Жан-Люк Банналек

Курортное убийство

© Verlag Kupenheuer & Witsch, 2012

© Перевод. А.Н. Анваер, 2014

© Издание на русском языке AST Publishers, 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

«Une mer calme n’a jamais fait un bon marin».

(«Хорошие моряки в тихой гавани не рождаются».)

Бретонская поговорка

Посвящается Л.

День первый

Седьмого июля выдался сказочный летний день, один из тех чудесных атлантических дней, в которые комиссар Дюпен был совершенно счастлив. Повсюду – куда бы ни упал взгляд – простиралась безбрежная синева; воздух, по бретонским меркам, был теплым уже ранним утром и при этом абсолютно прозрачным и чистым. Все предметы приобрели невероятную четкость очертаний. Удивительно, ведь только вчера вечером казалось, что вот-вот наступит конец света – над землей низко нависали тяжелые, иссиня-черные тучи, изрыгавшие потоки дождя, грозившего новым потопом.

Конкарно, чудный «синий город», называвшийся так по цвету голубых рыболовных сетей, в прошлом веке окаймлявших набережную, и сохранивший до сих пор свое название, хотя никаких сетей теперь не было и в помине, сиял в свете солнечных лучей. Комиссар Жорж Дюпен сидел в «Адмирале», в конце стойки бара, как всегда, развернув перед собой газету. Круглые часы над крытым рынком, где каждый день можно было купить рыбу, выловленную ранним утром местными рыбаками, показывали половину восьмого. Старинный, богатый традициями ресторан, на втором этаже которого раньше была еще и гостиница, стоял прямо на набережной, напротив знаменитого Старого города. Крепость, обнесенная мощными стенами и грозными башнями, возвышалась на вытянутом в длину острове, словно нарисованная на фоне большой бухты, в которую впадала неторопливая речка Ле-Моро. С тех пор как Дюпена, два года и семь месяцев назад, в силу «определенных обстоятельств» – как это было названо в официальном приказе – «перевели» из Парижа в самую глухую провинцию (это его-то, который всю свою прежнюю жизнь провел в блистательной столице), он каждый день пил по утрам в «Адмирале» свой petit café. Эта привычка превратилась в строгий и неукоснительный ритуал.

Правда, внутреннее убранство «Адмирала» утратило свой былой шарм. Это произошло пару лет назад, когда в заведении сделали дорогой капитальный ремонт и весь ресторан был – по выражению общительного хозяина Поля Жирара – «полностью модернизирован». Теперь почти ничто не напоминало о тех блестящих временах девятнадцатого века, когда здесь останавливались известные художники, а потом и знаменитый Мегрэ. Прямо у входа в ресторан Поль Гоген когда-то устроил отчаянную потасовку из-за того, что грубые моряки оскорбили его юную яванскую подругу. Теперь туристы редко забредали в «Адмирал», предпочитая ему несколько более «идиллические» кафе, обрамлявшие большую площадь. Так что народу в ресторане теперь бывало негусто.

– Еще один кофе и круассан.

Жирар понял комиссара по жесту и мимике, так как тот скорее что-то промямлил, нежели внятно произнес заказ. Это был третий кофе Дюпена.

– Тридцать семь миллионов, вы видели, господин комиссар, тридцать семь миллионов, в нем уже тридцать семь миллионов! – сказал Жирар, включая кофе-машину, которая каждый раз привлекала внимание Дюпена своим архаическим ревом.

Владельцу «Адмирала» было под шестьдесят, он отличался продолговатым лицом, на котором отчетливо выделялись огромные усы, такие же ослепительно седые, как и остатки волос на голове. Жирар был неутомим – он видел и замечал все. Жирар нравился Дюпену, хотя разговаривали они редко и мало. Может быть, поэтому и нравился. Жирар с первого дня принял комиссара приветливо, и главным образом потому, что для бретонца парижанин – единственный настоящий иностранец.

– Черт побери.

Дюпен подумал, что надо сделать еще одну ставку. Гигантский джек-пот, державший в напряжении весь городок, не открывался целую неделю. Дюпен отважно сделал двенадцать ставок и в двух случаях попал в нужный коридор.

– Сегодня уже пятница, господин комиссар.

– Знаю, знаю.

– Надо идти, заглянуть в расположенную поблизости табачную лавку.

– На прошлой неделе ларчик раскрылся к утру в пятницу.

– Да, я знаю.

Дюпен совершенно не выспался – как, впрочем, все последние недели – и тщетно пытался сосредоточиться на газете. В июне в северной части департамента Финистер было всего жалких 62 процента солнечных часов, тогда как в среднем их должно быть не меньше 145. В южном Финистере солнечных часов было немного больше – 70 процентов, а в расположенном рядом Морбиане – всего-то в паре километров – целых 82 процента. Это была передовая статья в газете «Запад Франции» («Уэст-Франс»). Такая экзотическая погодная статистика была коньком газеты – да, собственно, всех бретонских газет и всех бретонцев. «Уже несколько десятилетий – такова была драматическая квинтэссенция – не было у нас такого холодного и пасмурного июня». Статья заканчивалась так, как она и должна была закончиться: «Вот так: в Бретани хорошая погода – целых пять раз в день». Такая вот патриотическая мантра. Но только бретонцы имеют право ругать свою погоду или смеяться над ней. Если это делали чужаки, то местные патриоты считали такое поведение верхом невежливости. Впрочем, как заметил Дюпен за почти три года жизни в Конкарно, это касалось всего бретонского.

Мобильный телефон зазвонил так неожиданно, что заставил Дюпена вздрогнуть. Как он ненавидел эти звонки. На дисплее высветился номер Кадега, одного из двух инспекторов. Настроение у Дюпена сразу испортилось. Пусть звонит. Зачем брать трубку, если они через полчаса увидятся в комиссариате? Дюпен находил Кадега малодушным, невыносимо старательным, до тошноты самоотверженным коренастым коротышкой с круглым детским личиком и оттопыренными ушами. К тому же Кадег, которому было немного за тридцать, был наполовину лысым, и эта лысина, по мнению Дюпена, совсем его не красила, хотя сам Кадег считал себя неотразимым красавцем. Его прикрепили к Дюпену с самого начала, и с тех пор комиссар не мог придумать, как ему избавиться от настырного инспектора. Но все попытки увильнуть от разговора оказались тщетными.

Телефон зазвонил еще и еще раз. Дюпен встревожился.

– Да?

– Господин комиссар, это вы?

– Кого еще вы рассчитывали услышать по моему телефону? – недовольно рявкнул Дюпен.

– Только что звонил префект Локмарьякер. Вам придется его представлять сегодня вечером в комитете дружбы с канадским городом Стейтен-Стаудом.

От вкрадчивой интонации сладкого голоса Кадега Дюпена передернуло.

– Как вам известно, – продолжал Кадег, – префект Локмарьякер является почетным председателем нашего комитета. Сегодня вечером официальная делегация, которая уже неделю находится во Франции, примет участие в выставке бретонских товаров на пляже в Трегенке. Префект по служебным делам должен сегодня быть в Бресте и просит вас от его имени поприветствовать делегацию и ее главу, доктора де ла Круа. Трегенк – это наша территория.

– Что?

Дюпен не имел ни малейшего представления, о чем говорил Кадег.

– Стейтен-Стауд – это побратим Конкарно, находится недалеко от Монреаля. У нашего префекта там дальние родственники, которые…

– Сейчас без четверти восемь, Кадег. Я завтракаю.

– Для префекта это очень важно, и он позвонил исключительно поэтому. Он просил меня незамедлительно проинформировать вас.

– Проинформировать?

Дюпен отключился. У него не было ни малейшего желания заниматься этим делом. Слава Богу, что он слишком устал для того, чтобы по-настоящему разозлиться. Дюпен не выносил этого Локмарьякера, не говоря уже о том, что он до сих пор точно не знал, как правильно произнести эту фамилию. Впрочем, это касалось не только префекта, но и многих бретонцев, и, учитывая профессию Дюпена, которому приходилось много общаться с людьми, их имена часто ставили его в неловкое положение.

Дюпен снова развернул газету. «Уэст-Франс» и «Телеграмм» – это были две самые большие местные газеты, отдававшие время от времени дань трепетной гордости бретонцев. После одной страницы краткого обзора международных и французских новостей следовали тридцать страниц региональных и местных, подчас очень местных, сообщений. Комиссару Дюпену нравились обе эти газеты. После своего перевода он поначалу почти против воли приступил к основательному изучению бретонской души. Помимо встреч с людьми, больше всего комиссар узнавал об этой душе из неприметных, казалось бы, мелких газетных сообщений. Эти истории повествовали о жизни на Краю Земли, на «finis terrae» – как называли римляне этот изрезанный заливами и бухтами полуостров, выдававшийся в бушующую Атлантику, и как до сих пор называется этот департамент Франции.

Снова зазвонил телефон – опять этот несносный Кадег! Дюпен почувствовал, как, несмотря на утомление, в нем закипает ярость.

– Я не могу сегодня вечером участвовать ни в каких мероприятиях, у меня дела по службе. Пошлите туда Локкарма и сообщите об этом префекту.

– Произошло убийство, господин комиссар.

Голос Кадега звучал ровно, без льстивых интонаций.

– Что?

– В Понт-Авене, господин комиссар. Убит Пьер-Луи Пеннек, владелец отеля «Сентраль». Он был несколько минут назад найден мертвым в ресторане своего отеля. Об этом уже оповестили полицию в Понт-Авене.

– Вы не шутите, Кадег?

– Наши коллеги из Понт-Авена уже должны быть на месте.

– В Понт-Авене? Убит Пьер-Луи Пеннек?

– Что скажете, господин комиссар?

– Что еще вам известно?

– Только то, что я вам сказал.

– Это действительно убийство?

– Очень похоже на то.

– Причина?

Дюпен страшно пожалел, что этот вопрос успел сорваться с его губ.

– Могу сказать лишь, что звонивший, повар отеля, сообщил об этом дежурному в полицейском участке, а он уже…

– Хорошо, я понял. Но какое отношение к нам имеет это убийство? Понт-Авен находится в районе Кемперле. Там командует Деркап.

– С понедельника комиссар Деркап находится в отпуске. В случае серьезных преступлений заниматься ими будем мы. Поэтому полицейский из Понт-Авена…

– Да, да… Я еду, вы тоже будьте на месте. Да, позвоните Ривалю, я хочу, чтобы и он участвовал в этом деле.

– Риваль уже едет.

– Отлично. Какая ерунда, этого просто не может быть, вот черт!

– Что такое, господин комиссар?

Дюпен не стал отвечать и отключился.

– Мне пора, – сказал он, оглянувшись в сторону Жирара, который внимательно прислушивался к разговору. Дюпен положил на стойку пару монет и вышел из «Адмирала». Машина стояла на парковке, на набережной, в двух шагах от ресторана.

«Какой абсурд, – думал Дюпен, садясь в автомобиль, – это же полнейший абсурд». Убийство в Понт-Авене. Убийство в разгар лета, перед самым началом сезона, который превращает Понт-Авен в музей под открытым небом, как говорили в Конкарно. Этот городок был самым идиллическим местом в округе. Последнее убийство в этой живописной деревне – на вкус Дюпена, слишком живописной, – прославившейся своей колонией художников и в первую очередь благодаря Полю Гогену попавшей во все художественные путеводители мира, произошло в конце девятнадцатого века. С тех пор прошла целая вечность. Мало того, престарелый Пьер-Луи Пеннек – легендарный владелец гостиницы – был живым экспонатом, так же как ныне покойные его отец и, естественно, бабка, основавшая «Сентраль», – Мари-Жанна Пеннек.

Дюпен набрал номер на крохотной клавиатуре автомобильного телефона, который он ненавидел всеми фибрами души.

– Где вы, Нольвенн?

– Собираюсь в комиссариат. Мне только что звонил Кадег. Вы, конечно, хотите, чтобы поехал доктор Лафон?

– Да, и чем скорее, тем лучше.

В Кемпере год назад появился еще один судмедэксперт, которого Дюпен просто не переваривал, – Эвен Савуар, неуклюжий молодой нахал, прекрасно владевший современными методами, но при этом непроходимый тупица и, кроме того, невероятно обстоятельный. Дюпен не мог бы утверждать, что ему очень нравился доктор Лафон – старый ворчун. Временами они едва не ссорились, особенно если Лафону казалось, что Дюпен проявляет излишнюю медлительность. Тогда Лафон начинал ругаться. Но все же надо было признать, что работал он безупречно.

– Савуар выводит меня из себя.

– Я обо всем позабочусь.

Дюпен очень любил эту фразу в устах Нольвенн. Она была секретарем при его предшественнике и при предшественнике предшественника. Она была просто великолепна. Просто первоклассна.

– Я в центре Конкарно, через десять минут буду на месте.

– Господин комиссар, какое ужасное происшествие! Уму непостижимо. Я знала старика Пеннека. Мой муж когда-то, много лет назад, оказал ему пару услуг.

Дюпен успел прикусить язык, но ему очень хотелось поинтересоваться, какого рода были эти услуги. Сейчас у него были дела поважнее. Правда, он так до сих пор и не понял, кем был по профессии муж Нольвенн. Кажется, он был специалистом на все руки. Не было в округе человека, которому он бы не оказал «пару услуг».

– Да, шума будет много. Это же была икона Финистера, Бретани, Франции. Боже мой… Я потом перезвоню.

– Сделайте милость, я уже возле комиссариата.

– До скорого.

Дюпен вел машину быстро, пожалуй, слишком быстро для таких узких улочек. Как же ему не повезло – впервые за десять лет старик Деркап взял отпуск. Его не было уже десять дней – уехал на свадьбу дочери, на Реюньон. Что за идиотская идея? Ведь жених был из такой же сонной дыры – из Каффа, что в трех километрах от Понт-Авена.

Дюпен снова набрал номер на крошечной клавиатуре.

– Риваль?

– Да, господин комиссар.

– Вы уже на месте?

– Да, только что приехал.

– Где лежит труп?

– Внизу, в ресторане.

– Вы там были?

– Нет.

– Никого туда не пускайте. Никто не должен входить туда до моего приезда, в том числе и вы. Кто обнаружил Пеннека?

– Франсина Лажу, служащая отеля.

– Что она рассказала?

– Я еще не успел с ней поговорить. Я действительно только что приехал.

– Хорошо, я сейчас буду.

Лужа крови показалась Дюпену ужасающе огромной. Кровь разлилась по полу, заполнив углубления между плитами. Пьер-Луи Пеннек был высоким, худощавым и жилистым человеком с коротко стриженными седыми волосами. Гордая посадка головы, властное сухое лицо, несмотря на девяносто один год. Труп лежал на спине в довольно причудливой позе – левая рука судорожно сжимала колено, бедро было неестественно вывернуто наружу, правая рука лежала на груди, лицо искажено страшной гримасой, открытые остекленевшие глаза смотрели в потолок. Умер Пеннек от множества ран на груди и на шее.

– Кто-то на совесть отделал Пьера-Луи Пеннека, не пожалел старика. Кто же мог так поступить?

Риваль стоял в двух метрах, за спиной комиссара. В помещении они были одни. Дюпен не мог скрыть охватившего его ужаса. Ему редко приходилось видеть такие жестокие убийства.

– Какая мерзость! – воскликнул он и с силой провел рукой по волосам.

– Вероятно, убили ножом. Но орудия преступления не видно.

– Главное, чтобы было тихо, Риваль.

– Отель охраняют двое наших коллег из Понт-Авена, господин комиссар. Одного из них я знаю – Альбена Боннека. Он давно здесь работает, очень хороший полицейский. Второго зовут Аржваэлиг. Имени его я не знаю, он очень молод и работает совсем недавно.

Дюпон невольно улыбнулся. Риваль и сам был еще молод – около тридцати. Инспектором он стал два года назад – сноровист, надежен, умен. Правда, отличался неторопливостью в поступках и речи. В глазах всегда блестела озорная искорка, что очень нравилось Дюпену. Самое главное, Риваль никогда не суетился.

– Здесь никого не было?

Дюпен задал этот вопрос уже третий раз, но Риваль ответил без малейшего раздражения:

– Никого. Судмедэксперт и криминалист должны быть с минуты на минуту.

Дюпен все понял. Риваль знал, что комиссару хочется побыть здесь в тишине до того, как нагрянет толпа экспертов.

Пеннек лежал вдали от входа, перед стойкой бара. Помещение имело L-образную форму – в длинном зале помещался ресторан, а в коротком плече – бар. Из ресторана узким коридором можно было попасть на кухню, находившуюся в задней пристройке к зданию. Дверь была заперта.

Стулья перед стойкой аккуратно поставлены в ряд. Только один из них был немного сдвинут назад. На стойке стоял один-единственный стакан и бутылка ламбига, бретонской яблочной водки, которой местные жители очень гордились – собственно, как гордились они буквально всем истинно бретонским. Впрочем, Дюпену она тоже нравилась. Стакан был пуст. Не было никаких следов борьбы. В помещении вообще не было видно ничего необычного. Было понятно, что вечером сотрудники ресторана тщательно убрали помещение и аккуратно расставили мебель. Порядок был идеальным во всем ресторане. Столы и стулья расставлены в безукоризненном порядке, столы покрыты цветастыми, в деревенском стиле, скатертями, пол блистал чистотой. Вероятно, ресторан и бар недавно ремонтировали, так как все здесь выглядело новым. Звукоизоляция была просто великолепной, в помещение не проникал ни один звук – ни с улицы, несмотря на три окна, ни из вестибюля, где располагался вход в отель. Окна были наглухо закрыты, Дюпен специально в этом удостоверился.

Безукоризненный порядок и чистота являли собой зловещий контраст с ужасающим видом трупа. На белоснежных стенах висели – как и в каждом общественном месте этого городка – копии картин мастеров, живших в колонии художников в конце девятнадцатого века. Этими копиями можно было полюбоваться в самых крошечных кафе и лавчонках. Казалось, ими был увешан весь Понт-Авен.

Дюпен не спеша прошелся по помещению, хотя и не надеялся обнаружить что-нибудь существенное. Собственно, он ничего и не нашел. Он неловко выудил из кармана маленький красный блокнот и черкнул на странице пару фраз.

Кто-то попытался резко открыть дверь, которую Дюпен запер изнутри. Дверь не поддалась, и снаружи в нее громко постучали. Дюпен хотел было проигнорировать стук, но не стал возражать, когда Риваль, вопросительно посмотрев на шефа, направился к входу. Дверь с шумом отворилась, в ресторан ввалился Реглас, а затем раздался голос Кадега:

– Приехал доктор Лафон и криминалисты – Рене Реглас и его люди.

Дюпен тяжело вздохнул. Он постоянно забывал о Регласе, величайшем криминалисте всех времен и народов. Реглас приехал с тремя помощниками, которые стремительно вошли вслед за ним и прошли мимо комиссара. Доктор Лафон вошел последним и сразу направился к трупу. Он мельком взглянул в сторону Дюпена и не слишком вежливо буркнул:

– Bonjour m’sieur.

Реглас решительно повернулся к Кадегу и Ривалю.

– Господа, осмелюсь попросить вас покинуть помещение до тех пор, пока мы не закончим работу. В ресторане сейчас могут находиться только комиссар, доктор Лафон, я и моя команда. Прошу вас, обеспечьте это. Добрый день, господин комиссар, добрый день, господин доктор.

Дюпену стоило большого труда сдержать раздражение. Он не произнес ни слова. Они с Регласом не испытывали друг к другу ни тени симпатии.

– Доктор Лафон, прошу вас работать осторожно, чтобы не оставить новых следов. Спасибо.

Реглас извлек из чехла огромный фотоаппарат.

– Сейчас мои коллеги начнут проводить дактилоскопию. Лагранж, сюда. Мне нужны возможные отпечатки пальцев со стойки бара, со стакана, с бутылки и с пола вблизи трупа. Работайте методично и не спеша.

Лафон, не говоря ни слова, поставил свою сумку на один из столов рядом со стойкой бара. По его реакции было непонятно, слышал ли он предупреждение Регласа.

Дюпен направился к двери, желая только одного – скорее покинуть помещение. Он молча открыл дверь и вышел.

Тем временем в вестибюле отеля, где находилась стойка регистрации, становилось все более шумно и многолюдно. Несомненно, что слух об убийстве уже облетел и отель, и всю деревню. У стойки, оживленно переговариваясь, стояли несколько постояльцев, а за стойкой комиссар увидел коротко стриженную худощавую женщину с крупным, хорошо очерченным носом, что-то говорившую поставленным голосом взбудораженным гостям. Было видно, что спокойствие дается ей с большим трудом.

– Нет, нет, не волнуйтесь. Мы постараемся все уладить.

Убийство в отеле, в котором люди собирались провести самые лучшие недели лета; Дюпен прекрасно понимал чувства этих людей, но ему от души было жаль и женщину. На носу был пик сезона, и, как сказал Риваль, половина номеров уже были забронированы. Двадцать шесть постояльцев уже прибыли, из них четверо – дети. В большинстве своем – все иностранцы, французы в это время года почти не путешествуют. Понятно, что через неделю ажиотаж стихнет. Тем не менее даже при том, что отель был заполнен лишь наполовину, гости постоянно приходили и уходили, причем не только днем, но и поздно вечером и ночью, поэтому можно было предположить, что кто-то из них что-то знает. Может быть, видел что-нибудь, когда проходил через вестибюль, слышал шум борьбы или призыв о помощи боровшегося за свою жизнь Пеннека. Кроме того, ночью в отеле есть персонал. Вообще совершать убийство в таком месте – большой риск.

Риваль спустился по лестнице навстречу шефу и вопросительно посмотрел на него.

– Да, Риваль, да. Я уступил место преступления специалистам.

Риваль хотел было что-то сказать, но передумал. Дюпен отучил его задавать вопросы о своих предположениях и планах. Это было единственное, что не нравилось ему в Ривале – молодой инспектор всегда хотел понять методику расследования Дюпена.

– Где местные полицейские? Холл надо очистить от людей. Мне нужно свободное помещение.

– Их собрал здесь Кадег – хотел начать допрос о событиях прошедшей ночи.

– Мне надо, чтобы входить и выходить из отеля могли только его постояльцы и сотрудники. Вход в отель надо ограничить. Этим займетесь не вы, а кто-то из местных полицейских. Вы сказали, что Пеннека обнаружила сотрудница отеля?

– Да, Франсина Лажу. Она работает здесь уже больше сорока лет. Она сейчас находится наверху, в кафе для завтраков. С ней одна горничная. Женщина сильно потрясена, нам даже пришлось вызвать к ней врача.

– Я хочу с ней побеседовать. – Дюпен помедлил, но потом достал блокнот. – Сейчас 9 часов 5 минут. Кадег звонил мне в 7 часов 47 минут. К тому моменту он был уже оповещен об убийстве коллегами из Понт-Авена, а они, в свою очередь, узнали об убийстве от сотрудников отеля. Мадам Лажу обнаружила тело убитого Пеннека в семь тридцать. Прошло уже без малого два часа, а мы до сих пор толком ничего не знаем.

Риваль был поражен тем, что комиссар провел такой подробный хронометраж, хотя Дюпен славился своей способностью все записывать.

– У Пьера-Луи Пеннека есть сын, Луак. Есть у него и брат, сводный брат. Он живет в Тулоне. Родственники скоро будут оповещены, господин комиссар.

– Вы говорите, сын? Где он живет?

– Здесь, в Понт-Авене, недалеко от гавани, с женой Катрин. Детей у них нет.

– Я тотчас отправлюсь к нему – сразу после разговора с мадам Лажу.

Риваль понимал, что возражать бесполезно. Когда комиссар начинал работать всерьез, ему нельзя было мешать, а комиссар сейчас работал всерьез.

– Я дам вам точный адрес Луака Пеннека, а также номер телефона его сводного брата. Он известный здесь, на юге, политик – Андре Пеннек. Уже двадцать лет заседает в парламенте от консервативной партии.

– Он сейчас здесь? Я имею в виду здесь, в регионе?

– Нет, насколько нам известно, нет.

– Хорошо, я позвоню ему позже. Есть другие члены семьи?

– Нет.

– Пусть Реглас все расскажет вам, когда закончит, а Лафона попросите позвонить мне, даже если он начнет говорить, что ему нечего рассказывать до составления полного протокола.

– Хорошо.

– Да, и мне надо поговорить с Деркапом. Пусть кто-нибудь сейчас попытается до него дозвониться.

Деркап знал Понт-Авен как свои пять пальцев. Его знания могли оказаться полезными, и вообще это был – по совести – его случай.

– Думаю, что Боннек уже связывается с ним.

– Чем занимается сын? Он тоже работает в отеле?

– Нет, нет. Кадег узнал, что у него маленькая фирма.

– Что за фирма?

– Она производит мед.

– Мед?

– Да, морской мед. Ульи ставят – самое дальнее – в двадцати пяти метрах от берега. Говорят, что это самый лучший в мире мед…

– Очень хорошо. Так вот, надо выяснить самое главное, Риваль: я хочу знать – причем как можно точнее, – чем занимался месье Пеннек последние дни и недели. День за днем. Мне надо знать все его дела, даже самые обыденные. Соберите сведения о его пристрастиях и привычках.

Один из постояльцев у стойки вдруг сорвался на крик.

– Мы хотим получить назад свои деньги! Этого мы не потерпим! – кричал низенький, очень неприятный и неопрятный человек.

Его преданно поддерживала жена:

– Мы сейчас же съедем отсюда – да, да, именно так мы и поступим.

– Думаю, что сейчас вы никуда не съедете, месье. Сейчас никто отсюда не съедет.

Человечек стремительно обернулся, готовый еще что-то потребовать, но комиссар опередил его:

– Комиссар Дюпен, комиссариат полиции Конкарно. Вы останетесь здесь, как и все остальные гости, для дачи показаний в ходе полицейского расследования.

Дюпен произнес все это очень тихо, нажимая на шипящие. Эта вкрадчивость вкупе с внушительным телосложением произвела необходимое впечатление. Маленький человечек опасливо отступил на несколько шагов.

– Инспектор Риваль, – повысив голос, официальным тоном заговорил Дюпен, – пусть полицейские допросят месье… – он вопросительно взглянул на низенького человечка, который тихо произнес «Гальвани», – месье Гальвани и его супругу о событиях прошлой ночи. Анкетные данные зафиксировать, документы проверить.

Дюпен был рослым мужчиной с широченными плечами. Злые языки поговаривали, что он похож не на комиссара полиции, а скорее на портового грузчика. Никто, правда, не догадывался, что этот детина способен на стремительные и очень точные движения. Но на комиссара он и в самом деле был не похож – в своих вечно потертых джинсах и футболках. Дюпен умело пользовался раздражением, которое вызывал у некоторых людей.

Месье Гальвани пробормотал что-то совершенно нечленораздельное и, ища защиты, обернулся к жене, которая была выше его на целую голову. Дюпен отвернулся от них и заметил, как ему украдкой улыбнулась служащая отеля. Он улыбнулся в ответ. Потом снова повернулся к Ривалю, ожидавшему дальнейших распоряжений.

– Вместе с Кадегом восстановите во всех мельчайших подробностях вчерашний день и вечер. Выясните, что делал Пеннек, где и когда он был, кто видел его последним.

– Это мы уже знаем. Последним, кто его видел живым, был повар.

– Отлично. Кто из сотрудников находится с утра в отеле?

Риваль извлек из кармана и раскрыл маленькую черную записную книжку.

– Мадемуазель Канн и мадемуазель Деноэлалиг, обе молодые горничные, мадам Мендю, которая, если я правильно понял, вскоре станет преемницей мадам Лажу. Она отвечает за подачу завтрака. Мадам Мендю как раз здесь, у стойки.

Риваль повернул голову в сторону стола регистрации.

– Далее, мадам Лажу, повар, Эдуар Главинек, и его помощник.

Дюпен записывал услышанное.

– Повар? В такой ранний час?

– Каждое утро он доставляет сюда провизию с рынка в Кемпере.

– Как зовут помощника повара?

Риваль заглянул в книжку.

– Ронан Бретон.

– Как вы сказали? Его зовут Бретон?

– Бретон.

Дюпен хотел что-то добавить, но промолчал.

– И этот повар был последним, кто видел Пеннека живым?

– Вероятнее всего, во всяком случае, пока.

– Я хочу поговорить с ним после того, как побеседую с мадам Лажу. – С этими словами Дюпен повернулся и начал подниматься по лестнице. Не оборачиваясь, он спросил: – Где она находится, на втором этаже?

– Первая дверь направо.

Дюпен негромко постучал в дверь столовой и вошел, не дождавшись ответа. Франсина Лажу оказалась старше, чем представлял себе комиссар. Женщине было, видимо, далеко за семьдесят, у нее были совершенно седые волосы, маленькое заостренное личико, изборожденное глубокими морщинами. Лажу сидела в дальнем углу комнаты, а рядом с ней находилась пухлая рыжеволосая горничная с полным симпатичным лицом – мадемуазель Канн, которая приветливо и с видимым облегчением улыбнулась комиссару. Мадам Лажу, казалось, вообще не заметила его появления и продолжала сидеть, уставив в пол невидящий взгляд.

Дюпен откашлялся.

– Добрый день, мадам, меня зовут Дюпен. Я – комиссар полиции, и мне поручено вести расследование. Мне сказали, что вы сегодня утром первой обнаружили в ресторане тело убитого Пьера-Луи Пеннека.

В глазах мадам Лажу стояли слезы, тушь с ресниц текла на лицо. Прошло несколько секунд, прежде чем она подняла голову и посмотрела на комиссара.

– Какое ужасное убийство, не правда ли, господин комиссар? Ужасное, хладнокровное, жестокое убийство. Я верно служила господину Пеннеку тридцать семь лет. За это время я не болела ни одного дня, если не считать пары случаев… Как ужасно он умер. Должно быть, убийца орудовал огромным ножом. Надеюсь, вы скоро его найдете.

Мадам Лажу говорила неторопливо, но с чувством, без пауз и с подчеркнутыми интонациями.

– Бедный господин Пеннек, каким чудесным человеком он был. Кто мог так жестоко с ним обойтись? Его все любили, господин комиссар. Все без исключения. Его все ценили, ценили и восхищались им. И надо же было такому случиться, да еще где – в нашем прекрасном Понт-Авене. Ужасно. У нас такой мирный городок. Господи, какая громадная лужа крови. Это нормально, господин комиссар?

Дюпен не знал, что отвечать, но он, конечно, должен был как-то отреагировать на излияния старой женщины. Он медленно, словно нехотя, извлек блокнот и что-то в нем записал. Возникла пауза. Мадемуазель Канн попыталась незаметно заглянуть в блокнот комиссара.

– Прошу меня извинить, должно быть, вы еще не оправились от пережитого ужаса, и мне очень неловко снова бередить это страшное воспоминание, но все же не могли бы вы сказать, как именно вы обнаружили труп? Была ли дверь в ресторан открыта? Вы были там одни?

Дюпен понимал, что такой расспрос нельзя назвать сочувствующим.

– Я была там одна, совсем одна. Это важно, да? Дверь была закрыта, но не заперта. И это уже было необычно. Да, дело в том, что господин Пеннек всегда запирает дверь ресторана, когда ночью уходит из отеля. Я сразу подумала: что-то не так. Было это, мне кажется, в четверть восьмого. Видите ли, я каждый день готовлю завтрак. Каждый божий день, в течение тридцати семи лет. Я прихожу в отель ежедневно в шесть утра, ровно в шесть, ни минутой позже. Не хватало одной чайной ложечки. Понимаете, когда гостей в отеле мало, мы накрываем завтрак здесь, а в пик сезона, когда гостей становится больше, то в ресторане. Я решила взять недостающую ложку в ресторане. Кстати, ложек мы часто недосчитываемся, и с этим надо что-то делать. Я все время об этом говорю! Надо еще раз напомнить об этом мадам Мендю. В ресторане все было как всегда, если не считать трупа. Бедный господин Пеннек. Вы знаете, почему никто ничего не слышал прошлой ночью? Никто ничего не слышал из-за праздника. Во всей нашей деревне стоял такой невообразимый шум. Здесь всегда так, когда что-то празднуют. Все ведут себя так, словно с цепи срываются. Я до трех часов ночи не могла сомкнуть глаз из-за этих воплей. Да, в ресторан я пришла одна. Увидев труп, я громко закричала, и в ресторан прибежала мадемуазель Канн. Она отвела меня сюда. Она такая добрая душа, господин комиссар. Мне было очень плохо.

– Не замечали ли вы чего-нибудь необычного в последние дни? Вел ли себя господин Пеннек так же, как всегда, или нет? Подумайте, вспомните. Здесь любая мелочь может иметь значение. Вспомните, не показалось ли вам что-нибудь странным – пусть даже какой-нибудь ничтожный пустяк?

– Нет, все было как всегда. В отеле, как обычно, был полный порядок. Господин Пеннек придавал этому большое значение.

– Значит, вы ничего не заметили.

Мадам Лажу возмущенно взмахнула рукой.

– Нет, ничего. Мы здесь уже переговорили между собой – мы, сотрудники отеля, которые были здесь с раннего утра. Нет, никто не заметил ничего особенного.

– В самых общих чертах, мадам Лажу, – как вы сами думаете, что здесь могло произойти?

– Господин комиссар!

Старуха буквально вспыхнула от негодования.

– Вы так спрашиваете, как будто здесь происходит что-то преступное.

Дюпена так и подмывало заметить, что убийство вполне можно считать чем-то преступным, но он счел за благо сменить тему.

– Из всех сотрудников отеля вы дольше других работали с господином Пеннеком?

– О да!

– В таком случае вы должны были и знать его лучше, чем другие.

– Естественно, господин комиссар. Такой дом, как этот, не просто дом, это реликвия, управление им – это служение, мандат, как выражался господин Пеннек.

– Не бросилось ли вам в глаза что-нибудь необычное, когда вы сегодня утром вошли в ресторан – ну, если не считать мертвого тела?

– Нет. Видите ли, сезон уже начался. Все сильно устают, так как работы намного прибавилось.

Внезапно мадам Лажу помрачнела и заговорила тихим, сдавленным голосом, делая между словами длинные паузы:

– Понимаете, по городку ходят слухи… люди говорят, что между мной и господином Пеннеком был роман – после трагической гибели его жены. Это был несчастный случай на море. Не верьте этим бесстыдным слухам, господин комиссар. Это бессовестная, наглая ложь. Господин Пеннек никогда бы так не поступил. Он продолжал любить свою жену и после смерти и до конца сохранял ей верность. Все это время… Люди сплетничали потому только, что мы всегда были рядом. Но отношения наши всегда были чисто дружескими. Знаете, у людей иногда сильно разыгрывается фантазия.

Дюпен почувствовал себя беспомощным.

– Конечно, мадам Лажу, конечно, – пробормотал он.

Возникла неловкая пауза.

– Что это было за несчастье? Я имею в виду гибель жены господина Пеннека.

Дюпен задал этот вопрос без какой-либо определенной цели.

– Все случилось как гром с ясного неба. Во время шторма Дарис Пеннек упала за борт лодки. Это случилось в сумерках. Здесь, знаете ли, никто не пользуется спасательными поясами. Они плыли от островов Гленан. Вы знаете этот архипелаг? Наверное, нет, вы же, как говорят, приехали сюда недавно. Это очень красивое место, как на Средиземном море. Некоторые даже говорят, что как на Карибском море. Такой же белоснежный песок на пляжах.

Дюпен хотел было сказать, что он знает об архипелаге Гленан, так как живет здесь уже без малого три года, но для бретонцев всякий, кто не происходит из семьи, живущей здесь на протяжении нескольких поколений, считается «недавно приехавшим». Он давно с этим смирился и решил не протестовать.

– Знаете, штормы здесь налетают всегда неожиданно. Жена господина Пеннека сразу пропала из виду. Он искал ее до утра. Это было давно – двадцать лет назад. Ей было тогда пятьдесят восемь лет. Бедный Пеннек. Он падал без сил от усталости, когда утром пришел в гавань.

Дюпен решил не углубляться в эту тему.

– А вы? – Дюпен без всякого перехода обратился к мадемуазель Канн, проигнорировав возмущенный взгляд мадам Лажу. – Вы не заметили чего-то необычного сегодня, вчера, вообще в последние дни? Может быть, какую-нибудь мелочь?

Горничная была сильно удивлена таким неожиданным обращением, в глазах ее промелькнул страх.

– Я? Нет, я ничего не заметила, у меня очень много дел.

– Вы не знаете, кто сегодня утром, кроме вас и мадам Лажу, заходил в ресторан?

– Никто, потому что я сразу заперла дверь.

Дюпен сделал очередную запись в блокноте.

– Очень хорошо. Когда вы обе в последний раз видели господина Пеннека? – После короткой паузы он добавил: – Я имею в виду – видели живым.

– Вчера я ушла из отеля в половине восьмого, – ответила мадам Лажу. – Я всегда ухожу в половине восьмого, то есть последние десять лет. До этого я задерживалась на работе допоздна, но сейчас я этого уже не делаю. Незадолго до моего ухода мы немного поговорили с господином Пеннеком. Речь, как обычно, шла о насущных делах отеля.

– А вы, мадемуазель Канн?

– Точно сказать не могу, но вчера, наверное, около трех часов дня. До этого я видела господина Пеннека утром, когда он выходил из своей комнаты. Он еще сказал, чтобы я там поскорее прибралась.

– У него есть комната в отеле? Господин Пеннек жил в отеле?

Мадемуазель Канн бросила на мадам Лажу взгляд, который Дюпен не смог истолковать, и старуха ответила за горничную:

– У господина Пеннека есть дом на Рю-де-Меньер, недалеко от отеля, и, кроме того, в отеле у него есть комната на третьем этаже. В последние годы он стал все чаще в ней ночевать. Это и понятно, ему было уже тяжело каждый день на ночь глядя идти домой. Он всегда оставался в отеле до самого закрытия, каждый вечер. Он никогда не уходил домой раньше полуночи. Никогда. Он всегда хотел, чтобы все было по правилам. Понимаете, это был настоящий хозяин гостиницы, как его отец, как его бабушка. Это была великая традиция.

– Почему надо было быстро убрать его комнату?

Мадемуазель Канн на мгновение задумалась.

– Этого я не знаю.

– Вы не заметили в комнате ничего необычного?

Она, как показалось Дюпену, ненадолго задумалась.

– Да, пожалуй, он не часто об этом просил.

– Собственно, что вообще Пьер-Луи Пеннек делал в отеле? Здесь есть управляющий или кто-нибудь в этом роде?

– Господин комиссар! – В тоне и взгляде Франсины Лажу сквозил неподдельный ужас. – Господин Пеннек все делал сам, абсолютно все. Он возглавил отель в 1947 году. Я не знаю, известна ли вам история «Сентраля», вы здесь человек новый, но вы должны ее знать! Здесь зачиналось современное искусство! Здесь Гоген основал свою знаменитую школу, «Школу Понт-Авена»…

– Мадам Лажу, я…

– Все это создала бабушка Пьера-Луи, только она. Это она близко сдружилась с художниками. Она делала для них все, что могла. Она даже построила для них мастерскую. Вам следовало бы это знать, господин комиссар. О Мари-Жанне написано в книгах по общей истории и по истории живописи. Без пансиона Мари-Жанны и отеля Жюли Гийу, расположенного поблизости, ничего этого не было бы и в помине. Иногда художники жили здесь и ели, ничего за это не платя. Собственно, денег у них не было, и…

Мадам Лажу умолкла, чтобы перевести дух. Глаза ее сверкали от неподдельного возмущения.

– …и это огромная несправедливость, что все выпячивают заслуги мадемуазель Жюли и забывают Мари-Жанну. Вы знали об этом, господин комиссар?

– Я? Нет, не знал. Я ничего об этом не знал.

– Вам следует купить книгу немедленно. Недалеко отсюда, у моста, находится книжный магазин. Вам надо прочитать это самому. У нас славный город с давними традициями.

– Мадам Лажу, я…

– Да, я все понимаю, для вас речь идет всего лишь о полицейском расследовании. Вы спросили, сам ли Пьер-Луи Пеннек руководил отелем? Это был ваш вопрос. О да! Он шестьдесят три года лично руководил отелем, и это надо себе представить. Ему было двадцать восемь лет, когда умер его отец, несравненный Шарль Пеннек, которому не довелось прожить долгую жизнь. Он унаследовал отель от своей матери. Она…

Мадам Лажу замолчала, пытаясь собраться с мыслями.

– Двадцативосьмилетний Пьер-Луи – да, именно столько лет было ему тогда – не побоялся взять на свои плечи бремя продолжения традиции. Он принял отель и единолично им управлял вплоть до сегодняшнего дня.

Франсина Лажу тяжело вздохнула:

– А я, я отвечала за завтрак и за номера. В моем подчинении находятся горничные. Также я отвечаю за регистрацию, бронирование и все подобное. Собственно, сейчас этим занимается мадам Мендю – уже два года. Она хорошо справляется с этими обязанностями. – Мадам Лажу перевела дыхание и едва слышно добавила: – Но я пока еще тоже работаю.

Мадемуазель Канн поспешила на помощь старухе:

– Мадам Мендю – преемница мадам Лажу на должности управляющей. Вы ее наверняка видели у стола регистрации. У нее есть помощница, мадемуазель Деноэлалиг. После обеда она работает портье, а вечером – официанткой в ресторане. В это время за стойкой находится мадам Мендю, так же как и утром.

Закончив фразу, горничная нерешительно взглянула в сторону мадам Лажу, и, как выяснилось, вовремя.

