ее на свое обеспечение. Да и что там говорить, в Британии с двумя маленькими детьми тебя на улицу не выгонит и с голоду пропасть не даст.

Со мной ситуация была пока непонятная. Теоретически мне пообещали место и хорошую зарплату, оставался только один очень скользкий вопрос. Как долго российское предприятие собирается держать в Риге свой офис? В случае неудачного развития они могут закрыть его через год, и тогда мне придется снова искать работу. Это не свой бизнес. Тут за тебя все решает дядя.

Ладно! Надо пробовать, первое время как-то проживу, а там, может, что-то еще и подвернется.

— Может быть, все наладится и мы вернемся в Латвию? — Я понимал, что надо как-то успокоить подругу. — В конце концов, с деньгами везде жить хорошо.

— Нет, — она отстранилась от меня, — в эту нищую Латвию я не вернусь никогда. Я люблю Британию, это моя новая родина, и я считаю, что это лучшая страна для жизни. Здесь огромные перспективы у меня и у девочек, и я не собираюсь ничего менять.

— Господи, да ты же больше ничего в своей жизни не видела! Что ты тут такого нашла?

— Не важно. Я люблю этих людей и люблю эту землю. Они сделали для меня больше, чем Латвия, и я даже не хочу об этом говорить!

Я понял, что моя последняя попытка как-то сгладить обстановку не принесла никакого результата. Точнее — принесла, только с точностью до наоборот. С этого момента наши отношения стали накаляться. Я понимал, что мне надо ехать, она — что остается одна. Любовный поезд пошел под откос.

В понедельник она пошла писать заявление в городскую управу о том, что расходится с партнером и остается без средств к существованию, а я — писать заявление об уходе. В этот день мы прошли точку невозврата и сожгли все мосты.

* * *

За несколько дней до увольнения с завода в перерыве ко мне подошел Колин. Это был, наверное, самый приятный из всех пожилых англичан. Он занимался тем, что устанавливал в корпусе яхты перегородки внутренних помещений. Довольно точная работа, и далеко не каждый мог ее нормально выполнить. Колин, конечно, в свое время тоже надо мной здорово поиздевался, но потом мы с ним крепко подружились и часто беседовали на различные темы. То, что он спросил сегодня, услышать я не ожидал:

— Ты раньше знал об этой компании?

— Да, — ответил я, — когда я раньше работал в России, то сидел в своем офисе и частенько смотрел ее сайт. Там были великолепные яхты, которыми я любовался, и всегда хотел, чтобы мое производство достигло таких же высот.

— Ну и как? Насмотрелся? Теперь ты понял, какое это дерьмо?

— Ну примерно… — Я постарался немного сгладить ситуацию.

— Ты увидел это производство изнутри, — сказал он мне. — И теперь ты знаешь: то, что прекрасно выглядит в Интернете, не всегда является таковым в реальной жизни. Теперь ты знаешь, что это древние, давно устаревшие модели, технологии прошлого века и что никто не стремится к тому, чтобы это улучшить или как-то изменить. Весь блеск этих кораблей наводится в конце линии, специальной командой людей, которая ремонтирует, трет и полирует их до умопомрачения, чтобы скрыть все недостатки и брак. Мы плывем по инерции, как огромный танкер в открытом море, у которого давно выключены моторы, и держимся только за счет имени, заработанного предыдущими поколениями людей. Кто знает, на сколько лет нам еще ее хватит? Ты в курсе, кому принадлежит «Bentley»? Фольксвагену! «RollsRoyse»? — «БМВ»! «Rover», «LandRover» и «Jaugar»? Индийской ТАТА! А «Aston Martin» — какой-то кувейтской компании, название которой я сейчас даже не припомню. У нас скоро вообще ничего своего не останется. Не сегодня завтра и этот завод продадут. Все величие нашей нации, созданное в прошлом веке, молодежь усиленно спускает в унитаз. Наверное, мы скоро будем индийской колонией, а не наоборот.

Не зная, что ему ответить, я лишь молча качал головой в ответ.

— Ты счастливчик, — подвел он итог своей пламенной речи. — Через три дня ты уйдешь отсюда. А мне еще работать до пенсии несколько лет. Я ненавижу это место. Поверь.

Поляки из бригады тоже высказали мне несколько напутственных слов:

— Тебе действительно лучше уехать. Такие, как ты, здесь не нужны. Ты слишком хорошо работаешь, а они пользуются этим. Эрик вообще уже все на тебя свалил и таскается неизвестно где. А ты выполняешь его работу за зарплату простого трудяги. Мы же видим, что все ходят с технологическими вопросами к тебе.