– Но все это черновая работа. Все руководство осуществлял один господин Пеннек. Я… – В тоне старухи появились пронзительные, визгливые нотки. Она осеклась, очевидно, придя в ужас от собственного голоса.

– Как вы себя чувствуете, мадам Лажу?

Дюпен почувствовал, что с него достаточно.

– Да, вы правы, что-то у меня совсем расходились нервы.

– Еще пара вопросов, если позволите, мадам Лажу. Как обычно заканчивал свой рабочий день господин Пеннек?

– Когда закрывался ресторан, он смотрел, все ли там в порядке, а потом обсуждал текущие дела с мадам Лерей и с поваром. Коринна Лерей приходила на работу после полудня и занималась исключительно рестораном. Собственно к отелю она не имела никакого отношения. Вы хотели это знать, господин комиссар?

Дюпен заглянул в блокнот и убедился, что записал имена служащих отеля, отметил связывавшую их иерархию и рабочие часы.

– Но что он делал потом, после этих разговоров? В самом конце дня?

– В конце, в самом конце, когда со всеми делами было покончено, а ресторан убран для следующего дня, господин Пеннек обязательно некоторое время стоял у стойки бара. Иногда вместе с Фраганом Делоном, или с каким-нибудь завсегдатаем, или с каким-нибудь еще жителем деревни. Но по большей части он находился там один.

Мадемуазель Канн решила уточнить некоторые подробности.

– Господин Делон – это лучший друг господина Пеннека. Он регулярно захаживает в отель – иногда в обед, иногда после обеда, а иногда и поздно вечером.

– Мадемуазель Канн! Постороннему человеку трудно судить о том, кто с кем лучшие друзья. Это сугубо личный вопрос. – Франсина Лажу укоризненно посмотрела на горничную, как старая учительница на не в меру расшалившуюся ученицу. – Они приятельствовали. Больше по этому поводу сказать нечего. Во всяком случае, они отнюдь не всегда придерживались единого мнения.

– Был ли господин Делон вчера здесь?

– Думаю, что нет, но об этом вам лучше спросить мадам Мендю. Мы с мадемуазель Канн уходим из отеля раньше.

– До которого часа обычно задерживался господин Пеннек в баре, не выпивал ли он при этом стаканчик ламбига?

– Кто-то успел рассказать вам и об этом! Да, он выпивал стаканчик ламбига – нашей яблочной водки. Поверьте, этот напиток не хуже кальвадоса, просто кальвадос лучше рекламируют. Пьер-Луи Пеннек пил ламбиг только от Менеза Бруга, только его. В бар господин Пеннек приходил всегда в одиннадцать часов и находился там около получаса. Дольше он никогда не задерживался. Вам это помогло?

В дверь постучались, и в следующий момент в комнату быстро вошел Риваль.

– Господин комиссар, звонит Луак Пеннек. Он и его жена уже все знают.

Дюпен хотел было спросить, откуда им это известно, но потом прикусил язык, поняв всю смехотворность вопроса. Естественно, вся деревня уже судачила об убийстве. Он мог бы предположить это с самого начала.

– Скажите, что я сейчас приду.

Риваль исчез.

– Я благодарю вас обеих. Это была очень важная информация, вы очень мне помогли. Я прошу вас: если вы узнаете что-то еще, незамедлительно сообщите мне. Я доставил вам несколько неприятных минут, прошу меня простить.

– Я очень хочу, чтобы вы нашли убийцу, господин комиссар. – Лицо мадам Лажу снова окаменело.

– Мадам Лажу, мадемуазель Канн, вы можете связаться со мной в любое время суток. Я скоро снова буду здесь, очень скоро.

– Я в вашем распоряжении, господин комиссар, – в один голос произнесли обе женщины.

Риваль стоял возле двери, ожидая, когда выйдет комиссар.

– Господин и госпожа Пеннек ожидают вас в…

– Риваль, если криминалисты закончили работу, отведите мадам Лажу в ресторан. Она должна еще раз посмотреть, все ли на месте в зале, да и во всем отеле тоже. Осмотрите вместе с ней все здание. Спросите мадам Мендю, заходил ли вчера в ресторан друг Пеннека Фраган Делон или кто-нибудь еще. Узнайте, один ли был в баре Пеннек. Да, кстати, поговорите и с мадам Лерей!

– Хорошо. Я собрал уже всех служащих отеля.

– Есть ли в отеле второй вход?

– Да, есть еще один вход, через кухню. Он находится во дворе, подойти к нему можно по узкой улочке, ведущей к отелю. Вход этот закрыт тяжелой металлической дверью; она всегда заперта, так как ею никто никогда не пользуется. Ключ от этой двери висит за стойкой регистрации.

– Что за праздник был вчера ночью в Понт-Авене?

– О, это был местный фестиваль. Знаете, это…

– Я знаю, что это.

Эти празднества продолжались все лето – традиционные «бретонские ночные танцы» в сопровождении народных инструментов, которые не слишком нравились Дюпену. Практически каждую ночь в той или иной деревне, как бы мала она ни была, люди от мала до велика самозабвенно водили хороводы.

– Господин комиссар, вы должны…

– Нам надо быстро допросить повара.

Риваль уже подумал об этом. Он покорным жестом указал куда-то в конец коридора.

– Для допросов мы заняли свободную комнату.

Он предпринял еще одну попытку.

– Если хотите, то с поваром поговорю я.

– Вместе мы сделаем это скорее.

– Его зовут Эдуар Главинек. Он не очень разговорчив, господин комиссар.

Дюпен удивленно воззрился на инспектора.

– Что?

Для такого старого здания комната оказалась на удивление просторной и светлой. Она была обставлена простой, но красивой белой деревянной мебелью. К этому надо добавить дубовый паркет и светлую обивку. За маленьким столом у двери с безучастным видом сидел молодой долговязый парень. Когда вошли комиссар и инспектор, он даже не поднял головы.

– Здравствуйте, месье. Хочу представиться: комиссар Дюпен, комиссариат полиции Конкарно. Хочу спросить: видели ли вы вчера вечером Пьера-Луи Пеннека?

Главинек коротко кивнул, изобразив на лице дружелюбное выражение.

– Когда это было?

– Без четверти одиннадцать.

– Вы в этом уверены?

Главинек снова кивнул.

– Почему вы так в этом уверены?

– Я как раз закончил работу, и кухню начали убирать. Это всегда происходит без четверти одиннадцать.

– Где именно вы видели Пеннека?

– Внизу.

– Точнее.

– На лестнице.

– Куда он направлялся?

– Он спускался вниз по лестнице.

– А вы?

– Я собирался покурить на улице.

– Куда шел Пеннек?

– Точно не знаю, но, наверное, в бар. Вечерами он всегда ходил в бар.

– Вы говорили с ним?

– Да.

Беседа действительно оказалась немногословной. Дюпен не мог понять, откуда этот человек черпает вдохновение, нужное для приготовления изысканных блюд. Он, конечно, не был примой, но ресторан – Дюпену это было доподлинно известно – славился своей кухней, ее даже рекомендовала ему Нольвенн. Должно быть, она и правда была хороша.

– О чем вы говорили?

– О каких-то пустяках.

Беспомощный взгляд Дюпена заставил повара произнести следующую фразу:

– Говорили о том, что надо было сделать сегодня.

– Что вы имеете в виду?

– Что мы сегодня будем готовить, какие дневные блюда и все такое. У нас каждый день бывает какое-то главное дневное блюдо. Господин Пеннек считал это важным.

Это было поразительно длинное предложение.

– Вы говорили только об этом и ни о чем другом?

– Нет.

– Вы не заметили в поведении господина Пеннека чего-то необычного? Было ли в нем что-то не так, как всегда?

– Нет, – ответил Главинек, чем нисколько не удивил Дюпена, – ничего.

Дюпен вздохнул.

– Он говорил с вами тоже как всегда?

– Да.

– Он был один? К нему никто не приходил?

– Во всяком случае, я никого не видел.

– Может быть, вы заметили что-то необычное в других людях? Может быть, что-то в отеле показалось вам странным?

Дюпен понял, что это был лишний вопрос, и, прежде чем Главинек успел ответить, добавил:

– Я очень прошу вас внимательно приглядеться к обстановке в отеле, посмотреть, не увидите ли вы чего-то странного и необычного. Вы для нас очень важный свидетель. После вашего разговора Пеннек предположительно направился в бар, где, вероятно, вскоре был убит. Вы понимаете, почему ваши показания могут иметь чрезвычайную важность?

Даже теперь не изменились ни взгляд, ни мимика Главинека. Собственно, Дюпен этого и не ждал.

– Мне пора, – сказал он. – Но мы с вами непременно скоро увидимся.

Главинек встал, молча протянул комиссару руку и, не говоря ни слова, вышел. Риваль и Дюпен остались в комнате одни.

– Н-да, – произнес Дюпен и тоже встал, собираясь уйти. Он невольно улыбнулся. Да, это был типично бретонский разговор. Повар ему даже чем-то понравился, и комиссар решил как-нибудь наведаться сюда на обед. Он очень многое понял из беседы с Главинеком.

– Как вы думаете, господин комиссар, не пойдет ли наше расследование ко всем чертям, если никто ничего и никого не видел и не слышал?

Дюпен хотел было сказать, что ему частенько приходилось сталкиваться с такой чертовщиной, но промолчал.

– Время покажет, – сказал он вместо этого. – В нижние помещения никто не должен входить, Риваль. Когда коллеги в ресторане закончат, мы там запремся сами. Я хочу обыскать Пеннека.

С этими словами Дюпен вышел.

Риваль так и знал. В каждом случае страстью комиссара был осмотр места преступления, даже если речь шла об общественном месте. Сцену оцепляли, и комиссар работал там более тщательно, чем криминалисты. Он искал до тех пор, пока не убеждался, что ничего нового найти уже не сможет. Такой подход часто становился причиной сильного раздражения подчиненных. Такая дотошность не была предусмотрена никакими полицейскими протоколами, но комиссар имел о деле свои твердые, непоколебимые представления, и Риваль понимал, что все возражения бессмысленны. К тому же Риваль знал по опыту, что такой неординарный подход к делу часто давал поразительные результаты. Во время первых расследований, проведенных Дюпеном в Бретани, у него часто возникали размолвки и ссоры со многими людьми, и не только с Локмарьякером, и не всегда комиссар выходил из этих стычек победителем. Но после первых успехов, и прежде всего после того случая, когда Дюпену на втором году работы в Конкарно удалось раскрыть сенсационное убийство двух рыбаков и он, тронув бретонцев до глубины души, стал считаться специалистом экстра-класса, такие стычки сделались реже.

Отель «Сентраль» находился на площади Поля Гогена, красивой маленькой деревенской площади. Отель располагался в чудесном, ослепительно белом здании конца девятнадцатого века. При взгляде на этот дом сразу становилось ясно, что в течение многих десятилетий за ним любовно ухаживали. Рядом был расположен более внушительный отель «Жюли», знаменитый отель Жюли Гийу, в котором впоследствии разместили ратушу, а затем, через несколько лет, и музей искусств Понт-Авена. Перед обоими отелями росли раскидистые платаны, посаженные Жюли Гийу, несмотря на ожесточенное сопротивление общины, и теперь постояльцы отеля могли в знойные летние дни, выйдя на террасу, наслаждаться прохладной тенью.

Луак Пеннек и его жена жили на Рю-Огюст-Бризе, недалеко от «Сентраля». Впрочем, в Понт-Авене все было недалеко от «Сентраля». Комиссар Дюпен был рад возможности хоть немного размяться. Кроме того, ему надо было непременно выпить еще кофе. Ему всегда требовалось много кофе, очень много кофе, и сегодня Дюпен особенно остро это чувствовал. Без кофеина мозг просто отказывался работать – в этом Дюпен был твердо убежден.

Он пересек Авен по старому, прославленному каменному мосту, потом свернул налево, в Портовую улицу, которая вела на набережную и упиралась прямо в Рю-Огюст-Бризе. С обеих сторон высились окутанные легендами величественные холмы Авена; здесь же начиналась гавань. Дюпен был вынужден признать, что когда-то очень давно люди сделали безошибочный выбор места для своего поселения, берег, где Авен впадал в море. Точнее, место, где река, которая начиналась всего в нескольких километрах отсюда, как едва заметный ручеек, бегущий по узкой горной долине, у моря внезапно превращалась во фьорд, который, петляя на протяжении семи километров, доходил до моря, раздавая по сторонам бесчисленные рукава и заливчики и создавая одновременно невероятно живописное озеро. Приливы сделали свое дело, и теперь этот залив был неразрывно связан с морем.

Летом Понт-Авен буквально кишел маленькими барами и кафе, но Дюпен находил их ужасными. Только у самой гавани он наконец выбрал кофейню, на вывеске которой отсутствовали традиционные блины и пирожные. Кофе приготовили быстро, кроме того, он оказался чрезвычайно горьким. Это немного помогло рассеять туман в голове, но Дюпен не стал заказывать вторую чашку, а принялся размышлять. Он так и не смог составить себе полного представления о мадам Лажу и не знал, чего от нее ожидать. Ясно было одно – эта старуха не так прямодушна и наивна, как хочет показать. Комиссар достал блокнот и сделал в нем несколько записей. Собственно, данных было уже довольно много, но это был скорее плохой знак. Чем меньше он понимал, что за этим стоит, тем больше «важных записей» он делал в блокноте. Все происшедшее казалось ему пока абсолютно ирреальным, но само это ощущение было ему хорошо знакомо. Честно говоря, это чувство посещало его нередко. Он должен взять себя в руки и собраться. Произошло убийство, и он должен его раскрыть. Теперь это его дело.

Пеннеки жили в одной из дюжины массивных, выстроенных из темного, почти черного камня вилл, раскинувшихся вдоль берега гавани. Дюпену показалось, что эти виллы выглядели слишком мрачно и отталкивающе, а их архитектура не очень гармонировала с ландшафтом. На эмалированной табличке, укрепленной над входом, значилось: «Вилла Святой Гвеноле».

– Заходите, месье, заходите, прошу вас.

Дюпен едва успел нажать на кнопку звонка, как дверь сразу распахнулась. На пороге стояла Катрин Пеннек, одетая в наглухо застегнутое черное платье. Говорила она отрывисто, тихим, сдавленным голосом. Было видно, что женщина сильно расстроена, однако ее манера говорить хорошо гармонировала с сухощавой фигурой.

– Муж сейчас спустится. Мы с вами посидим в гостиной. Могу я предложить вам кофе?

– Да, я охотно его выпью.

Дюпену очень хотелось запить отвратительную горечь выпитого в кафе напитка.

– Прошу вас, сюда.

Мадам Пеннек провела комиссара в большую гостиную.

– Мой муж сейчас придет.

Мадам Пеннек вышла из гостиной через узкую боковую дверь. Убранство дома было подчеркнуто буржуазным. Дюпен не имел ни малейшего представления, был ли подлинным весь тот антиквариат, который украшал помещение. В комнате царил безупречный порядок и невероятная чистота.

Дюпен услышал раздавшиеся на лестнице шаги, и через мгновение в дверном проеме показался Луак Пеннек. Сын был поразительно похож на отца – Дюпен видел фотографии Пьера-Луи в вестибюле отеля, на которых Пеннек-старший был запечатлен с почетными гостями в шестидесятые и семидесятые годы. Ростом Луак не уступал своему отцу, но в отличие от него был довольно тучен. Так же как у Пьера-Луи, у Луака были коротко остриженные, очень густые седые волосы и такой же выдающийся нос, лишь рот был шире, а губы – тоньше. Луак, так же как и его жена, был одет соответственно ситуации в строгий темно-серый костюм. Лицо Пеннека было бледным и усталым.

– Мне очень неловко, что я… – начал было Дюпен.

– Оставьте, прошу вас. Вам надо делать свою работу. Собственно, мы заинтересованы в том, чтобы вы как можно скорее приступили к расследованию. Все это так ужасно.

Подобно своей жене, Пеннек тоже говорил отрывисто и очень сдавленно. Вернулась мадам Пеннек с кофе и села на диван рядом с мужем. Дюпен устроился в украшенном богатой резьбой кресле темного дерева со светлой обивкой.

Ситуация была непростая. Дюпен ничего не ответил на фразу Пеннека и молча, неторопливо достал из кармана свой блокнот.

– У вас есть какие-нибудь предположения, что-нибудь, за что можно зацепиться?

Катрин Пеннек с видимым облегчением вздохнула, видя, что муж не дал оборваться нити разговора. Она изо всех сил пыталась сохранить видимость самообладания.

– Нет, пока, во всяком случае, у меня нет ничего. Очень трудно себе представить какие могли быть мотивы убийства человека в девяносто один год, человека, которого все в городе уважали и любили. Это очень скверное убийство, и я приношу вам мои глубочайшие соболезнования.

– Я не могу в это поверить. – Остатки хладнокровия покинули Луака, и голос его стал почти беззвучным. – Я не могу ничего понять.

Он опустил голову и обхватил ладонями лицо.

– Он был чудесным, необыкновенным, выдающимся человеком. – Катрин Пеннек нежно обняла мужа за плечи.

– У меня было одно желание – лично оповестить вас о трагедии, и мне искренне жаль, что слух о ней дошел до вас раньше. Мне следовало это предусмотреть – в таком маленьком городке.

Луак Пеннек продолжал сидеть, обхватив лицо руками.

– Не надо ни в чем себя упрекать – у вас впереди много работы.

Говоря это, мадам Пеннек еще крепче обняла мужа. Казалось, он больше нуждался в защите, нежели в утешении.

– Это так, особенно в начале расследования.

– Вы должны, просто обязаны, как можно скорее изловить убийцу. Он должен заплатить за это варварское преступление.

– Мы делаем все, что в наших силах, мадам. Я непременно скоро снова вас навещу – или один из моих инспекторов. Надеюсь, что вы сможете нам помочь очень ценной информацией. Но сейчас мне не хотелось бы долго обременять вас своим присутствием, – произнес Дюпен, но тотчас подумал, что не стоит так резко заканчивать разговор. – Но естественно, вы можете и сейчас сообщить какие-то сведения, которые, возможно, прольют свет на обстоятельства убийства вашего отца.

Луак Пеннек поднял голову.

– Нет, нет, не надо ничего откладывать, господин комиссар. Я помогу вам, чем могу. Давайте начнем немедленно.

– Мне казалось…

– Я настаиваю.

– С вашей стороны было бы большой любезностью, если бы вы согласились пройти по отелю вместе с одним из инспекторов, чтобы посмотреть, нет ли там чего-то необычного, чего-то примечательного. Любая мелочь может иметь значение.

– Мой муж должен унаследовать отель, и он знает его вдоль и поперек. Знает каждый уголок. Он фактически там вырос.

– Да, да, господин комиссар. Я охотно это сделаю, вы только скажите когда.

Было видно, что Луак Пеннек снова взял себя в руки.

– Но вы должны знать, что мой свекор не держал в отеле никаких ценных вещей и больших сумм наличности. На самом деле в отеле не было ничего такого, что стоило бы украсть.

– Мой отец никогда не придавал значения дорогим вещам. В жизни его по-настоящему интересовал только отель, его миссия. У него был лицевой счет в банке «Креди-Агриколь» – в течение шестидесяти лет. Там лежали его деньги, и когда набиралась приличная сумма, он покупал очередной дом. Так продолжалось все последние десятилетия – он вкладывал деньги только в недвижимость. Отец ничего не коллекционировал и не копил.

Казалось, Пеннек испытал несказанное облегчение, начав говорить. Мадам Пеннек пристально смотрела мужу в глаза, и Дюпен никак не мог прочитать этот взгляд.

Луак Пеннек между тем продолжал говорить:

– Он никогда не делал особенно дорогих покупок. Если не считать лодки – на ее содержание он не жалел никаких денег. Может быть, вчера вечером в кассе ресторана накопилась большая сумма наличными? Но вы наверняка это уже проверили.

– Мои коллеги уже проверили и кассу ресторана, и кассу отеля, но не заметили там ничего достойного внимания.

– В наши дни все возможно, – с неподдельным возмущением произнесла мадам Пеннек.

– В Понт-Авене ему принадлежат четыре дома и, естественно, отель.

– Ваш отец, несомненно, был хорошим бизнесменом. Он сумел составить весьма значительное состояние.

– Дело в том, что некоторые дома требовали значительных вложений, так как давно нуждались в капитальном ремонте. На двух домах пора поменять кровлю. Надо понимать, что туристы хотят снимать дома у моря. А у нас цены намного ниже, чем у моря. Но отец всегда покупал дома здесь, в деревне, хотя здесь ниже и арендная плата.

– В течение двенадцати лет он не повышал цены гостиничных номеров, а также арендную плату за проживание в своих домах. – В голосе мадам Пеннек явно сквозило сожаление. Видимо, поняв это, она умолкла.

– Моя жена хочет сказать, что отец, если бы захотел, мог проворачивать очень прибыльные дела, но он был очень щедрым и добросердечным человеком. Так же как его отец, как его бабушка. Они были меценатами, а не алчными дельцами.

– Но тем не менее нет ли у вас каких-то видимых подозрений? Не было ли у него врагов, не было ли людей, которыми он был недоволен или они были недовольны им? Может быть, отец в последние недели рассказывал вам о вещах, которые его занимали или тревожили?

– Нет, у него не было врагов. – Пеннек помолчал, потом продолжил: – Насколько мне известно. Да и откуда им взяться? У него редко бывали разногласия с людьми, я имею в виду серьезные разногласия. Враждовал он только со своим сводным братом, Андре Пеннеком. Он успешный политик, сделавший на этой ниве неплохую карьеру на юге. Но я почти незнаком с дядей.

Он снова помолчал.

– Он почти ничего не рассказывал нам о своих чувствах. Я имею в виду отца. У нас с ним были очень хорошие отношения, но он мало говорил о себе. Так что я не знаю историю их отношений.

– Может быть, ее знает кто-то еще?

– Не знаю, рассказывал ли ее отец вообще кому-нибудь. Может быть, Делону. Может быть, ее знает жена Андре Пеннека. Его третья жена, которая намного моложе его. В последние двадцать, а то и тридцать лет отец практически не общался со своим сводным братом. Андре Пеннек на двадцать два года моложе отца.

– У вашего деда была внебрачная связь?

– Да, у него была связь с молодой француженкой с юга. Это было в начале тридцатых. Связь эта продолжалась недолго.

– Но все же она не была и мимолетной, она продолжалась больше двух лет, – поправила мужа Катрин Пеннек.

Он укоризненно взглянул на жену.

– Все было, как всегда, банально. Женщина забеременела и вернулась домой, на юг, к своей семье. Мой дед не часто виделся со своим внебрачным сыном. Он умер, когда Андре было около двадцати лет. Я вообще не думаю, что кто-то знает эту историю во всех подробностях, кроме, разумеется, самого Андре.

Дюпен старательно записывал все, что рассказывал Луак Пеннек.

– Фраган Делон действительно был близким другом вашего отца?

– Да, они были старыми друзьями. Дружили с детства. Старик Делон очень замкнутый и необщительный человек. Он тоже давно остался один. Его жизнь нельзя назвать счастливой.

Надо поговорить с Делоном, подумал Дюпен. Эта мысль пришла ему в голову уже после разговора с мадам Лажу.

– Вы сами хорошо знакомы с Фраганом Делоном?

– Нет, не особенно.

– Вы знакомы с завещанием вашего отца?

Вопрос был задан неожиданно, без всякого перехода. По лицу Пеннека скользнуло легкое раздражение.

– Вы имеете в виду документ? Нет, не знаком.

– Вы никогда не говорили с отцом на эту тему?

– Разумеется, говорили. Но самого завещания я не видел. Отец хотел, чтобы я унаследовал отель, и мы часто об этом говорили уже много лет.

– Я рад это слышать. Это великолепный отель и очень известный.

– Да, но это величайшая ответственность. Управлять таким отелем нелегко. Отец управлял им тридцать шесть лет. Он вступил в права наследования в возрасте двадцати восьми лет. Отель основала в 1879 году моя прабабушка Мари-Жанна. Но вы это, без сомнения, знаете.

– Она была истинной дочерью рода Пеннеков, она умела прозревать будущее. Она понимала, что грядет эпоха туризма. И естественно, эпоха художников. Она знала их всех, всех до одного. Ее похоронили в одной могиле с Робертом Уайли, американским художником. Это что-то да значит. – Голос мадам Пеннек дрожал от гордости.

У Дюпена появилось нехорошее предчувствие, что сейчас ему снова придется от начала до конца выслушать историю отеля «Сентраль» и «Школы Понт-Авена». Любой бретонский школьник – разбуди его среди ночи – мог наизусть рассказать историю отеля и художественной школы. Мари-Жанна Пеннек действительно сумела разгадать знамение времени: изобретение «летних дач», появление моды на приморский отдых с обязательными пляжами, солнечными ваннами и купанием. Поняв это, она открыла на муниципальной площади деревни простенькую гостиницу. Роберт Уайли был первым приехавшим сюда художником. Собственно, он приехал в Понт-Авен еще в 1864 году, а потом за ним потянулись его друзья, очарованные местной «совершенной идиллией». Сюда приехали ирландцы, голландцы, скандинавы, потом швейцарцы, и только десятилетием позже появились здесь и французские художники. Тем не менее местные жители называли всех обитателей этой колонии «американцами». В 1886 году сюда приехал Гоген; из колонии художников возникла «Школа Понт-Авена», где родилась новая, радикальная живопись.

Естественно, в Бретани вообще и в Понт-Авене было многое, что привлекало сюда художников. Они ехали сюда, в древнюю страну кельтов, в Арморику, «страну моря», как называли ее галлы. Волшебные ландшафты, немые свидетели таинственной эпохи – эпохи менгиров и дольменов, времен страны друидов, легенд и величественного эпоса. Они приезжали и потому, что Моне уже облюбовал это место и, расположившись на Иль-де-Круа, острове, который невооруженным глазом виден от устья Авена, писал поразительные пейзажи. Возможно, они бежали от цивилизации, чтобы обрести исконную простоту, нечто универсальное, истинное, то, что заключалось в крестьянских обычаях и старинных празднествах. Их привлекала также непобедимая тяга бретонцев ко всему чудесному и мистическому. Это были главные причины, но несомненно, что огромную роль в этом сыграли хозяйки обеих гостиниц – Жюли Гийу и Мари-Жанна Пеннек – своим беззаветным и бескорыстным гостеприимством. Обе видели свою задачу в том, чтобы сделать «величайшую мастерскую под открытым небом» насколько возможно более уютной и комфортной.

– Да, господин Пеннек, это и в самом деле миссия, а не просто бизнес.

Дюпен и сам был удивлен патетикой своего тона. Воспоминания о великом прошлом ободрили супругов.

– Когда вы увидите завещание?

По лицу Пеннека снова пробежала тень.

– Пока не знаю. Надо позвонить нотариусу и договориться о встрече.

– Ваш отец собирался упомянуть в своем завещании кого-то, кроме вас?

– Почему вы спрашиваете? – Пеннек помедлил, потом добавил: – Естественно, я этого не знаю.

– Вы собираетесь что-нибудь менять?

– Менять? Что менять?

– Менять что-то в отеле, в ресторане.

Комиссар Дюпен тут же понял, что его вопрос прозвучал довольно бестактно; он и в самом деле был сейчас неуместен. Он и сам не понял, почему вдруг у него вырвался этот вопрос. Впрочем, разговор затянулся, и его следовало закончить.

– Я хочу сказать, что вполне оправданно – и даже необходимо – при смене поколений вносить в дела что-то новое. Только так сохраняется старина, только так поддерживаются традиции.

– Да, да, вы правы. Но мы об этом пока не думали.

– Конечно, я очень хорошо вас понимаю. Это был совершенно неуместный вопрос.

Пеннеки выжидающе смотрели на комиссара.

– Как вы считаете, ваш отец рассказал бы вам о какой-то серьезной ссоре, о серьезном конфликте, если бы он имел место?

– Да, конечно. Во всяком случае, я в этом уверен. Правда, он был очень упрямым и своенравным человеком и всегда руководствовался только своими идеями.

– Я отнял у вас слишком много времени, прошу меня извинить. Мне действительно пора идти. У вас траур. Такое ужасающее преступление.

Мадам Пеннек многозначительно кивнула.

– Благодарю вас, господин комиссар. Вы делаете все, что в ваших силах.

– Если вы вдруг что-то вспомните, сообщите мне, пожалуйста. Я оставлю вам мой номер телефона. Не медлите, звоните, что бы это ни было.

Дюпен положил на столик визитную карточку и закрыл блокнот.

– Мы обязательно позвоним.

Луак Пеннек встал, за ним поднялись его жена и Дюпен.

– Надеемся, что вы быстро справитесь с этим делом, господин комиссар. Мне станет намного легче, когда я узнаю, что убийца моего отца схвачен.

– Я сразу сообщу вам, как только появятся какие-то новости.

Луак и Катрин Пеннек проводили Дюпена до дверей и подчеркнуто вежливо с ним попрощались.

День и в самом деле выдался просто фантастический. По бретонским меркам было очень жарко – столбик термометра поднялся выше тридцати градусов. В доме Пеннеков было душно, и комиссар был рад выйти наконец на свежий воздух. Дюпен любил постоянный, почти незаметный бриз с Атлантики. До него вдруг дошло, что утро уже в самом разгаре. Время летело совершенно незаметно. В такую погоду все люди были на море, и Понт-Авен даже здесь, в районе гавани, казался вымершим.

Была самая низкая точка отлива. Лодки, накренившись, лежали на илистом дне, словно прилегли отдохнуть. Вид был очень живописным. Дюпен все время забывал, что Понт-Авен отчетливо делится на две части – верхнюю и нижнюю, у гавани; точнее, на речную и морскую, которые, хотя и непосредственно переходили одна в другую, разительно отличались пейзажем, постройками и настроением. Дюпен был уверен, что и эта особенность Понт-Авена очаровывала художников. Он хорошо помнил, как в первый раз приехал сюда из Конкарно и припарковал машину на площади Гогена. В этом городке все было по-другому, не так, как в иных местах. Здесь другим был даже воздух. В Конкарно люди вдыхали неповторимый запах соли, йода, водорослей и ракушек, принесенный с необъятных просторов Атлантики, аромат яркого неземного света. Здесь, в Понт-Авене, пахло рекой, влажной тяжелой землей, сеном, деревьями, лесом; долиной и тенями; грустным туманом. Здесь пахло сушей. Здесь проходила граница между «Арморикой» и «Аргоатом» – так в кельтском языке называют «страну моря» и «страну деревьев». Только приехав сюда, Дюпен узнал, что вся жизнь бретонцев – с древности до наших дней – соткана из противоречий и противопоставлений. Никогда раньше Дюпен не мог себе представить, что оба мира – мир суши и мир моря – могут соседствовать так близко и в то же время быть такими чуждыми друг другу. Понт-Авен был Аргоатом, сушей, воплощением крестьянского быта и сельского хозяйства. Но здесь же была и Арморика, именно здесь, сразу ниже гавани, где в полном согласии сходились река и море. Иногда можно было – и об этом гордо рассказывала огромная доска – с трехсотметровой, выложенной камнем исторической набережной «Rive droite» полюбоваться внушительными парусными кораблями, и это зрелище не оставляло никаких сомнений в том, что находишься на море.

Дюпен вдруг понял, что страшно проголодался. С утра он не ел ничего, кроме одного крошечного круассана. Обычно, занимаясь каким-то серьезным делом, он забывал о еде и вспоминал о ней только тогда, когда от голода начинала кружиться голова. Он решил заехать на площадь Гогена и зайти в одно из расположенных там кафе. Они, во всяком случае, имели вид достаточно приличных заведений. Кроме того, оттуда был виден отель.

Приехав на площадь, он выбрал самое дальнее кафе, стоявшее прямо напротив «Сентраля». Собственно, возле отеля не происходило ничего из ряда вон выходящего. У входа стояла кучка людей и о чем-то оживленно переговаривалась. Вся площадь была залита солнцем, и люди с удовольствием прятались под платанами Жюли Гийу. Дюпен заказал grand crème, сандвич jambon-fromage и, кроме того, большую бутылку «Бадуа». Дружелюбный официант, приветливо кивнув, подтвердил заказ. Дюпен с удовольствием заказал бы блины crêpe complete, которые очень любил за начинку из яйца, ветчины и сыра, но решил воздержаться, вспомнив совет Нольвенн: блины надо есть только в хорошей блинной.

Дюпен поглубже уселся на неожиданно оказавшийся удобным стул и принялся смотреть на людей, сновавших по площади. Внезапно его внимание привлек въехавший на площадь большой черный «мерседес» представительского класса. Автомобиль вызывающе медленно ехал по площади.

Пронзительно заверещал мобильный телефон. Дюпен взглянул на номер: звонила Нольвенн. Комиссар ответил довольно резко.

– Вам очень много звонков, господин комиссар.

– Могу себе представить.

После того как он выключил телефон у Пеннеков, все звонки перенаправлялись в полицейский участок.

– Я как раз собираюсь поесть. Сейчас мне это просто необходимо.

– Приятного аппетита. Вам звонили: префект Локмарьякер; Риваль – три раза; доктор Лафон; доктор Гаррег; Фабьен Гойяр, мэр Понт-Авена. И, кроме того, ваша Веро. Префект очень озабочен…

– Господи, это опять насчет какого-то идиотского комитета… И это не моя Веро!

Для него история с Веро осталась в прошлом. Наверное. Во всяком случае, он был в этом почти уверен. Как, впрочем, и все другие истории такого рода, которые случились у него здесь после перевода из Парижа. Он убеждал себя, что все кончено и с Клер – та история приключилась с ним семь лет назад, еще в Париже. Он убеждает себя в этом до сих пор. Но сейчас ему было не до историй.

– Какой еще комитет? – удивилась Нольвенн. – Префект хотел выразить свою озабоченность в связи с ужасным убийством, которое – без сомнения – потрясло весь департамент.

– Что? Ах!

– Доктор Гаррег сказал, что хочет сообщить что-то важное, но отказался сказать мне, что именно.

– Я хочу поесть.

– Ешьте на здоровье.

Доктор Гаррег был ворчливым домашним врачом Дюпена в Конкарно. Дюпен не мог даже вообразить, чего хотел от него Гаррег. Комиссар был у него на приеме несколько месяцев назад, и они обсудили все, что надо было обсудить. Тем не менее ему не очень понравилось настоятельное желание врача поговорить с ним.

Сандвич был пересушен, хлеб пережарен, но Дюпен тем не менее безропотно его съел и решил заказать еще один – так он был голоден. Кофе, впрочем, был лучше, чем в предыдущем кафе. Настроение у Дюпена было неважным. Еще утром, в машине, он не питал особых иллюзий. На него будут изо всех сил давить, чтобы он как можно скорее распутал это дело. Во всяком случае, быстро представил какие-то ощутимые результаты. Давить уже начали, причем со всех сторон. Бретонцы приняли очень близко к сердцу убийство такого человека, как Пьер-Луи Пеннек. К тому же был разгар сезона, и никто не хотел, чтобы убийца в это время спокойно разгуливал по улицам. Самым неприятным было то, что теперь его начнут прессовать «влиятельные» люди – политики и всякая номенклатура, считающая, что имеет право давать ему самые дикие «советы». Все это Дюпен прекрасно знал и… от души ненавидел. Теперь его каждый день будут осаждать звонками из Кемпера.

И телефон действительно зажужжал, но на этот раз звонил Риваль. Надо было ответить, но комиссар был не в силах это сделать. Телефон умолк, но через мгновение снова зазвонил. На этот раз на дисплее высветился номер Нольвенн.

– Да, слушаю.

– Второй раз звонил доктор Гаррег. Звонил сам, а не его секретарша.

– Он не сказал на этот раз, в чем дело?

– Нет, он лишь попросил вас сделать такую любезность и как можно скорее ему позвонить. Он не умеет говорить коротко, но вы и сами его знаете.

– Хорошо, я ему перезвоню.

Дюпен достал бумажник, с недовольным видом извлек из него купюру, положил ее на пластиковую тарелку и поднялся из-за стола. Зря он сюда пришел. Погнался за приличной вывеской. И что он, собственно говоря, мог отсюда увидеть на площади отеля? О чем он вообще думал?

Сейчас он должен первым делом нанести визит Фрагану Делону. В блокноте он нашел адрес и номер телефона.

Фраган Делон ответил сразу. После второго гудка.

– Да?

Голос был на удивление бесстрастным.

– Здравствуйте, месье. Это комиссар Дюпен. Я занимаюсь убийством Пьера-Луи Пеннека.

Дюпен ждал ответа, но Делон, очевидно, не уловил суть.

– Мне надо с вами встретиться, так как вы, несомненно, сможете нам во многом помочь. Нам надо составить себе представление о Пьере-Луи Пеннеке, о его личности, его жизни. Вы, как говорят, были его самым близким, самым старым другом.

Делон продолжал упорно молчать. Это была не затянутая пауза – это было полное отсутствие ответа.

– Вы меня слышите, господин Делон?

– Когда вы хотите прийти?

В голосе Делона не было враждебности, скорее наоборот. Он был абсолютно спокоен.

– Я буду у вас через четверть часа… Нет, через двадцать минут.

Надо позвонить Ривалю, ему наверняка есть что сказать.

– Хорошо.

– До встречи, господин Делон.

В отеле Дюпен взял у портье карту Понт-Авена. Делон жил на западной окраине городка. Идти туда, как прикинул Дюпен, было минут пятнадцать.

У Риваля действительно было много новостей, но ни одной существенной. Они работали впятером – Риваль, Кадег, двое коллег из Понт-Авена – Боннек и Аржваэлиг и еще кто-то. Они опросили всех постояльцев и служащих отеля, составили их список и еще раз осмотрели отель. Словом, обычная полицейская рутина. Криминалисты и Лафон свою работу закончили. Протоколов пока нет, но похоже, что ничего существенного они не нашли.

Если быть честным, то приходилось констатировать, что пока им не удалось продвинуться ни на шаг. Во-первых, прошлой ночью никто ничего не слышал и не видел. Никто не видел в отеле посторонних. Никто не видел никого, кто входил бы в ресторан или выходил из него после закрытия. Вероятно, живым Пеннека на самом деле последним видел повар. Весь вечер Пеннек провел в ресторане и на кухне, где он разговаривал с разными людьми, подходил к столам, беседовал с сотрудниками. Никому из них его поведение не показалось странным, никто не заметил в нем ничего необычного.

Дюпену были до тошноты хорошо знакомы такие случаи: все было «как всегда» до самого убийства. Естественно, все как всегда. Правда, позавчера Пеннек поговорил на площади перед отелем с каким-то незнакомцем, и, наверное, этот разговор немного вывел его из себя. Да, да – «наверное» и «немного». Это была единственная зацепка. Свидетелями этого разговора стали три служащих отеля, которые о нем и рассказали. При этом только мадам Лажу сказала, что, вероятно, этот разговор вывел Пеннека из себя. Никто, однако, не смог сказать, кто был этот незнакомец. Кадегу поручили выяснить его личность. Больше Риваль ничего не сообщил.

Тем временем Дюпен уже почти дошел до дома Делона. Он взял в руку телефон – два звонка доктора Гаррега не давали ему покоя. Какая неотложная причина побудила врача дважды ему звонить?

– Кабинет доктора Гаррега. У телефона мадемуазель Родаллек.

– Здравствуйте, мадемуазель Родаллек. Это я, Жорж Дюпен. Господин Гаррег…

– Да, доктор два раза пытался до вас дозвониться. Одну секунду, соединяю.

Мадемуазель Родаллек идеально подходила доктору Гаррегу. Они составляли превосходную команду. Никаких лишних слов, никаких задержек.

– Месье Дюпен?

– Да, это я.

– Мне надо с вами поговорить. Лично.

– Лично? Вы имеете в виду, что нам надо встретиться?

– Да.

– Вы хотите сказать, что время терпит до тех пор, пока я… Я хочу сказать, может быть, на днях, когда я смогу…

– Думаю, что нам не следует откладывать этот разговор.

– То есть вы хотите поговорить сегодня?

– Да.

– Видите ли, я занимаюсь одним случаем и…

– Значит, сегодня?

Что делать? Дюпен понимал, что ему придется, именно придется сказать «да». С доктором Гаррегом у него не было никаких иных шансов. Он должен до конца приема попасть к нему. Доктор, впрочем, не ждал ответа.

– Я вас жду.

– Вы хотите сказать, что я должен приехать сейчас?

– Вы наверняка находитесь сейчас в Понт-Авене. Вам понадобится полчаса.

Дюпен сделал еще одну попытку отговориться.

– Мне очень жаль, но в данный момент это решительно невозможно. У меня сейчас состоится очень важная встреча.

– Речь идет именно об этом случае.

Дюпен на мгновение онемел.

– Об этом случае? Вы… вы хотите сказать, что речь идет об убийстве Пьера-Луи Пеннека?

– Да.

Дюпен понял, что разговаривать дальше по телефону не имеет никакого смысла, и тихо простонал:

– Я уже еду, доктор.

Дюпен сидел за рулем старого «ситроена ХМ». Рыдван был выкрашен в странный темно-синий цвет. Машина была угловатой и тяжелой. Дюпен любил свой автомобиль, хотя к машинам был в принципе равнодушен. Машины «ситроен» он любил – и говорил это при всяком удобном случае – еще до того, как Нольвенн объяснила ему, что эти машины – как, впрочем, и все остальные хорошие вещи – делают в Бретани, точнее, в Ренне, откуда родом и Шарль Ванель. Да, Шарль Ванель и, естественно, многое, многое другое.