— Знаю, вы, кстати, видели график на следующую неделю? В понедельник вместо меня берут двоих!

* * *

И вот наступил последний день. По правде говоря, не было никакого ощущения, что я здесь в последний раз. Говорят, это хорошо, когда нет такого чувства. Это значит, ты уже не вернешься сюда.

Вечером, когда все рабочие стояли в очереди около электронной системы учета времени, чтобы отметить свой уход, многие прощались со мной, жали руку, желали удачи, а один англичанин сказал:

— Я желаю, чтобы у тебя все получилось. Но если не получится, возвращайся обратно.

Колин, который стоял рядом, возмутился:

— Ты что, сдурел, что ли? Ты что желаешь человеку? — И, подмигнув мне, добавил: — Чтобы я тебя тут больше никогда не видел.

Кстати, эту же фразу однажды сказал мне еще один англичанин, когда я уходил с рыбного завода. Дэниел, помощник моего супервайзера на рыбном заводе. Единственный человек в моем цеху, который в перерывах сидел и читал книги, вместо того чтобы курить траву.

Отвальная

Хочешь не хочешь, а проставляться надо. Мы собрались у нас на квартире вчетвером. Я, Катя, Роландас и его новая девушка. Мы только что вернулись из поездки «за второй». Роландас не на шутку разошелся, вызвал такси, и мы втроем поехали в магазин, а Катя осталась с детьми. Я как чувствовал, что это добром не кончится. На входе в магазин Роландас перепутал створки и попытался со всего хода пройти в глухую секцию раздвижной двери. Стекло выдержало, а незадачливый покупатель свалился в легкий нокаут, и теперь у него на лбу красовалась огромная сине-красная шишка. Его девушка каталась от смеха по полу прямо в магазине, и мы не знали, как ее привести в себя. Слава богу, в полицию никто не позвонил, поэтому, купив бутылку «Финляндии» и сок, слегка потрепанные, но непобежденные, мы вернулись домой.

— Ну давай, раненый. — Я налил всем по рюмке, еле сдерживаясь, чтобы не захохотать.

Девчонка Роландаса тоже старалась не смотреть на его шишак, чтобы не повторить истерику, которая приключилась с ней в торговом центре.

— Ладно, Алекс, — литовец задумчиво поднял рюмку, — похоже, твои английские приключения подходят к концу. Вчера я посмотрел в графике, что через твои руки прошло больше тридцати пяти яхт. Ты много сделал за это время, а по разговорам с тобой я понял, что ты еще очень многое здесь узнал.

— Не знаю, как много, но одно понял точно. Работать тут, кроме нас, некому. Я понял, что Англия — это великолепный миф. Я понял, зачем у нас в Латвии налево и направо раздавали кредиты, зачем людям дали возможность вставить голову в петлю, а потом взяли за эту веревку и отвели на рабочее место, только уже не около родного дома, а где-то в Европе. Зачем создана эта убийственная экономическая ситуация, зачем сравниваются с землей заводы и фабрики.

— Ты понял это?

— Да. А еще я понял, что стремительно стареющая Европа не в состоянии вытянуть свои производственные мощности и содержать своих пенсионеров, привыкших к хорошей и обеспеченной жизни. Европе нужна рабочая сила и налогоплательщики. А как их привлечь? Очень просто. Надо открыть рынок труда и принять в Еврозону страны, где еще остались рукастые и головастые кадры, а потом создать внутри этих стран невыносимую экономическую обстановку. Это ведь нетрудно. Нужно только продвинуть несколько нужных решений в Брюсселе по просьбе некоторых «высокоразвитых» стран. Тех, которые приняли у себя из жалости несметное количество бездельников из своих бывших и настоящих колоний, а теперь схватились за голову, потому что те не работали у себя дома да и по приезде в Англию даже не планируют это начинать. А ведь содержать их кто-то должен! Своя рабочая сила постепенно выходит на пенсию, заменить ее реально некем, поэтому надо что-нибудь пообещать нам, приведенным в скотское состояние, и мы сами побежим к ним. И будем с благодарностью целовать им руки. Работать на трех работах за себя и за них на их заводах и фабриках, платить налоги, обогащать их владельцев недвижимости неслыханными арендами за убогое жилье, оплачивать нереальные страховки, отдавать бешеные деньги за связь, коммуникации и электричество, чтобы их компании не лишились прибыли. Они ведь привыкли хорошо жить.

— Помните четвертый «Крепкий орешек», где Брюс Уиллис спасал США, в которых компьютерщики обрушили экономику страны?

— Да.

— Так вот теперь я знаю, как обрушить экономику Великобритании.

— Как?

— Надо сделать так, чтобы в один день все эмигранты не вышли на работу. Это будет конец.

Эпилог

Я отправил вещи в Латвию транспортной компанией в банановых коробках «BIOBABA». В тех самых, что приехали со мной из Риги на далекий шотландский остров двадцать месяцев назад. Когда коробки грузили в микроавтобус, я невольно задумался о том, что даже они совершили какой-то магический круг. Сейчас на них уже красовалась третья наклейка с местом назначения, и эта наклейка совпадала с адресом первой отправки. Рига — Шетланд — Пул — Рига. Вместе с коробками совершил круг и я.

Более полутора лет судьба носила меня по туманному Альбиону. Нужно ли было мне пройти этот путь? Наверное, да.

Нужно ли было упасть на самое дно, чтобы понять, где находится поверхность? Несомненно, особенно, если ты теряешь точку отсчета и перестаешь понимать, где истинные ценности, а где декор.

Изменились ли мои ценности? Безусловно. В погоне за деньгами и славой мы часто забываем о тех, кто рядом, кто любит нас, кто верит в нас, кто поддерживает в самые тяжелые дни. Именно в сложнейших ситуациях, когда ты остаешься с испытаниями один на один, начинаешь остро ощущать недостаток любимых, тех, кто не отворачивается от тебя никогда.

Ты понимаешь это и начинаешь по-настоящему ценить то, что эти люди есть. Я попал в сложную ситуацию, но именно она сделала меня еще более стойким. Научила бороться даже тогда, когда шансы равны нулю, уверенно вести себя в критические моменты, мгновенно принимать правильные решения, быть мужественным, с достоинством пробиваться сквозь тысячи проблем.

Опыт? Наверное, это самое точное определение. Вся наша жизнь — это опыт. Плохой или хороший — когда как. Но в каждом прожитом эпизоде, пускай даже самом жестоком, всегда есть смысл. Мы закаляемся только для того, чтобы дальше стать еще лучше. И спасибо за это судьбе, несмотря ни на что.

Фото с вкладки

Английские спички поперёк коробки. У них всё наоборот.

Отлёт с острова в Пул.

Паром «Northlink» отходит из Абердина.

Из окна дома, в котором мы жили, пока я работал на лососёвом заводе.

Рампа, где происходит погрузка готовой продукции в грузовики.

Атлантический океан. Западное побережье острова.

Морские котики на набережной в Лервике.

Маяк на острове и выход в море.

Паромный терминал и паром в Лервике.

Пляж за жилым районом в городской черте.

Объявление аэропорту: «Внимание! Горячая вода может быть ОЧЕНЬ горячей»

Коробки с рыбой внутри холодильника.

Роботы, которые грузят коробки в рыбном цеху

Мохнатые шетландские пони

Пул. Готовые яхты на воде около центральной верфи. Вид с набережной.

Я внутри топливного бака яхты.

Пул. Гостиница с общим туалетом и душем, в которой я прожил больше месяца.

В конце рабочего дня вся улица заполонена рабочими в жёлтых жилетках.

Корпус яхты которую, краном переставляют на другое место.

Вид со старого разводного моста. Слева набережная, справа верфь.

Квартира в Пуле. Вид на улицу из прихожей.

Пляж в Пуле.

Так выглядит столовая, где можно поесть в перерывах между работой.

Городской парк в Пуле с огромным количеством птиц.

Пул. Вид на верфь с городской набережной.

Система деления цифр в школе.

Одна из многочисленных улочек старого Пула.

Новый разводной мост, недавно построенный в Пуле.

Абердин. Вид города около порта.

Вид со второго этажа автобуса Глазго-Абердин

Первый в России скоростной пассажирский катер по шведской технологии.

Я с сестрой в моем российском офисе.

Примечания

1

Формовщик стеклопластиковых изделий.

2

Финишер — рабочий, который полирует корпус яхты и убирает на нем весь брак.

Content

Алексей Лукьяненко
Темная сторона Англии

То, чего вам лучше не знать никогда

Бизнес по-русски

Гонки по горизонтали

Ленка из Зазеркалья

Нашествие «Крыс»

Бизнес по-латышски

Уроки воскресного дня

Катя. Подруга по острову

Лососевый завод

Убойный цех

Шотландский быт

Надо что-то менять

Южная Англия

Пул. Яхты

Ламинаторы

Страшная тайна

По пабам

Съемная квартира

Бизнес-план для ресторана

Издержки образования

Никаких перспектив

Отвальная

Эпилог

Фото с вкладки

Примечания