До Конкарно Дюпен добирался мучительно долго. Летом практически все туристы, снующие на своих машинах по дороге из Понт-Авена в Конкарно, всегда заезжают в милый Невез, городок, который нравился и Дюпену. При въезде в Невез находился круговой перекресток, и иностранцы, не знавшие правил движения, и французы, не желавшие их соблюдать, создавали на этом участке дороги внушительные пробки.

Всю дорогу Дюпен ломал голову над загадкой: какое отношение мог доктор Гаррег иметь к убийству Пеннека? Доктора Гаррега Дюпену порекомендовала Нольвенн, когда он приехал в Конкарно. Гаррег наблюдал детей Нольвенн. С тех пор со всеми своими медицинскими проблемами Дюпен обращался к доктору Гаррегу и каждый раз получал дельный совет.

Когда Дюпен проезжал по высоченному мосту, перекинутому между вершинами двух холмов над рекой Ле-Моро, он поймал себя на мысли, что страшно рад возвращению в Конкарно. Он сразу свернул на улицу Дюмон-Дюрвиля, проехал мимо рынка, а затем повернул на Рю-дез-Эколь. Приемная доктора Гаррега располагалась в типичном для Конкарно доме – старом рыбацком жилище. Такие дома составляли первый и второй ряды домов вдоль гавани. Он поставил машину у поразительно уродливого здания церкви – одного из немногих уродливых зданий в Конкарно, и буквально пробежал пару метров до крыльца.

– Как ваш желудок?

Вопрос на мгновение сбил Дюпена с толка. Секретарша Гаррега сразу проводила его в кабинет врача, где Гаррег ждал комиссара, сидя в большом кресле. Доктору Гаррегу было немного за семьдесят. Он был уроженцем Конкарно. На его табличке значилось: «Доктор Бернез Гаррег (не Бернар)». Врач был высок ростом и худощав. В глаза бросались удлиненное лицо и высокий лоб. Но главным было непробиваемое спокойствие врача. Казалось, ничто в мире не могло бы вывести из себя доктора Гаррега.

Комиссара Дюпена уже много лет донимали боли в желудке, а пару месяцев назад они стали просто нестерпимыми. Гаррег выслушал его жалобы и непререкаемо изрек: «Невроз желудка. Пьете слишком много кофе. Если не возражаете, я все же осмотрю вас».

– Спасибо, спасибо.

Учитывая ситуацию, Дюпен счел вопрос доктора не вполне уместным.

– Я хочу сказать, что лучше, намного лучше. – Он понимал, что производит довольно комичное впечатление.

Гаррег оторвался от бумаг и критически посмотрел Дюпену в глаза.

– Ну хорошо.

Дюпен, испытав огромное облегчение, по тону врача понял, что тема желудка исчерпана. Гаррег продолжал не отрываясь смотреть комиссару в глаза. Дюпен попытался как можно незаметнее достать карандаш. Блокнот лежал у него на коленях, но карандаш, кажется, потерялся.

– Ему оставалось недолго жить.

Фраза прозвучала неожиданно. Дюпен ждал продолжения, но Гаррег, кажется, на этом закончил свое сообщение. Врач всегда говорил очень спокойным, размеренным, но отнюдь не холодным тоном, что гармонировало с его внешностью. Было ясно, что врач имеет в виду старика Пеннека, но Дюпен все же спросил:

– Пеннеку?

Гаррег не стал отвечать на вопрос и сразу перешел к делу:

– Сердце. Ему надо было давно ставить шунты. Во всех артериях были массивные стенозы. Чудо, что он вообще ухитрился прожить эти последние годы, месяцы и недели. Это было невероятно, просто невероятно.

– Вы знакомы с его сердечными болезнями? То есть вы были и его домашним врачом?

– Ну, в данном случае меня трудно было бы назвать домашним врачом. За все тридцать лет, что я его знаю, он ни разу не дал мне себя осмотреть. Ни разу, даже из соображений профилактики. Он приходил только тогда, когда у него начинала болеть спина. Позвоночник у него болел уже много лет, и он время от времени приходил на обезболивающие уколы. Однако утром в понедельник он пришел с жалобами на боль в груди. Должно быть, боль была очень сильной, так как он согласился, чтобы ему сняли ЭКГ.

Гаррег замолчал.

– И?

– Его надо было немедленно, экстренно оперировать. Но он отказался от госпитализации.

– Он не желал ничего предпринимать?

– Он сказал: если в таком возрасте согласишься на операцию, это будет означать конец.

Гаррег сказал это бесстрастно, без всякой мимики.

– Сколько времени он мог еще прожить?

– Я уже сказал, – тщательно артикулируя слова, заговорил Гаррег, – что с медицинской точки зрения он уже давно должен был умереть.

– Но медикаменты? Может быть, он принимал какие-то таблетки?

– От таблеток он наотрез отказался с самого начала.

– И что же вы ему сказали?

– Ничего.

– Но он знал, что непременно скоро умрет?

– Да.

Гаррег помолчал, а затем снова заговорил, словно поставив точку:

– Он был душевно здоровым человеком девяноста одного года.

Дюпен несколько секунд молчал.

– Кто-нибудь знал о его болезни, о тяжести его состояния?

– Не думаю. Мне кажется, это было бы ему очень неприятно. Он никогда и нигде не выпячивался. Он даже однажды спросил, не знает ли об этом моя помощница, и был очень обрадован, узнав, что она никогда не знакомится с медицинской документацией моих пациентов.

Заметив изумление Дюпена, Гаррег добавил:

– Он был очень упрямым и своенравным человеком.

– Но неужели он не ослаб? Ведь при таком тяжелом состоянии другие должны были бы заметить, что он тяжело болен. Ну, по крайней мере в последние недели.

Никто из опрошенных не говорил, что Пеннек ослаб или плохо выглядел.

– Видите ли, этот старик обладал невероятной силой воли. Он был очень гордым человеком. Но понятно, что порхать по жизни он уже не мог, и никого это не удивляло – все же ему был девяносто один год.

Гаррег неторопливо произнес эту цифру и спокойно посмотрел Дюпену в глаза. Собственно, говорить Гаррегу было больше нечего, он все сказал.

– Спасибо, – произнес Дюпен. – Это была очень важная информация.

Комиссар понимал, что слово «важная» в этой ситуации было излишне смелым. Пока было вообще непонятно, какое отношение к убийству имело – если, конечно, имело – состояние здоровья Пьера-Луи Пеннека. В данный момент, напротив, эти сведения делали случай еще более запутанным.

– У вас есть какие-нибудь предположения или идеи в связи с этим обстоятельством?

Дюпен с большим облегчением воспринял этот вопрос; он ослабил ощущение того, что все время этого разговора комиссар сидел в этом кабинете как пациент. Он заставил себя ответить уверенным тоном, хотя это далось ему с большим трудом:

– Мы отрабатываем самые разнообразные версии.

– Понятно, значит, пока у вас нет ничего. Дело, в общем, безнадежное. Почти безнадежное.

Голос врача впервые за все время разговора изменился, в нем прозвучали сильные эмоции. Он встал и протянул Дюпену руку.

– Еще раз огромное вам спасибо, доктор.

Дюпен поспешно встал, пожал протянутую руку и быстрым шагом вышел из кабинета.

Выйдя на улицу, Дюпен принялся приводить в порядок свои мысли. Пока он не имел ни малейшего представления о том, что ему делать с этой новостью. Но в ее важности он не сомневался. Жертва убийства, человек весьма преклонного возраста, был болен смертельной болезнью сердца. В любой момент – а в данном случае этот оборот надо было понимать буквально – он мог умереть естественной смертью. Он сам знал об этом лучше других. Никто из опрошенных не знал ничего о состоянии здоровья Пеннека и не замечал в нем никаких перемен. Неужели он так искусно скрывал от всех этот факт, как предполагал доктор Гаррег? Тогда это было всего лишь случайное совпадение – убийство и тяжелая, угрожавшая скорой смертью болезнь. Но может быть, все не так просто? Совершенно ясно, что сам Пеннек все знал и готовился к скорой смерти, и это знание могло все изменить для него. Изменить буквально все. Такое может произойти и в жизни старика, которому уже стукнул девяносто один год.

Дюпен ощутил неприятное внутреннее беспокойство, очень ему не понравившееся. Он достал телефон и набрал номер Кадега.

– Кадег, я хочу знать, что делал Пьер-Луи Пеннек всю эту неделю – начиная с понедельника. Узнайте все, что только возможно. Что конкретно он делал, с кем встречался, с кем разговаривал, кому звонил? Еще раз опросите всех, кто его видел, о последних четырех днях его жизни. Результат доложите Ривалю. Итак, все внимание на последние четыре дня – от понедельника до прошлой ночи.

– Только на эти четыре дня? Но почему?

– Да, то есть нет. Конечно, не только на последние четыре дня, но на них в первую очередь.

– Но почему? Почему на эти четыре дня, господин комиссар?

– Это шестое чувство, Кадег, шестое чувство.

– Мы будем опираться в полицейском расследовании на какое-то шестое чувство? У меня есть и другие неотложные дела, господин комиссар.

– Я все объясню вам позже, Кадег, а пока мне надо встретиться с Фраганом Делоном.

Дюпен не попрощавшись отключился.

Нольвенн позвонила Делону и перенесла визит комиссара на 17 часов. Сейчас было половина пятого. Дюпен решил, что успеет заскочить в свою любимую лавку, чтобы купить пару ручек. Обычно он предпочитал дешевые одноразовые черные ручки, которые регулярно терял с такой быстротой, что не успевал восполнять потери. К тому же надо было купить и пару блокнотов. С окончания школы Дюпен покупал только узкие нелинованные блокноты формата А5 красного цвета. Эти блокноты он безошибочно находил в любой груде хлама. У Дюпена с детства был безобразный почерк. Мало того, что он был неразборчивым, он был к тому же невероятно крупным. Исписанные страницы производили, вероятно, ужасающее впечатление на сторонних наблюдателей. Ведя дела, он снова и снова перечитывал свои записи. Если честно, то сам Дюпен не смог бы назвать критерии, по которым он отбирал материал, который записывал в блокнот. Правда, принцип был на удивление прост: он записывал все, что в данный момент казалось ему важным. Он записывал ключевые слова, делал эскизы, рисовал таблицы. Временами записи невероятно разбухали. Но Дюпену были нужны именно подробные записи, ибо память его отличалась странным своеволием и избирательностью, что страшно раздражало комиссара. Она упрямо хранила ненужные сведения. Причем в мельчайших деталях, но отказывалась воспроизводить то, что непременно надо было вспомнить.

В уютной табачно-газетной лавчонке, расположенной на самой большой в городе улице – на набережной Пенерофф, было оживленно, как, впрочем, и во всем Конкарно. Люди готовились к самому радостному городскому празднику – Фестивалю Синих Сетей.

Дюпен любил эту лавку; она, подобно всякой уважающей себя лавке по продаже прессы и табака, была до самого потолка забита чем угодно: газетами, журналами, книгами, тетрадями, письменными принадлежностями, сладостями, пластиковыми безделушками и прочим хламом.

У Дюпена зазвонил телефон. На дисплее высветилось: «Номер скрыт». Дюпен торопливо расплатился, вышел на улицу и, не представившись, поднес трубку к уху.

– Господин комиссар?

– Я слушаю вас.

– Это Фабьен Гойяр, мэр Понт-Авена.

Дюпен много слышал о Гойяре, но не помнил, в связи с чем. Он ненавидел политиков, за очень немногими исключениями, – они всегда предавали самое важное, самые лучшие идеи, и к тому же их стало так много. Кроме того, они считали наивными идеалистами всех, кто думал о них так же, как Дюпен.

– Я звоню вам, так как в силу своего положения хочу узнать, насколько далеко продвинулись вы в расследовании убийства. Это неслыханное преступление для нашего маленького городка. Для нас это просто смертельная катастрофа, особенно перед началом туристского сезона. Вы должны представить себе…

У Дюпена внезапно и безнадежно испортилось настроение. Это была непоколебимая дурная закономерность: все власть имущие этого мира всегда озабочены только двумя вещами – деньгами и значимостью собственной персоны. Нельзя сказать, что Дюпен сильно печалился по этому поводу, но каждое такое вмешательство действовало ему на нервы и, что хуже всего, отнимало драгоценное время. Непосредственный начальник Дюпена, префект Локмарьякер, ничем не мог ему помочь – даже напротив, мог только помешать. Между тем Гойяр продолжал говорить. В его тоне причудливо смешались угодливость и властность. В конце концов Дюпен перебил собеседника:

– Поверьте, мы делаем все возможное, господин мэр.

– Вам известно, что не только некоторые постояльцы «Сентраля», но и гости других отелей уже покинули наш город? Вы понимаете, что это значит для нас в эти кризисные времена? У нас и так в этом году меньше гостей, чем обычно, а тут еще это убийство.

Дюпен молчал. В трубке повисло долгое молчание.

– У вас есть какие-то конкретные предположения, господин комиссар? Осмелюсь сказать, что в таком маленьком городке, как наш, невозможно спрятать все улики.

– Господин мэр, в мои обязанности не входит высказывать предположения.

– Но как вы думаете, кто убил Пеннека? Какой-то чужак или местный житель? Наверняка это какой-то приезжий. Вам надо сосредоточиться именно на такой версии.

Дюпен шумно вздохнул.

– Вам не кажется, что преступник все еще находится в городе? Вы не думаете, что он может продолжать убивать и дальше? Это посеет в городке невероятную панику.

– Господин мэр, сейчас мне кажется, что у меня звонит второй телефон. Как только у меня будет что-то конкретное, я сразу же вам сообщу, это я обещаю.

– Поймите мое положение, я…

Дюпен отключился.

Он мог гордиться собой. Ему удалось лучше, чем раньше, сдержать раздражение. Хватит с него переводов на новое место службы. Иногда надо придержать язык, как бы трудно это ни было. В Париже он тоже держался из последних сил, но все же несколько раз срывался и однажды допустил – как было сказано в документах – «тяжкое оскорбление» парижского мэра, который по капризу судьбы стал вскоре президентом страны. Скандал совпал с праздничными мероприятиями, и это окончательно доконало Дюпена, а оскорбления, или, как их деликатно именовали в официальных бумагах, «повторные низкие инсинуации» в адрес вышестоящих начальников, никогда не способствовали продвижению по службе.

Но сейчас он все сделал правильно, не поддался на провокацию и повел себя совершенно спокойно. Но радости это смирение ему не прибавило. Необходимость держать в узде рвущуюся наружу ярость страшно давила на психику, не давала дышать. Начальникам для полного счастья не хватило пары таких его «провалов», которые, казалось, стали требованием, даже, если угодно, стандартом его профессии: наркотики или по крайней мере алкоголизм, невроз или клинически выраженная депрессия, коррупция, криминальное прошлое и несколько скандальных разводов. Ничего такого в его послужном списке не оказалось.

Дюпен, размышляя, шел к машине. Он должен вовремя успеть к Фрагану Делону.

На разговор с ним Дюпен возлагал слишком большие надежды. Но, если быть честным, эта беседа не дала ему ничего по-настоящему существенного.

Франсина Лажу и Фраган Делон были, как представлялось Дюпену, самыми близкими Пеннеку людьми. Если он и поделился с кем-то своими бедами и страхами, то скорее всего именно с ними. Однако Делон ничего не знал о смертельном недуге Пеннека, как не знал и о том, доверил ли кому-нибудь Пеннек свою страшную тайну. Делон не знал и ни о каких ссорах или конфликтах Пеннека с кем-нибудь за последние месяцы или недели; он вообще не знал ни о каких конфликтах своего старого друга. Хотя нет, Делону было известно о ссоре Пеннека с его сводным братом. Когда Дюпен коснулся этой темы, старик оживился и развязал язык. В этом конфликте он решительно осуждал Андре Пеннека. То же самое касалось отношений Пеннека с мадам Лажу. Делон был твердо уверен, что между ними никогда не было любовной связи. Нет, сам Пеннек ничего ему об этом не говорил, но Делон был на сто процентов уверен в своей правоте. Все эти сведения Делон высказал очень скупо, но держал себя при этом очень дружелюбно и приветливо. Делон считал, что между Пеннеком и его сыном не было настоящей близости. Но этой темы – впрочем, как и других сторон своей личной жизни – Пеннек в разговорах с Делоном почти не касался. «Мы говорили с ним на разные темы, но очень редко о наших личных делах», – сказал Дюпену Делон. В таких отношениях двух старых бретонцев не было, пожалуй, ничего удивительного. Было видно, что Делон сильно скорбит по поводу смерти друга, хотя об этом не было сказано ни слова.

В последние три дня до смерти Пеннека – Дюпен знал об этом от Риваля – Делон с ним не виделся, он в это время был у дочери в Бресте. Таким образом, он не мог ничем помочь в реконструкции жизни Пеннека с понедельника, то есть с визита к доктору Гаррегу, до смерти.

Одно было ясно: отель был смыслом и центром жизни Пьера-Луи Пеннека, его наследием и связанным с ним священным долгом. Пеннек состоял членом множества комитетов и объединений общины, занимавшихся сохранением традиций и поощрением молодых художников Понт-Авена.

Правда, Дюпен узнал и многое другое – возможно, не относящееся к делу, но очень важное для понимания натуры Пьера-Луи Пеннека – о его предпочтениях, привычках, мелких пристрастиях, которые он отчасти делил с Делоном. В течение пятидесяти лет, с молодости, они вечерами играли в шахматы, а иногда, естественно, ходили в гавань и вместе с другими земляками отдавали дань игре в петанк. Раз в неделю Делон и Пеннек при любой погоде выходили в море на лодке Пеннека, чтобы порыбачить. По большей части это бывало весной и осенью, когда у гавани появлялись большие косяки макрели. Один-два раза в неделю они встречались в ресторане «Сентраля» и пропускали рюмочку-другую ламбига.

В целом Дюпен был разочарован, но старик Делон ему понравился.

Улочки, примыкавшие к площади Гогена, между тем снова наполнились народом. Отпускники вернулись с пляжей и теперь ходили по магазинчикам и картинным галереям, нагуливая аппетит для ресторана. В Понт-Авене, учитывая его крошечные размеры, было просто невероятное количество галерей – это особенно бросалось в глаза теперь, с началом туристического сезона, когда галереи появлялись буквально на пустом месте, вырастая как грибы после дождя. Только на одной короткой Портовой улице, ведущей к гавани, Дюпен насчитал двенадцать галерей, но, естественно, большинство их находилось вблизи музея. В галереях можно было купить репродукции картин всех художников «Школы Понт-Авена» – от дешевых до высокохудожественных, а также подлинники художников, которые пробовали свои силы в этом месте, где сама природа была, казалось, создана для живописи. Картины, виденные до сих пор Дюпеном, казались ему просто ужасными.

У него не сложилось впечатления, что туристы в массовом порядке покидают городок. В самом «Сентрале», правда, в вестибюле, стояла группа людей, которые о чем-то возбужденно говорили, время от времени тыкая пальцами в разные стороны. Утром еще чувствовалось какое-то раздражение, но к вечеру жизнь отеля и городка вернулась в привычную туристическую колею.

Было уже семь часов. Дюпен снова испытывал противное головокружение. После сандвича в злополучном кафе он ничего не ел, а у него еще были дела. Он достал из кармана телефон.

– Нольвенн?

Дюпен позвонил на работу, он знал, что Нольвенн еще там.

– Господин комиссар?

– Завтра утром я хочу навестить нотариуса, у которого хранится завещание Пьера-Луи Пеннека. И позаботьтесь о доступе к банковским счетам Пеннека, я хочу поинтересоваться ими, а заодно и его недвижимостью.

Когда дело касалось официальных каналов, всегда надо было обеспечивать юридическое обоснование, но обычно этим занималась Нольвенн, которая, не тратя лишних слов, управлялась с этими делами не более чем за пару часов.

– Я все записала. Несколько раз до вас пытался дозвониться Риваль, он хочет сообщить вам что-то важное. Он просил вас перезвонить ему.

– Он все еще в Понт-Авене?

– Во всяком случае, полчаса назад он был там.

– Скажите ему, что я как раз направляюсь в отель. Мы с ним встретимся там через полчаса и все обсудим. – Он помедлил. – Кадег и двое других коллег из Понт-Авена пусть тоже будут наготове.

Собственно, ничего конкретного он своим подчиненным сейчас поручить не мог, но держать их в готовности было необходимо, хотя бы ради поддержания порядка. Может быть, они теперь знают, как выглядели в последние дни сын и сноха Пеннека.

– Звонил Андре Пеннек. О смерти брата ему сообщил Луак Пеннек, и он сегодня после обеда приехал в Понт-Авен.

– Он уже приехал? Все должны замереть по стойке «смирно»?

– Он хочет увидеться с вами завтра утром и предложил встретиться в восемь часов.

– Очень хорошо, я тоже буду рад его видеть.

– Я записываю. Вы встретитесь в отеле?

Дюпен на мгновение задумался.

– Нет, скажите ему, что я буду ждать его в комиссариате, в моем кабинете. Восемь часов – это нормально.

– Вы приедете сюда, господин комиссар? Просто я уже собираюсь домой.

– Да, да, конечно, идите.

– Сегодня в Конкарно будет столпотворение. Начинается Фестиваль Синих Сетей, так что примите это к сведению, когда поедете домой. Префект, так же как и мэр Понт-Авена, ждет сообщений, но я сказала, что вы до поздней ночи будете заняты расследованием.

– Великолепно!

Дюпен не мог нарадоваться на Нольвенн. Эта женщина являла собой воплощение непоколебимой практической целеустремленности. Для нее не было ничего невозможного, любое дело можно было, по ее глубокому убеждению, решить, если как следует за него взяться. С самого первого момента их знакомства, когда Дюпену представили Нольвенн, он сразу проникся симпатией к ее проницательным глазам, в которых светился независимый ум симпатичной, небольшого роста женщины около пятидесяти лет с коротко подстриженными светлыми волосами. Нольвенн, кроме того, была для Дюпена незаменимым источником знаний о местных правилах и обычаях. Она родилась и выросла в Конкарно – естественно, в Конк-Керне, как по-бретонски назывался этот городок, – и ни разу в жизни его не покидала. Нольвенн была бретонкой до мозга костей, бретонкой, которой Франция до сих пор не внушала ничего, кроме подозрений. В конце концов, Бретань принадлежит Франции в результате бессовестной аннексии с 1532 года – всего каких-то смехотворных пятьсот лет! Нольвенн помогла Дюпену понять душу Бретани и ее народа. В начале своей службы в Конкарно Дюпен не мог даже представить себе, какими необходимыми для дальнейшей работы окажутся эти сведения. С первого дня Нольвенн принялась читать ему лекции по бретонской истории, языку и культуре, посвятила его в тонкости бретонской кухни (никакого оливкового масла – только сливочное!). Над его письменным столом она повесила два изречения, помещенные в синие рамки: знаменитое изречение Марии Французской, правившей в двенадцатом веке, «Бретань – это поэзия» и короткую статью из разговорника, записанную вульгарной пародией на старинный алфавит: «Бретонец несет на себе неизгладимый отпечаток своей исхлестанной штормами суровой страны, отличается меланхолическим расположением духа. Бретонец сдержан в изъявлении чувств, но за внешней грубостью и бесчувственностью прячет поэтическую фантазию, чувствительность и страстность». Это изречение Дюпен считал одним из проявлений живого поэтического чувства бретонцев. Тем не менее в дальнейшем ему стало ясно, что в этих изречениях есть немалое зерно истины.

С помощью своих нехитрых приемов Нольвенн заставила Дюпена примириться даже с не самыми симпатичными чертами бретонцев – с их пресловутым упрямством, своеволием, крестьянской хитростью, их сочетанием немногословности с редкой болтливостью, с их любовью к сравнительным и превосходным степеням. Нольвенн рассказала Дюпену, что Бретань – это крупнейший в мире производитель артишоков. Второй регион мира по мощности приливной волны – до четырнадцати метров! Бретань отличается небывалым разнообразием национальных костюмов – шестьдесят шесть, и тысяча двести разновидностей. В Бретани вылавливают больше всего тунца в Европе (Конкарно). Здесь добывают больше всего в Европе водорослей. Здесь издается самая читаемая во Франции газета – «Уэст-Франс». В Бретани самая высокая концентрация исторических памятников на квадратный километр. Здесь самое большое разнообразие видов морских птиц в Европе. Ну и не забудем еще более или менее почитаемых до сих пор семь тысяч семьсот семьдесят святых, покровительствующих любой мыслимой мелочи; святых, о которых, вероятно, никогда не слышали ни Бог, ни мир. Были и другие цифры, не столь впечатляющие, но звучавшие музыкой для чувствительной бретонской души – например, что бретонцев целых четыре миллиона, а Бретань занимает одну шестую часть территории Франции. Не так уж много, думал по этому поводу Дюпен, и, пожалуй, это даже хорошо.

Несмотря на то что поначалу Дюпен очень болезненно переживал переезд из Парижа на край света, он давно начал становиться «немного бретонцем» (хотя этот чистокровный потомственный парижанин ни за что не признался бы в этом ни себе, ни окружающим), как убеждала его Нольвенн, когда он, по ее просвещенному мнению, делал успехи на этом пути. Тем более что в своих суждениях о «парижанине» она – в его же собственных интересах – проявляла двойную строгость. Впрочем, все эти похвалы были достаточно поверхностны, и сам Дюпен не питал на этот счет никаких иллюзий. Даже если бы он женился на бретонке, наплодил бретонских детишек и провел здесь остаток своих дней, он бы навсегда остался здесь «чужаком». Даже через два-три поколения местные уроженцы называли бы его потомков «парижанами».

К вечеру городок осветился поистине магическим светом. Цвета изумительным образом стали четче, теплее и мягче одновременно. Стали преобладать золотистые тона. Заходящее солнце в последние часы своего пребывания над горизонтом, видимо, решило придать миру таинственность. Так, во всяком случае, казалось Дюпену. Было такое впечатление, что все предметы не освещались солнцем, а сияли своим собственным внутренним светом. Дюпен нигде не видел такого света, как в Бретани. Наверное, именно этот невероятный свет и притягивал в Бретань полчища художников. Ему самому было немного стыдно того, что и он – по преимуществу житель огромного города – подпал под это колдовское очарование (он должен был признать, что это в последнее время случалось с ним все чаще и чаще).

Дюпен подошел к «Сентралю». Кто-то повесил над входом в отель большую, написанную от руки картонную вывеску: «Ресторан временно закрыт. Отель открыт». Эта надпись выглядела как крик отчаяния. Комиссар свернул в улочку, огибавшую отель справа, и подошел к литой железной двери, выходившей во двор гостиницы. Он тотчас оказался в полном одиночестве. С площади и центральных улиц сюда не забредал ни один человек. Не был слышен отсюда и уличный шум. Дверь была заперта и опечатана. Криминалисты поработали на славу. Похоже, что этой дверью пользовались исключительно редко, если вообще пользовались.

– Господин комиссар, я здесь!

Дюпен растерянно обернулся. Кадег стоял всего в двух шагах, во дворе отеля.

– Я вижу. Идемте внутрь.

В отеле царило призрачное безлюдье. У стойки портье как потерянная стояла одна из горничных. Дюпен даже не попытался вспомнить ее непроизносимое бретонское имя. Девушка, намотав прядь волос на палец, казалось, была погружена в свои мысли и лишь на мгновение обернулась, когда Дюпен с Кадегом вошли в вестибюль.

– Где наши коллеги из Понт-Авена? Я имею в виду полицейских, дежуривших здесь. Они дозвонились до Деркапа? – спросил Дюпен, обернувшись к Кадегу.

– До Деркапа, к сожалению, дозвониться не удалось. В отеле, где он остановился вначале, его уже нет. Аржваэлиг ушел, он отдежурил уже больше суток. Боннек пока здесь, опрашивает свидетелей. Оба сегодня хорошо потрудились. Мы с ними прекрасно поладили.

– Очень хорошо, очень хорошо.

Дюпен произнес это с торжественной многозначительностью. Деркап всегда оставлял за себя добросовестных людей.

– Мы опросили людей насчет последних дней Пьера-Луи Пеннека, но не выяснили практически ничего интересного. Надо ли было это делать?

– Безусловно.

Дверь в выглядевшую довольно печально комнату, которую они выбрали как свою резиденцию, была открыта настежь. Риваль сидел за единственным маленьким столом. Выглядел он обескураженным. Кадег не соврал. Они вошли, и Дюпен уселся на один из стоявших рядком у стены стульев.

Кадег снова заговорил:

– Итак, мы остановились…

– На поведении Пьера-Луи Пеннека в последние четыре дня!

– Я только хотел…

Кадег осекся. Помолчал и продолжил:

– Обычно его день выглядел так: утром Пеннек поднимался в шесть часов. Все последние несколько лет он почти всегда ночевал в отеле. В половине седьмого он спускался вниз.

Кадег был теперь полностью в своей стихии. Дюпен не выносил этой гордости Кадега за хорошо выполненную кропотливую работу. Он говорил неестественно приподнятым тоном, патетически подчеркивая самые банальные детали. Но несмотря на это, Дюпен внимательно его слушал.

– Завтракал он в отдельной, специально отведенной для этого комнате, причем обычно в одиночестве, но иногда с кем-нибудь из сотрудников или с мадам Лажу, с которой он за завтраком обсуждал дела в отеле и ресторане. Он продолжал сидеть в комнате для завтраков до тех пор, пока к нему не начинали заглядывать постояльцы. Здесь довольно много постоянных гостей, которые уже десятилетиями каждый год приезжают в отель.

– Вы записали имена этих гостей?

– Да, всех. Обычно Пьер-Луи Пеннек сидел там до девяти – половины десятого, решая разные вопросы. Потом он шел на прогулку. Она вошла у него в привычку несколько лет назад.

– Он гулял один?

– Да, всегда один.

– Куда он ходил во время прогулки?

Дюпена, собственно, не очень интересовал ответ, но вид всезнающего умника, который постоянно напускал на себя Кадег, раз за разом провоцировал комиссара на подобные проверочные вопросы. И каждый раз Кадег оказывался на высоте.

– Во время прогулок Пьер-Луи Пеннек неизменно шел вверх по главной улице, потом сворачивал вправо, выходил к реке и шел по правому берегу. На краю города начинается…

Пронзительно заверещал мобильный телефон Дюпена. Кадег и Риваль одновременно вздрогнули от неожиданности. Дюпен машинально поднес телефон к уху и ответил на вызов:

– Слушаю.

– Это я.

Дюпену понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, кто говорит. Затем он пробормотал:

– Да?

– Это Веро. Я могу сегодня после работы приехать к тебе, или мы можем поесть устриц. Я…

Этого ему только недоставало.

– Я сейчас очень занят, перезвоню позже.

Дюпен отключился. Риваль и Кадег смотрели на него с нескрываемым раздражением.

Да, ему действительно надо подумать, что делать с Веро. Дальше так продолжаться не может.

– Так я продолжаю.

В голосе Кадега сквозило недовольство.

– Итак, оттуда Пеннек направлялся дальше, идя через лес. Он всегда ходил по одному и тому же маршруту, но проходил разные расстояния. Прогулка продолжалась от одного до двух часов. В последние месяцы он обычно уже не уходил так далеко, как раньше. Вторую половину дня Пеннек неизменно проводил снова в отеле. Обед должен был быть приготовлен безупречно. Все это время Пеннек находился внизу, как и во время ужина. Следил за порядком. В половине третьего он поднимался к себе, чтобы отдохнуть. Отдыхал он каждый день. В четыре или в половине пятого он просыпался и начинал заниматься разными делами и закупками. С шести часов он снова был в отеле. Начиналась подготовка к ужину и сам ужин. В это же время он на разные темы беседовал со служащими отеля, с поваром и гостями. Ужинал он рано, перед наплывом гостей, вместе со служащими – в кафе для завтраков. Это всегда происходило в половине седьмого. Обычно ели основное блюдо, которое подавалось гостям на ужин. Этого Пеннек требовал неукоснительно. Вкусная еда для всех. За ужином Пеннек всегда был в зале. Он следил за всем и за всеми, здоровался и прощался с гостями, везде успевал, подходил к столам и заглядывал на кухню. Иногда заходил и в бар.

Кадег умолк, и заговорил Риваль:

– Полчаса до того, как в половине восьмого открывался ресторан, Пеннек неизменно находился в баре. Туда к нему приходили друзья, и знакомые, и избранные гости. Сам Пеннек уже редко отлучался из отеля. Все встречи он назначал здесь. Обычно они были недолгими. Все служащие утверждают, что в это время он практически никогда не бывал один. И в последние дни тоже. Мы записали имена всех, с кем он виделся в последние дни.

Дюпен сделал несколько пометок в своем блокноте. Его всегда интересовали привычки, которыми люди упорядочивали свое время, свою ежедневную рутину. Дюпен был твердо убежден, что именно в мелочах сущность человека проявляется отчетливее всего; поняв эти мелочи, поймешь и самого человека.

Кадег вновь вернулся к своему эпическому повествованию:

– Затем, в конце дня, следовал ламбиг в баре. Чаще всего Пеннек был в это время один. Пару раз в неделю к нему присоединялся Фраган Делон. Иногда приходили другие особо доверенные люди. Это была большая честь – получить такое вечернее приглашение.

– А в последние четыре дня, начиная с понедельника?

Снова заговорил Риваль:

– Выяснить это было нелегко. Насчет этого промежутка времени мы располагаем лишь предварительными данными. Утром в понедельник, сразу после завтрака, Пеннек куда-то на два часа отлучился из отеля. Мы пока не знаем, где он был. Никому в отеле он ничего не сказал. Но в таком его поведении не было чего-то необычного. Покидая отель, он редко говорил, куда идет. Мобильного телефона у него не было. Днем в понедельник, в 16 часов, он сидел в парикмахерской. Этот салон находится в гавани. Пеннек ходил туда не один десяток лет. В парикмахерской он пробыл около часа. В салон он звонил в четверг и записался на понедельник.

Да, у Пеннека был очень своеобразный характер. Дюпен бы понял любого человека, если бы он после визита к доктору Гаррегу отменил поход в парикмахерскую.

– Мы собираемся поговорить с парикмахером.

– Безусловно, это надо сделать. Парикмахерам многое рассказывают даже самые отъявленные молчуны.

Правда, в отношении Пеннека Дюпен на это не рассчитывал. Во всяком случае, судя по тому, что он успел узнать о его характере. Но все же…

– Вечером в понедельник он был в баре, разговаривал о делах с мадам Лажу. Она говорит, что ничего особенного в том разговоре не было. После закрытия ресторана Пеннек некоторое время находился в баре один. Обычно по понедельникам к нему приходил Делон, но в этот раз он был в отъезде. Утром во вторник около девяти часов к Пеннеку приходил Фредерик Бовуа. Они беседовали около одного часа. Этот Бовуа – бывший учитель рисования и, помимо всего прочего, председатель местного Общества любителей живописи. Он, кроме того, руководит художественным музеем, который находится за углом. Пеннек часто жертвовал большие суммы на содержание музея, но какие конкретно, мы не знаем. По инициативе мэра и Пеннека Бовуа время от времени проводит экскурсии для почетных гостей Понт-Авена. Естественно, осмотр города начинается с «Сентраля». Завтра должна была состояться очередная экскурсия. По заказу Пеннека Бовуа два года назад написал брошюру «Колония художников в Понт-Авене и отель “Сентраль”». Эту брошюру можно увидеть в каждом номере отеля. Пеннек оплатил все, в том числе и печать брошюры. Он хотел, чтобы Бовуа дополнил свою книгу. Об этом, видимо, они и беседовали.

– Откуда вы это знаете?

– От мадам Лажу. Кое-что в общих чертах знал и Делон.

Делон в разговоре с Дюпеном ни словом не обмолвился о Бовуа и его брошюре.

– Мадам Лажу знала, что Пеннек хотел поговорить с Бовуа о переиздании брошюры.

– Но что значит «помимо всего прочего»?

– Помимо всего прочего?

– Кем был Бовуа в этом «прочем»?

– О, он председатель многих объединений и организаций.

Риваль заглянул в свой блокнот.

– «Объединения друзей Поля Гогена», «Объединения друзей Понт-Авена», «Организации памяти Школы Понт-Авена», «Союза меценатов искусства» и…

– Довольно, Риваль.

Дюпен знал, что в Бретани в каждой деревне объединений и организаций больше, чем жителей.

– В какой день была назначена встреча?

– Уже на понедельник. Они встречались регулярно. Всю эту неделю вечерами Пеннек, как обычно, ужинал вместе со служащими отеля.

– Что еще?

Риваль сверился со своими записями.

– Вечером в среду приходил сын господина Пеннека. Но это вы наверняка и сами знаете со слов самого Луака Пеннека.

Дюпен отметил про себя, что не задавал Луаку Пеннеку таких конкретных вопросов во время своего визита. Впрочем, разговор носил совсем иной характер.

– Сын приходил к господину Пеннеку обычно один раз в неделю, а именно вечером, за полчаса до ужина, в бар. Долго он никогда не задерживался. В четверг приходил начальник малой гавани Понт-Авена господин Карле, который тоже занимает массу других постов. Он, среди прочего, председатель многочисленных комитетов дружбы, членом которых состоял Пьер-Луи Пеннек. Разговор их затянулся дольше обычного и продолжался около получаса, приблизительно до без четверти восемь. Речь шла о стоянке в гавани для лодки Пеннека. Он хотел продлить договор на привилегированное место. Мы опросили Карле. Он не заметил ничего необычного в поведении Пеннека.

– Лодка Пеннека стоит в гавани?

– У него две лодки, и обе они находятся в гавани Понт-Авена.

– Две лодки?

До сих пор все говорили только об одной лодке.

– У него две моторные лодки. Одна новее и больше – «Жанно Мерри Фишер». Семь метров тридцать сантиметров.

Глаза Риваля сверкнули.

– Есть еще одна, старая, она намного меньше. Стоит она тоже в гавани, но чуть ниже. Пользовался Пеннек почти исключительно новой лодкой. Во всяком случае, когда ходил на рыбалку с Делоном.

– Он пользовался старой лодкой?

– Судя по всему, очень редко, когда совершал прогулки по Авену или когда ловил устриц.

– Что еще? У вас есть что-нибудь еще, Кадег?

– Никто из служащих отеля в течение последней недели не заметил в поведении Пеннека ничего необычного. Мы с пристрастием допросили всех. Люди в один голос говорят, что он вел себя как всегда.

– Это вы уже говорили.

Кадег воспринял упрек со стоическим спокойствием.

– Мы попросили их немедленно сообщать нам, если они вдруг заметят что-то необычное.

– Хорошо, дальше.

– Кроме того, здесь побывали еще три человека, с которыми Пеннек подолгу беседовал в последние дни. Двое из них – это старые постояльцы. Один разговор имел место во вторник вечером перед ужином и продолжался полчаса; другой – в среду поздно вечером в баре – тоже продолжался около получаса. Мы записали имена этих людей, и Риваль уже с ними побеседовал. Говорили о погоде, о еде и о Бретани, о туристах. О разговоре с незнакомцем мы уже говорили.

– Когда это было?

– Днем в среду, на улице перед отелем.

– Ах да.

Дюпен сконфуженно опустил глаза и принялся с деланным вниманием просматривать свои записи.

– Мы должны непременно выяснить, кто был этот незнакомец.

– Мы вплотную этим занимаемся. Он каждый вечер разговаривал с поваром, это вы уже знаете. Но с поваром вы уже обстоятельно побеседовали сами.

Слово взял Риваль:

– Мы также начали проверять его телефонные разговоры. В его комнате стоял личный телефон со своим номером, но Пеннек чаще пользовался одним из трех беспроводных аппаратов отеля. С телефоном он не расставался, даже когда уходил в свою комнату. Все звонки на этот номер идут через коммутатор, и поэтому невозможно понять, откуда именно был тот или иной звонок.

– Хотелось бы это знать.

Кадег хотел что-то сказать, но передумал.

– В последние четыре дня до своей смерти Пеннек один раз звонил своему сводному брату. По крайней мере хоть это мы знаем точно. Он позвонил Андре Пеннеку со своего личного номера и говорил с ним в течение десяти минут. Это было днем во вторник. Вы, собственно, хотите сами поговорить с Андре Пеннеком. За последние три недели он звонил со своего аппарата Делону, один раз нотариусу в Понт-Авене и по одному разу учителю рисования Бовуа и мэру.

– Какие звонки были на этой неделе? Звонил ли он нотариусу?

– Да, звонил – днем в понедельник.

– Вы поговорили с нотариусом?

– Пока нет.

– Это нотариус Пеннека? Я хочу сказать, тот ли это нотариус, который вообще ведет все дела Пеннека, например занимается его завещанием?

– Этого мы пока не знаем.

– Нам нужно завещание. Поговорите с Нольвенн, она завтра будет договариваться о моей встрече с нотариусом, которая занимается завещанием Пеннека. Как зовут нотариуса, которой звонил Пеннек?

– Камилла де Дени. Коллеги говорят, что все «лучшие люди» Понт-Авена доверяют свои дела только ей.

– Мадам де Дени?

– Да.

– Хорошо.

Дюпен немного знал ее. Она была заметной личностью, ее знали в округе, включая и Конкарно. Без сомнения, это была очень привлекательная женщина чуть старше сорока, которую все уважали за элегантность, безупречный вкус и острый ум. Ее называли «истинной парижанкой», хотя мадам де Дени всю свою жизнь прожила в Понт-Авене, если не считать нескольких лет учебы в Париже, который, кстати говоря, не особенно ее впечатлил.

– Попросите Нольвенн выяснить, она ли является нотариусом Пеннека. Это первая задача на завтра. Кроме того, назначьте для меня время встречи. Сколько было исходящих звонков с аппаратов отеля на этой неделе?

– Около четырехсот на сто пятьдесят номеров.

– Обзвоните все номера, выясните, кому из них звонил Пеннек и о чем были разговоры. Я хочу знать содержание каждого разговора Пеннека за последнюю неделю. Каждого.

По лицу Риваля было видно, что другого распоряжения он и не ожидал. Кадег слегка покраснел.

Дюпен прекрасно сознавал, что все сведения, которые были добыты ими в таком навязанном темпе, будут иметь какое-то значение, если это убийство не было случайным. Если, напротив, убийство произошло «спонтанно» и ему не предшествовала эскалация каких-то невидимых до времени факторов, то вся эта работа станет абсолютно бессмысленной.

– Как хочется, чтобы нам повезло.

Кадег с легкой иронией произнес:

– Есть еще один человек, о котором почему-то пока не было сказано ни слова.

– Со сводным братом Пеннека я поговорю завтра, рано утром. Лафон и Реглас что-нибудь сообщили?

– Мы разговаривали с обоими. Реглас пока молчит, но мы думаем, что ему просто нечего сказать. Вы же знаете, если бы они что-то накопали, он бы давно трубил об этом на всех углах. Доктор Лафон считает, что убийца работал ножом, а не каким-то режущим предметом. Было нанесено четыре раны. Смерть наступила, очевидно, между двадцатью тремя и одним часом ночи. Это его первое, пока предварительное заключение.

Дюпен удивился, что Лафон вообще что-то сказал. Это было не в его правилах.

Риваль упредил следующий вопрос комиссара:

– Но больше он не сообщил ничего. Он не знает ни длину лезвия ножа, ни его тип.

– Ну, это едва ли нам чем-то поможет.

Дюпен бросил взгляд на часы. Половина девятого. Риваль и Кадег поработали на славу, этого нельзя отрицать.

– Вы хорошо поработали, инспектор Кадег и инспектор Риваль. Отличная работа. Теперь по домам, отдыхать.

Дюпен говорил совершенно искренне.

Кадег был явно раздражен этой похвалой и неожиданной заботливостью комиссара. Оба молчали, не зная, что сказать.

Дюпен поспешил им на помощь:

– Увидимся завтра утром.

Оба инспектора встали и нерешительно потоптались на месте, не зная, принимать ли им слова комиссара за чистую монету.

– Я не шучу. Я сам еще побуду здесь немного. Идите домой и хорошенько отдохните, завтра у нас будет очень напряженный день. Bonne nuit[1].

Оба инспектора остановились в дверях и, обернувшись, ответили:

– Bonne nuit Monsieur le Commissaire[2].

Попрощавшись, оба торопливо вышли из комнаты.

Дюпен решил еще раз наведаться в ресторан и бар. Утром он успел лишь мельком их осмотреть и решил восполнить этот пробел. Оторвав ленту, которой была оклеена дверь, он открыл ее, вошел в ресторан и запер дверь за собой. На первый взгляд все было точно так же, как в тот момент, когда здесь был обнаружен труп Пеннека. Все выглядело так же, как в то время, когда убийца, совершив злодейство, покинул место преступления. Дюпен прошел в бар и остановился у того места, где лежал труп. Он опустился на колени и осмотрел помещение с этого низкого ракурса. Было что-то жуткое в том, насколько мирно и безмятежно выглядело это место.

Белые, довольно грубо оштукатуренные стены, густо увешанные картинами, репродукциями и копиями в простых рамах. На стенах ресторана и бара практически не было свободных от картин мест. Преимущественно это были пейзажи – виды Понт-Авена и побережья, а также мельницы, бретонские крестьянки. Утром Дюпен не заметил, как много здесь картин.

Тем не менее обеденный зал «Сентраля» не выглядел вычурно-живописным, при желании посетители могли мысленно перенестись в великое, блистательное прошлое – для этого здесь было достаточно поводов. Здесь можно было ощутить очарование и стиль давних времен, дух того своеобразного смешения провинциальности, даже бедности, рыбацких и крестьянских дворов и модернистского блеска парижского искусства. Дюпен вспомнил фотографию моста в Понт-Авене в одной из книг, лежавших на столе Нольвенн. На покрытом мхом мосту была видна группа художников, расположившихся у каменного парапета. Все внимательно смотрели в объектив фотокамеры. Многие художники были одеты весьма экстравагантно – в больших широкополых шляпах, в дорогих, но поношенных костюмах, а за их спинами виднелись несколько домов, выдававших скудость здешних мест, тяжкую нужду крестьян и рыбаков, добывавших в поте лица свой насущный хлеб. Слева от моста виднелся «Сентраль». Здесь, в этой группе, была вся Школа художников Понт-Авена – Поль Гоген и его молодой друг и единомышленник Эмиль Бернар, Шарль Филиже и Анри Море. Нольвенн могла перечислять художников до бесконечности, Дюпен знал лишь очень немногих из них. Художники проявили немалую выдумку – они красовались в бретонских деревянных туфлях с острыми носами и стояли перед камерой, широко, картинно расставив ноги.

Внезапно раздался стук в дверь, и Дюпен живо вскочил на ноги. Стук повторился. Не зная, что и думать, Дюпен подошел к двери и отпер ее. На пороге стояла мадам Лажу.

– Мне можно зайти, господин комиссар? Мадемуазель Канн сказала, что вы здесь.

Дюпен стряхнул с себя растерянность.

– Конечно, конечно, входите, мадам Лажу.

Франсина Лажу робко вошла в ресторан и, сделав несколько шагов, остановилась.

– Мне очень тяжело здесь находиться, господин комиссар.

Казалось, за прошедшие с утра часы она постарела на много лет. Выглядела женщина плохо; лицо ее осунулось, черты заострились, глаза покраснели и припухли. Дюпен только теперь увидел, что у мадам Лажу совершенно седые волосы.

– Я понимаю, вам очень тяжело здесь находиться, мадам Лажу, ведь вы были очень близки с господином Пеннеком.

– Здесь его убили.

Она из последних сил старалась сохранить самообладание.

– Может быть, нам лучше выйти отсюда?

– Нет, нет. Да, вы правы, господин комиссар. Мы были очень близки, но не слишком близки. Вы понимаете, что я имею в виду?

– Безусловно, понимаю, и сказал это без всякого намека.

– Все равно люди распускают сплетни. С сегодняшнего утра все так странно на меня смотрят, говорят за моей спиной всякие гадости. Понимаете, господин комиссар, речь идет не обо мне, а о нем, о его репутации.

– Не обращайте внимания на эти сплетни, мадам Лажу, вовсе не обращайте.

Мадам Лажу опустила глаза.

– Вы узнали что-нибудь новое, господин комиссар?

– Кое-что мы знаем, но пока недостаточно.

– Я могу чем-то вам помочь? Я охотно помогу вам, потому что убийцу надо найти и наказать. Как мог тот человек решиться на такое злодейство?

– Мы никогда не знаем мотивов, движущих людьми.

– Вы так думаете? Но это же ужасно.

– Вы видели Андре Пеннека?

Дюпен резко сменил тему, но мадам Лажу ответила сразу и очень отчетливо:

– О да. Он имел наглость остановиться в отеле. Мадам Мендю предоставила ему номер. Андре приехал на большом роскошном лимузине, прямо из аэропорта. Невозможный, несносный человек. Это неслыханная дерзость, что он поселился здесь. Какое лицемерие! Господин Пеннек никогда бы этого не допустил. Этот тип сразу уехал, как только его вещи занесли в номер. Уехал в своей огромной машине.

– Вы не знаете, куда он поехал?

– Он никому ничего не сказал.

Дюпен достал блокнот и что-то в нем записал.

– Мадам Лажу, я хочу еще раз попросить вас об одной вещи: хорошенько подумать о последних четырех днях жизни Пьера-Луи Пеннека. Мы должны как можно больше знать о том, что он делал в эти четыре дня. Этим вы нам очень поможете.

– Господин Риваль уже спрашивал меня об этом. Я сказала ему все, что знала, господин комиссар.

Мгновение она помедлила, потом спросила:

– Это правда, господин комиссар, что преступник обязательно, хотя бы один раз, возвращается на место преступления?

– Сложный вопрос. В поведении убийц нет каких-то правил. Отнюдь не все убийцы так поступают, поверьте мне.

– Я понимаю. Просто я читала об этом в какой-то книге. Это говорил один комиссар полиции.

– Мадам Лажу, не стоит слишком серьезно относиться к тому, что пишут в криминальных романах. У меня есть к вам еще один вопрос: вы знакомы с преподавателем живописи и директором маленького музея?

Дюпен, собравшись с духом, собрался задать Франсине Лажу еще пару вопросов. По ходу беседы у нее прибавилось сил – разговор явно пошел ей на пользу.

– Разумеется, я очень хорошо с ним знакома. Он просто чудесный человек. Понт-Авен очень многим обязан господину Бовуа. Господин Пеннек очень высоко его ценил. Для него была очень важна эта новая брошюра.

– Насколько она объемиста?

– Точно не знаю, но, насколько я помню, есть первое издание с фотографией ресторана, даже с двумя. Первая – каким он был, а вторая – каким стал. В отеле это было самое любимое помещение господина Пеннека. В начале прошлого года мы заново перестроили весь первый этаж. Перенесли стены, обновили пол, установили климат-контроль. Пьер-Луи Пеннек никогда не жалел денег на отель.

Дюпен только сейчас, после слов мадам Лажу, почувствовал, что в ресторане прохладно, несмотря на уличную жару. Климатическая установка действительно работала превосходно.

Вздохнув, женщина продолжила:

– Здесь господин Пеннек всегда приходил в хорошее настроение. Он каждый вечер бывал здесь – до самого конца.

– О чем вы разговаривали с ним на этой неделе, когда вместе ужинали? Он ничего не говорил о своем сводном брате? На этой неделе или вообще в последнее время?

– Нет, ничего.

– Не говорил ли он о своем сыне?

– Нет, он почти никогда о нем не говорил. Иногда он упоминал его жену – Катрин Пеннек. Говорил, часто с большим раздражением – она очень ему не нравилась, как мне думается. Но я не должна так говорить, меня это не касается.

По лицу мадам Лажу было видно, что она с трудом сдерживается.

– Чем она его раздражала? – спросил Дюпен.

– Точно я этого не знаю. Она хотела купить в дом новую мебель. Ну, что-то в этом роде. Она всегда стремилась жить не по средствам и разыгрывала из себя великосветскую даму. Но это и правда не мое дело. – Она помедлила. – Но она, естественно, не была убийцей, хотя ее нельзя назвать хорошим человеком.

– Вы можете говорить со мной вполне откровенно.

Мадам Лажу еще раз тяжело вздохнула.

– Почему преступник убил господина Пеннека именно здесь? Вы не думаете, что он хорошо знал господина Пеннека и ему было известно, что каждый вечер он проводит в баре? Не выследил ли убийца его в этот вечер, удостоверившись, что он был один?

На лице мадам Лажу снова проступила усталость. Ее стало даже немного трясти.

– Этого мы пока не знаем, мадам Лажу. Но вам, наверное, стоит пойти домой. Уже поздно. Вам надо прийти в себя, отдохнуть. Лучше всего возьмите пару дней отпуска.

– Я ни за что этого не сделаю, господин комиссар. Именно сейчас я больше всего нужна Пьеру-Луи Пеннеку.

Дюпен хотел было возразить, но передумал и только сказал:

– Я понимаю вас. Но по крайней мере сегодня ночью вам надо хорошенько выспаться.

– Вы правы, я совершенно измотана.

Она повернулась, чтобы уйти.

– Да, еще один, на этот раз действительно последний вопрос, мадам Лажу. Есть один человек, с которым Пьер-Луи Пеннек говорил у входа в отель. Это было… – Дюпен перелистал блокнот, но не нашел нужную запись, – на днях. Вы уверены, что этот человек не постоялец отеля и не местный житель?

– Нет, нет, это был не гость. Я знаю всех наших гостей. И это точно не был кто-то из местных жителей.

– Вы никогда раньше его не видели?

– Нет.

– Как он выглядел?

– Я уже рассказывала это инспектору, и он все записал. Это был человек невысокого роста, скорее худощавый. Правда, я видела их только углом глаза, сверху, из окна на лестничной площадке. Я не знаю, долго ли они разговаривали, но беседа была очень оживленной.

– И насколько оживленной?

– Не могу сказать точно, но мне показалось, что разговор шел на повышенных тонах.

– Это было бы очень важно.

– Ну, они энергично жестикулировали. Так, во всяком случае, мне показалось. Это вам помогло?

Дюпен почесал правый висок.

– Спасибо. Да, это поможет всем нам. Доброй вам ночи, мадам Лажу.

– Надеюсь, вы скоро поймаете убийцу, но и вам тоже надо отдохнуть, господин комиссар, и поесть.

– Спасибо, мадам Лажу, я обязательно это сделаю. Покойной ночи.

Франсина Лажу вышла.

Дюпен снова остался в ресторане один. Он был почти уверен в том, что она не знала ничего о состоянии здоровья Пеннека. Видимо, он не слишком ей доверял.

За окном, ставни которых были закрыты и опечатаны снаружи, послышались чьи-то приглушенные голоса. Потом все снова стихло.

Только во время разговора с Франсиной Лажу Дюпен понял, насколько он устал. Кроме того, он еще и страшно проголодался. Да, собственно говоря, что он хочет найти в баре? Ничего конкретного он от этого осмотра не ждал. Еще будучи молодым полицейским, он усвоил привычку несколько раз тщательно осматривать место преступления. Наряду с желанием выяснить какие-то новые факты и найти новые улики им двигало стремление – пусть даже это были его личные фантазии – как можно точнее представить себе ход совершения преступления. Он садился и начинал утопать в деталях. Иногда на него в таких ситуациях вдруг нисходило озарение. Правда, лишь иногда. Но сегодня ему было понятно, что ничего нового он здесь уже не увидит. На сегодня надо заканчивать и ехать в «Адмирал» ужинать. Было уже почти десять часов. Нечего понапрасну себя изводить. День не принес никакого удовлетворения.

Сидя в машине, Дюпен опустил оба боковых стекла и с удовольствием вдохнул нежную вечернюю прохладу. Он был рад, что уехал наконец из Понт-Авена. Скоро он снова будет у себя дома, в Конкарно. Если бы кто-нибудь всего три года назад сказал бы ему, что он когда-нибудь сможет подумать «мой Конкарно», он бы рассмеялся этому человеку в лицо. Но так получилось – он всем сердцем полюбил этот маленький городок. Дюпен знал мало мест на земле, где можно было так вольно дышать, где – как бы патетически это ни звучало – было так вольно жить. В такие дни, как этот, горизонт казался бескрайним, бескрайним, как прозрачно-чистое небо. Человеку, едущему вниз с холмов по длинной полосе Авеню-де-ла-Гар, обрамленной с обеих сторон живописными, аккуратно выбеленными рыбацкими домиками, издалека открывается вид на гавань, на большие, открытые площади, обширные незастроенные пространства между морем и человеческими жилищами. Конкарно был красив, до умопомрачения красив, но самым прекрасным в городе было его настроение, в которое он погружал всякого, кто туда приезжал. У этого настроения было имя – море.

Дюпен знал, что здешние люди видали море совершенно другим, таким, каким его невозможно даже представить, если видеть в такие вечера, как этот, – они знали его страшным, беспощадным, разрушающим все и отнимающим у людей последнее. Мощные сооружения гавани и крепости берегли город от врагов и прежде всего – от яростно бушующего моря. И все же они были тесно переплетены здесь, тесно спаяны в одно целое – люди и море, город и Атлантика, словно людям что-то помогало, когда она приходила в ярость. Одна из поговорок, в которых люди, по крайней мере на словах, усмиряли свою гордыню, гласит: «В Конкарно море побеждает». Вскоре после приезда сюда Дюпен понял, что отличает живущих у моря людей от всего прочего населения, от таких, как он, туристов: это уважение к морю, точнее, даже страх перед ним. Именно страх, а не любовь – самое сильное чувство, определявшее отношение к морю. Здесь у каждого был знакомый, потерявший в море родных и близких.

Однако сегодня здесь, в гавани, море было спокойным и дружелюбным. Воды, омывавшие остров со старой крепостью, были сегодня гладкими, как зеркало.

Дюпен поставил машину в первом ряду, возле самой гавани.

Жирар приветствовал его ободряющим жестом, когда Дюпен сел за столик в углу бара. Этим жестом хозяин давал понять, что видит, как человек устал после тяжелого рабочего дня. Жирар неторопливо подошел к комиссару.

– Трудно пришлось?

– Да.

– Гм. Антрекот?

– Да.

Вот и весь разговор. Но, не говоря уже о том, что этого вполне достаточно, да и сам такой разговор был типичной нормой, именно этого Дюпен желал сейчас от общения. Было уже около одиннадцати часов. От голода кружилась голова и подташнивало. Дюпен полюбил бретонскую кухню, а в «Адмирале» умели бесподобно готовить ее блюда, но все же самым излюбленным из них стал для Дюпена антрекот с жареной картошкой (великое блюдо великого народа – он мог по праву гордиться такой едой). Ничто не могло сравниться с этим антрекотом. И ничто так не помогало от усталости, особенно после такого дня. Да еще если добавить к антрекоту красное лангедокское вино – тяжелое, бархатистое и мягкое.

Дюпену не пришлось долго ждать, скоро перед ним уже стояла вожделенная тарелка. Он приступил к еде, и тяжелые мысли покинули его.

День второй

Было шесть часов тридцать минут утра. Дюпену снились странные и беспокойные сны. В постель он лег в половине первого, но уснул лишь около трех. Однако поспать всласть ему не дали. Пронзительно и оглушительно заверещал телефон. Этот аппарат Дюпен купил недавно и, несмотря на массу неудачных попыток, так и не смог сделать звонок тише, запутавшись в бесчисленных меню и подменю. На дисплее светился номер Кадега. Дюпен нажал кнопку только для того, чтобы прекратить эту невыносимую пытку.

– Кто-то нарушил пломбу опечатанного окна, выходящего на боковую улочку, разбил стекло и открыл окно. Оно до сих пор открыто.

Кадег даже не спросил, туда ли он попал.

– Что такое? Кадег! Что случилось?

Дюпен никак не мог взять в толк, о чем говорит Кадег.

– Кто-то сегодня ночью проник на место преступления.

– В «Сентрале»?

– Да, в бар, где нашли труп Пьера-Луи Пеннека.

– И что этот человек сделал в баре?

– Не имею представления.

– То есть как не имеете представления?

– Коллеги из Понт-Авена позвонили мне буквально минуту назад.

– То есть кто-то взломал окно и проник на место преступления?

Кадег ответил не сразу:

– Строго говоря, мы этого пока не знаем. Мы знаем только, что кто-то разбил оконное стекло и открыл створки окна. Оно так и осталось открытым. Это окно, ближайшее к литой железной двери, насколько я понимаю, расположено ближе к бару.

– Обнаружены какие-либо следы в ресторане или баре?

– Этого я пока не знаю. Но никаких видимых разрушений не видно, и как будто оттуда ничего не пропало. Но это лишь предварительные выводы.

– Что бы это могло значить? – недоуменно спросил Дюпен, медленно приходя в себя.

– Наши коллеги не заметили ничего подозрительного. Но естественно, они не успели провести криминалистическую экспертизу. Реглас уже оповещен. Это самое важное на данный момент.

– Кто это выяснил? Ведь ресторан заперт.

– Повар.

– Эдуар Главинек?

– Да, господин комиссар.

– Никто не проник через бар и ресторан в отель?

– Нет, вполне определенно нет. Дверь по-прежнему заперта. Ее никто не трогал. Для того чтобы ее открыть, надо было иметь ключи, но мы их изъяли.

– Кадег, я немедленно выезжаю. Где вы находитесь?

– Дома, и тоже сейчас еду туда.

– Хорошо.

– До встречи.

Однако первым делом Дюпену сейчас надо было выпить кофе. «Адмирал» был еще закрыт. В последний год своей службы в Париже Дюпен купил себе маленькую кофе-машину и с тех пор пользовался ею раза три – не из принципиальных соображений, а просто потому, что любил сидеть в кафе. Удивительно, кофе-машина стоила целых тысячу евро. Собственно, Дюпен ни черта не смыслил в кофе-машинах, и продавщица с зелеными, как у кошки, глазами без труда убедила его в том, что он сделает самый разумный в своей жизни выбор, если купит именно эту машину. Кофе в зернах был куплен одновременно с ней. Весь этот процесс был довольно хлопотным, но когда последняя капля упала в фирменную чашку, Дюпен испытал нечто вроде гордости.

Одевшись, он взял чашку с приготовленным напитком и вышел на свой узкий балкон, выходивший на море, как, собственно, и почти все окна его служебной квартиры, выделенной ему властями города. Надо сказать, квартиру ему дали в одном из самых красивых домов Конкарно, построенном в конце девятнадцатого века. Дом был не шикарный, но весьма стильный и ослепительно белый. С балкона была видна скала Флобера, как ее называли жители Конкарно. Говорят, там любил сиживать Флобер во время своих приездов в Конкарно. От моря дом отделяла лишь узкая улочка. Справа вдоль берега располагалась «Белая Сабля», продолговатый, вытянутый вдоль моря пляж, усыпанный ослепительно белым песком. За пляжем располагались богатые виллы. Налево был вход в гавань с маленьким маяком и бакенами, сонно покачивавшимися на спокойной зыби. Но самым потрясающим был вид на открытый океан. Там на небе начинался настоящий день, а на горизонте небо плавно переходило в море. Недавно взошедшее солнце оставляло на поверхности сияющую дорожку.

Несмотря на то что кофе был старый, напиток получился крепким и вполне сносным. Дюпен задумался. Теперь он не был уверен, что ему надо сломя голову нестись в Понт-Авен. Самое главное, чтобы туда приехал Реглас, в этом Кадег на сто процентов прав, а прилежный Реглас приедет не мешкая, причем наверняка раньше Дюпена. На первый взгляд все это казалось очень странным. Зачем кому-то понадобилось проникнуть в ресторан? Что, действительно преступник решил наведаться на место преступления? Следы, оставленные в ресторане в ночь убийства – хотя их, собственно, и не нашли, – были задокументированы. Но в таком случае это может означать, что они вчера чего-то не заметили и пропустили. Как бы то ни было, этот человек шел на большой риск. Появиться на месте преступления на следующий день после убийства – это настоящее безумие. Для этого надо было иметь очень веские причины. Или он применил отвлекающий маневр? Но от чего он хотел отвлечь полицию и зачем?

Становилось ясно, что это дело ни в коем случае не окажется простым, что речь идет о драме, которая постепенно, в течение какого-то времени, вела к убийству, которым в конце концов и завершилась. Мало того, эта драма продолжается до сих пор, хотя это пока и не бросается в глаза. Драма была запущена самим Пеннеком, который что-то сделал после того, как узнал, что безнадежно и смертельно болен. Все как всегда, подумал Дюпен. Теперь он должен поспешить, развитие событий ускорялось с каждым часом.

Дюпен решил не ехать в Понт-Авен. Сейчас он пойдет в комиссариат и, как было запланировано, поговорит с Андре Пеннеком, а потом подождет результатов криминалистической экспертизы.

Андре Пеннек уже ждал его, когда Дюпен в начале восьмого вошел в неприметное, а точнее, безвкусное небольшое здание комиссариата, расположенное неподалеку от маленького вокзала. Здание было построено в функциональном стиле восьмидесятых годов. Внутри было тесно и неудобно. Кроме того, Дюпену постоянно действовал на нервы специфический запах пластика (который, кажется, никто, кроме него, не ощущал). Открытые окна не помогали – проклятый запах не желал выветриваться.

– Он сидит у вас в кабинете.

Нольвенн, как всегда, была на месте и занималась делами.

– Здравствуйте, Нольвенн.

– Здравствуйте, господин комиссар.

– Я сразу иду к нему. Вы уже выяснили, у кого находится завещание Пеннека? У мадам де Дени?

– Она ждет вас.

Дюпен невольно улыбнулся, чем немного удивил Нольвенн.

– В половине одиннадцатого в своей конторе в Понт-Авене. Или вы сначала поедете в «Сентраль» осмотреть помещение после взлома?

– Нет, я подожду сообщений криминалистов – не найдут ли они там что-нибудь новенькое. Пока же нет смысла ехать, мы все равно почти ничего не знаем.

– Нет, это просто поразительно. История начинает стремительно разбухать. – Нольвенн запнулась, но затем продолжила: – А она и без того очень громкая. Как вы думаете, в чем тут дело?

– Не знаю, на самом деле не знаю.

– Всю информацию, какую я получила, я передала Ривалю. Ведь вы должны были…

– Да, да.

Дюпен помедлил, символически постучал в дверь своего собственного кабинета, отметив про себя комичность этого жеста, и вошел внутрь.

Войдя, он едва не вскрикнул от суеверного ужаса. Андре Пеннек был как две капли воды похож на Пьера-Луи Пеннека. Это было поразительное, сверхъестественное сходство. Несмотря на то, что у них были разные матери. То же телосложение, то же лицо. Об этом сходстве Дюпену почему-то никто не говорил.

Андре Пеннек сидел на стуле напротив стола комиссара. Он не сделал даже попытки встать при появлении хозяина кабинета и при этом смотрел Дюпену прямо в глаза. Выглядел он импозантно – официальный светло-серый летний костюм, тщательно напомаженные и зачесанные назад волосы – несколько более длинные, чем у его сводного брата.

– Здравствуйте, месье.

– Господин комиссар.

– Хорошо, что мы наконец встретились.

– Я ожидал, что вы лично поставите меня в известность об этом преступлении.

Дюпен не сразу понял, что имел в виду Андре Пеннек, но быстро взял себя в руки.

– Мне очень жаль, что я этого не сделал, так как был чрезвычайно занят расследованием. Поэтому долг известить вас об этом прискорбном несчастье взял на себя инспектор Риваль.

– Но это абсолютно недопустимо!

– Я уже сказал, что мне искренне жаль. Прошу также принять мои глубокие соболезнования в связи с утратой.

Андре Пеннек смерил Дюпена холодным взглядом.

– Насколько близкими были ваши отношения, господин Пеннек? Я имею в виду ваши отношения со сводным братом.

– Мы были братьями. Что еще могу я сказать? У нас были обычные для семей отношения. У каждой семьи есть в шкафу свои скелеты. К тому же мы были сводными братьями, а это всегда осложняет отношения.

– Что вы хотите этим сказать?

– Только то, что сказал.

– Мне хотелось бы знать больше, господин Пеннек.

– Не вижу никаких оснований делиться с вами подробностями наших личных отношений с моим братом.

– Вы были в начале семидесятых убежденным сторонником радикального бретонского националистического движения «Эмганн».

Дюпен, по своему обыкновению, резко и без предупреждения сменил тему разговора.

– Некоторые говорят о ваших связях с экстремистским крылом этой организации, с Бретонской революционной армией. – Дюпен сделал долгую паузу. – Были и погибшие в священной борьбе с «французскими угнетателями». Ни больше ни меньше.

На короткий миг Андре Пеннек утратил контроль над своим лицом, только на малую долю секунды, но Дюпен это заметил. В глазах Пеннека отчетливо просквозила бессильная ярость.

– Это старая история, господин комиссар.

Андре Пеннек говорил непринужденным тоном великосветского денди.

– Грехи молодости, знаете ли. Никогда не было никаких связей с Бретонской революционной армией. Даже отдаленных. Это был идиотизм, а не армия. Хорошо, что она перестала существовать.

– В те времена молодой социалист Фраган Делон открыто ставил вам в вину такую связь, причем не один раз и публично. Вы все отрицали, потому что опасались расследования.

– Это абсурд. Делон всегда был сумасшедшим. Моему брату стоило бы его остерегаться, и я не раз ему это говорил.

Как ни владел Андре Пеннек своим голосом, в нем на этот раз прозвучало что-то резкое и неприятное.

– Остерегаться?

– Я хочу сказать… – Пеннек помедлил. – Я хочу сказать, что каждый волен сам выбирать себе друзей.

– Ваш брат был убежденным противником «Эмганн» во всех ипостасях этой организации.

– Да, в этом вопросе у нас были некоторые разногласия.

– За прошедшие сорок лет вы виделись всего несколько раз. Должно быть, существовали принципиальные разногласия.

– Это было давно, господин комиссар. Давняя история. – Он снова немного помолчал. – Время от времени мы перезванивались, правда, нерегулярно.

– Говорят, что вы покинули Бретань в конце семидесятых и, переехав в Прованс, начали там свою карьеру с чистого листа, так как боялись, что из-за старых историй вам не удастся сделать в Бретани политическую карьеру.

– Ну, это тоже абсурд.

– Однако за первые же годы в Провансе вы сделали головокружительную карьеру.

– Господин комиссар, куда вы клоните? Вы подозреваете меня в убийстве собственного брата? Это, мягко говоря, нелепое подозрение. Вы считаете, что я мог убить его из-за ничтожных политических разногласий, имевших место сорок лет назад? Мне уже семьдесят пять лет, и те бредни меня уже давно не занимают. Все это несущественные мелочи. Старые дурные шутки.

– Вы очень быстро добились признания и почестей, стали кавалером национального Ордена заслуг. Этот орден увенчал вашу политическую деятельность.

– Совершенно верно.

– Лишние сведения могли все испортить.

– Лишние сведения? Нет никаких порочащих меня сведений. Я вообще не понимаю, о чем вы говорите.

– Где вы были позавчера, в четверг, в течение дня и вечером?

– Это допрос, господин комиссар?

В голосе снова зазвучала враждебность. Однако Андре Пеннек тотчас взял себя в руки и сменил тон.

– В Тулоне. В четверг я был в моем доме в Тулоне, где весь день работал.

– Конечно, кто-то может это подтвердить?

– Естественно, моя жена. Вчера утром я был в кабинете, куда мне позвонил Луак Пеннек. Я сразу выехал в Понт-Авен. Жена привезла в аэропорт чемоданчик с самым необходимым. Она могла видеть мой посадочный талон. В Кемпере я взял напрокат машину. Больше мне нечего вам сказать.

– Упомянуты ли вы в завещании вашего брата?

– Простите?

– Как вы думаете, упомянуты ли вы в завещании вашего брата?

– Нет, я этого не думаю. Если бы это было так, то он должен был в последние годы внести изменения в завещание, что представляется мне маловероятным. Из-за наших с ним разногласий он четко сформулировал причины моего исключения из числа наследников и оформил это нотариально. Он сам мне об этом сказал.

Андре Пеннек окончательно успокоился и говорил теперь совершенно спокойно.

– Видите ли, я в известной мере человек довольно состоятельный и не нуждаюсь в финансовой помощи. Кроме того, вам, несомненно, известно содержание завещания моего брата, и вы знаете, что я не вхожу в число наследников.

– Самый большой капитал политика – это его репутация; к тому же – самый уязвимый капитал.

– Господин комиссар, – в тоне Андре Пеннека зазвучали примиряющие нотки, – мне кажется, что наш разговор принял какую-то странную направленность. Я приехал, чтобы узнать, как продвигается расследование убийства моего брата, узнать, что вы уже знаете. Честно говоря, до остального мне нет дела. Кроме того, мне надо посмотреть, не нуждаются ли в моей помощи Луак и Катрин Пеннек, все ли в порядке с отелем, ведь он был целью и смыслом жизни моего брата.

Дюпену потребовались все силы, чтобы сдержаться.

– У нас пока нет никаких существенных результатов по этому делу, господин Пеннек. Расследование продолжается. Я опрашиваю подозреваемых.

– То есть пока ничего нет?

– Доверьтесь бретонской полиции. Как вы считаете, господин Пеннек, что могло произойти? Мне было бы очень интересно знать ваше мнение. Есть ли у вас какие-то идеи на этот счет?

– У меня? Естественно, никаких. Да и откуда им взяться? Ограбление? Почему нет, мой брат был хорошим бизнесменом, а сейчас настали такие времена, что могут зарезать за десять евро.

– Это ваше предположение, так?

– У меня нет никаких предположений. Расследование преступления – это ваша задача.

– В последнее время вы общались с братом?

Андре Пеннек ответил без промедления:

– Во вторник мы с ним разговаривали по телефону.

– В последний вторник?

– Да, два дня назад.

– Какое удивительное совпадение! Вы разговариваете крайне редко, но поговорили незадолго до его смерти.

– Это довольно неприличный намек. Собственно, весь наш разговор и состоит из таких намеков. Я не намерен продолжать разговор в подобном духе.

Резкое содержание фразы находилось в разительном контрасте с безмятежным тоном, каким она была произнесена. Андре Пеннек, надо отдать ему должное, умел держать себя в руках. Даже здесь, меняя по желанию тональность высказываний, он оставался до мозга костей политиком.

– Вы можете сказать, о чем шла речь в вашем телефонном разговоре?

– Как вы уже знаете, я время от времени ему звонил, чтобы узнать, как он себя чувствует, как идут дела в отеле, как живут его сын и сноха. То есть меня интересовали только семейные дела. Я делаю это уже без малого десять лет. Мне хотелось общения – несмотря на всю сложность наших отношений.

– Тем не менее разговор продолжался десять минут.

– Да, мы десять минут обсуждали семейные дела. И могу сказать вам прямо: он не сообщил мне ничего необычного. Я не заметил ничего особенного в его тоне.

– О чем конкретно вы говорили?

Андре Пеннек ненадолго задумался.

– Мы поговорили о рыбалке. Он собирался купить новое рыболовное снаряжение. Но это была обычная его тема – море и рыбалка.

– Да, – остановил Пеннека Дюпен, – я согласен с вами, и знаете, мне кажется, что мы можем закончить этот разговор. Смею предположить, что вы узнали то, что хотели узнать.

По лицу Пеннека снова пробежала легкая тень раздражения.

– Теперь я буду надеяться, что вы лично проинформируете меня о результатах, когда они наконец появятся.

– Мы непременно это сделаем, господин Пеннек, можете на это рассчитывать.

Пеннек пружинисто встал, с профессиональной вежливостью протянул Дюпену руку и направился к двери.

– Прошу прощения, господин Пеннек, еще один, последний вопрос: как долго вы намерены здесь пробыть?

Пеннек остановился у двери:

– До выяснения всех обстоятельств дела и, естественно, до похорон.

– Хорошо. У меня есть номер вашего телефона, и я знаю, где в случае необходимости вас найти.

Пеннек не стал тратить время на ответ. Дюпен подождал, когда он покинет приемную, а затем вышел из кабинета.

– Сейчас я поеду к нотариусу, Нольвенн.

На краю стола Нольвенн стояла чашка кофе. Дюпен невольно улыбнулся. Нольвенн всегда, не говоря ни слова, ставила на свой стол чашку. Он взял ее и осушил одним глотком.

– Поезжайте, – отозвалась Нольвенн. – Я только сделаю один звонок – надо получить официальное разрешение на ознакомление с завещанием. Мадам де Дени только позавчера вернулась из Лондона. Она происходит из старинной, очень старинной семьи. К тому же она бегло говорит по-бретонски. Правда, с мужчинами ей почему-то не везет.

Дюпен все еще находился под впечатлением неприятного разговора.

– Мне надо позвонить Ривалю.

– Он только что звонил сам – по поводу взлома.

– Очень хорошо.

– Ужасный человек – этот Андре Пеннек, – грустно произнесла Нольвенн. – Как странно – они внешне похожи как две капли воды, но внутренне между ними не было ничего общего.

Дюпен промолчал.

– Ах вот еще что: вчера позвонила ваша сестра. Нет, нет, ничего особенного, она просто хотела с вами поговорить. Я сказала ей, что вы по горло заняты трудным делом, и она попросила передать вам привет.

Лу. Он давно собирался ей позвонить, но было недосуг, а теперь вот она уже и не пытается позвонить ему на мобильный.

– Спасибо, Нольвенн, я ей перезвоню.

Давно пора это сделать.

Он поспешил к двери.

Машину Дюпен оставил на парковке у гавани, идти было недалеко, но проехать этот кусочек было проблематично – в Конкарно полно улиц с односторонним движением.

Дюпен достал телефон и набрал номер.

– Риваль?

– Да, слушаю.

– Проконтролируйте, когда Андре Пеннек выехал из Тулона. Проследите весь его путь. Когда и где он купил билет и каким самолетом летел? Где в Кемпере взял напрокат машину? Выясните все, срочно! – Он сделал короткую паузу. – Что говорит Реглас о взломе?

– Слушаюсь, господин комиссар. Я тотчас этим займусь. Реглас говорит, что не смог ничего обнаружить, во всяком случае, пока. Сейчас он занимается следами – ищет отпечатки подошв на подоконнике и вокруг. Он хочет понять, входил ли кто-нибудь вообще в ресторан.

– Вы тоже ничего не заметили? Вы хорошо все осмотрели?

– Естественно, господин комиссар. Мы ничего не увидели, все как обычно, никаких изменений по сравнению с тем, что мы видели вчера – как в баре, так и в ресторане. Если даже кто-то и проник в помещение, то никаких видимых следов он там не оставил.

– Отлично, Риваль.

– Но я не вижу в этом никакого смысла. Зачем кому-то понадобилось срывать печать и разбивать окно? Вам не кажется, что это какой-то глупый ход?

– Не имею ни малейшего понятия, Риваль.

– Я буду держать Пеннека в курсе. Как я понимаю, у вас нет никакого желания делать это самому.

– Хорошо. Увидимся после моего визита к нотариусу.

– Интуиция подсказывает мне, что за этим делом прячется какая-то нехорошая история, очень нехорошая.

Риваль произнес это многозначительным тоном, не соответствующим всей тональности разговора. Повисла долгая пауза.

– Что вы хотите этим сказать?

– Не могу ничего сказать. На самом деле я ничего не знаю, только чувствую.

– Ну, тогда пока.

Дюпен отключился.

Нотариус занимала красивый старинный каменный дом – со вкусом реставрированный – в верхнем течении Ле-Моро, где извилистая речка с журчанием текла по грудам темных камней. На первых двух этажах располагались кабинеты, на третьем были жилые апартаменты мадам де Дени. В маленьком, засаженном цветами палисаднике росло с полдюжины пальм, привлекавших внимание туристов; иногда было слышно, как кто-то из местных жителей хвастается, сообщая всем известные факты: «Гольфстрим точно огибает Бретань, и поэтому у нас мягкая зима – температура редко бывает ниже десяти градусов, а для пальм это просто идеально».

Дверь открыла сама мадам де Дени, весьма стильно одетая в дорогое, но скромное бежевое платье и высокие сандалии.

– Добрый день, господин комиссар.

Она улыбнулась комиссару – без излишней приветливости, но дружелюбно.

– Добрый день, мадам мэтр.

– Входите. Мы сейчас поднимемся в мой кабинет.

Она жестом указала Дюпену на лестницу, начинавшуюся непосредственно от входной двери.

– Спасибо.

Дюпен вошел.

– Как ваши дела?

– Благодарю, отлично.

– Это я благодарен вам за то, что вы так скоро откликнулись на мою просьбу и уделили мне время. Вы, должно быть, хорошо знали господина Пеннека.

– О да, не только хорошо, но и очень давно, с детства.

Мадам де Дени села за свой элегантный старинный стол, Дюпен на один из не менее элегантных стульев.

– Господин Пьер-Луи Пеннек звонил мне во вторник и сказал, что хочет обсудить важное личное дело, не имеющее отношения к отелю и очень спешное. Мы договорились встретиться в четверг, в 18 часов. Однако через час он перезвонил и попросил перенести встречу на утро в пятницу. Он также сказал мне, что хотел бы внести изменения в завещание. Думаю, я должна была вам это сказать, прежде чем мы перейдем к содержанию завещания.

Слушая нотариуса, Дюпен вздрогнул и мгновенно насторожился.

– Внести изменения в завещание?

– По телефону он не сказал, о каких изменениях идет речь. Я спросила его о сути изменений, чтобы иметь возможность подготовиться, но он пожелал обсуждать этот вопрос только лично.

– У вас нет никаких догадок на эту тему? Что, по-вашему, он мог там изменить?

– Не имею ни малейшего понятия.

– В его завещании есть что-нибудь особенное? Я имею в виду, что-нибудь удивительное, необычное? Я полагаю, что все должен унаследовать Луак Пеннек.

– Его сын наследует отель, что связано с некоторыми обязательствами по налогам, а также дом, в котором он живет со своей женой. Второй дом из четырех объектов недвижимости Пьер-Луи Пеннек завещал Обществу любителей живописи Понт-Авена. Третий дом получает Фраган Делон, четвертый – Франсина Лажу. Для нее господин Пеннек оставил также письмо, которое в данный момент находится у мадам Лажу. Кроме того, господин Делон унаследовал обе лодки Пеннека.

Дюпен подался вперед, не в силах скрыть свое удивление. Лицо и голос мадам де Дени были абсолютно бесстрастными. Она сухо, по-деловому излагала пункты завещания.

– Что касается упомянутых объектов недвижимости, то речь идет о домах, в которых уже живут мадам Лажу и господин Делон. Наличные деньги и все прочее имущество по условиям завещания переходят к господину Луаку Пеннеку, но речь идет о сравнительно небольшой сумме. Насколько я знаю, это около двухсот тысяч евро. Мало того, их получение связано с определенными условиями. По меньшей мере сто тысяч евро надо потратить на ремонт и модернизацию отеля, и поэтому эти деньги должны остаться на лицевом счете. В наследство включены также земельные участки, которые должны перейти сыну господина Пеннека. Этих участков семь, они разбросаны по всей округе. Все участки крошечные; только два имеют более или менее приличные размеры – приблизительно по тысяче квадратных метров. На каждом из них стоят какие-то подсобные строения. Один участок находится в Порт-Манеш, второй – в Ле-Пульдю. Участки не годятся под застройку и не имеют, собственно говоря, никакой ценности. Конечно, все было бы по-другому, если бы можно было получить разрешение на строительство, но закон о береговой охране запрещает такое строительство. Кстати, большую часть этих участков господин Пеннек сам получил по наследству. Таково, по сути, содержание завещания.

Дюпен старательно записывал все сказанное мадам де Дени.

– Значит, в наследниках Делон и Лажу, а также Общество любителей живописи. Оно получило целый дом.

Это не было вопросом, и нотариус промолчала.

– Значит, три дома из четырех отходят не сыну.

– Три из пяти.

– Пяти?

– Вы забыли про отель.

– Ах да, конечно. Тем не менее это удивительно.

– Луак и Катрин Пеннек придут сегодня в 15 часов. Состоится вскрытие завещания. С остальными наследниками я встречусь завтра утром.

– Луак Пеннек знает об этом? Я хочу сказать, господин Пеннек не говорил вам, что его сын знает о содержании завещания?

– Не могу ничего вам сказать, об этом мы никогда не говорили. И потом, знаете, это не входит в компетенцию нотариуса.

– Но что говорит вам ваше чувство? Простите, что я ставлю вопрос в такой форме.

– Я не могу ответить на этот вопрос, господин комиссар. Я начинаю неловко себя чувствовать при одной мысли о том, что в этом вопросе мои чувства могут сыграть какую-то роль.

– Я очень хорошо понимаю вас, мадам. Когда было составлено завещание?

– Пьер-Луи Пеннек составил с моей помощью завещание двенадцать лет назад и с тех пор ничего в нем не менял.

– Оно существует в единственном экземпляре, который хранится у вас?

– Да, разумеется, оно хранится, как и положено такому важному документу, в сейфе.

– Что за письмо оставил Пеннек Франсине Лажу?

– Разумеется, его содержание мне неизвестно. Это личное письмо.

– Думаю, супруги Пеннек будут не слишком довольны таким завещанием.

– Есть еще два распоряжения, о которых следует упомянуть. Одно касается построек. Во дворе участка, на котором стоит дом Делона, есть подсобное строение, довольно большое, почти дом. В свое время, когда было составлено завещание, в связи с этим строением возник спор между Пеннеком и его сыном. Сын построил там склад для меда. Вы, наверное, уже знаете об этом бизнесе Луака Пеннека?

– Да, я что-то слышал о том, что он решил заняться мелким предпринимательством. Хотел продавать бретонский мед – miel de mer.

– Собственно, я об этом знаю не больше вас, господин комиссар.

– Он все еще занимается этим делом? Склад функционирует?

– Этого, к сожалению, я вам сказать не могу. Я знаю только, что Пеннек отдал эту постройку в распоряжение Делону – она находится в его саду. Что делает сын с медом, я, честное слово, не знаю. По этому поводу был спор, и Пьер-Луи Пеннек все-таки отдал постройку сыну, хотя по завещанию она достается Делону. Конечно, сыну хотелось получить у Делона постройку и целиком переделать ее под склад. Я знаю об этом только потому, что из-за этого спора были определенные проблемы с составлением завещания.

– Насколько ожесточенным был этот спор?

– Господин Пеннек был настроен очень решительно. Для него очень важно, чтобы этот пункт завещания нельзя было толковать двояко.

– А второе распоряжение? Вы говорили о двух распоряжениях.

– Второму распоряжению уже без малого тридцать лет. Этим распоряжением господин Пеннек исключил из завещания своего сводного брата. Полностью исключил.

– Об этом я уже знаю. Вам известно основание?

– Нет. Мне об этом ничего не известно. К тому же это распоряжение оформлял еще мой предшественник, и я приняла все документы от него. Это очень короткое распоряжение, оно состоит из одного предложения, в котором просто говорится об исключении из завещания.

Комиссар Дюпен погрузился в недолгое молчание.

– Вам было что-нибудь известно о состоянии здоровья Пьера-Луи Пеннека?

– Что вы имеете в виду?

– Ему оставалось очень недолго жить. Это было чудо, что он вообще был еще жив. Артерии сердца были практически полностью закупорены. В понедельник он посетил доктора Гаррега, который предложил ему экстренную операцию. Но Пеннек категорически от нее отказался, хотя и понимал, что этот отказ равносилен для него смертному приговору.

Мадам де Дени едва заметно покачала головой:

– Нет, этого я не знала. Я вообще давно его не видела и ничего не слышала о состоянии его здоровья.

– Да, насколько мы знаем, он никому об этом не рассказывал.

Мадам де Дени наморщила лоб и заговорила, медленно подбирая слова:

– Все это, господин комиссар, звучит очень и очень странно. Пьер-Луи Пеннек узнаёт, что ему остается жить считанные дни, хочет изменить завещание, а через два дня его убивают.

Она умолкла.

– Я знаю.

При таком раскладе случайность и в самом деле представлялась маловероятной. Но сформулировать это надо было как-то по-другому.

– Вы упомянули о каких-то обязательствах, связанных с передачей в наследство отеля.

– Да, но этих обязательств было немного. Мадам Лажу должна оставаться на своей должности до конца жизни и при этом условии сохраняет жалованье. Мадам Мендю назначается ее преемницей на должности управляющей отелем. Главное условие: отель не может быть продан и должен сохранить свой нынешний облик. В этих формулировках, естественно, заложена известная неопределенность. При этом Луак Пеннек должен согласиться на эти условия, чтобы вступить в права наследования.

Дюпен задумался.

– У меня еще тогда появилось ощущение, что Пьер-Луи Пеннек с удовольствием дополнил бы этот список еще парой пунктов. Несколько раз он прямо на это намекал.

– Могло ли это стать основанием для изменения или дополнения завещания?

– Этого я сказать не могу.

– Сам Пьер-Луи Пеннек говорил об изменениях или дополнениях?

– Он говорил об изменениях.

Дюпен записал в блокнот это слово и дважды его подчеркнул.

– Что могло содержать завещание, чтобы стать мотивом убийства? В принципе в нем нет ничего экзотического, хотя некоторые пункты удивляют.

Это был риторический вопрос. Мадам де Дени отвернулась и принялась смотреть в окно. Дюпен проследил за ее взглядом.

– Какая невероятная синева.

В кабинете снова наступило долгое молчание. Наконец мадам де Дени неопределенно повела плечами.

– Не хочу спекулировать на эту тему. Моя профессиональная обязанность – оперировать фактами и доказательствами фактов. Я работаю с документами.

Дюпен не вполне понял, что она имела в виду. Он и сам блуждал в это время в своих мыслях. На душе было неспокойно. Собственно, терпение было на пределе.

– Знаете, вы мне очень помогли. Это были очень важные сведения. Хочу выразить вам мою сердечную благодарность, мадам мэтр. Вы были очень любезны.

– Не стоит благодарности, господин комиссар. Я сделала все, что могла. Надеюсь, я смогла хоть немного прояснить ситуацию. Это ужасное преступление. Кто бы мог подумать, что в преклонном возрасте господину Пеннеку придется умереть насильственной смертью.

– Да, вы правы.

– Я провожу вас.

– Нет, нет, мадам. Не хочу вас затруднять, я прекрасно помню дорогу.

Дюпен пожал протянутую ему руку.

– Всего хорошего, господин комиссар.

– Да, и вам всего доброго. Надеюсь, что когда-нибудь мы с вами увидимся по более приятному поводу.

Мадам де Дени улыбнулась:

– Я тоже на это надеюсь.

Комиссар Дюпен понимал, что его прощание с мадам де Дени было, пожалуй, слишком поспешным. Ему надо было немного пройтись и привести в порядок мысли. Дело становилось все более запутанным. На такой стадии расследования это всегда было хорошим знаком, но в данном случае у Дюпена не было такого чувства.

Дюпен направился к отелю, свернул направо на узкую улочку и решил по ней пройти к отелю через холм. Так как эта улица не вела к реке, то туристов здесь было мало, и Дюпен мог сосредоточиться.

В завещании не было ничего сенсационного, хотя некоторые пункты вызывали удивление. Но здесь так же, как и с болезнью Пеннека, было невозможно сказать, знал ли кто-нибудь о его распоряжениях. Говорил ли он что-нибудь своим наследникам? Сын Пеннека и его жена отрицали, что им известно содержание завещания, хотя чувствовалось, что оба считают его чистой формальностью. Они знали, что свое наследство получат. Правда, это ни о чем не говорило. Фраган Делон и Франсина Лажу тоже ни о чем не догадывались. Решающим, однако, являлось не само по себе завещание: Пеннек, узнав, что скоро умрет, вознамерился изменить завещание. В каком пункте? В одном или в нескольких? Или он хотел добавить к завещанию что-то новое? Такие сведения стали бы ключом к разгадке. Но и здесь таился вопрос: не знал ли кто-нибудь о намерении Пеннека? Речь действительно может идти только о возможных изменениях, так как в распоряжениях действующего завещания нет никакого мотива для убийства. Оно должно быть несколько драматичнее. Или завещание – даже в его нынешнем виде – содержит нечто такое, что заставило кого-то убить старого Пеннека, просто Дюпен не смог этого разглядеть.

Дюпен поднялся на вершину холма. Вид отсюда открывался действительно умопомрачительный. Именно так выглядел Понт-Авен на картинах многих художников. Отсюда было видно, какая холмистая здесь местность, как извилиста долина реки, резко переходящая в ущелье фьорда. Внезапно Дюпена озарило. Он вытащил из кармана телефон и набрал номер мадам де Дени.

– Вас беспокоит Жорж Дюпен. Прошу прощения, мадам мэтр, но у меня возник еще один вопрос.

– Вы нисколько мне не помешали, господин комиссар.

– Когда господин Пеннек во вторник просил назначить встречу для того, чтобы изменить завещание, он говорил, что это очень спешно, но тем не менее назначил ее на четверг, так?

– Да, это он предложил четверг.

– То есть он говорил, что это очень спешно, но не стал назначать встречу на тот же день или по крайней мере на среду?

– Гм, нет. Как я уже сказала, он сам предложил четверг.

Мадам де Дени, задумавшись, помолчала.

– Я поняла вас. Да, вы правы, он оттянул встречу на целых три дня. На три дня отложил решение дела, которое представлялось ему неотложным – и при этом зная, что может умереть в любой момент. – Мадам де Дени помедлила, а затем продолжила: – Перед встречей со мной ему надо было уладить какое-то дело.

Дюпен уже был наслышан об уме и проницательности мадам де Дени.

– Вы наверняка очень скоро распутаете это дело, господин комиссар.

– Я не очень в этом уверен, но спасибо и до свидания, мадам мэтр.

– До свидания.

Дюпен начал спускаться с холма по узкой крутой дороге. В конце она переходила в каменную старинную лестницу, которая, петляя между богатыми виллами и живописными участками, вела к Авену. Спустившись вниз, Дюпен обнаружил едва заметную тропинку, которая, ответвляясь от улочки, шла вдоль реки и вела к ярко-красной скамейке, почти скрытой за кустарником, росшим в тополиной рощице. С дороги скамейку было практически не видно, хотя она находилась буквально в паре метров от реки, на небольшом возвышении. Дюпен сел на скамейку. Вода Авена здесь текла по камням и, низвергаясь с них, шумела, как горная речка. Шум стоял невообразимый, грохот падающей воды был слышен во всем Понт-Авене и стихал только в гавани. Этот фоновый шум был слышен в городе круглосуточно, особенно по ночам. О море здесь не напоминало ничего, тут был совершенно иной мир, и это больше всего поражало Дюпена в Понт-Авене.

Несколько минут Дюпен сидел неподвижно, потом достал телефон и набрал номер.

– Риваль?

– Господин комиссар?

– Да.

– Я очень плохо вас слышу.

– Где вы?

– Я в комиссариате, только что вернулся из Понт-Авена. Связь не очень хорошая, я все время слышу какой-то шум. Где вы находитесь?

– Сижу на берегу речки.

– На берегу речки?

– Я же сказал. Какие новости о взломе? Есть какие-нибудь следы?

– Пока нет, Реглас обещал позвонить.

– Позвоните ему еще раз сами.

– Но он… – Риваль хотел что-то сказать, но осекся.

– Мне надо поговорить с директором Общества любителей живописи. У вас есть его адрес?

– Он есть у Кадега.

– Значит, я позвоню Кадегу.

– Минутку, господин комиссар. Час назад звонил доктор Лафон. Он хотел поговорить с вами, но вы были у нотариуса, и Нольвенн соединила Лафона со мной.

Риваль знал, что комиссар всегда предпочитал сам говорить с Лафоном.

– И что?

– Четыре раны, как уже было сказано. Раны глубокие, на всю длину лезвия. Локализация: верхний отдел живота, легкое и два ранения в области сердца. Доктор Лафон говорит, что Пеннек умер практически мгновенно. Удары наносились перпендикулярно поверхности тела. Лезвие острое, ровное, длиной около восьми сантиметров.

– И что все это значит?

Дюпен никогда не был специалистом по холодному оружию.

– Это обычная длина ножевого лезвия. Возможно, это был большой карманный складной нож. В раневых каналах нет никаких следов ржавчины или грязи. Нож был чистый.

– Мы знаем, в котором часу умер Пеннек?

– Около полуночи, не позже. Но вы же понимаете, что Лафон не мог определить время наступления смерти с точностью до минуты…

– Конечно, я вовсе не настаиваю, чтобы Лафон занимался сочинительством, рискуя своей репутацией серьезного специалиста.

– Приблизительно так он мне и сказал.

– Хорошо, я все принял к сведению. Позвоните мне, если будут какие-то новости.

День снова, как и вчера, выдался на славу – настоящий летний день. Небо было ясным и безбрежным, хотя вечером на горизонте маячили темные тучи. Дюпен был уверен, что по всем признакам такая погода удержится еще пару дней.

Кадег без промедления дал ему адрес господина Бовуа. Он жил в центре городка, немного вверх по течению Авена, на одной из узких улочек, где всегда было сыро, – на Рю-Жоб-Филипп. Это был – как и почти все дома этого живописного места – красивый каменный особнячок, словно сошедший со страниц путеводителя. В узком переднем дворике росли пышные гортензии – розовые, фиолетовые, голубые, синие, красные.

Дюпен открыл калитку и уже собирался нажать кнопку звонка, когда дверь стремительно распахнулась и на пороге появился маленький толстенький человечек, окидывая гостя скептическим взглядом. Ничего примечательного в человеке не было – скудная растительность на черепе, к тому же коротко подстриженная, маленькие овальные очки, продолговатая голова.

– Комиссар Жорж Дюпен, – представился комиссар. – Здравствуйте.

– А, господин комиссар! Честь имею представиться, Фредерик Бовуа. Рад с вами познакомиться. – Он помолчал. – Жаль, что в связи с таким ужасным происшествием.

– Я пришел не вовремя?

– Нет, нет, вы нисколько мне не помешали. Я, правда, собирался пойти поесть. – Было видно, что Бовуа немного растерялся от неожиданности. – Но я живу один. Старый холостяк, что поделаешь. Буду рад, чем смогу, вам помочь. Пьер-Луи Пеннек был одним из самых видных граждан нашего города, и его потеря – большая трагедия для Понт-Авена. Такое слово здесь вполне уместно – это действительно трагедия. Он оказал нашей общине множество самых разнообразных и щедрых услуг. И я могу с гордостью сказать, что был его другом. Мы познакомились более тридцати лет назад и очень тесно сотрудничали. Он был истинным, можно сказать, великим меценатом. Но, однако, входите!

– Спасибо.

В доме было темновато, как в большинстве старинных каменных особняков. В них могло быть очень уютно – у камина, когда за окнами бушевал ветер, а с неба хлестал дождь. Но в такой солнечный день впечатление от интерьера было почти удручающим, подумалось Дюпену.

Он нерешительно потоптался на месте.

– Знаете, я, между прочим, тоже голоден. Может быть, мы поедим вместе, вы не возражаете?

Эта идея возникла совершенно внезапно. Дюпен вдруг обнаружил, что страшно проголодался. К тому же какая радость в такой день сидеть в прохладном полумраке? Господин Бовуа удивленно посмотрел на комиссара, но тут же расплылся в широкой улыбке.

– С большим, большим удовольствием. Мы пойдем к Морису, это недалеко – у мельницы. Он мой старый друг и лучший ресторатор Понт-Авена. Ну, если, конечно, не считать «Сентраль».

Бовуа дружелюбно улыбнулся.

– Согласен, господин Бовуа.

Дюпен повернулся и направился к двери, с трудом сдерживаясь от того, чтобы не побежать и скорее выбраться из дома.

Они пошли по узкой улочке мимо отеля к старой мельнице, Moulin de Rocmadec, в которой уже лет двадцать находился известный всему департаменту ресторан. Бовуа, бывший учитель, не смог отказать себе в удовольствии устроить Дюпену, у которого в животе урчало от голода, маленькую экскурсию по истории города (с гордостью и невероятным количеством прилагательных в превосходной степени). Дюпен молчал, да, собственно, ему и слова было некуда вставить.

Они наконец уселись в тени большой раскидистой липы под мельничным колесом. Обстановка была просто сказочная – липа, мельница, грохочущая по камням вода. Дюпен, оказывается, ничего не знал об истории многочисленных мельниц Понт-Авена. Задолго до появления здесь художников этот городок славился своими мельницами, а мельники снабжали мукой весь окрестный регион на протяжении столетий. Бовуа с пафосом рассказал, что муку отсюда возили до Нанта и даже до Бордо – из гавани, которая тогда была большим торговым портом.

Морис Керриу, ревностный ресторатор, и Бовуа пустились в жаркую кулинарную дискуссию – совершенно оттеснив Дюпена, – обсуждая сравнительные достоинства тарелки даров моря и филе морского петуха.

– Вам непременно надо отведать дары моря – серого петушка! Это самый вкусный моллюск во всей Бретани. Такого в Париже не увидишь. Прекрасное блюдо.

Дюпену и самому нравились серые петушки. Он мог бы сказать, что в своей любимой парижской пивной «Лютеция» регулярно ел серых петушков, причем очень свежих, предпочитая их розовым петушкам, потому что серые воплощали собой вкус всей Атлантики. С тех пор как он поселился в Бретани, Дюпен каждый сезон ел петушков. Но он не стал ничего говорить. Пришлось смириться со снисходительными улыбками бретонцев: что вы, бедняги, там видите в своем Париже, питаетесь всякими отходами и платите огромные деньги за протухших моллюсков.

– Это очень любезно с вашей стороны.

– Вот увидите, для вас это будет очень приятным открытием. Здесь все на высшем уровне.

– Господин Бовуа, вы, как я знаю, во вторник виделись с Пьером-Луи Пеннеком.

– Боже мой, да, виделся. Он был полон жизни. У меня это просто не укладывается в голове. Мы обсуждали с ним новую брошюру.

– Брошюру о колонии художников и об отеле?

– Именно так. Мы давно уже говорили о новом, дополненном издании. В первом издании все было изложено очень сжато, да и вышло оно двадцать лет назад. Сейчас о жизни художников в Понт-Авене известно намного больше. Вы понимаете, это же скандал, о них обо всех забыли – если не считать Гогена и, может быть, Эмиля Бернара. Только двадцать лет назад были буквально открыты другие художники. Среди них есть поразительные таланты. Мы здесь, в Понт-Авене, провели целое исследование на эту тему. Кто из них и где жил, кто с кем работал, кто где ел…

Бовуа хитро улыбнулся и добавил:

– У кого с кем были романы в этой наивной и целомудренной стране. Что здесь только не происходило! Если покопаться во всех этих историях…

Он осекся, вспомнив о деле.

– Так вот, я принес Пьеру-Луи новый текст. Он, кроме того, хотел посмотреть фотографии. Вы знаете, у него была небольшая, но удивительная коллекция фотографий. Она досталась ему от бабушки – Мари-Жанны. Пару фотографий она даже сделала сама.

– Фотографии отеля, сделанные во времена колонии художников?

– Да. В коллекции около сотни снимков. Среди них есть просто потрясающие экземпляры. На них представлены все великие!

Дюпен достал свой верный блокнот и что-то в нем записал.

– Где он их хранил?

– В отеле, в маленькой комнатке рядом со своим номером. Там же хранилась пара копий, которые он не мог повесить в ресторане после ремонта. Однажды он мне их показал.

– Вы не могли бы показать мне текст?

Бовуа немного смутился.

– Мой текст брошюры?

– Да.

– Конечно, конечно. Вы его получите.

– Пеннек торопился?

– С брошюрой?

– С брошюрой.

– Если он чего-то хотел, то всегда торопился.

– Вы сотрудничали с ним во многих вещах, не только в том, что касалось этой брошюры, – если меня правильно информировали.

Бовуа откинулся на спинку стула и перевел дух. Кажется, вопрос Дюпена его обрадовал.

– Вы просто обязаны больше узнать о моей работе, господин комиссар, иначе вы рискуете неправильно понять и оценить многие вещи. Если позволите, я расскажу, естественно, очень коротко.

– Буду рад вас послушать.

– Не хвастаясь, должен сказать, что музей под моим руководством добился прямо-таки поразительных успехов. Я возглавил его в 1985 году. Именно я устроил в нем постоянно действующую выставку и упорядочил каталог картин, не говоря уже о значительных закупках новых полотен. Сейчас в музее больше тысячи картин. Вдумайтесь – тысячи! И пусть даже мы не можем выставить их все, министерство культуры в 2002 году объявило нас музеем государственного значения, а это несомненное признание моей работы, моих заслуг. С самого начала моей деятельности я ощутил поддержку и заботу со стороны Пьера-Луи. Он был членом всех организованных и учрежденных мной объединений – в Ассоциации друзей музея Понт-Авена. Одно время он был даже вице-президентом этой ассоциации.

Появился Морис Керриу с блюдом даров моря, бутылкой белого сансерского вина и бутылкой минеральной воды «Бадуа». Дюпен мысленно нашел такой обед несколько расточительным. Ресторатор красиво расставил блюда и бутылки на столе. Пауза затягивалась.

– Вы остановились на объединениях.

– Да, как я уже сказал, несмотря на свою занятость делами отеля, господин Пеннек находил время и уделял внимание ассоциациям Понт-Авена и, в частности, музею. Прежде всего я должен, конечно, упомянуть, что вплоть до прошлого года он являлся председателем общества «Бретонский меценат» – общества, объединяющего всех меценатов нашего музея. Надо сказать, что у нас много выдающихся меценатов. Без них мы никогда не смогли бы добиться того, что нам удалось сделать, хотя, естественно, нас поддерживают также городские власти, община, департамент и даже региональный парламент. На средства ассоциации «Меценат» мы смогли переоборудовать в музей заднюю часть отеля «Жюли» и заключить договор с архитектурным бюро Конкарно о возведении пристройки к отелю. Возможно, вы об этом уже знаете.

– Да, это мне известно.

– Все наши блистательные приобретения были сделаны таким же образом. Но вы наверняка слышали и об этом.

Бовуа пытливо посмотрел в глаза Дюпену.

– Я бы хотел узнать, какие взносы – и на что конкретно – делал лично Пьер-Луи Пеннек, – произнес вместо ответа Дюпен. Его уже начало раздражать самовосхваление Бовуа.

По лицу Бовуа скользнула тень разочарования.

– Суммы были разными. Иногда речь шла об очень небольших взносах – например, на выставочные плакаты. Иногда суммы были и большими.

– Вы не могли бы сказать, насколько большими?

– Речь, собственно, может идти о двух пожертвованиях. Например, три тысячи евро на организацию радиорекламы нашей выставки. Мы будем…

– Насколько велика была вторая сумма?

– Ну, она была существенно больше. Речь шла о деньгах для музея. Нам нужны были новые кондиционеры для выставочных залов. Понимаете, мы не могли без них выставлять самые ценные картины.

– Что значит «существенно больше»? – Дюпен начал терять терпение.

– Восемьдесят тысяч евро.

– Восемьдесят тысяч евро?

– Современные кондиционеры и их установка стоят очень дорого. Требовалось даже кое-что перестроить. Недостающие деньги нам великодушно выделила фирма «Армор-Люкс» – вы, наверное, знаете эту бретонскую текстильную фирму, с их фирменными полосатыми джемперами.

Естественно, Дюпен знал эту фирму – ее знала вся Франция.

– Пьер-Луи Пеннек был знаком с владельцем «Армор-Люкс» и помог в получении средств от этой фирмы. Она заплатила недостающую для выполнения реконструкции сумму.

– Вероятно, это была еще бо́льшая сумма. Вы можете сказать, какие суммы в последние годы, или даже десятилетия, тратил Пеннек? Я имею в виду только траты на музей.

– О, это трудно сказать, надо подумать.

Бовуа почесал нос и задумался. Эта тема была ему явно неприятна.

– Вероятно, за последние пятнадцать лет он пожертвовал в общей сложности триста тысяч евро. Наше художественное объединение как раз и существует пятнадцать лет. Собственно, до этого существовало еще одно объединение, но им из рук вон плохо руководили. Господин Обер…

– Вы сказали – триста тысяч евро?

– Ну, я не могу назвать точную сумму. Это приблизительная цифра.

– Но это вполне ощутимые пожертвования.

– В сумме – да. Все отдельные пожертвования складываются. Но восемьдесят тысяч евро – это, если мне не изменяет память, было самое большое единовременное пожертвование.

– На какие цели были израсходованы другие взносы?

– О, на все расходы у нас есть очень подробная документация. Можете посмотреть сами, если заглянете в нашу бухгалтерию.

В тоне Бовуа прозвучало легкое негодование.

– Я хочу знать, на какие проекты пошли эти деньги?

– На ремонт отеля «Жюли», перестройку этого здания под музей. Если бы вы знали, сколько стоит переоборудование и ремонт старинных домов. Одни только новые полы в трех помещениях, теплоизоляция, шумоизоляция, я мог бы…

– Мне думается, смерть Пьера-Луи Пеннека станет тяжелым ударом для Общества любителей живописи. У вас наверняка не так много поклонников, готовых столь щедро вас поддерживать.

– Да, это действительно так – их немного. Однако, с другой стороны, нам не на что жаловаться. Мы можем обратиться за помощью к ряду региональных предприятий, а не только к частным лицам. Но вы правы, это большая потеря для нашего общества. Пьер-Луи Пеннек был очень щедрым человеком!

– Я уверен, что господин Пеннек и после своей смерти будет поддерживать вас.

Дюпен понимал, что довольно неуклюже сформулировал свою мысль. Но его очень интересовало, знал ли Бовуа о возможном изменении завещания Пеннека. Он не мог задать этот вопрос прямо, и поэтому такая формулировка была как раз очень кстати.

– Вы хотите сказать, господин комиссар, что он упомянул нас в своем завещании?

Дюпен не предполагал, что Бовуа окажется способным на такую прямоту.

– Да, по сути, я имел в виду именно это.

– Об этом, господин комиссар, мне ничего не известно. Сам господин Пеннек ничего мне об этом не говорил. Ни разу. Мы никогда с ним об этом не говорили.

Раздалась причудливая мелодия мобильного телефона. Бовуа порылся в кармане своего просторного пиджака.

– Алло?

Он заговорщически подмигнул Дюпену.

– А-а, я понял. Поезжайте.

Некоторое время Бовуа внимательно слушал своего телефонного собеседника, потом внезапно заговорил довольно резким тоном:

– Нет, мне так не кажется. Абсолютно не кажется. Я не стану этого говорить. До свидания.

Он нажал кнопку отбоя и как ни в чем не бывало продолжил:

– Это было бы, конечно, большой удачей – если можно так говорить в этой ситуации. Однако для нашего дела это было бы очень большой удачей. Но я об этом ничего не знаю. Ничего не знаю о содержании его завещания.

Он несколько раз моргнул.

– Поэтому я на это не надеюсь – хотя и ничего не знаю.

Бовуа мастерски разыграл эту карту. Хотя кто знает, подумал Дюпен, может быть, он говорит правду.

– Что еще вы можете о нем сказать?

Бовуа изобразил искреннее недоумение.

– Я хочу сказать, не заметили ли вы чего-то необычного в поведении господина Пеннека во время вашей встречи во вторник. Может быть, он выглядел не так, как всегда? В таком деле любая мелочь может оказаться важной.

– Нет.

Ответ последовал без задержки.

– Может быть, он неважно выглядел, может быть, ему нездоровилось?

– Нездоровилось?

– Да.

– Нет. Я хочу сказать, что не заметил в его облике ничего особенного. Но вы же понимаете, что он был очень стар. Он сильно сдал за последние два года. Однако рассудок его оставался ясным, и мыслил он очень здраво. Вы имеете в виду что-то определенное?

Дюпен не рассчитывал на иной ответ.

– Вы знакомы со сводным братом Пьера-Луи Пеннека?

– С Андре Пеннеком? Нет, не знаком. Я знаю только, что он существует. Бывал он здесь очень редко. Я сам живу в Понт-Авене тридцать лет, переехал сюда из Лориента и поэтому не знаю всей истории. Когда я приехал в Понт-Авен, Андре Пеннек уже покинул Финистер. Я знаю только, что у братьев были не безоблачные отношения, что-то очень личное, как мне кажется.

– Вы знаете, как он относился к своему сыну?

– Об этом я тоже не могу судить. Видите ли, Пьер-Луи Пеннек был очень сдержанным человеком, порядочным, с твердыми принципами. Он никогда не рассказывал о своих отношениях с людьми, если эти отношения были плохими. О его отношениях с сыном люди говорили много, как это всегда бывает в деревнях.

– Да? И что же говорили люди?

– Не стоит обращать внимания на сплетни.

– Я не собираюсь обращать на них внимание, но мне было бы очень полезно знать, что о них говорили, разве не так?

В глазах Бовуа вдруг мелькнуло веселое одобрение.

– Говорили, что он был несчастлив из-за своего сына.

– Вот как?

– На самом деле я могу себе представить, что… Ах, знаете, ясно было одно, и ясно сразу, при первом взгляде – это то, что в Луаке Пеннеке не было ни грана достоинств семейства Пеннеков. Он не стремился ни к чему великому, не хотел творить великое. Оказывается, достойные черты наследует не каждое следующее поколение.

– И вы говорите, что это было ясно всем?

– О да, это было ясно и понятно всем, у кого есть глаза. Это очень печально, но в деревне все с этим примирились, в том числе и я.

– Здесь, в деревне?

– Да. Деревня – это очень узкое сообщество. Вам этого не понять. Не надо думать о тех немногих летних неделях, когда здесь полно чужих, незнакомых людей. Подумайте об остальных временах года. Мы остаемся наедине с собой. Мы все здесь – против воли – очень близки друг другу. Все очень многое знают друг о друге. Это накладывает на жизнь свой неизгладимый отпечаток.

– Он ссорился с сыном, у них были какие-то разногласия, конфликты?

– О нет, такого между ними никогда не было. Никогда, насколько я знаю.

Бовуа досадливо поморщился.

– Люди много говорили о его сыне?

– Раньше да. Но постепенно сплетни стихли. Мнение устоялось.

– Какое мнение?

– Что он не настоящий Пеннек.

– Он знал, что о нем говорят земляки?

– Косвенно, конечно, он это чувствовал. У него разваливалось все, за что бы он ни брался.

– Но почему тогда Пьер-Луи Пеннек завещал отель ему?

– Он это сделал? В самом деле?

– Вы этого не допускали?

– Нет, конечно, допускал. Более того, я был в этом уверен.

На лице Бовуа отразилось нечто вроде ужаса.

– Думаю, иной возможности у старика Пеннека, собственно говоря, и не было. Пьер-Луи Пеннек никогда, ни в какой ситуации не пошел бы на скандал, а это был бы жуткий скандал – жуткий во всех отношениях. Я имею в виду, если бы он завещал отель кому-то другому.

– Кто еще мог бы, по-вашему, руководить отелем?

– Никто. Вот что я скажу: отель «Сентраль» носит одну фамилию и эта фамилия – Пеннек. Для Пьера-Луи семья, традиция были святыми понятиями. Хозяин «Сентраля» – не Пеннек? Это было бы просто немыслимо. Пьер-Луи Пеннек был очень умным человеком. Он привлек к руководству мадам Мендю, которой было предназначено стать преемницей мадам Лажу в управлении отелем, естественно, под руководством сына Пьера-Луи и в его духе.

Бовуа явно чувствовал себя не в своей тарелке и очень хотел сменить тему.

– Все это очень сложно.

– Да, это очень сложно, господин комиссар, и не обо всем можно говорить. Думаю, что я и так уже слишком много сказал вам.

– У вас были какие-то еще совместные проекты? Я имею в виду ваши с Пьером-Луи Пеннеком проекты.

– Мы обсуждали очень многие вещи, когда встречались, но в последние годы не говорили ни о чем конкретном. Я хочу сказать, что никаких конкретных общих планов у нас с ним не было, если не считать маленькой фотовыставки. Да, вот об этом мы подумывали всерьез. Речь шла о тех фотографиях, о которых я вам рассказывал. Пеннек очень хотел их выставить.

– Вы говорили об этом во вторник?

– Да, коротко коснулись и этого. Я сказал ему о выставке, но он не стал углубляться в эту тему. Во вторник речь шла о брошюре, это казалось ему очень важным. Кроме того, мы говорили о будущем ремонте музея.

– Вы договорились с Пеннеком о следующей встрече?

– Да, мы должны были встретиться вечером в понедельник. Мы всегда договаривались незадолго до встречи.

– И он не показался вам каким-то другим, не таким, как обычно?

– Нет, он, как всегда, был полон энергии и нетерпения.

Честно говоря, Дюпен не знал, как вести беседу дальше. Правда, узнал он уже довольно много. Бовуа казался ему комическим персонажем, тщательно играющим какую-то свою роль. Но самым главным было другое: что-то начало грызть Дюпена изнутри. Это неотчетливое ощущение преследовало его с утра и с каждым часом становилось все сильнее, особенно теперь, после разговора с Бовуа. Он не знал, в чем суть дела, но это чувство сильно его донимало и тревожило.

Тем временем с морским петухом было покончено. Блюдо было действительно изысканным и очень вкусным. Дюпен ел с большим удовольствием. Самым пикантным был горьковатый, но очень нежный вкус плотного белого мяса. Горчинка оставалась после искусной разделки, подумалось Дюпену. Они с Бовуа выпили по второму стакану сансерского, хотя Дюпен не хотел много пить.

– Так, теперь нам надо обсудить с Морисом десерт, – заговорил Бовуа после недолгой паузы.

– О, десерт уже без меня. Все было на самом деле просто превосходно, но, к сожалению, у меня еще очень много дел.

– Вы упускаете большое удовольствие, господин комиссар.

– В этом я абсолютно уверен, но мне действительно пора идти. Но вы, естественно, оставайтесь и наслаждайтесь десертом.

– Хорошо, если вы мне приказываете.

Бовуа от души, искренне рассмеялся.

– Ну, значит, я остаюсь. Мы, пенсионеры, заслужили отдых.

– Я благодарю вас, господин Бовуа, вы очень мне помогли.

Дюпен был страшно рад отделаться наконец от Бовуа.

– Надеюсь, в расследовании вам будет сопутствовать успех.

– Спасибо, до свидания.

Дюпен встал, пожал руку господину Бовуа и уже сделал два шага, когда вдруг вспомнил, что забыл расплатиться. Он обернулся и увидел приветливую улыбку на лице Бовуа.

– Я с радостью расплачусь, господин комиссар, ведь вы – мой гость.

– Нет, нет, я не могу принять такую любезность, я…

– Тем не менее я настаиваю.

– Ну хорошо. Еще раз спасибо вам за все, господин Бовуа.

– Рад был помочь, до свидания.

– Хорошего вам дня.

Дюпен быстрым шагом покинул ресторан.

Было половина четвертого. Сейчас Пеннеки находятся у мадам де Дени. Дюпен хотел еще раз поговорить с супругами. У нотариуса они наверняка пробудут недолго, и комиссар решил навестить их дома, ближе к вечеру. У него еще оставалось время позвонить в пару мест, и Дюпен решил пойти к своей заветной скамье, чтобы посидеть и подумать, тем более что идти было недалеко.

Снова здесь было совершенно безлюдно. Подойдя к скамье, Дюпен остановился у самой воды и принялся смотреть на быстрину. Среди камней резвились две форели. Если на минуту забыть о том, что находишься в паре метров от Атлантики, то можно было подумать, что ты сейчас в маленькой деревеньке, откуда родом был отец Дюпена, – на другом конце Франции, у самого подножия гор Юры. Ему и раньше не раз приходила в голову эта мысль. Ду была такой же маленькой речушкой там, как здесь Авен. Атмосфера в городке была абсолютно такой же, непостижимо похожей. Его отец, Гаспар Дюпен, очень любил тот маленький городок, хотя и жил в Париже и был женат на Анне, дочери состоятельных парижских буржуа, парижанке до мозга костей, до сих пор готовой скорее умереть, чем покинуть Париж. В семнадцать лет Гаспар уехал из своей деревни, где проживала сотня душ обоего пола, и поселился в Париже, где поступил на службу в полицию. Он быстро выдвинулся, дослужившись до чина старшего комиссара. Дюпен плохо его помнил – отец умер от инфаркта в сорок один год, когда Жоржу было всего шесть. Но он хорошо помнил, как они с отцом ловили форель в речке Ду.

Дюпен понял, что сильно расчувствовался и отвлекся. Сунув руку в карман, он достал телефон. Риваль ответил сразу:

– Господин комиссар?

– Я только что отобедал с Бовуа.

– И что?

– Пока ничего определенного сказать не могу.

– Очень забавный старый хрыч, как мне кажется. Но небезопасный. Вот что я хотел вам сообщить: супруги Пеннек хотят поговорить с вами. Они звонили незадолго до полудня и потребовали встречи с вами. Побывал здесь и мэр Понт-Авена, господин Гойяр. Вам, кроме того, пытался дозвониться префект. Говорил, что это срочно.

– Что вы имеете в виду, говоря «небезопасный»?

– Я… я очень плохо вас слышу. У вас очень шумно. Вы опять сидите у реки?

Дюпен вместо ответа еще раз, громче, повторил вопрос.

Риваль задумался.

– Сам не знаю, – произнес он наконец.

Дюпен нервно провел ладонью по волосам. Он понимал, что, учитывая, каким тоном произнес Риваль эту фразу, не было никакого смысла переспрашивать. Он и сам испытывал непонятную тревогу. Каждый раз, когда им приходилось сталкиваться с трудным случаем, возникали такие загадочные фразы, объяснить которые было невозможно. Дюпен не мог отрицать, что они – непроизвольно – оказывали на психику какое-то сверхъестественное действие.

– Как дела у вас с Кадегом?

– Мы работаем с телефонным списком, с исходящими и входящими звонками номера отеля. Мы распределили все звонки по направлениям, расстояниям и регионам. Две трети были в Понт-Авен и регион. В регионе большая часть звонков в Кемпер и Брест. Много частных звонков в Париж. Вероятно, это звонки гостей. В «Сентрале» большинство постояльцев – парижане. Есть и еще несколько звонков в Париж. Три звонка в министерство туризма, три звонка в компанию, производящую кухонное оборудование. Два звонка в музей Орсэ.

– В министерство туризма и в музей Орсэ?

– Да.

– Что это за звонки?

– Пока мы этого не знаем.

– Постарайтесь выяснить. Мне хотелось бы знать, кто звонил туда из отеля и зачем.

Дюпен хорошо знал музей Орсэ. Одна из его подруг долгое время там работала. Теперь она жила в Арле. Когда-то он любил бывать в том музее.

– Когда звонили в музей?

– Оба раза во вторник утром. Первый звонок в половине девятого, второй – около половины двенадцатого.

– Хорошо. Я скоро приеду в отель, но сначала мне надо навестить Пеннеков. Реглас не сообщил ничего нового по поводу взлома?

– Ну, пока он ничего не обнаружил. Во всяком случае, в помещении нет никаких следов. Реглас считает, что, возможно, это была злая шутка или отвлекающий маневр.

– Чушь какая-то. Кто-нибудь был сегодня в ресторане?

– Нет, ключи есть только у меня и у Кадега. Ну и, естественно, у вас.

Возникла пауза. Риваль уже привык к тому, что Дюпен мог отключиться не попрощавшись, когда считал, что разговор окончен.

– Вы еще здесь, господин комиссар?

Дюпен ответил не сразу.

– Я хочу еще раз осмотреть ресторан.

Дюпен очень решительно произнес эту фразу, хотя обращался скорее к себе, нежели к Ривалю.

– Что я должен делать?

Снова повисла долгая пауза, и прежде чем Риваль успел еще раз осведомиться, здесь ли комиссар, он действительно отключился.

– Да, прошу вас…

Дверь открыла мадам Пеннек. Она стояла на пороге, с каким-то укором глядя в глаза Дюпену. Он вдруг понял, что у него нет никакого плана разговора – не мог же он прямо с порога спросить, как прошло вскрытие завещания.

– Инспектор Риваль сказал мне, что вы выразили желание поговорить со мной.

Мадам Пеннек взяла себя в руки.

– Да, конечно. Мы очень этого хотим. Правда, муж только что прилег – он устал и неважно себя чувствует. Я сейчас его позову, подождите, пожалуйста, в салоне.

Это было уже знакомо Дюпену. Через пару минут на лестнице появился Луак Пеннек.

– Господин комиссар? Как хорошо, что вы пришли.

Пеннек на самом деле выглядел ужасно. Он осунулся, глаза покраснели.

– Нисколько в этом не сомневаюсь.

Пеннек бросил взгляд на жену.

– Естественно, в первую очередь мы хотим знать, как продвигается расследование, намечается ли прогресс? Вы что-нибудь прояснили относительно ночного взлома?

– Расследование продвигается, могу вас в этом уверить, господин Пеннек. Но пока, к сожалению, полной картины преступления мы себе не представляем. Расследование поэтому немного затягивается. Чем больше мы узнаем, тем более сложным представляется это дело.

Дюпен сделал паузу.

– Что же касается разбитого окна и взлома, то по этому поводу мы пока ничего сказать не можем.

– Да, могу себе представить ваше положение. Теперь на вас свалилось еще и это. – Пеннек тщетно попытался улыбнуться.

– Что делать, такова наша работа.

– Да, и еще одно, – чуть сдавленным голосом произнесла мадам Пеннек. – Как продвигается ваша работа в отеле? Мы имеем в виду оцепление, опечатанные двери и все такое. Вы, конечно, понимаете, что для нас это страшное неудобство. Начинается пик туристического сезона. Мой муж теперь отвечает в отеле за все, – она едва заметно пожала плечами, – то есть я хочу сказать, что вы со своей стороны должны понять, что он хочет адекватно исполнять обязанности, возложенные на него этим страшным поворотом судьбы.

– Естественно, мадам Пеннек, я очень хорошо вас понимаю. Если вы мне подробно расскажете, что именно вы имеете в виду, то, вероятно, я смогу вам чем-то помочь.

– Когда нормализуется обстановка в отеле? Мы не можем в разгар сезона обходиться в отеле без ресторана. Гости с полным правом хотят отведать кухню «Сентраля». Кроме того, гости и завтракают в ресторане. Все дело только в наших постояльцах.

– Вы хотите знать, когда мы закончим осмотр места преступления?

Дюпену были до тошноты знакомы подобные претензии. Вечно одно и то же.

– Трудно сказать, – продолжил он. – Расследование убийств иногда затягивается, и не по нашей вине.

Катрин Пеннек, видимо, хотела что-то сказать, но передумала, дав Дюпену возможность говорить дальше.

– Скажите, завещание вашего отца и вашего свекра, мадам Пеннек, соответствовало вашим ожиданиям?

Неожиданный вопрос Дюпена прозвучал как гром с ясного неба. Мадам и месье Пеннек раздраженно посмотрели на комиссара. В себя они пришли не сразу. Первой взяла себя в руки и заговорила мадам Пеннек:

– Вы уже знаете содержание завещания?

– В случаях подобных убийств ознакомление с завещанием – это один из первых шагов полицейского расследования.

– Да, да, конечно.

Мадам Пеннек задумалась, но Луак Пеннек сохранил полнейшее спокойствие.

– Вы, господин комиссар, можете, конечно, себе представить, что мы ожидали несколько иных распоряжений – я не собираюсь этого отрицать. Однако, по существу дела, мы ожидали именно этого. Во всяком случае, мы с отцом не раз обсуждали будущее отеля, и я знал, что именно мне придется его унаследовать.

– Да, это суть завещания. – Голос мадам Пеннек едва заметно дрогнул, но она сумела сдержать эмоции. – Я могу ответить вам, что мы, естественно, исходили из того, что все недвижимое имущество моего свекра тоже перейдет к нам. Думаю, мы имели полное право этого ожидать, – произнесла мадам Пеннек.

– Конечно, вы абсолютно правы. Как вы считаете, что побудило вашего свекра оставить часть недвижимого имущества – а это большая ценность – мадам Лажу, господину Делону и Обществу любителей живописи?

– Мой свекор был очень щедрым человеком, человеком, для которого, помимо семьи, очень многое значили и его друзья.

Луак Пеннек решил поддержать жену:

– Вы, конечно, понимаете, что имеет в виду моя жена. Моему отцу были дороги его дружеские связи и, естественно, его работа – отель, традиции, художники и все такое. Поэтому понятно, что он позаботился о них в своем завещании. Мы уважаем его последнюю волю: его завещание полностью отражает характер и дух моего отца.

Они оба не могли скрыть как раздражения, которое вызывало у них завещание, так и попыток сохранить хорошую мину. Но тем не менее Дюпен прекрасно видел, что никакого потрясения они не испытывали. Скорее им было просто неприятно.

– Конечно, конечно. Я прекрасно вас понимаю. Да, кстати, вы продолжаете заниматься медом?

Вопрос, как обычно у Дюпена, последовал совершенно неожиданно.

– Мы, собственно, даже не начинали им всерьез заниматься.

Мадам Пеннек поспешила перебить мужа:

– Мы довольно долго обдумывали этот вопрос. Конечно, это мог быть очень прибыльный бизнес, но в конечном итоге мы отказались от этой мысли. Мед отнял бы у нас все силы и время. Им надо заниматься серьезно – если уж заниматься, но нам с самого начала было ясно, что настанет день, когда мужу придется взять на себя ответственность за отель.

– Но у вас уже было складское помещение.

Пеннеки удивленно воззрились на Дюпена.

– Вы имеете в виду отцовский сарай?

– Да, на участке, где живет господин Делон.

Эта фраза неуместно резко сорвалась с уст комиссара.

– Вы правы. Это строение идеально подходило для складского помещения. Мы действительно хотели устроить там склад.

– Вы не можете сказать, было ли что-то сильно удручавшее вашего отца?

Луак и Катрин Пеннек недоуменно посмотрели на Дюпена. Вопрос, вероятно, показался им слишком абстрактным и общим.

– Что вы имеете в виду? – спросил Луак Пеннек.

– Было ли какое-то обстоятельство, сильно занимавшее вашего отца?

– Я не понимаю, что вы хотите этим сказать, господин комиссар. Отель был целью и смыслом жизни отца. Отель – это единственное, что его все время занимало и заботило.

– Я имею в виду другое.

– Что именно?

– Об этом я хочу спросить вас.

Наступило молчание.

– Вы знали, что у вашего отца больное сердце?

– Больное сердце?

– Да, у него было серьезное заболевание сердца.

– Нет. Что все это значит? Что значит: больное сердце?

– Ему оставалось очень недолго жить.

– Моему отцу оставалось недолго жить? Откуда вы это знаете?

Лицо Пеннека стало бледным как полотно. Казалось, он был глубоко потрясен услышанным.

– Сокровище мое, успокойся. Он уже умер, и теперь ему уже ничто не грозит.

До мадам Пеннек только теперь дошел мрачный комизм произнесенной ею фразы.

– Я хотела сказать, – смущенно пробормотала она, – что все это просто ужасно.

Она умолкла и положила ладонь на щеку мужа.

– Вчера мне сказал об этом доктор Гаррег. Понимаете, иногда приходится нарушать врачебную тайну. Доктор Гаррег в понедельник осматривал вашего отца и предложил ему экстренную операцию, но отец никому об этом не рассказал.

– Господин комиссар, – заговорила мадам Пеннек, снова опередив мужа, – господин Пеннек был удивительным человеком, но большим оригиналом. Он никого не хотел обременять своими неприятностями. Вероятно, не хотел никого расстраивать. Слабое сердце не редкость у старых людей, и они своими жалобами не хотят лишь усиливать страдания.

– Естественно, вы правы, мадам Пеннек. Но мне казалось, что для вас обоих было очень важно знать правду о состоянии здоровья вашего отца и свекра.

Катрин Пеннек пристыженно опустила голову.

– Да, да, конечно.

– Благодарю вас за откровенность, господин комиссар. Отец сильно страдал? Я имею в виду, он мучился от болей?

– Вам самим не казалось, что его что-то беспокоит? Вы ничего не замечали?

Пеннек окончательно растерялся.

– Нет, я не замечал в нем ничего особенного. Да, иногда он выглядел утомленным, но это все.

– Но послушайте, ведь ему был уже девяносто один год. В таком возрасте люди подчас действительно легко устают. Конечно, он сдал за последние несколько лет.

Пеннек неодобрительно покосился на жену.

– Я только хотела сказать, что человек в девяносто один год устает быстрее, чем в восемьдесят или семьдесят лет, и это вполне нормально. Тем не менее он был в очень хорошей форме – для своего возраста, конечно. У него не было никаких телесных недомоганий; во всяком случае, они не бросались в глаза. За последнее время он не выглядел хуже, чем обычно.

Пеннек облегченно закивал головой.

– Я поговорю на днях с доктором Гаррегом. Я хочу знать, что же на самом деле происходило с отцом.

– Очень хорошо вас понимаю, господин Пеннек.

Возникла долгая пауза, и Дюпен был рад ей – она позволила ему привести в порядок мысли. Он достал блокнот и перелистал его, как будто ища нужную запись.

– Хочу еще раз спросить вас: не замечали ли вы в последнее время чего-то необычного в облике и поведении вашего отца? Вы же виделись на этой неделе. О чем, кстати, вы говорили?

– Как всегда, о разных вещах – о рыбе, о появлении косяков макрели, о лодке, об отеле. Говорили о начале сезона. Это всегда было его главной темой – начало нового сезона.

– Он считал начало хорошим?

– Отец был уверен, что сезон будет удачным. Правда, в связи с кризисом нам, конечно, придется смириться и с некоторыми убытками.

– Убытки при кризисах касаются обычно дешевых отелей, а не дорогих, господин комиссар, – поспешила добавить мадам Пеннек.

– Вы участвовали в благотворительной деятельности вашего отца?

– Думаю, что… Видите ли, насколько я понимаю, он никого не посвящал в эти дела. Он считал благотворительность, меценатство своим личным долгом. Кроме того, покровительство искусству доставляло ему истинное удовольствие.

– Вам известно, что в данном случае речь шла о довольно крупной сумме, которую он завещал на деятельность Общества любителей живописи и на реконструкцию музея?

– Пьер-Луи Пеннек был великим меценатом.

Мадам Пеннек произнесла эту фразу с невероятной патетикой в голосе.

– О какой сумме идет речь? – осторожно поинтересовался Луак Пеннек.

– Конкретный размер ее мне неизвестен, но пожертвование довольно значительное.

– И вы не имеете представления даже о размере суммы?

Задавая этот вопрос, мадам Пеннек непроизвольно подалась вперед.

– Этого я вам сказать не могу. – Дюпен был уверен, что они уже задали себе вопрос: не придется ли вычесть сумму пожертвований из наследства?

– О чем вы еще беседовали с отцом во время вашей последней встречи, господин Пеннек?

– О всяких мелочах, касающихся отеля.

– Что вы имеете в виду под мелочами? – спросил Дюпен.

– Отец постоянно рассказывал мне о делах отеля. Говорил, что собирается делать. Например, на этот раз речь шла о замене телевизоров в номерах. Телевизоры, которые стоят там сейчас, уже давно устарели. Отец хотел закупить новые телевизоры с плоским экраном. Телевидение он ненавидел всеми фибрами души и считал, что новые аппараты по крайней мере будут занимать меньше места. Если учесть, что менять телевизоры он предполагал во всех номерах, то, значит, речь шла о больших вложениях.

– Вы говорили об этом во время последней встречи?

– Да, и об этом тоже.

– Что значит: вы говорили об этом?

– Мне непонятен ваш вопрос.

– Я хочу спросить: он просто рассказывал вам об этом или вы совместно обсуждали этот вопрос?

– Сначала он мне рассказал о своих планах, а потом мы вместе их обсудили.

Он вопросительно посмотрел на Дюпена, словно спрашивая комиссара, верный ли был дан ответ.

– А было ли что-то очень важное, очень значительное, что не давало покоя вашему отцу?

Теперь отреагировала мадам Пеннек, причем довольно резко.

– Вы уже спрашивали об этом. Нет, мы ничего такого не замечали.

– Но это же вполне естественно – снова и снова обдумывать какую-то важную вещь. Когда человек сильно взволнован или переживает, он может многое забыть и не сразу вспомнить.

Дюпен порадовался за Пеннека, который, казалось, наконец обрел собственный голос.

– Нет, я не знаю ни о каких делах, которые бы целиком владели помыслами отца. Конечно, теперь я понимаю, что его сильно тревожило здоровье, и, видимо, не только в последние дни, но и в последние недели и месяцы. Во всяком случае, с тех пор, как ему поставили диагноз. Можно себе представить, как сильно все это его расстроило.

Слушая Пеннека, Дюпен вдруг ощутил сильное беспокойство. Он снова почувствовал нечто темное, невыразимое, что уже поднялось в его душе, когда он разговаривал с Бовуа.

– Думаю, наша беседа была очень полезной и плодотворной. Вы очень мне помогли. Господин Пеннек, мадам Пеннек.

Дюпену захотелось уйти. Он решил обдумать все улики, проанализировать все данные, прощупать все следы. Пеннеки, кажется, тоже были рады такому неожиданному окончанию беседы.

– Само собой разумеется, господин комиссар. Мы хотим вам помочь, насколько это в наших силах. Если мы вам понадобимся, то не медлите и приходите, мы всегда будем рады вам помочь.

Мадам Пеннек согласно кивала. По ее лицу было видно, что она испытывает огромное облегчение. Все трое, как по команде, одновременно встали.

Луак Пеннек счел нужным добавить:

– Мы хотели бы от всего сердца поблагодарить вас за самоотверженную работу! Прошу вас, простите нас за нашу временами слишком бурную эмоциональную реакцию. Мы…

– О чем вы говорите, господин Пеннек, это понятно и объяснимо. Напротив, это я испытываю угрызения совести. Мне приходится донимать вас в часы траура по близкому человеку. С моей стороны, как я уже сказал вам вчера, это чрезмерные требования.

– Нет, нет, господин комиссар, вы все делаете правильно.

Мадам Пеннек тем временем уже открыла входную дверь.

– До свидания, мадам, до свидания, месье.

– До свидания, господин комиссар. Нисколько не сомневаюсь, что скоро мы увидимся снова.

Дюпен вдруг остановился на пороге.

– Да, вот еще что, господин Пеннек…

Супруги Пеннек вопросительно посмотрели на комиссара.

– Сущий пустяк. Мы не могли бы встретиться завтра, в первой половине дня, в отеле? Было бы неплохо, если бы вы мне кое-что показали.

– В отеле? Да, конечно, но что… Я хочу сказать, что вы хотите там увидеть?

– Пока не могу сказать ничего определенного. Я бы хотел вместе с вами просто пройти по отелю и спокойно его осмотреть.

Было заметно, что это предложение не вызвало восторга у Луака Пеннека.

– Конечно, конечно, господин комиссар. В одиннадцать часов нам надо быть в похоронном бюро, а потом я полностью в вашем распоряжении. Мне и без того надо кое-что сделать в отеле.

– Очень хорошо, благодарю вас. Итак, до завтра.

– До завтра.

Когда Дюпен пришел в отель, там его уже ждали Кадег и Риваль. Риваль стоял на улице и курил. Делал он это весьма редко. За последние несколько лет Дюпен видел Риваля курящим три или четыре раза. Кадег, небрежно опираясь на косяк, стоял в дверях. Вид у него был довольно угрюмый. Увидев подходившего комиссара, Кадег сразу заговорил:

– Господин комиссар, я должен…

– Я хочу побыть в ресторане. Один.

– Нам надо обсудить пару неотложных вещей. Должен обратить ваше внимание на то, что…

– Мы все обсудим, Кадег, но позже.

– Мы…

– Не сейчас.

– Но, господин комиссар…

Дюпен не стал тратить время на разговоры и просто прошел в отель мимо Кадега. Риваль, глубоко затянувшись, повернул голову ему вслед, но не сдвинулся с места. Дюпен прошел в вестибюль, достал из кармана ключ и открыл дверь ресторана. Но Кадег решил не отступать. Он последовал за Дюпеном.

– Мы…

– Не сейчас, Кадег!

В голосе Дюпена послышалось раздражение. Он вошел в ресторан, закрыл дверь, дважды повернул ключ в замочной скважине и тотчас забыл о Кадеге.

В ресторане было очень тихо. Звукоизоляция действительно была превосходной. Было слышно лишь тихое, монотонное жужжание кондиционера. Надо было прислушаться, чтобы уловить этот звук. Дюпен осмотрелся. Пройдя несколько шагов, он остановился и медленно, очень внимательно осмотрел стены и потолок. Самого кондиционера видно не было, должно быть, агрегат находился в соседнем помещении – возможно, на кухне. В потолке, на расстоянии приблизительно двух метров друг от друга, находились вентиляционные щели, прикрытые алюминиевыми полосками. Должно быть, кондиционирующая установка и в самом деле была очень мощной, да и строительные работы при переоборудовании помещения обошлись, судя по всему, очень недешево.

Дюпен прошел в середину помещения и принялся внимательно рассматривать висевшие на стенах картины. Приблизительно их было двадцать пять, может быть, тридцать картин таких известных художников местной колонии, как Поль Серюзье, Лаваль, Эмиль Бернар, Арман Сеген, Якоб Меир де Хаан и, естественно, Гоген. Были здесь и картины неизвестных Дюпену мастеров. Когда-то, довольно давно, Дюпен слышал одну потрясающую историю – ее рассказала ему Жюльетта. Она тогда была студенткой «Школы изящных искусств», и изучали они там историю искусств. Когда они отдыхали в Коллиуре и Кадакесе, Жюльетта рассказала ему одну невероятную, но правдивую историю. Дюпен не спешил и внимательно разглядывал картину за картиной.

Дюпен пробыл в ресторане и баре три четверти часа. Пару раз в дверь стучались, но Дюпен не отзывался, да, собственно, он и не слышал стука. Около 18 часов он сам открыл дверь и вышел из ресторана. Оба инспектора ждали его у стойки регистрации. На этот раз к нему обратился Риваль:

– Господин комиссар, что случилось?

Риваль не мог скрыть волнение. Кадег остался стоять на месте. Вид у него по-прежнему был недовольный.

– Кто знает человека, который бы хорошо разбирался в живописи? Нужен специалист, знающий творчество живших здесь известных художников.

Риваль удивленно воззрился на комиссара.

– Кто хорошо разбирается в искусстве? Думаю, что господин Бовуа или кто-нибудь из галеристов. Кстати, в местной школе появился новый учитель рисования. Надо спросить у кого-нибудь.

Дюпен задумался.

– Нет, мне нужен эксперт, не живущий в Понт-Авене. Нужен специалист со стороны.

– Специалист по живописи со стороны? Зачем?

К ним подошел Кадег и встал перед Дюпеном.

– Да, было бы неплохо, если бы вы посвятили нас в свои рассуждения.

Но Дюпен, не говоря ни слова, вышел из отеля, повернул налево, потом еще раз налево и оказался на маленькой боковой улочке. Там он остановился и достал из кармана мобильный телефон.

– Нольвенн, вы еще на работе?

– Господин комиссар?

– Мне нужна ваша помощь. Мне необходимо найти эксперта по живописи, специалиста, занимающегося «Школой Понт-Авена». Человека, который хорошо знает их работы. Он не должен быть из Понт-Авена.

– Эксперт не должен быть из Понт-Авена?

– Нет.

– Не важно откуда, но лишь бы не из Понт-Авена?

– Да.

– Хорошо, я сейчас этим займусь.

– Надо сделать это как можно скорее.

– Вы имеете в виду, что это надо сделать сегодня вечером?

– Именно так.

– Но уже половина седьмого.

– Дело не терпит отлагательства.

– Эксперт должен прибыть в «Сентраль»?

– Да.

Нольвенн положила трубку.

Дюпен несколько мгновений в задумчивости постоял на месте, а потом медленно пошел по улочке до развилки. На этот раз он пошел прямо к реке, перешел по горбатому деревянному мосту на противоположный берег и направился к гавани. Там он снова остановился. Море возвращалось, прилив почти достиг своей высшей точки. Лодки горделиво покачивались на невысоких волнах. Некоторое время он смотрел на раскачивавшиеся в колдовском танце мачты. Волны были неодинаковыми и к лодкам подбирались в разное время, и поэтому каждая лодка покачивалась в своем собственном ритме. Каждая танцевала сама по себе, но одновременно и вместе, создавая неповторимую хаотическую гармонию. Дюпену нравился шорох, создаваемый мачтами, звон колокольчиков, укрепленных на их верхушках.

Сцепив руки за спиной, Дюпен немного прошелся вдоль гавани. Если он окажется прав, то это будет просто сенсация – если он окажется прав. Правда, надо было признать, что прозвучит это как чистейшей воды фантазия.

Дойдя до последнего дома на набережной, Дюпен повернулся и кружными путями, не спеша вернулся к отелю, продолжая обдумывать свою мысль.

Нольвенн перезвонила комиссару через тридцать две минуты. Нужного специалиста по истории искусств звали Мари Морган Кассель. Она проживала в Бресте и работала в знаменитом Восточно-Бретонском университете. Нольвенн просмотрела статьи и отзывы парижских специалистов. Кассель была лучшим экспертом. Пройдя несколько инстанций, Нольвенн через комиссию по убийствам разыскала номер мобильного телефона Кассель и тотчас ей дозвонилась. Комиссару Нольвенн сказала, что Мари Морган Кассель сохранила полное спокойствие, когда она, Нольвенн, сказала ей, что не имеет ни малейшего представления, о чем идет речь, но полиции Понт-Авена немедленно нужен эксперт уровня мадам Кассель и если она согласна, то двое коллег приедут на машине за ней в Брест и отвезут ее в Понт-Авен. Да, сегодня вечером. Да, в субботу. Да, именно так. Удивительно, но мадам Кассель только спросила, не придется ли ей заночевать в Понт-Авене.

Риваль и Кадег сидели в кафе для завтраков и ели, когда Дюпен вернулся в отель. Мадам Мендю позаботилась и о Дюпене, предложив ему местные кулинарные изыски: мелко нарубленный морской гребешок (Дюпен очень любил это блюдо)¸ паштет, бретонский козий сыр, горчица разных сортов, багет и бутылка красного фожерского вина. Дюпен сел за стол и тоже принялся за еду.

Нольвенн оповестила обо всем Кадега и Риваля – они знали, кого ждет комиссар. К удивлению Дюпена, ни один из них ни о чем его не спрашивал, не пытался что-то у него выведать, даже Кадег, который казался вконец опустошенным. Должно быть, Нольвенн успела перекинуться с ними парой слов – другого объяснения у него не было, и он тоже не стал ни о чем спрашивать инспекторов. Никто лучше Нольвенн не знал, что когда комиссар занят чем-то серьезным, то к нему лучше не обращаться – такой уж он был человек. Но может быть, на Риваля и Кадега успокаивающе подействовали вкусная еда и хорошее вино.

Риваль рассказал о своем посещении парикмахера в гавани. Этот парикмахер в понедельник стриг Пеннека. Рассказал, что парикмахер, господин Гуарвиан, весело рассмеялся, когда Риваль спросил его, о чем они говорили с Пеннеком, – они вообще практически не разговаривали. Во время стрижки они никогда ни о чем не говорили – и прошлый понедельник не был исключением. Пеннек читал какие-то документы, но Гуарвиан не имеет ни малейшего понятия об их содержании. Кадег молчал, пока говорил Риваль, а потом без всякого энтузиазма доложил о своих результатах. Телефонисты почти закончили работу. Это очень важно. Дюпен сказал, что займется этим завтра. Сейчас ему не до этого, надо переварить обильный ужин.

Незадолго до десяти часов приехала полицейская машина. После ужина Дюпен – снова один – отправился в бар. Там его опять поразила тишина. Шум с площади не проникал в помещение. Он вздрогнул, когда в дверь постучали. Она была не заперта, и Риваль вошел в ресторан.

– Господин комиссар, приехала профессор из Бреста, Мари Морган Кассель. Мы проводили ее наверх, в комнату для переговоров.

– Нет, нет, пусть она спустится сюда.

– Сюда, на место преступления?

– Именно.

– Как угодно. Нольвенн все организовала для мадам Кассель, забронировала для нее номер в отеле.

– Очень хорошо.

– Коллеги наконец дозвонились до комиссара Деркапа. Это было нелегко. Сейчас он находится в горах, и связи с ним практически нет. Мы с трудом понимали, что он говорил. Связь все время прерывалась.

– В горах? Мне казалось, что он на Реюньоне.

– Да. После свадьбы они совершили восхождение на Питон-де-Неж, на вулкан. Высочайший пик в Индийском океане. Послезавтра они вернутся в Сен-Дени.

– Что это они после свадьбы делают на вулкане? – спросил Дюпен, тяжело вздохнув. – Ну, собственно, что делать. Придется нам обойтись без комиссара Деркапа.

Какая разница! Дюпен едва не спросил, зачем Риваль интересуется вулканами на островах близ Африки, но вовремя передумал и промолчал.

– Я тоже так думаю, господин комиссар. Сейчас я приведу профессора.

Через минуту мадам Кассель уже стояла на пороге ресторана. Для профессора она была, пожалуй, слишком молода – ей по виду можно было дать немного за тридцать. Копна тяжелых непокорных темных волос, блестящие голубые глаза, чувственные губы, стройная фигура, которую изящно облегало темно-синее платье.

Подойдя к двери, она остановилась.

– Добрый вечер, мадам. Меня зовут Жорж Дюпен, я – комиссар полиции, расследую убийство Пьера-Луи Пеннека. Наверное, вы слышали об этом деле. Надеюсь, мои коллеги вкратце объяснили вам, почему я пригласил вас сюда.

Дюпен страшно злился на себя, чувствуя, что несет какую-то глупость.

– Собственно, я пока ничего не знаю. Оба полицейских, которые привезли меня сюда, были очень любезны, но сказали, что они и сами ничего не знают. Их сотрудница сказала мне, правда, что речь идет об убийстве владельца какого-то отеля и об этом убийстве можно прочитать в любой газете. Сказала, что я могу помочь в расследовании. Еще она сказала, что о деталях мне расскажут на месте.

Дюпен мысленно порадовался, что не читал сегодняшних газет.

– Это мой недосмотр, и я прошу вас меня простить за такую невежливость – посадить вас в полицейскую машину, не объяснив даже приблизительно, о чем идет речь. Вы были очень любезны, что вообще согласились сесть в машину и приехать сюда.

По лицу Мари Морган Кассель промелькнула едва заметная улыбка.

– Так о чем идет речь, господин комиссар? Что я могу для вас сделать?

– У меня есть одна идея, хотя может быть и глупая.

Мадам Кассель перестала прятать улыбку.

– И я могу вам чем-то помочь?

Теперь улыбнулся Дюпен.

– Думаю, что да.

– Хорошо, тогда, может быть, начнем?

– Да.

Мари Морган Кассель все еще стояла в дверях.

– Входите, я хочу запереть дверь.

Дюпен запер дверь и, не говоря ни слова, направился в бар. Мадам Кассель последовала за ним.

– В какую сумму вы бы оценили картину Гогена вот такого формата?

Дюпен указал на одну из висевших на стене картин, на которой были изображены три собаки, сидевшие на столе и лакавшие воду из ковшика.

– Это очень известная картина Гогена «Натюрморт с тремя маленькими собаками» – фрукты, бокалы, ковш. Просто невероятно, насколько реалистично и правдиво выглядят эти предметы. Присмотритесь: у вас неожиданно возникает ощущение, что стол и предметы покачиваются. На этом примере хорошо видно, как вообще писал Гоген… О, простите, я, кажется, отвлеклась.

– Я не имею в виду именно эту картину. Я привел ее лишь в качестве примера. Я хочу спросить, сколько может стоить картина Гогена такого формата.

– Такой формат – приблизительно девяносто на семьдесят сантиметров – Гоген использовал чаще всего. Но цена зависит не только и не столько от формата, но и от периода написания. Больше всего цена зависит от значения картины в ряду других подобных и от ее истории. Ну и, конечно, от каприза рынка.

– Я думаю об одной картине, которую Гоген написал здесь, в Понт-Авене. Не тогда, когда он приехал сюда впервые, а позже.

– За период с 1886 по 1894 год Гоген был в Понт-Авене четыре раза и задерживался здесь на разное время. Вы знаете, что он жил именно в этом отеле?

– Да, это я знаю.

– Строго говоря, во время своего последнего приезда он остановился не в Понт-Авене, который казался ему очень суетным, а в Ле-Пульдю, где он довольно долго жил и работал. Но конечно, самыми важными были периоды 1888 года, и с 1889 по 1891 год – это второй и третий приезды в Понт-Авен, когда были созданы самые значительные картины. Он…

Профессор была в своей стихии. Теперь Дюпен видел, что наука действительно была подлинной страстью этой женщины. Она говорила с такой увлеченностью, что было неловко ее останавливать.

– Давайте поговорим о какой-нибудь картине, написанной во время второго или третьего приезда – ну просто для примера.

– Есть несколько картин приблизительно такого же формата, написанных именно в эти периоды. Некоторые из них вы, несомненно, знаете – «Желтый Христос», «Автопортрет с желтым Христом» или «Портрет Мадлен Бернар», невесты Лаваля, музы самого Гогена, с которой он находился в многолетней переписке. Вы имеете в виду какую-то определенную картину?

– Нет, я не имею в виду какую-то известную картину. – Он помедлил. – Я имею в виду неизвестную картину.

– Неизвестную картину великого Гогена, написанную в 1888 или 1889–1891 годах?

Мари Морган Кассель сильно разволновалась и заговорила еще быстрее:

– В эти годы Гоген разрабатывал свой революционный стиль, которому он позже подчинил все – технику, цвет. Все, благодаря чему сумел освободиться из пут импрессионизма. Как раз в то время он возвратился из своих первых путешествий в Панаму и на Мартинику. В то время он уже был признанным главой целой художественной школы. В октябре он поехал к Ван Гогу в Арль, чтобы жить и работать с ним. Но совместная работа продолжалась всего два месяца и завершилась ужасной ссорой, в ходе которой Ван Гог отрезал себе кусок уха. Ну, вы, конечно, знаете эту историю… Простите, я снова отвлеклась. Думаю, это профессиональная болезнь.

– Да, меня как раз интересует картина именно из этого периода.

– Это очень маловероятно, господин Дюпен. Не думаю, что существуют никому не известные картины такого формата, написанные в тот период.

Дюпен понизил голос почти до шепота.

– Я точно это знаю.

Потом, помолчав, он добавил еще тише, едва слышно:

– Я уверен, что в этом зале висит одна такая картина. Неизвестная картина Гогена, относящаяся именно к тому периоду.

Наступило долгое молчание. Мари Морган Кассель недоверчиво, во все глаза смотрела на комиссара.

– Подлинный Гоген? Неизвестная картина, написанная в один из важнейших периодов его творчества? Вы с ума сошли, господин Дюпен. Как мог вообще попасть сюда подлинник Гогена? Кому могло прийти в голову повесить такую картину в ресторане?

Дюпен понимающе кивнул и прошелся по помещению.

– Однажды вечером, – Дюпен принялся излагать историю, рассказанную ему Жюльеттой, – Пикассо, в компании нескольких своих друзей, ужинал в ресторане. Ужинали они долго, весело и со вкусом почти до утра. Много было съедено и выпито. Пикассо был в прекрасном настроении и за время ужина разрисовал и расписал бумажную скатерть. Когда пришло время рассчитываться, хозяин ресторана предложил Пикассо вместо этого расписаться на скатерти и оставить ее в заведении. Уже на следующий день картина Пикассо, подлинная, большого формата, висела на стене деревенского кабачка. Почему здесь, в Понт-Авене, не могла случиться такая же история, только не с Пикассо, а с Гогеном и Мари-Жанной Пеннек?

Мари Морган Кассель задумалась.

– Да, я, конечно, понимаю, что это звучит фантастически. Но вероятно, для картины Гогена не было более надежного места, так как никому просто не могло бы прийти в голову ее здесь искать. Именно здесь, где она висела всегда, где все о ней знали. Пьер-Луи Пеннек мог любоваться этой картиной, когда ему было угодно.

Профессор Кассель продолжала задумчиво молчать.

– Посмотрите, это помещение оборудовано совершенной, современной системой климат-контроля. Кто устанавливает такие системы в ресторанах – особенно здесь, в Бретани? Это явное и весьма дорогостоящее излишество. Ресторан вполне мог бы обойтись простеньким, дешевым кондиционером. На этот же кондиционер, на его установку Пьер-Луи Пеннек потратил довольно крупную сумму. Такими установками оснащают больницы или крупные фирмы… а также музеи.

То темное, непонятное и тяжелое ощущение, которое стало особенно сильным после разговора с Бовуа, вылилось наконец в слова. Да, именно кондиционер не давал покоя Дюпену, хотя он и сам долго этого не осознавал. Причем кондиционер всплывал не только в беседе с Бовуа. За время расследования это слово не меньше десяти раз было записано в его блокноте. Кому в Бретани вообще нужны кондиционеры? Да еще такие большие и дорогие? Почему такой совершенный кондиционер потребовался именно здесь, в ресторане? Он, наверное, все же прав, каким бы фантастическим ни казалось его предположение.

– Вы хотите сказать, что этот кондиционер позволяет поддерживать в помещении постоянную температуру и влажность воздуха и…

Мари Морган Кассель, задумавшись, умолкла, не закончив фразы. Дюпен между тем не собирался и дальше подсказывать профессору ход своих мыслей. Это было не в его правилах.

– Тридцать миллионов. Возможно, и больше – сорок миллионов. Точнее пока сказать трудно.

Теперь онемел Дюпен. Прошло несколько томительно долгих мгновений, прежде чем он снова пришел в себя.

– Вы хотите сказать – тридцать миллионов евро?

– Может быть, сорок миллионов, а возможно, и больше.

Как бы между прочим мадам Кассель сказала:

– Я знаю эту историю о Пикассо. Она правдива.

Мадам Кассель медленно пошла вдоль ряда картин, внимательно и придирчиво вглядываясь в каждую из них.

Тридцать, а возможно, и сорок миллионов. Или даже больше. Дюпен ощутил легкую дрожь по всему телу. Это настоящий мотив. Очень мощный мотив. Когда на кону такая сумма, люди становятся способными на все, что угодно.

– Серюзье, Гоген, Бернар, Анкетен, Сеген, Гоген, Гоген. Все копии, очень хорошие копии, – некоторые заказывала наверняка еще Мари-Жанна. Они почти так же стары, как и оригиналы. Или ей их дарили, такое тоже случалось в те дни нередко.

Мадам Кассель добросовестно осматривала одну картину за другой, продвигаясь от бара к входной двери. Дюпен внимательно смотрел на искусствоведа. Внезапно Мари Морган Кассель застыла на месте – перед последней картиной, висевшей вдали от столов.

– Это же смешно!

В голосе мадам Кассель прозвучало неподдельное возмущение.

– Здесь художник – я имею в виду копииста – совершает абсурдную ошибку. Это, по-видимому, одна из самых значительных картин Гогена – «Видение после проповеди, или Борьба Иакова с ангелом», – написанная в 1888 году.

– И что?

Дюпен встал рядом с мадам Кассель и уставился на картину.

– Копиист допустил грубую ошибку. Основной цвет картины – красный, здесь же фон ярко-оранжевый. Это, пожалуй, уже слишком. Здесь мы видим больше бретонских крестьянок, чем на оригинале. Кроме того, они сильнее сдвинуты к краю картины, и, самое главное, священник стоит под деревом, в центре, а это грубая ошибка.

Рассказывая, мадам Кассель указывала рукой на соответствующие части картины.

– На оригинале священник стоит с краю. Вот здесь, справа внизу. Вообще на этой копии отсутствует перспектива – как у съемки широкоугольным объективом. Здесь мы видим вверху ландшафт и горизонт, в оригинале же только красный фон и ветви дерева. Вообще для этой копии характерно более разреженное пространство. Гоген любил разрежение, но…

Мадам Кассель умолкла и, оцепенев, застыла на месте. Затем она вплотную подошла к картине и принялась рассматривать ее фрагменты с расстояния несколько сантиметров – педантично продвигаясь при осмотре снизу вверх. Это продолжалось несколько нескончаемых минут.

– Поразительно, поразительно и странно. Потерянный Гоген – если, конечно, это он написал эту картину. Но он ее не писал, хотя мы видим здесь его подпись.

Дюпен не понял, что она имеет в виду.

– Что вы хотите этим сказать?

– Я хочу сказать, что эту картину писал не Гоген. Художник создал не копию, а своего рода импровизацию на тему Гогена.

– И кто же ее скопировал, то есть, я хочу сказать, кто ее так интерпретировал?

– Не имею никакого представления. Это мог быть любой из сотен художников, копировавших картины Гогена и создававших свои импровизации на его темы, и, кстати, продолжают делать это до сих пор. Возможно, кто-то из тех, кто писал и остальные висящие здесь копии. Они очень хороши – все. Люди, писавшие их, были добросовестными ремесленниками. Они хорошо понимали стиль Гогена, были знакомы с его кистью, с его манерой.

– То есть, короче говоря, вам такая картина Гогена неизвестна. Вы не знаете картину, которая бы выглядела так, как эта.

Дюпену было очень важно такое уточнение.

Мари Морган Кассель ответила не сразу.

– Да, вы правы. Строго говоря, я пока могу утверждать только это.

Она снова принялась внимательно всматриваться в картину.

– Исключительно качественная работа, великолепная картина, прекрасный имитатор.

Она покачала головой, но Дюпен не понял, как истолковать этот жест.

– Вы можете с гарантией исключить, что это Гоген, то есть утверждать, что эту картину писал не Гоген – вот эту, которая висит здесь?

– Да, могу. Даже без спектроскопического анализа видно, что художник пользовался титановыми белилами. Эту краску стали использовать в современной живописи только начиная с двадцатых годов двадцатого века. Гоген пользовался смесью свинцовых белил, сульфата бария и цинковых белил. Кроме того, прожилки и кракелюры неглубоки и ветвятся меньше, чем можно было бы ожидать от красок на картине, написанной сто тридцать лет назад.

Дюпен нервно провел ладонью по волосам. Он допускал еще одну возможность и сдаваться не собирался.

– Но может быть, это копия. Так же как и остальные висящие здесь картины, а в хранилище находится подлинник.

– И господин Пеннек ради какой-то не имеющей никакой ценности картины установил здесь дорогостоящий кондиционер?

Теперь надолго замолчал Дюпен.

– За несколько дней до своей смерти Пьер-Луи Пеннек звонил в музей Орсэ.

Дюпен произнес эту фразу без всякого пафоса, просто, как последний, смиренный аргумент.

– В музей Орсэ? Вы точно это знаете?

– Да.

– Вы имеете в виду, что он – зная, что у него в распоряжении находится бесценная картина, – решил рассказать о ней специалистам? Но почему именно сейчас? И…

Беспомощно моргнув, мадам Кассель замолчала.

– В начале недели Пеннек узнал, что смертельно болен и что жить ему осталось очень недолго. Он мог умереть в любой момент…

Дюпен снова подивился своей болтливости. Подчиненные ему инспекторы знали о расследовании меньше, чем Мари Кассель.

– Он был смертельно болен, но, несмотря на это, его убили?

– Да, но, мадам Кассель, я очень прошу вас держать эти сведения при себе.

Мари Морган Кассель наморщила лоб.

– Мне нужен ноутбук с выходом в Интернет. Мне надо кое-что поискать – заново просмотреть сведения о том периоде в жизни Гогена, почитать исследования, посвященные «Видению после проповеди».

– Да, займитесь, пожалуйста, этим.

Дюпен посмотрел на часы. Было половина двенадцатого. Он вдруг ощутил полное изнеможение. Голова отказывалась соображать. Не говоря ни слова, Дюпен направился к двери.

– Работайте спокойно. Мы забронировали для вас номер. Я попрошу одного из моих инспекторов снабдить вас ноутбуком.

– Это очень любезно с вашей стороны. Я не захватила свой ноутбук.

– Было бы странно, если бы вы его захватили. Время – почти полночь. Увидимся завтра утром. Вы не возражаете встретиться за завтраком?

– За завтраком? Давайте – в восемь часов. Думаю, этого времени будет достаточно, чтобы разобраться в ситуации.

– Хорошо.

Дюпен вышел в вестибюль и увидел стоявшего у стола регистрации инспектора Кадега.

– Кадег, мадам Кассель нужен ноутбук. Из ее номера возможен выход в Интернет? Это срочно.

– Сейчас?

– Да, сейчас. Речь идет о важном исследовании, – сказал Дюпен и добавил еще более решительным тоном: – Завтра утром я должен увидеться с Регласом.

– Реглас сам звонил час назад и очень хотел с вами поговорить по поводу взлома, или что там на самом деле произошло.

– Я с радостью с ним встречусь завтра утром в половине восьмого здесь, в ресторане. Пусть захватит свое оборудование.

Риваль, который за все это время не проронил ни звука, хотел что-то сказать, но передумал.

– Ну, я не знаю…

Дюпен, не повышая голоса, перебил Кадега:

– В половине восьмого.

Мари Морган Кассель с растерянным видом стояла в дверях ресторана.

– Еще раз благодарю вас за помощь, мадам.

– Не стоит благодарности. – Профессор улыбнулась. Дюпена почему-то страшно обрадовала эта улыбка. Это была награда за тяжелый день – улыбка поразила его до глубины души.

– Увидимся завтра утром, мадам Кассель. Доброй ночи и приятных сновидений.

– Спасибо, и вам того же.

– От души на это надеюсь.

И уже скоро, с искренней надеждой подумал Дюпен.

Кадег взял сумку и демонстративно поставил ногу на первую ступеньку лестницы. Мадам Кассель последовала за ним.

Весь последний час у Дюпена слегка кружилась голова. Надо скорее возвращаться домой, в Конкарно. Мысль эта согревала и радовала.

Риваль стоял у входа в отель и курил, когда Дюпен вышел на улицу. Он мельком покосился на инспектора. Вид у него был просто измученный.

– Доброй ночи, Риваль. Увидимся утром.

– Доброй ночи, господин комиссар.

Дюпен оставил машину на площади Гогена, справа от отеля.

Дорога до Конкарно заняла точно пятнадцать минут. Дорога была абсолютно пустая, и комиссару не пришлось смотреть на спидометр. Дюпен сдвинул назад крышу машины, чтобы всей грудью вдыхать несравненно прекрасный, мягкий воздух теплой летней ночи, чтобы быть ближе к необъятному звездному небу, на котором отчетливой светлой полосой выделялся Млечный Путь. Хотелось быть ближе к природе. Это немного помогло рассеять усталость.

День третий

Когда Дюпен вошел в «Сентраль», Реглас был уже на месте, правда, один – без своей команды. Он стоял в конце стойки бара; было видно, что криминалист устал и расстроен. Дюпен подошел к нему.

– Что происходит, о чем, собственно, речь? – не поздоровавшись, спросил Реглас.

Дюпен ожидал агрессии. Собственно, вызов в такой ранний час без объяснений причин Реглас должен был расценить как провокацию, в чем Дюпен был твердо убежден (и что, между прочим, доставляло ему садистское удовольствие). Но на самом деле Реглас скорее нервничал, чем злился. Дюпен сосредоточился – речь шла о действительно важных делах.

– Я хочу, чтобы вы сказали мне, как давно висит здесь вот эта картина напротив двери по сравнению с другими картинами. Были ли они повешены здесь одновременно или нет? Есть ли какие-то особые следы на этой картине и на раме?

– Как давно висит здесь эта картина? Вы хотите знать, как давно висит здесь эта дешевая копия в этой дешевой раме? Я для этого сюда приехал?

Дюпен не торопясь подошел к стене и встал перед картиной.

– Речь идет об этой картине и об этой раме в сравнении с другими картинами. Да, я хочу знать, висит ли эта картина здесь столько же времени, что и остальные картины.

– Это вы уже сказали. Я не могу понять, куда вы клоните. В чем заключаются ваши подозрения?

Реглас имел полное право на ответ, но Дюпен не имел намерения отступать.

– Да, я хочу знать, не была ли эта картина повешена здесь несколько дней назад. Наверное, выяснить это не так уж трудно. С картин регулярно стирают пыль. С последней уборки на всех картинах должно было накопиться…

– Должен сказать, что неплохо знаю свою работу. В этом помещении по сравнению со вчерашним днем не изменилось ровным счетом ничего. Да и похоже, что здесь вообще уже давно ничего не менялось. Мы сравнили состояние помещения с его видом на старых фотографиях. Кстати, мы обратили внимание и на расположение картин. Оно не изменилось, по меньшей мере за последние несколько лет.

– Я вас хорошо понял, но меня интересует конкретно именно эта картина.

– Но почему в сравнении с другими картинами? Это же абсолютно бессмысленная работа.

– Вполне возможно, что эту, а возможно, и какие-то другие картины в последние дни подменили.

– Я все же не понимаю, куда вы клоните. Прежде всего потому, что это самая идиотская из всех висящих здесь картин. Гоген никогда не писал этого. Копию сделал кто-то из местных халтурщиков и не смог придумать ничего глупее. Это же безобразная имитация «Видения после проповеди».

Дюпен не смог скрыть удивления перед познаниями Регласа.

– Вы разбираетесь в искусстве?

– Гоген – это моя страсть. Я очень хорошо знаю историю колонии художников, я…

Реглас осекся на полуслове, видимо, спросив себя, зачем он все это рассказывает Дюпену.

– Естественно, все это не имеет никакого отношения к делу. Но я имею полное право официально задать вам вопрос: действительно ли для полноценного расследования убийства необходимо знать, была ли именно эта картина повешена здесь несколько дней назад? – Реглас был готов перейти в наступление.

– Официально заявляю: ответ на этот вопрос имеет решающее значение для успешного расследования дела.

Дюпену было ясно, что Реглас не желает уступать и расценит такой ответ как провокацию. Но ответ был по существу и соответствовал реальному положению вещей.

– В таком случае мы немедленно приступим к работе. Я сейчас вызову своих сотрудников.

Реглас сумел взять себя в руки, и мысленно Дюпен снял перед ним шляпу.

– Значит, вам неизвестна такая же картина, которую мог бы написать Гоген?

– Нет, как я уже сказал, имитатор совершил смехотворную ошибку. Это не копия, это – фальсификация.

– Но давайте подойдем к этому вопросу чисто теоретически. Как вы думаете, могла бы эта картина принадлежать кисти Гогена?

– Этот вопрос лишен практического смысла.

– Это я понимаю.

Реглас посмотрел комиссару в глаза, на мгновение задумался, а потом произнес:

– Ну, я думаю, что он вполне мог это написать. В известной мере манера похожа на манеру Гогена.

Теперь в недоумение пришел Дюпен. Ему стало неловко. Напрасно он ожидал нападения от Регласа.

– Спасибо, спасибо за вашу оценку.

Он откашлялся.

– Хорошо, я звоню моим сотрудникам.

Реглас сунул руку в карман пиджака и стремительно вышел из помещения с телефоном в руке. Дюпен не произнес больше ни слова.

Незадолго до восьми часов Дюпен вошел в кафе для завтраков. Он попросил администрацию отеля не беспокоить его и гостью до половины девятого. Мари Морган Кассель уже сидела в столовой за маленьким столиком у окна. Перед ней стояла большая чашка кофе со сливками. Стол украшала корзинка с шоколадными круассанами, бриошами и багетами, на тарелке Дюпен увидел мармелад и масло. Кроме того, был здесь и бретонский пирог, неповторимый вкус которого определяла смесь подсоленного теста и сахара. Здесь же стояла корзинка с фруктами и йогуртами. Мадам Мендю постаралась изо всех сил. Посреди всего этого кулинарного великолепия красовался ноутбук.

– С добрым утром, мадам Кассель! Как спалось?

Профессор приветливо улыбнулась Дюпену, кокетливо склонив голову. Волосы мадам Кассель были влажными – видимо, она только что приняла душ.

– С добрым утром. Знаете, я не большой любитель долго спать и никогда им не была. – Она пожала плечами. – Но это даже неплохо. Ночь была очень спокойной, если вы это имеете в виду. Во всяком случае, я без помех занималась нужными поисками.

На лице Мари Морган Кассель не было никаких следов утомления. Наоборот, она выглядела свежей и отдохнувшей.

– Вы что-нибудь нашли?

Дюпен сел за столик.

– Нет никаких указаний на то, что есть еще один окончательный вариант «Видения после проповеди» – картины на ту же тему. Складывается впечатление, что Гоген никогда не работал над вторым вариантом картины.

Мадам Кассель не стала тратить время на преамбулы, а сразу перешла к делу.

– Но теоретически это не исключено.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду одно. Гоген иногда довольно критически перерабатывал один и тот же художественный сюжет, если он сильно его занимал. Иногда он писал довольно много картин на одну и ту же тему, варьируя детали, мотивы и перспективу. У «Видения» существует большое количество эскизов, набросков и маленьких предварительных картин, разрабатывающих какие-либо аспекты целостного полотна. Гоген варьировал разные элементы, по-иному их компоновал. Я все еще раз тщательно просмотрела и обнаружила нечто поразительное.

Мадам Кассель просто сияла.

– Вот, посмотрите. Я кое-что нашла в специальном хранилище музея Орсэ. Там организован научный банк данных, где собраны электронные копии всех картин Гогена – в том числе и из частных коллекций. Об этих картинах вообще было мало что известно.

Она развернула ноутбук. Дюпен взглянул на экран. Рисунок был мелкий, и разглядеть его было трудно.

– Это эскиз – пятнадцать на двенадцать сантиметров. Качество снимка невысокое. Но на нем видна одна решающая деталь.

Слева и внизу на картинке были видны схематические контуры, обозначенные черными отчетливыми линиями, нанесенными на поверхность. В центре виднелся направленный вертикально ствол дерева, от которого в верхней части картины отходил короткий сук. Но главным в этом эскизе был фон – ярко-оранжевый фон, словно весь эскиз был нарисован на оранжевой цветной бумаге.

– Он пробовал и это. Гоген испробовал оранжевый фон. Это просто невероятно.

Дюпен не вполне понял, что хотела этим сказать мадам Кассель.

– Таким образом, само существование этого наброска делает несколько более вероятным существование оригинала картины, копия которой висит в ресторане.

– Несколько более вероятным?

В дверь громко и решительно постучали. Дюпен не успел набрать в легкие воздух и крикнуть: «Позже!» – как дверь открылась и на пороге появился запыхавшийся Кадег. Он был бледен как полотно и говорил заикаясь.

– У нас, – проговорил он и перевел дух, – у нас еще один труп, господин комиссар.

Дюпен и мадам Кассель едва сдержали улыбку. Появление Кадега напоминало плохо разыгранную сцену любительского спектакля.

– Нам надо немедленно ехать, господин комиссар.

Дюпен вскочил на ноги с такой же театральностью, с какой Кадег ворвался в кафе для завтраков, не зная, что сказать.

– Да, да, я уже иду, – пробормотал он.

Труп был сильно изуродован. Положение рук и ног относительно туловища было устрашающе неестественным. Конечности были, видимо, во многих местах переломаны. Брюки и свитер были разорваны, так же как кожа на коленях, плечах и груди. Левая сторона головы была разбита. Обветренные штормами утесы в этом месте побережья были очень коварны. Эти скалы, высотой тридцать – сорок метров, отвесные, иссеченные глубокими расщелинами, острые и крутые, хотя и пористые, были очень опасны. Падение с этих скал даже с небольшой высоты могло стать смертельным. Луак Пеннек, должно быть, несколько раз ударился о выступы скал, прежде чем упасть на песчаный пляж в зоне прибоя. Было невозможно определить, был ли он жив сразу после падения, пролежав несколько часов в тщетном ожидании помощи. Сильный дождь и ветер уничтожили все следы, только между большими камнями песок был красным от крови.

Ветер дул частыми и сильными порывами, струи дождя, увлекаемые ветром, хлестали в лицо, как бичи. Было уже половина девятого, но светлее еще не стало. Небо было затянуто низкими, иссиня-черными тучами, висевшими над морем. Пеннек лежал приблизительно в двухстах метрах от пляжа «Таити», любимого пляжа Дюпена. Отсюда были видны два продолговатых романтических островка. На машине от Понт-Авена до пляжа можно было доехать за десять минут. Еще вчера туристы и отпускники наслаждались здесь великолепным летним днем. Дети плескались в синевато-бирюзовой воде и играли в мелком белом песке. Этот пляж было невозможно отличить от пляжа в тропиках, но сегодня берег являл собой апокалиптическую картину конца света.

По вершинам скал от восточного края пляжа вела узкая дорожка, опасно извивавшаяся вдоль побережья (это была старая тропа контрабандистов, как с гордостью говорили местные жители). Дорога эта вела в Роспико и дальше, до Порт-Манеша. Это была природоохранная зона, поэтому людей здесь обычно было очень немного. Дорога, правда, была сказочно красива. Иногда Дюпен любил прогуляться по ней.

Реглас приехал вместе с Дюпеном на его машине. Риваль и Кадег сели во вторую машину и приехали на место происшествия почти одновременно с комиссаром.

Пеннека обнаружила женщина, совершавшая утреннюю пробежку, и тотчас сообщила об этом в полицию. Оба коллеги из Понт-Авена прибыли сюда первыми и сейчас находились наверху, на дороге, которую было едва видно снизу – такой низкой была облачность. Боннек ждал Дюпена на стоянке, откуда проводил к тому месту, где лежал труп Луака Пеннека.

Они обступили тело – Риваль, Кадег, Реглас и Дюпен. Дойдя сюда от стоянки, они успели промокнуть до нитки. Картина была безрадостной. Первым заговорил Реглас:

– Нам надо немедленно приступить к поиску следов на дороге. Мы должны срочно выяснить, нет ли признаков присутствия второго человека.

– Да, это надо сделать как можно скорее, – отозвался Дюпен, признавая правоту Регласа. От этого зависело многое.

– Надо спешить, пока дождь не смыл следы, если они были неглубокими. Сейчас прибудет моя команда.

Реглас повернулся и принялся проворно, но соблюдая понятную осторожность, карабкаться вверх по склону скалы. Дождь и морские брызги сделали камни опасно скользкими. Риваль, Кадег и Дюпен остались возле трупа. Все молчали – просто стояли и смотрели, словно выполняя странное религиозное таинство.

Первым нарушил молчание Кадег. Он заговорил, изо всех сил стараясь говорить коротко и по-деловому:

– Вам надо немедленно оповестить мадам Пеннек о смерти ее мужа, господин комиссар. Это сейчас самое важное.

Он нерешительно посмотрел наверх, где исчез Реглас.

– Надо оцепить всю прилегающую территорию.

– Да, какая чертовская неприятность.

Дюпен сказал это сам себе, но очень громко. Он с силой провел рукой по мокрым волосам, которые неприятно липли к голове. Он должен побыть в одиночестве и поразмыслить. Дело приняло крайне отвратительный оборот. Не то чтобы оно и раньше было заурядным, но теперь оно из сугубо провинциальной истории, в основании которой мог быть спор за наследство или какие-то личные обиды, выросло в страшное насильственное преступление. Возможно, речь здесь идет об астрономической сумме в сорок миллионов евро. Появился еще один убитый. Последние два дня Дюпена не оставляло странное чувство нереальности происходящего – страшное убийство в этом идиллическом городке, но второе убийство с беспощадной ясностью подтвердило эту жуткую реальность.

– Мне надо позвонить в несколько мест. Вы оба оставайтесь на месте преступления. Немедленно сообщите мне, если узнаете что-нибудь новое.

Даже Кадег не стал протестовать. Дюпен не имел ни малейшего представления, куда он сейчас пойдет, но первым делом надо было где-то спрятаться от дождя. Он взобрался на невысокие камни, тянувшиеся вдоль берега, что было не слишком разумно. Сохранять равновесие на скользких камнях было нелегко, но у него не было никакого желания сразу подняться на дорогу, чтобы там снова столкнуться с коллегами. Только у следующего выступа он забрался наверх и вышел на тропу контрабандистов. Пройдя по ней до развилки, откуда вправо вел путь к стоянке, он свернул налево, на дорожку, идущую к безлюдному пляжу.

Противоположный край пляжа, как и живописные островки в море, был почти не виден за дождем и брызгами. Куртка, футболка и джинсы промокли насквозь, вода набралась в ботинки. Это был косой, секущий дождь с сильным, дувшим с моря ветром, неразличимо смешанный с мелкими морскими брызгами. Мощные волны высотой три-четыре метра беспрепятственно накатывались на пляж и с оглушительным грохотом обрушивались на песок. Вода докатывалась до ботинок Дюпена – так близко от кромки пляжа он шел. Он перевел дух и медленно пошел вдоль берега.

Что это было – убийство или самоубийство? Луак Пеннек мертв. Два дня назад был убит его отец. Теперь настала очередь сына? Надо привести мысли в порядок, надо сосредоточиться, полностью сосредоточиться. Продвигаться к истине не торопясь, мелкими шажками, чтобы не заблудиться, не сбиться с дороги. Не поддаться возбуждению, связанному со вторым убийством. Не реагировать на ажиотаж, который теперь поднимется. Не важно, убийство это или самоубийство, – сейчас начнется дикий скандал. Дюпен не мог себе даже представить, что начнется после того, как новость распространится по округе. Надо понять первопричину. Какие события запустили эту страшную цепь? Медлить тоже нельзя. Действительно ли в ресторане висел подлинный Гоген? Это был главный вопрос. Он должен узнать ответ, узнать во что бы то ни стало. Узнать точный ответ. Неизвестно, правда, как он сможет это сделать. Но если это действительно так и речь идет о неизвестной картине Гогена, то кто мог о ней знать? Сорок миллионов евро – цена вопроса. Кому рассказал Пеннек об этой картине? Когда? В последние дни, когда он знал, что скоро умрет? Или это было много лет назад? Много десятилетий назад? Да и вообще рассказывал ли он об этом кому бы то ни было? Об этом должен был знать его сын. Значит, и Катрин Пеннек. Но кто знает, может быть, и сын ничего не знал? Было очевидно, что у старика Пеннека не имелось с сыном близких, доверительных отношений, хотя Луак пытался представить их отношения в более выгодном для себя свете. Что можно сказать о мадам Лажу, возлюбленной – в этом Дюпен был твердо убежден – Пеннека. Не знал ли о картине Фраган Делон? Бовуа, который консультировал Пеннека по всем вопросам, связанным с живописью? Все могло стать еще сложнее. Какое отношение ко всему этому мог иметь Андре Пеннек? Или о подлиннике знал кто-то со стороны? Что сейчас пошло не так? Что необычного случилось за последние дни? Только то, что Пьер-Луи Пеннек узнал о своей скорой и неминуемой смерти.

Дюпен уже почти дошел до противоположного края пляжа, где узкая дорожка буквально упиралась в море. Здесь обычно стояли оставленные у берега лодки. Справа, в невысоких дюнах, находился лучший, по мнению Дюпена, ресторан побережья – «Черный камень» (по-бретонски «Ар Мен Дю»). Кроме ресторана, в этом же доме располагался маленький уютный отель. Место это было особенное. Здесь, в департаменте Финистер, была всего пара мест, где на самом деле можно было почувствовать, что находишься на краю земли. Да, за этим расколотым глубокими ущельями и трещинами скалистым мысом заканчивался мир, заканчивалась земля. Дальше простиралось бескрайнее, безбрежное море, не подвластный взору простор, воспринимаемый только внутренним, но безошибочным чувством. Тысячи километров воды первобытного океана – и ни единого клочка суши.

Дюпену надо было срочно позвонить, позвонить так, чтобы никто и ничто ему не мешало. На улице это было невозможно. В такую погоду в «Черном камне» никого нет, так как у постояльцев гостиницы отдельная столовая. Он посидит в баре, выпьет кофе и поговорит по телефону.

Ресторан принадлежал Алену Трифену. Он купил это место несколько лет назад, когда в нем был грязный притон. Но Ален знал, чего хочет, и сумел сделать из третьесортного кабака замечательный ресторан. Дюпену нравился этот человек, его манеры, стиль поведения, нравились разговоры с ним – недолгие, но всегда искренние. Дюпен редко бывал в «Черном камне», но каждый раз, когда ему случалось там оказаться, он говорил себе, что приходить туда следовало бы чаще.

Трифен радушно улыбнулся, увидев входившего в ресторан промокшего с головы до ног Дюпена, с которого на пол струями стекала вода. Не говоря ни слова, Трифен вышел в кухню и через несколько секунд вернулся оттуда с большим полотенцем. Трифен был рослый мужчина с густыми, коротко подстриженными волосами, грубоватым, но запоминающимся, открытым и честным лицом.

– Для начала посушитесь, господин Дюпен. Кофе?

– Непременно, спасибо.

– Я так полагаю, вы хотите побыть один?

Трифен указал на стоявший в углу, у большого окна, стол.

– Да, мне надо поговорить по телефону. Я…

– Здесь вам никто не помешает.

Он выразительно взглянул на окно, за которым бушевал дождь и ветер.

Дюпен вытер голову, лицо, снял куртку, протер полотенцем и ее, повесил на спинку стула и только после этого сел сам. На том месте, где Дюпен только что стоял, образовалась маленькая лужица. Трифен сделал знак одному из двух официантов.

Через мгновение Трифен уже колдовал возле большой кофе-машины. Юный официант принес кофе. Мальчик так старался быть незаметным, словно для него было делом чести подать кофе так, чтобы его вообще не было видно.

Дюпен набрал номер Риваля. Тот долго не отвечал, но потом наконец откликнулся. В трубке стоял невообразимый шум. Понять, что говорит Риваль, было практически невозможно, хотя Дюпен слышал, что инспектор кричит изо всех сил.

– Подождите, господин комиссар, подождите.

Прошло две секунды, и Риваль снова заговорил:

– Господин комиссар, я отошел к скалам, но это не помогло, потому что ветер дует с моря. Я сейчас пойду в машину. – Без лишних слов Риваль отключился.

Дюпен посмотрел в окно. Если бы погода была хорошая, то он, пожалуй, смог бы отсюда разглядеть Риваля. На улице стало еще темнее, по морю катились огромные пенные валы.

Кофе был просто отменным. Если бы не страшная трагедия, не все это ужасное дело, то комиссар чувствовал бы себя необыкновенно уютно в этом ресторанчике – в тепле, с чашкой горячего вкусного кофе. Но сейчас Дюпену было не до уюта. Ему казалось, что Ривалю потребовалась целая вечность для того, чтобы добраться до автомобиля. Но наконец раздался звонок. На этот раз голос Риваля звучал отчетливо и достаточно громко:

– Я сижу в машине. Только что я говорил с Регласом. Он тщательно осмотрел место, на которое упал Луак Пеннек. Реглас думает, что он был не один.

– Он был не один?

– Реглас нашел следы второго человека. Реглас говорит, что очень трудно определить, чьи это следы, так как дождь уже сильно их повредил.

– Эта информация уже доступна?

– Нет.

– Реглас должен немедленно дать заключение, если он в нем уверен.

– Как раз сейчас он этим и занимается.

– Риваль, мне надо знать, кто делал копии, висящие в «Сентрале», и прежде всего копию, которая висит ближе всего к входной двери. Имя копииста нам нужно немедленно. Надо сосредоточиться на этом.

– Что вы имеете в виду?

– Именно то, что я сейчас сказал.

– Вы хотите знать, кто делал копии, висящие в ресторане?

– Да, и самое главное, одну из этих копий.

– Вы хотите сказать, что это надо сделать сейчас?

– Сейчас.

– А как быть с новым мертвецом? За три дня кто-то убивает Пьера-Луи Пеннека, а затем – вероятно, тот же человек – и его сына. Речь идет об истреблении семьи. Следы…

– Мне нужен художник, делавший копию.

– Мне надо покинуть место преступления?

– Да, вот еще что: мы должны немедленно связаться с сотрудником музея Орсэ, с которым разговаривал господин Пеннек.

– Он в отпуске до конца следующей недели. Кадег вчера говорил с его секретаршей, которая сама не смогла дозвониться до своего шефа. Пеннек говорил с секретаршей, когда на прошлой неделе звонил в музей Орсэ. Она не знает, о чем шла речь, потому что всего лишь соединила Пеннека с шефом.

– Нам непременно надо его найти. Как его зовут?

– Это знает Кадег.

– Собственно, сейчас это и не важно. Важно как можно скорее его найти. И еще одно: мне надо поговорить с мадам Кассель.

Риваль, кажется, окончательно растерялся.

– С мадам Кассель, сейчас?

– Мне нужен номер ее телефона. Пока этого достаточно. Я забыл его записать.

– Кто сообщит мадам Пеннек ужасную новость? Это должны сделать вы, господин комиссар.

– Пусть это сделает Кадег. Пусть немедленно едет к мадам Пеннек. Я заеду к ней позже. Пусть Кадег свяжется со мной.

– Вы же понимаете, что он будет недоволен.

– Пусть едет. По крайней мере она узнает эту новость не от посторонних. Но наша задача – как можно больше узнать об этой прогулке Луака Пеннека: когда он ушел, куда, с кем?

– Я передам это Кадегу. Но мне думается, что после такого сообщения ему будет трудно…

– Позвоните мне, когда у вас будет что-то новое. Но самое главное – человек из музея и копиисты.

Дюпен отключился. Дождь между тем начал утихать. На западе, далеко над морем, где из-под воды торчали черные камни (ar men du), давшие название ресторану и местной деревушке, в тучах образовался просвет, и проникший сквозь него солнечный луч обозначил ослепительно синее пятно посреди океана черноты. Это было поистине фантастическое зрелище.

Данные о втором человеке были пока весьма смутными, тем не менее Дюпен не верил в случайность. Гибель Луака Пеннека укладывалась в зловещую закономерность. Дюпен пощупал блокнот. Он лежал в нагрудном кармане и не очень сильно намок. Однако комиссар для верности протер блокнот салфеткой и принялся писать.

Зазвонил мобильный телефон. Это снова был Риваль.

– Да, слушаю.

– Этого человека из музея Орсэ зовут Шарль Соре. Он смотритель коллекции. Я только что разговаривал с его секретаршей. Она дала нам его стационарный домашний телефон. У господина Соре есть дом в Финистере – в Карантеке.

– В Бретани? У него есть летний дом в Бретани?

– Да.

– Разве это не чудесное совпадение?

– Не знаю, господин комиссар. В Бретани недвижимость есть у многих парижан, особенно у интеллектуалов.

– Да, это так. И что, он сейчас находится там?

– Секретарша, во всяком случае, на это надеется.

Дюпен бывал в Карантеке. Очень красивое местечко на северном побережье. Правда, там, пожалуй, слишком много суеты. Но там приятно, нет надоедливого парижского шика. В Карантеке Дюпен был дважды, последний раз перед прошлой Пасхой, вместе с Аделью. В Карантеке жила ее бабушка.

– У вас есть его номер?

– Это стационарный домашний телефон.

– Вы не пытались ему дозвониться?

– Нет.

– Дайте мне номер.

– 02 98 67 45 87.

Дюпен записал номер в блокнот.

– Что значит «смотритель коллекции»?

– Не имею понятия.

– Мне надо поговорить с мадам Кассель.

– 06 27 86 75 62.

– Привезите ее в «Черный камень».

– Вы в «Черном камне»? Это ресторан на берегу?

– Да.

– И вы хотите, чтобы мадам Кассель приехала к вам?

– Именно так.

– Хорошо, я это сделаю.

– Я жду здесь. Да, вот еще что. Во второй половине дня мне надо встретиться в отеле с мадам Лажу, со стариком Делоном и Андре Пеннеком. Мне будут нужны несколько полицейских на случай, если придется произвести обыск. Поищите способных на это людей.

– На обыск?

– Да, возможно.

– Господин комиссар.

– Что?

– Вы должны нам все объяснить.

Дюпен помедлил с ответом.

– Вы правы. Я непременно это сделаю, как только представится случай. Кадег уже у мадам Пеннек?

– Должно быть, да. Он сильно протестовал и не хотел ехать.

– Я понимаю. Я очень хорошо его понимаю. – Подумав Дюпен добавил: – Я сегодня сам навещу мадам Пеннек.

Дюпен отключился.

Оглянувшись, он сделал официанту знак принести еще чашку кофе. Официант все понял без слов. Так, теперь надо поговорить с Шарлем Соре, это очень важно. Пара капель с волос Дюпена упала на страницу блокнота, и несколько строчек расплылись. Комиссар старательно подправил их шариковой ручкой. Он с большим трудом смог прочесть цифры номера. Собственно, любой блокнот приходил в негодность уже через несколько дней употребления – даже без дождя.

Дюпен набрал номер. Ответил женский голос.

– Здравствуйте, мадам. Вам звонит комиссар полиции Конкарно Жорж Дюпен.

Возникла короткая пауза. От волнения у женщины сел голос.

– О Господи. Что-то случилось?

Дюпен прекрасно понимал, что звонок из полиции всегда внушает непроизвольный страх, особенно если полицейский не объясняет сразу цель звонка.

– Прошу прощения, мадам, что я так неловко представился. Уверяю вас, ничего не произошло. Абсолютно ничего. Вам совершенно не о чем беспокоиться. Мне надо лишь задать несколько вопросов господину Шарлю Соре. Речь идет не о нем, но, вероятно, он может помочь мне в одном деле своими знаниями.

– Я поняла, – ответила женщина. В голосе ее явственно послышалось облегчение. – Меня зовут Анна Соре. Шарль Соре – мой муж. Сейчас его нет дома, но он скоро придет. Думаю, не позже двенадцати.

– Вы не знаете, где он сейчас находится?

– В Морле, у него там несколько дел.

– У вашего мужа есть мобильный телефон?

– Вы не могли бы все же мне объяснить, в чем дело?

– Понимаете, мне сложно объяснить это в двух словах. Речь идет о музее, о деле, связанном с музеем. Мне нужна информация.

– Нет, у него нет мобильного телефона, он их просто ненавидит.

– Гм, понятно.

– Перезвоните еще раз в двенадцать, а еще лучше – в половине первого. К этому времени он непременно вернется.

– Огромное вам спасибо, мадам, и еще раз простите за столь бесцеремонный звонок.

– До свидания, господин комиссар.

– До свидания, мадам.

Между тем просвет в тучах над морем давно затянулся, и дождь снова начал набирать силу.

Дюпен сделал знак официанту.

– Еще один кофе, пожалуйста.

Это была уже шестая чашка за сегодняшний день. Но дело оказалось таким трудным и запутанным, что было не время подсчитывать количество чашек (несмотря на то что Дюпен уже много лет собирался это делать, а доктор Гаррег настоятельно рекомендовал).

– И круассан. – Дюпен вовремя вспомнил о своем желудке.

Мокрая одежда противно липла к телу. Пройдет несколько часов, прежде чем она высохнет. Почему он до сих пор не купил себе одну из тех безобразных курток, какие здесь есть у каждого местного жителя? «Это не по-бретонски», – постоянно укоряла его Нольвенн. Дюпен невидящим взглядом вперился в дождь. На дорожке, ведущей к парковке отеля, показался темный автомобиль, остановившийся прямо перед входом. За рулем сидел знакомый Дюпену полицейский. Наверное, приехала мадам Кассель. Он не ожидал, что она приедет так быстро.

Мари Морган Кассель вышла из машины, огляделась, увидела в окне комиссара и быстро направилась к входу. Стряхивая капли воды с плаща, она остановилась у стола, за которым сидел комиссар.

– Что случилось?

– Сын Пьера-Луи Пеннека упал со скалы – или его оттуда сбросили. Вон там, недалеко отсюда.

Дюпен протянул руку в сторону пляжа «Таити».

Мадам Кассель побледнела и прижала ладонь к виску.

– Это и в самом деле очень серьезное дело? Я вам не завидую.

– Спасибо за сочувствие, это действительно очень неприятное дело. К тому же оно вызовет страшный резонанс.

– Могу себе представить. Вы хотите поговорить о картине и поэтому решили со мной встретиться?

– Я хотел спросить, не найдете ли вы время поучаствовать в одном важном разговоре? Мне надо поехать в Карантек и встретиться там со смотрителем коллекции из музея Орсэ.

– Со смотрителем коллекции музея Орсэ? С Шарлем Соре?

– Да. Дело в том, что с ним незадолго до смерти разговаривал Пьер-Луи Пеннек. До сих пор у нас не было возможности с ним связаться, но нам надо доподлинно знать, о чем он говорил с Пеннеком. Я хочу лично выяснить это у господина Соре.

– Но чем я могу вам помочь?

– Что делает смотритель коллекции музея?

– Он отвечает за искусствоведческое обеспечение коллекции – занимается вопросами формирования коллекции, покупками, продажами – разумеется, с санкции директора музея.

– Должен ли был Пеннек обратиться именно к нему, если речь шла о картине? Я имею в виду, если бы речь шла о подлинном Гогене.

– Зачем ему было обращаться к смотрителю коллекции, если он точно знал, что речь идет о подлиннике? Я хочу сказать, что в таком случае ему не нужно было подтверждения.

– Именно.

– То есть вы хотите это выяснить?

– Да, и при этом мне, возможно, потребуется ваша помощь. Все эти искусствоведческие тонкости…

Мари Морган Кассель задумалась.

– Не могу себе представить, чем именно я смогу быть вам полезной. Кроме того, в пять часов мне надо вернуться в Брест. В выходные дни там состоится конференция по истории искусств. Все это не очень меня касается, но дело в том, что сегодня мне надо сделать на конференции доклад.

– Я буду очень вам обязан. Шарль Соре будет рассказывать мне о вещах, в которых я ничего не понимаю, но мне надо знать, идет ли речь о подлиннике. Это в данный момент самое важное. Нам нужна надежная опора. Я гарантирую вам, что к пяти вы будете в университете. Мы это организуем.

Мадам Кассель направилась к двери.

– Мы поедем на вашей машине?

Дюпен, как вчера в отеле, невольно улыбнулся:

– Да, мы поедем на моей машине.

Это было тяжелое, изматывающее путешествие. Путешествие из тех, которые Дюпен ненавидел всеми фибрами своей души. В непогоду отпускники, естественно, не гуляли по пляжам, нет, они преисполнялись решимости совершать «вылазки» – осмотр городских достопримечательностей, закупка еды и поиски сувениров. В результате трасса № 165, легендарная «Национальная Дорога» – единственная, ведущая на изрезанный ущельями полуостров, – была забита машинами. Начиная с Ренна, в Бретани не было ни одной автострады. Ее роль с грехом пополам играла «Национальная Дорога» – четырехполосная, но с ограничением скорости до 110 км/час. Движение было «затруднено, местами возникали пробки» – об этом сообщало радио «107,7», на которое можно было положиться в любом месте – на берегу Ла-Манша, в Шампани, на Лазурном берегу или в Бретани. Пробки тянулись до Кемпера, от Кемпера до Бреста и Морле. Короче, движение было затруднено везде.

В обычной ситуации (то есть десять месяцев и двадцать дней в году) дорога заняла бы не больше часа, но сегодня она отняла два с половиной часа. На месте они были около часа дня. По дороге Мари Морган Кассель молчала. Дюпену пришлось несколько раз говорить по телефону. Дважды с Ривалем, один раз с Нольвенн, которая, как всегда, была в курсе происходящего (что не переставало поражать Дюпена). Потом звонили Кадег и Локмарьякер (это было ужасно, и Дюпен на второй минуте разговора начал жаловаться на плохую связь: «Я вас совсем не слышу, вы меня слышите?» – а затем попросту отключился). Кадег звонил от мадам Пеннек. Разговор получился удручающим, как и предупреждал Риваль. Кадег был первым, кто сообщил мадам Пеннек страшную новость, чем едва не убил ее. Кадег вызвал домашнего врача, и он сделал ей успокаивающий укол. В этой ситуации было бессмысленно вести разговор о том, куда шел Луак Пеннек, один ли выходил из дома и кого мог встретить по дороге. Единственным лучом света в этом темном царстве был звонок Нольвенн, которая дала Дюпену адрес Шарля Соре. Дюпен решил нанести ему визит без предварительного звонка.

Северное побережье Бретани никогда не нравилось Дюпену. Погода здесь была почти всегда дождливая и не шла ни в какое сравнение с погодой на юге, куда всегда долетали ветры с Азорских островов. Нольвенн – как и всякая южанка – постоянно кормила его бесстрастными цифрами: в южном Финистере за год набиралось две тысячи двести солнечных часов, а в северном – всего тысяча пятьсот. Кроме того, побережье севера было скалистым и неприветливым. Пляжи, при том, что их было мало, были узкими и во время приливов затапливались до скал, поросших фукусом. Отступая, прилив оставлял на пляжах толстый слой водорослей. К морю было не подобраться, купаться в нем было практически невозможно. Карантек в этом смысле являлся исключением – здесь был изумительный пляж, недоступный для прилива. Живописную бухту обрамляли десятки островков. Это место дышало подлинностью, подчеркнутой старой крепостью на длинном мысе, выдававшемся в море, узкими извилистыми улочками, упиравшимися в море, хотя иногда это казалось просто немыслимым. Дом Соре находился в самом центре Карантека, рядом с маленькой пристанью и несколькими простыми ресторанчиками. Дюпен с удовольствием вспоминал антрекоты одного из этих ресторанов. Машину он остановил на центральной площади, откуда до дома Шарля Сореля было буквально два шага. Здесь тоже дул шквалистый ветер и хлестал дождь. Сегодня погода нигде не радовала. У Дюпена снова насквозь промокла одежда. Он знал, что вообще не очень похож на комиссара полиции, но сегодня это несходство было больше обычного.

Он дважды нажал кнопку звонка. Дверь открылась практически сразу. На пороге стоял худощавый невысокий человек в линялой голубой рубашке и джинсах.

– Добрый день. Господин Соре?

Было видно, что хозяин не ждал гостей.

– Простите, с кем имею честь?

– Комиссар Жорж Дюпен, комиссариат полиции Конкарно. Это – профессор Кассель из Бреста.

Выражение лица Соре немного смягчилось.

– Ах да, комиссар. Жена говорила мне, что вы звонили. Вы решили не перезванивать? Жена сказала, что вы собирались это сделать – где-то полчаса назад.

У Дюпена не было ни одной свободной минуты, чтобы перезвонить Соре и договориться о встрече, но он не стал это объяснять, а сразу перешел к делу:

– Речь идет о нескольких важных вещах, и вы можете мне помочь своими знаниями. Как нам удалось узнать, во вторник вы говорили по телефону с Пьером-Луи Пеннеком. Вы наверняка слышали о его убийстве.

– Да, это ужасная история. Я читал о ней в газетах. Прошу вас, заходите, мы продолжим этот разговор в доме.

Господин Соре посторонился, дав дорогу мадам Кассель и комиссару Дюпену, а потом бесшумно закрыл дверь.

– Сюда, пожалуйста, проходите в гостиную.

Внутри дом оказался больше, чем можно было подумать, глядя на него со стороны. Обставлен он был со вкусом и очень дорого, современно, но без холодности. Старое и новое сочеталось в нем традиционными бретонскими тонами – темно-синим, светло-зеленым и ослепительно белым. Короче, дом был выдержан в традиционных атлантических цветах и смотрелся очень уютно.

– Извините, что не могу принять вас более гостеприимно. Я не рассчитывал принимать гостей, и к тому же, как я уже говорил, жена предупредила меня, что вы предварительно позвоните. Она ушла в «Леклерк», у нас сегодня вечером будут гости, но скоро вернется. А пока могу предложить вам кофе или воду.

– Большое спасибо. Я с удовольствием выпью кофе. – Мадам Кассель ответила раньше, чем Дюпен успел открыть рот.

– А вы, господин комиссар?

– Я тоже, пожалуй, выпью кофе.

Дюпен вспомнил, что не пил кофе уже несколько часов.

– Прошу вас, присаживайтесь. Я сейчас вернусь.

Соре жестом указал на диван и два стоявших рядом с ним кресла. Диван и кресла стояли так, что, сидя на них, можно было любоваться умопомрачительным видом из окна – пейзаж был удивительным даже в такую мерзкую погоду.

Мадам Кассель села в кресло, Дюпен устроился в другом, на приличном расстоянии от мадам Кассель.

– Какой живописный вид. Никогда не думал, что море может быть так близко.

Взгляд Дюпена скользнул вдаль к черному горизонту, где море сливалось со свинцовым небом. Они сидели молча, зачарованно глядя в окно.

Вернулся Соре с маленьким деревянным подносом.

– Мадам Кассель – профессор Брестского университета, историк искусства. Специализируется по Гогену. Она…

– Я прекрасно знаю, кто такая мадам Кассель, господин комиссар.

В голосе Соре явственно прозвучала обида. Он повернулся к женщине.

– Само собой разумеется, я читал некоторые ваши публикации, мадам Кассель. Блестяще. В Париже вы пользуетесь большим авторитетом. Для меня большая радость и честь лично познакомиться с вами.

– Мне тоже очень приятно, господин Соре.

Соре уселся на диван, точно посередине, оказавшись на одинаковом расстоянии от Дюпена и мадам Кассель.

Дюпен решил сразу приступить к делу:

– Что вы подумали, когда услышали о возможном существовании неизвестного варианта «Видения»?

Вопрос был задан совершенно непринужденным тоном, однако Мари Морган Кассель стремительно повернула голову в сторону комиссара. Шарль Соре посмотрел Дюпену в глаза и ответил точно таким же непринужденным тоном:

– Вы же знаете эту картину. Ну разумеется, знаете. Так вот, это поразительно. Это просто невероятное событие. Это просто сенсация – второе «Видение».

Теперь мадам Кассель в упор смотрела на Соре. Было видно, что она ошеломлена.

– Существует еще одна версия «Видения после проповеди»?

– Да.

– Вторая картина? Большая картина, подлинный, до сих пор никому не известный Гоген?

Было видно, что руки мадам Кассель покрылись гусиной кожей.

– Я видел эту картину. На мой взгляд, это еще больший шедевр, чем известная его версия. Она смелее, откровеннее, мужественнее, радикальнее. Оранжевый цвет – это же настоящая глыба. Нет, это просто невероятно. Все, что Гоген хотел выразить, все, что он мог выразить, он выразил здесь. Мы видим борьбу более отчетливо, мы видим реальное событие – такое же реальное, как монашки на переднем плане.

Дюпен не сразу понял, о чем говорил Соре.

– Вы говорите… Вы говорите, что видели эту картину своими глазами?

– Да, я ее видел. Я был в Понт-Авене. В среду. Мы с Пьером-Луи Пеннеком встречались в среду днем в отеле.

– И вы действительно лично, своими глазами видели картину?

– Я простоял перед ней полчаса. Она висит в ресторане, прямо у двери. Это было потрясающее зрелище – подлинный Гоген, неизвестная картина…

– И вы уверены, что это подлинник? Что это на самом деле Гоген?

– Я абсолютно в этом уверен. Конечно, надо провести научный анализ, проверить подлинность, но, на мой взгляд, это чистая формальность. У меня нет никаких сомнений в том, что картина подлинная.

– То есть картина, которую вы видели, ни в коем случае не является копией?

– Копией? Почему вы спрашиваете, как вы пришли к этой мысли?

– Я хочу спросить, не является ли картина работой какого-нибудь художника, написавшего ее в стиле Гогена? Ну, как делают все копиисты.

– Нет, ни в коем случае.

– Почему вы в этом так уверены?

– Господин Соре – корифей. Во всем мире нет более компетентного в этом вопросе специалиста, господин комиссар.

Соре был явно польщен этой похвалой.

– Благодарю вас, мадам.

Дюпен решил не рассказывать о копии, обнаруженной в ресторане, и мадам Кассель, очевидно, это поняла.

– Почему Пьер-Луи Пеннек позвонил вам и попросил приехать? Чего он хотел? Вы не расскажете мне, как протекал ваш первый разговор?

Соре откинулся на спинку дивана.

– Естественно, расскажу. В первый раз Пьер-Луи Пеннек позвонил мне утром во вторник, приблизительно в половине девятого, и спросил, сможет ли он доверительно поговорить со мной, так как речь идет об очень важном деле. Ему было необходимо абсолютное доверие. У меня в это время были срочные переговоры, и я попросил Пеннека перезвонить мне ближе к полудню, что он и сделал.

– То есть он сам перезвонил вам?

– Да, он позвонил, как мы и договаривались, около полудня и сразу перешел к делу. Он рассказал, что его отец завещал ему картину Гогена, о существовании которой до сих пор никто не знал. Он хранил картину десятки лет, а теперь хотел передать ее в коллекцию музея Орсэ, передать в дар.

Дюпен вздрогнул.

– Он хотел передать картину в дар музею?

– Да, таково было его желание.

– Но эта картина имеет невероятную цену. Речь идет о тридцати или даже сорока миллионах евро.

– Да, вы правы.

Соре сохранял полнейшую невозмутимость.

– И как вы отреагировали?

– В первый момент я не знал, как мне вообще отнестись к рассказанной им истории. Конечно, все это звучало фантастически, но я бы сказал, слишком фантастически для того, чтобы быть выдумкой. Да и какой был смысл выдумывать эту историю? Я подумал, что в худшем случае это обычная мания величия. Господин Пеннек настаивал на скорейшей встрече.

– Он не объяснил вам причину такой спешки?

– Нет, он вообще вел себя очень официально и сдержанно, и это было приятно. Я посчитал неуместным задавать ему личные вопросы. Знаете, нам, искусствоведам, приходится зачастую сталкиваться с весьма своеобразными характерами. Кроме того, дар музею – это не такое уж из ряда вон выходящее событие.

– Да, но необычна цена этого дара. Думаю, музей не каждый день получает такие подарки.

– Думаю, господин Оноре просто потерял дар речи, – произнесла мадам Кассель.

Шарль Соре с явным неодобрением посмотрел в ее сторону, потом снова обернулся к Дюпену и добавил:

– Оноре – это директор музея. Один из столпов современного искусствоведения. Я пока не говорил господину Оноре об этой истории. Пока не время. Мне не хотелось раньше времени гнать лошадей, надо было сначала взглянуть на картину и убедиться, что это действительно подлинный Гоген. Только после этого можно было всерьез обсуждать вопрос о дарении, условиях, времени и тому подобных вещах.

– И вы сразу же договорились встретиться – на следующий день?

– Собственно, мы с женой и без того собирались приехать сюда через выходные и задержаться на пару дней. Конечно, Понт-Авен расположен не совсем по пути, но и не очень далеко. Для нас это было даже удобно.

– И вы встретились непосредственно в отеле?

– Да, моя жена час гуляла по Понт-Авену, а я отправился в отель, где Пьер-Луи Пеннек уже ждал меня у стола регистрации. Он просил меня приехать между тремя и пятью часами. Мы с ним уединились в ресторане. Пеннек тоже проявил пунктуальность. Он уже назначил встречу с нотариусом для того, чтобы официально зафиксировать дарение картины в завещании. Передать картину он хотел уже на следующей неделе, причем сделать это он собирался в Понт-Авене. Ехать в Париж он не хотел. Он даже составил текст, который должен был висеть рядом с картиной. Это был рассказ об истории картины и отеля, рассказ о его отце и, естественно, великой Мари-Жанне Пеннек.

– Он хотел сделать доступной историю картины?

– Это было непременным условием. Причем очень скромным. Пьер-Луи Пеннек не хотел выпячиваться. Не желал никакой шумихи в прессе, никаких торжественных мероприятий – только маленькую табличку. Я сказал ему, что такую картину нельзя просто взять и в одно прекрасное утро повесить в такой музей. Это невозможно сделать без предварительного объявления и огласки. Само существование такой картины – это сенсация. Все начнут спрашивать, откуда взялась эта картина, – все – ученые, пресса, публика. Пеннек решил обдумать этот вопрос вместе со мной.

Дюпен старательно записывал слова искусствоведа в блокнот. Соре с явным неодобрением покосился на потрепанную тетрадку. Дюпен, не обратив на это внимания, задал следующий вопрос:

– Он рассказал вам историю картины?

– Только в самых общих чертах. Он рассказал, что его бабушка, Мари-Жанна, лично получила ее от Гогена в 1894 году, во время последнего приезда Гогена в Понт-Авен. Это была благодарность художника за все. Гоген всегда останавливался в ее отеле, а не в отеле мадемуазель Жюли. Прежде всего, говорил Пеннек, это была благодарность за четырехмесячную заботу после драки в Конкарно, когда кто-то оскорбил молодую яванскую подругу Гогена. Он был тяжело травмирован во время потасовки, и Мари-Жанна день за днем самоотверженно ухаживала за ним, пока он окончательно не выздоровел. То, что с тех пор эта картина столько лет провисела на стене в ресторане, просто немыслимо. Это фантастика.

– Вы были очень близки к истине, господин комиссар. – Мари Морган Кассель произнесла эту фразу очень задумчиво, глядя на Дюпена широко раскрытыми глазами.

Комиссар невольно поморщился.

– Вам не пришло в голову, что все это может оказаться важным для полицейского расследования, господин Соре? Я имею в виду, когда вы узнали об убийстве Пьера-Луи Пеннека.

Шарль Соре с нескрываемым удивлением посмотрел на Дюпена.

– Знаете, я привык в своей работе соблюдать осторожность и такт. Среди прочего, господин Пеннек очень просил меня не афишировать это событие. Впрочем, для мира искусства в этом нет ничего необычного. Самая суть нашей профессии – это, я бы сказал, сугубая приватность. Естественно, меня сильно взволновало сообщение о трагедии. Но и тогда для меня самым главным было сохранение доверительности. Это наша самая большая добродетель. Вероятно, наследники картины оценили мою деликатность. Это сугубо частное дело – обладание картиной. Решение вопроса о дарении и так далее. У нас очень строгий кодекс.

– Но…

Дюпен умолк. Не было никакого смысла продолжать этот разговор. Было ясно, что Шарль Соре не воспринял и не воспримет это событие как нечто экстраординарное. Ему было не важно, что он видел Пьера-Луи Пеннека за два дня до его убийства, его не волновало, что он узнал о картине стоимостью сорок миллионов, что – и для этого не надо было обладать сильным воображением – сама по себе такая картина могла послужить мотивом убийства, о котором он слышал.

– Когда должна была состояться передача картины?

– Мы хотели созвониться и согласовать дату. Но когда господин Пеннек провожал меня из отеля, он определенно говорил о следующей неделе. Он хотел скорее покончить с этим делом.

– Я полагаю, что господин Пеннек не стал посвящать вас в причины своего решения?

– Нет.

– И что он не стал рассказывать вам ничего, что могло оказаться важным – и оказалось таковым после его убийства?

– Речь шла исключительно о картине, о ее передаче в дар музею, то есть о процедуре. Я не ждал от него никаких объяснений и никаких историй. Я не задавал ему никаких вопросов. Я очень хорошо знаю свою роль в таких случаях.

– Я понимаю. Скажите, вам ничего не показалось странным или необычным во внешности или поведении Пьера-Луи Пеннека? Может быть, он нервничал. Вообще вам ничего не пришло в голову после вашей встречи?

– Нет. Мне было лишь ясно, что он не желает терять время. Он не проявлял ни беспокойства, ни торопливости, хотя настроен был очень решительно.

Дюпен утратил всякий интерес к разговору. Такое не раз с ним бывало даже во время важных бесед или допросов. Но он теперь знал то, что хотел узнать.

– Тысяча благодарностей, господин Соре. Вы очень мне помогли. Нам пора ехать, у меня еще дела в Понт-Авене.

Было видно, что Шарль Соре немного растерялся от такого внезапного прекращения беседы.

– Ну да, собственно, мне нечего добавить к тому, что я уже сказал. По телефону мы поговорили очень коротко, да и встреча наша была недолгой.

– Спасибо, еще раз большое спасибо.

Дюпен встал. Мари Морган Кассель была не меньше Соре удивлена таким неожиданным окончанием разговора. Но, подумав, она тоже поднялась с кресла.

– Но знаете, я бы тоже хотел кое-что для себя уяснить, господин комиссар.

– Естественно, слушаю вас.

– Кто унаследует картину – то есть кому она будет принадлежать после… после смерти господина Пеннека? Я читал в газете о его сыне.

Дюпен не видел никакой необходимости посвящать Соре в события сегодняшнего утра.

– Посмотрим, господин Соре. В данный момент я, к сожалению, ничего не могу вам сказать.

– Я исхожу из того, что наследники продолжат процедуру дарения, ибо такова была суверенная воля владельца. Будет справедливо, если этот шедевр будет принадлежать всему миру.

– Об этом я тоже ничего не могу сказать.

– То есть речь, по-видимому, идет о необходимости фиксации последней воли в завещании? Мне кажется, что для него это было очень важно.

Это был уже не вопрос. Дюпен понимал, куда клонит Соре.

– Я приеду к вам, если вдруг снова возникнет необходимость в вашей помощи.

Соре ответил не сразу.

– Да, конечно. До конца недели я буду здесь. Мы вернемся в Париж не раньше следующей субботы.

Соре проводил их до двери и довольно сухо попрощался.

Дождь все-таки наконец прекратился, хотя небо оставалось хмурым – низко над землей по-прежнему висели свинцово-серые тучи. Дюпену надо было немного пройтись, хотя он хотел как можно скорее вернуться в Понт-Авен.

– Давайте немного пройдемся – я хочу сказать, обогнем дом и подойдем к машине с другой стороны?

– С удовольствием.

Профессор Кассель все еще не могла окончательно прийти в себя.

Они свернули вправо и вышли на узкую дорожку, пролегавшую рядом с домом Соре в густых зарослях метровых рододендронов. По дорожке они пошли к морю.

– Это просто невероятно. Вы понимаете, что это значит? Эта история обойдет весь мир. В ресторане никому не известного провинциального французского городка обнаружен подлинный Гоген, который незамеченным провисел там больше ста лет. Шедевр, принадлежащий к самым значительным работам великого художника. Цена картины – сорок миллионов евро, и это – должна сказать – очень скромная оценка.

– И два трупа. Пока два.

Мари Морган Кассель задумалась.

– Да, вы правы. Да. Два трупа. Как это ужасно.

– Я понимаю ваше воодушевление. Но это совершенно разные вещи. Видите ли, в моей профессии мне всегда приходится видеть другую сторону. Другую сторону вещей, другую сторону людей. Для этого я здесь.

Некоторое время они постояли молча. Дюпен пожалел, что сказал это. Фраза показалась ему неуклюжей и неуместной.

– Как вам кажется, правдоподобно ли то, что рассказал господин Соре?

– Да, совершенно правдоподобно. Все сказанное им вполне соответствует тому, что сказала бы и я сама. Он вел себя по правилам мира искусства – об этом говорило все его поведение, все манеры, все его мышление и восприятие действительности. Я понимаю его и как специалиста, и как человека. Искусство – это очень своеобразный мир.

– То есть вы не считаете, что Шарль Соре мог убить Пьера-Луи Пеннека?

Мари Морган Кассель изумленно воззрилась на Дюпена.

– Вы думаете, он мог это сделать, комиссар?

– Я не знаю.

Мадам Кассель помолчала.

– Но вы считаете, что мы теперь можем уверенно исходить из того, что подлинная картина действительно существует? Шарль Соре не мог ошибиться?

– Нет. Ошибиться он мог только теоретически. Но лично я доверилась бы его мнению. Я уже говорила, что, пожалуй, во всем мире вы не найдете более опытного специалиста.

– Хорошо. Я вам доверяю.

Дюпен улыбнулся, и ему показалось, что его улыбка обрадовала мадам Кассель.

– Но мы, кроме того, имеем два трупа и кражу картины стоимостью сорок миллионов евро, картины, которой официально не существует. Мы можем положиться только на – скажем так – оценку Соре, который утверждает, что, помимо подделки копииста, висящей в ресторане, есть и подлинник.

Дюпен сделал паузу. Теперь он не улыбался.

– Какие у нас есть доказательства того, что существует не только та картина, которая сейчас висит в ресторане? Предварительная оценка Соре, его ощущение, что он видел оригинал? Этого недостаточно – во всяком случае, для суда. Человек, у которого в настоящий момент находится картина, может ни о чем не беспокоиться. Он похитил картину, которой не существует, не существует до тех пор, пока мы не возьмем ее в руки и не проведем искусствоведческую экспертизу, которая подтвердит, что это на самом деле Гоген.

– Кому, собственно говоря, принадлежит сейчас картина?

– Мадам Пеннек. С сегодняшнего утра это ее собственность. Это обычная наследственная практика. Теперь ей принадлежит отель, и поскольку в завещании нет никаких особых распоряжений, то и все, что в отеле находится. Пьер-Луи Пеннек уже не сможет внести в завещание никаких изменений.

– Значит, вопрос о дарении тоже повис в воздухе?

– Это будет решать мадам Пеннек.

Ожил мобильный телефон комиссара. Звонил Кадег.

– Мне надо ответить на звонок. Пойдемте в машину.

– Да, идемте. Я не могу прямо отсюда поехать в Брест?

– Часть пути я проеду с вами. Кадег?

– Да, господин комиссар. У нас тут пара неотложных вопросов. Где вы находитесь?

– Стою на берегу моря в Карантеке.

– В Карантеке, у моря?

– Именно так.

– Что вы там делаете?

– Что случилось, Кадег?

– Вам надо срочно связаться с Регласом. Он хочет поговорить с вами лично, как и доктор Лафон. Оба ждут вашего звонка. Это не терпит отлагательства.

Не дождавшись ответа, Кадег продолжил:

– Когда вы появитесь в отеле? Мы попросили мадам Лажу и Делона быть готовыми к встрече с вами. Андре Пеннека и Бовуа мы пока не нашли. С кем вы будете беседовать первым после визита к Катрин Пеннек?

– Мне нужна машина. – Дюпен ненадолго задумался. – Она должна ждать меня у первого кольца Бреста, если ехать от Морле. Хотя нет, подождите. Самое простое – это океанариум. Да, пусть машина ждет у океанариума. Оттуда надо будет отвезти мадам Кассель в университет.

Дюпен не раз бывал в брестском океанариуме и обожал его обитателей, особенно пингвинов. Да, в Бресте был великолепный океанариум.

– Мадам Кассель с вами?

– В половине пятого она должна быть в университете.

– Мне кажется, что вы должны немедленно посвятить меня и Риваля в ход расследования.

– Вы правы, инспектор Кадег. Вы абсолютно правы. До скорого.

На этот раз они ехали без задержек – все отпускники сидели в блинных и кофейнях. До океанариума они доехали за полчаса. В условленном месте мадам Кассель ждал тот же полицейский на той же машине, что и вчера. По дороге Дюпен и мадам Кассель почти не разговаривали. Как и по дороге в Карантек, Дюпен почти всю поездку проговорил по телефону. Доктор Лафон, как всегда, был немногословен. Он исследовал останки Луака Пеннека и доложил, что смерть наступила вчера вечером, а не сегодня утром. Причиной смерти, как и ожидалось, оказалось падение с высоты. Никаких других следов насилия или причиненных до падения ранений на теле обнаружено не было.

Реглас сказал, что рядом со следами Пеннека были, с «известной вероятностью», обнаружены следы другого человека – около края скалы, с которой упал Пеннек. Утверждать это со стопроцентной уверенностью невозможно, потому что дождь и ветер смыли практически все. Скорее всего дальнейшее исследование тоже ничего не даст, и идентифицировать эти следы едва ли удастся. Во всяком случае, уверенности, как показалось Дюпену, было меньше, чем в разговоре с Ривалем. Или, быть может, великий криминалист просто набивал себе цену.

Пока никто не сообщил о каких-то подозрительных событиях, происшедших вчера вечером или сегодня утром. Коллеги из Понт-Авена начали систематически опрашивать местных жителей, но пока не узнали ничего полезного. Дюпен, правда, ничего иного и не ожидал. Это был не тот банальный случай, когда можно опереться на такие вещи, как отпечатки пальцев, ворсинки ткани, следы обуви и показания случайных свидетелей.

Около четырех часов Дюпен подъехал к гавани и остановил машину неподалеку от виллы Пеннеков. Ему предстоял нелегкий разговор.

Дюпену пришлось долго ждать, прежде чем мадам Пеннек открыла дверь. Выглядела Катрин Пеннек ужасно – лицо осунулось, глаза без всякого выражения смотрели в одну точку, от безупречной прически не осталось и следа – волосы были растрепаны и спутаны.

– Простите, что мне приходится вторгаться к вам в такой момент, мадам Пеннек. Но если это возможно, мне надо поговорить с вами. Как же все это ужасно, и я сознаю, что своим приходом причиняю вам еще большие страдания.

Катрин Пеннек смотрела на Дюпена без всякого выражения.

– Входите.

Дюпен вошел. Катрин Пеннек, не говоря ни слова, направилась в дом. Дюпен последовал за ней и сел в кресло, в котором уже сидел вчера и позавчера.

– Я приняла успокаивающие лекарства и не знаю, буду ли в состоянии вести связный разговор.

– Во-первых, мадам Пеннек, я хочу выразить мои глубочайшие соболезнования.

Второй раз за последние сорок восемь часов он выражает соболезнования одному и тому же человеку. В этом было что-то призрачное и сверхъестественное.

– Благодарю вас.

– Это большая трагедия в любом случае.

Мадам Пеннек недоуменно посмотрела на Дюпена.

– Мы пока не знаем, был ли это несчастный случай или вашего мужа кто-то столкнул с высоты. Или… или ваш муж…

– Спрыгнул со скалы сам?

– Возможно, мы никогда не узнаем, что с ним произошло в действительности. Пока у нас нет свидетельских показаний. Нет и надежных следов. Вы же сами видели, какая погода была ночью. Так что пока мы можем лишь рассуждать.

– Я хочу знать, было ли это убийство, и если да, то пообещайте мне найти убийцу. Вам не кажется, что это тот же человек, который убил и моего свекра?

– Этого я пока не знаю, мадам Пеннек. В настоящий момент мы не можем сказать ничего определенного, и я не хочу вас обнадеживать.

– Надеюсь все же, что вы его найдете.

– Я не буду мучить вас долгими расспросами, но я должен обсудить с вами несколько деталей. Пожалуйста, расскажите мне о вчерашнем вечере. Когда…

– Муж вышел из дома около половины десятого и отправился на прогулку. Он часто прогуливается по вечерам, ходит к морю, на пристань, к пляжу «Таити», где стоит его лодка, иногда просто гуляет по нашему городку. Он любит гулять и делает это уже не один десяток лет. Он… – голос мадам Пеннек предательски дрогнул, – он любил гулять между Роспико и пляжем «Таити». Летом, в сезон, он обычно гулял там поздним вечером. Естественно, с позавчерашнего дня он очень плохо себя чувствовал и всю позапрошлую ночь не находил себе места, как, впрочем, и я.

– Вчера он ушел из дома один?

– Он всегда ходил на прогулки один. Я с ним никогда не ходила. Вчера он уехал на своей машине.

Голос мадам Пеннек зазвучал еще глуше.

– Он очень долго искал ключи, а потом сказал: «Я скоро вернусь».

– Сколько времени он обычно гулял?

– Обычно около двух часов. Вчера мы выходили из дома одновременно, поэтому я точно помню, когда он ушел из дома. Я поехала в аптеку в Тревиньон за снотворными таблетками, которые наш врач выписал нам обоим, чтобы мы не мучились от бессонницы. Раньше мы никогда не пользовались снотворным.

– Вы абсолютно правы. Не стоит подвергать себя напрасным мучениям.

– Вернувшись, я сразу легла спать. Мужу я положила таблетки на стол рядом с его кроватью. Они так и остались там.

– У вас разные спальни?

Катрин Пеннек окинула Дюпена возмущенным взглядом.

– Разумеется, иначе я бы уже утром заметила, что муж не вернулся домой.

– Да, я понимаю, мадам Пеннек.

– Вчера вечером не происходило ничего необычного. Все было как всегда – прогулка, ее маршрут, длительность. Все как всегда, если не считать того, что случилось.

Последнюю фразу мадам Пеннек произнесла умоляющим тоном, почти как заклинание.

– Я все понимаю, понимаю, как это ужасно. Я не буду больше докучать вам, но осталась одна очень важная вещь, о которой я все же хочу вас спросить. От этого зависит все расследование, и об этом мы еще не говорили.

Мадам Пеннек посмотрела комиссару в глаза. Дюпену показалось, что в ее лице промелькнула неуверенность, но, возможно, это было лишь поверхностное впечатление.

– Вы имеете в виду картину. Вы все знаете. Ну конечно, все дело в этой проклятой картине, все крутится вокруг нее, не так ли?

Голос Катрин Пеннек окреп.

– Да, думаю, что да.

– Сто тридцать лет она мирно провисела на стене. И что теперь?

Она осеклась и перевела дыхание.

– Никто никогда не говорил об этой картине и не смел говорить. Это было табу в семье Пеннеков. На этой тайне держалось все, вся семья. Даже после смерти Пьера-Луи Пеннека, вы понимаете? Это судьба. Такие большие деньги – это судьба, это злой рок. Вероятно, он был прав, сделав эту картину великой тайной. Только после того, как Пьер-Луи Пеннек решил подарить картину музею Орсэ, начались все несчастья. Наверняка вы об этом знаете, не правда ли?

Это был переломный момент, который неизбежно наступал в любом деле из всех, какие до сих пор приходилось расследовать Дюпену. В такие моменты из-под гладких показаний участников дела начинали проступать контуры истинных, зачастую неприглядных историй, которые все – и не только злоумышленники – старались до последнего момента скрыть.

– Да, мы знаем об этом намерении вашего свекра.

– Муж обсуждал с ним этот вопрос несколько дней назад.

– Пьер-Луи Пеннек рассказал об этом вашему мужу?

– Конечно. Ведь это семейное дело.

– И как ваш муж на это отреагировал? Как отреагировали вы?

Ответ был до предела ясным:

– Это было его дело, а не наше.

– Теперь картина принадлежит вам, мадам Пеннек. Она является имуществом отеля, которое вы унаследовали вместе с мужем, и теперь все это исключительно ваша собственность.

Катрин Пеннек молчала.

– Вы собираетесь дарить картину музею Орсэ? В конце концов, это была последняя воля Пьера-Луи Пеннека, хотя он и не успел оформить ее нотариально.

– Я уже думала об этом. Но сейчас я не в состоянии принимать важные решения. Я подумаю об этом через пару недель.

Было видно, что мадам Пеннек очень устала.

– Конечно, этим не надо заниматься сейчас. Я и так вас чрезмерно утомил. Вы очень мне помогли, но еще один, последний вопрос: кто знал об этой картине?

Мадам Пеннек удивленно посмотрела на Дюпена.

– Я не могу с уверенностью ответить на этот вопрос. Долгое время я думала, что об этом знаем только я и мой муж. Но он был уверен, что о картине знал Фредерик Бовуа, а мне иногда кажется, что знает о ней и мадам Лажу. Думаю, что свекор ей все рассказал. – Катрин Пеннек сделала паузу. – Я никогда ей не доверяла.

– Вы никогда ей не доверяли?

– Она лживая и фальшивая женщина. Мне, конечно, не стоит этого говорить. Я сейчас сильно взбудоражена, но понимаю, что не имею права так о ней отзываться.

– Что заставляет вас думать, что мадам Лажу ведет себя неискренне?

– Все знают, что у нее с Пьером-Луи Пеннеком была связь. Она продолжалась не один десяток лет. Все знают, что она разыгрывала из себя настоящую хозяйку отеля. Она получала от Пеннека деньги – до самого последнего времени. Часть этих денег она посылала в Канаду, своему никчемному сыну, которого она донельзя избаловала.

Голос мадам Пеннек обрел звучность и твердость. Дюпен достал блокнот.

– Вы уверены, что она знает о картине?

– Нет, нет, точно я этого не знаю. Я не должна. Не имею права так говорить.

– Что вы можете сказать о сводном брате Пьера-Луи Пеннека, об Андре Пеннеке? Знал ли он о существовании картины?

– Мой муж был в этом уверен. Андре Пеннеку о картине рассказал еще отец Пьера-Луи. Он сам однажды об этом сказал. Да и как могло быть иначе – ведь это была семейная тайна.

Дюпену очень хотелось сказать, что расследование бы продвигалось быстрее, если бы он узнал о картине сразу после убийства Пьера-Луи Пеннека – это бы дало в руки следствия мотив. Сколько времени было потеряно из-за глупой скрытности. Мало того, возможно, что и муж Катрин Пеннек остался жив, если бы кто-нибудь рассказал Дюпену о картине. Но что толку теперь жалеть об этом?

– Что вы можете сказать о господине Бовуа?

– О, этот хуже всех. Мой свекор был просто глупец, что не видел насквозь этого проходимца. Он…

Она осеклась на полуслове.

– Я слушаю вас.

– Он фанфарон, хвастун. Этот его смехотворный музей! Он совершенно пустоголовый тип. Сколько денег выманил он у Пьера-Луи на какие-то никому не нужные ремонты. Музей! Третьесортное, провинциальное заведение, таким оно и останется.

После этой вспышки мадам Пеннек окончательно сникла.

– Да, теперь мне уже и в самом деле пора оставить вас в покое.

Мадам Пеннек тяжело вздохнула.

– Надеюсь, вы скоро выясните, что случилось с моим мужем. Конечно, ему это уже не поможет, но мне станет легче.

– Я тоже от души на это надеюсь, мадам Пеннек, уверяю вас.

Катрин Пеннек сделала попытку встать.

– Нет, нет, сидите, прошу вас. Я сам найду выход.

Было видно, что мадам Пеннек неприятно такое предложение, но она его приняла.

– Спасибо.

– Если вам потребуется помощь или вы вдруг вспомните что-то важное, то немедленно звоните. У вас есть мой номер.

Дюпен встал.

– Спасибо, господин комиссар.

– До свидания, мадам.

Дюпен быстрым шагом вышел из полутемной комнаты.

Выйдя на улицу, Дюпен с удовольствием подставил лицо теплым солнечным лучам. Небо сияло светлой синевой, от облаков не осталось и следа. Дюпен, несмотря на то что прожил в Бретани почти три года, не уставал удивляться столь резким переменам погоды. Это был настоящий спектакль. День, начавшийся с безоблачного летнего утра, обещающего великолепную погоду, мог неожиданно омрачиться поистине осенним дождем и холодным ветром, и можно было держать пари, что эта погода продержится долго, и так же неожиданно его проиграть. Каждый раз казалось, что погода устанавливается навсегда. Дюпену иногда даже казалось, что только здесь, в Бретани, он по-настоящему понял, что такое погода. Неудивительно, что переменчивая и капризная погода была постоянной темой разговоров. Теперь Дюпен не удивлялся поразительной способности местных жителей предсказывать погоду; за тысячи лет кельты приобрели большой навык в этом искусстве. Дюпен и сам начал в нем практиковаться, оно, можно сказать, стало его хобби (правда, его успехи пока впечатляли только его самого).

Дюпен на несколько секунд задержался у дома Пеннеков, достал из кармана блокнот и сделал несколько записей, а потом достал из кармана телефон.

– Риваль?

– Да.

– Я сейчас приеду в отель. Сначала поговорю с мадам Лажу, а потом с вами и Кадегом. Хотя нет – сначала с вами и Кадегом. Потом со всеми прочими. Вы нашли Бовуа и Андре Пеннека?

– Нет, пока не нашли – ни того ни другого. Господин Андре Пеннек уехал по делам на машине в Ренн. У него включен автоответчик. Мы несколько раз звонили и просили его перезвонить нам как можно скорее.

– Хорошо. Мне непременно надо его сегодня увидеть, чего бы это ни стоило, и Бовуа тоже.

– Мы постараемся.

– Да, и еще одно. Проверьте, была ли мадам Пеннек вчера в аптеке в Тревиньоне, и если да, то когда. Мне нужно точное время посещения. Я хочу знать, что она покупала и как выглядела. Поговорите с провизором, который ее обслуживал.

– Она подозреваемая?

– У меня такое ощущение, что до сих пор нам никто не говорил правду.

– Нам обязательно надо поговорить, господин комиссар.

– Я уже еду.

Они сели в кафе для завтраков – Кадег, Риваль и Дюпен – и проговорили полчаса. Это был насыщенный разговор. Дюпен посвятил обоих инспекторов в детали дела. Он рассказал о похищенной картине, больше ста лет провисевшей в ресторане. Рассказал он и о сорока миллионах евро. Кадег и Риваль несколько минут молчали. По выражению их лиц Дюпен понял, что оба прониклись важностью и масштабом дела. Обоим было ясно, что самое главное теперь – найти картину, как доказательство того, что она вообще была украдена. Вероятно, после этого удастся найти и убийцу. Даже Кадег не выказал недовольства, когда через полчаса Дюпен закончил беседу, чтобы поговорить с мадам Лажу.

Она стояла у стойки регистрации, когда Риваль, Кадег и Дюпен спустились на первый этаж. Увидев всех троих, она испуганно вздрогнула.

– Здравствуйте, мадам Лажу. Огромное вам спасибо за то, что вы нашли для нас время.

– Это так ужасно, господин комиссар. Теперь еще и Луак. У этой трагедии, кажется, не будет конца. Какие тяжкие времена настали.

Говорила мадам Лажу медленно, в голосе звучало неподдельное страдание.

– Да, согласен, тяжкие времена. По поводу смерти Луака Пеннека мы пока не можем сказать ничего определенного. Я хочу – хотя и понимаю, что вам будет нелегко это сделать, – чтобы вы еще раз побеседовали со мной. Если вы согласны, давайте пройдем в ресторан.

В глазах мадам Лажу мелькнула нерешительность.

– В ресторан? Снова в ресторан?

– Я хочу, чтобы вы мне кое-что показали.

Мадам Лажу заколебалась еще сильнее.

– Я должна вам что-то показать?

Дюпен достал ключ и отпер дверь ресторана.

– Идемте.

Мадам Лажу нехотя, медленно последовала за комиссаром. Дюпен запер дверь, и они с мадам Лажу направились в бар. В переходе из ресторана в бар Дюпен остановился.

– Мадам Лажу, мне хотелось бы…

В дверь настойчиво постучали. Мадам Лажу вздрогнула.

– Кто там еще?

Комиссар с недовольным видом подошел к двери и отпер ее. На пороге стоял Кадег.

– Господин комиссар, вам звонит мадам Кассель. Она пыталась дозвониться до вас, но у вас отключен телефон.

– Вы же знаете, что я занят. Скажите мадам Кассель, что я перезвоню ей, как только освобожусь.

По лицу Кадега скользнуло выражение своеобразного удовлетворения. Не сказав ни слова, он повернулся и пошел к стойке. Дюпен помедлил.

– Кадег, подождите. Сейчас я иду. Простите, мадам Лажу, я сейчас вернусь. Это ненадолго.

– Конечно, конечно, господин комиссар.

Дюпен вышел из ресторана. У стойки регистрации Кадег протянул ему трубку.

– Мадам Кассель?

– Мне пришла в голову одна мысль. Надо было сказать вам об этом сразу. Это касается картины, то есть ее копии. Вы же хотите узнать, кто сделал копию? Я имею в виду новый вариант «Видения». Это все еще важно?

– Естественно.

– Есть только одна возможность. Иногда копиисты увековечивают себя в копиях довольно хитроумным способом. Они прячут на полотне свою подпись. Это своего рода спорт. Может быть, вам повезет.

– Да, это очень интересно, да.

– Вот, собственно, и все.

– Спасибо, я непременно дам вам знать, если мы что-нибудь найдем.

– Телефон всегда при мне.

– До свидания.

Дюпен отключился. Кадег все время разговора простоял у него за спиной, чем едва не привел Дюпена в ярость.

– Кадег!

– Да, господин комиссар.

Дюпен подошел к инспектору вплотную.

– Мы должны как следует рассмотреть картину. Скажите об этом Ривалю.

– Как следует рассмотреть картину?

У Дюпена не было никакого желания заново разжевывать все для Кадега. Кроме того, честно говоря, он не имел даже отдаленного представления о том, как и где надо искать на картине зашифрованное имя копииста. Надо было спросить об этом у мадам Кассель.

– Мы поговорим об этом позже, а теперь мне надо вернуться к мадам Лажу. Я не хочу, чтобы нам мешали, и вы несете за это личную ответственность, Кадег.

Было такое впечатление, что мадам Лажу превратилась в статую. Дюпен застал ее на том же месте, где она стояла, когда он уходил.

– Мне страшно неловко, мадам Лажу.

– Нет, нет, что вы. Я же все понимаю, полицейское расследование – это главное.

– Я хочу попросить, чтобы вы…

Дюпен начал слегка заикаться.

– Прошу еще раз меня простить, мадам Лажу. Это, конечно, очень невежливо с моей стороны, но мне необходимо еще раз позвонить, и после этого я смогу спокойно с вами поговорить.

Было видно, что мадам Лажу чувствует себя не в своей тарелке. К тому же она не знала, что должна сказать.

– Я тотчас вернусь к вам.

Дюпен зашел в бар, остановился у дальнего конца стойки и вытащил из кармана мобильный телефон.

– Мадам Кассель?

Он говорил очень тихо.

– Да, это вы, господин комиссар?

– Да. Вы мне нужны. Вы должны нам помочь с поиском подписи. Я не имею ни малейшего представления о том, как это делается, да у нас нет и нужных инструментов.

Дюпен явственно услышал в трубке тихий смех.

– Я так и знала, что вы позвоните еще раз. Мне надо было сразу предложить вам свою помощь.

– Мне очень жаль, мадам Кассель, но в некоторых вопросах мы можем положиться только на ваши искусствоведческие знания. Я понимаю, что вы заняты на конгрессе, и мне…

– Мне нужно пять минут, чтобы собраться. К тому же меня ничто сейчас не держит на конгрессе. Я приеду на своей машине, если вы, конечно, не возражаете.

– Я буду страшно вам благодарен. Мы вас ждем. Сейчас, – Дюпен посмотрел на часы, – сейчас четверть восьмого. Так что мы вас ждем.

– До скорой встречи, господин комиссар.

Дюпен вернулся к мадам Лажу.

– Теперь я полностью в вашем распоряжении, мадам Лажу. Еще раз приношу свои извинения.

– Я уже сказала вам, что ваша работа важнее, господин комиссар. Мы все хотим, чтобы вы скорее нашли убийцу. Уже прошло три дня, но так не может продолжаться дальше. – В голосе мадам Лажу снова появились плаксивые интонации, хорошо знакомые Дюпену по прежним разговорам с ней. Выждав пару секунд, он заговорил – энергично и напористо:

– Теперь вы можете все мне сказать, мадам Лажу.

Женщина вздрогнула, как от удара, и отвела взгляд.

– Я… я не понимаю, что вы имеете в виду. Чем я могу вам…

Она умолкла, лицо ее и вся фигура выражали теперь смирение. Дюпен пристально смотрел ей в глаза.

– Вы же все знаете, не так ли? Вы все знаете.

Она была готова разрыдаться. Казалось, еще немного, и она полностью утратит самообладание.

– Господину Пеннеку это бы не понравилось. Он был бы недоволен, потому что не хотел, чтобы кто-то узнал про картину.

– Мадам Лажу, речь идет о сорока миллионах евро. Точнее, речь идет о мотиве убийства Пьера-Луи Пеннека.

– Вы ошибаетесь, – теперь мадам Лажу говорила зло и резко, – речь идет не о сорока миллионах евро, а о последней воле умершего, господин комиссар. То, что эта картина висит здесь в сохранности и о ней никто не знает – это касается только отеля и его истории…

– Он хотел передать ее в дар музею Орсэ и хотел сделать это на следующей неделе. Картина должна была висеть в музее с сопроводительной табличкой с краткой ее историей.

Мадам Лажу растерянно посмотрела на Дюпена. Либо она была великолепной актрисой, либо новость действительно потрясла ее.

– Что? Что он хотел сделать?

– Подарить картину музею Орсэ. На прошлой неделе он для этого обратился к специалистам музея.

– Это… это…

Она умолкла.

– Что?

Лицо мадам Лажу превратилось в неподвижную маску.

– Ничего, совсем ничего. Если вам это доподлинно известно, то мы должны выполнить его волю, сделать то, что он считал правильным.

– Вам это действие представляется – скажем так – не вполне адекватным?

– Что?

– Вы считаете неправильным дарение картины музею?

– Нет, нет, просто это… Ах, я даже не знаю, как это выразить. Это было тайное средоточие всего. Но это странно и неправильно. Ну, я… я не знаю.

– Вы давно знаете о картине?

– Тридцать пять лет. Я узнала о ней на третьем году работы в отеле.

– Кто еще знал о картине?

– Никто, если не считать Бовуа и сына господина Пеннека. Понимаете, Бовуа был для господина Пеннека экспертом в вопросах искусства. Пьер-Луи советовался с ним обо всем, что касалось живописи. Впрочем, об этом я вам уже говорила. Господин Бовуа консультировал его также и в вопросах переоборудования помещения и установки нового кондиционера, чтобы создать для картины лучшие условия хранения. Бовуа очень прямой и честный человек, человек с высокими идеалами. Он все принимал очень близко к сердцу, уважал традицию, и не из-за денег. Господин Пеннек хорошо это знал.

– Но почему господин Пеннек все эти годы хранил картину здесь, в ресторане?

– Почему?

Мадам Лажу испуганно посмотрела на комиссара, словно он задал ей неразрешимый вопрос.

– На это место картину повесила Мари-Жанна Пеннек. О да, Мари-Жанна. Гоген висел там всегда. Это место принадлежало ему по праву, а он принадлежал этому месту. Пьер-Луи мог любоваться им каждый вечер, когда заходил в бар. Это был священный завет. Никогда в жизни господину Пеннеку не пришло бы в голову хранить ее в другом месте! Отдать ее из отеля? Да никогда и ни за что! К тому же здесь было самое безопасное для нее место.

Дюпен не ожидал иного ответа. Мадам Лажу, как ни странно это звучало, была, вероятно, права. Если отбросить сантименты, то все же это незаметное место было самым надежным для хранения такого сокровища.

– Но кто, кто еще знал о картине?

– Его сводный брат. Да, он знал. Не знаю, говорил ли он об этом Делону, но думаю, что нет. Это действительно была тайна.

Дюпен с трудом удержался от смеха. Ситуация была и вправду комическая. Сын Пьера-Луи, его сноха, Андре Пеннек, Бовуа, мадам Лажу, художник, сделавший копию, и, возможно, Делон – короче, все ближайшее окружение Пьера-Луи знало об этой картине, а теперь о ней знал еще и Шарль Соре.

– О картине знали семь человек, а может быть, и восемь. Эти люди знали о сорока миллионах евро, а большинство из этих людей могли каждый день любоваться этими сорока миллионами.

– Это очень жестоко – то, что вы говорите. Вы считаете, что любой из этих людей мог убить Пьера-Луи? – Мадам Лажу была почти вне себя от негодования.

– Но кто может поручиться, что эти люди по секрету не поделились своим знанием с кем-то еще? Вам известно, кто еще мог узнать об этом?

Мадам Лажу печально посмотрела на Дюпена, но в этой печали было немало раздражения.

– Надо уважать умение, с которым Пьер-Луи Пеннек управлялся с трудным наследием своего отца – с отелем и с картиной. Во всех отношениях он делал это безупречно. Такие большие деньги могут разрушить все, из-за них может произойти самое худшее.

Дюпен едва не спросил, что же может произойти худшего, чем убийство, а вероятно, и два убийства, но вовремя прикусил язык.

– Как думаете вы, мадам Лажу, что же все-таки здесь произошло? Кто, по-вашему, убил Пьера-Луи Пеннека? Кто мог убить Луака Пеннека?

Мадам Лажу посмотрела на комиссара с нескрываемой враждебностью. Казалось, еще немного, и она набросится на Дюпена с кулаками. Но через секунду она отвела взгляд. Плечи ее безвольно опустились. Она медленно подошла к картине и остановилась перед ней.

– Гоген. Узнав о взломе, я страшно испугалась, что картину похитили. Тогда все было бы потеряно.

Дюпен не вполне понял последнюю фразу мадам Лажу; в мозгу промелькнули лишь смутные догадки. Он решил пока не говорить о краже подлинника, хотя это, конечно, было абсурдно – как любил выражаться Кадег. Абсурдно, потому что тем самым из разговора исключался очень важный пункт. Пока все это были лишь ощущения.

Мадам Лажу продолжала неподвижно стоять перед картиной.

– Знаете, кому я не доверяю, господин комиссар? Андре Пеннеку. Это совершенно бессовестный тип. Думаю, что Пьер-Луи его просто ненавидел. Он никогда бы в этом не признался, но я это чувствовала.

– Должно быть, ему было трудно смириться с тем, что родной отец исключил его из завещания и все оставил Пьеру-Луи – в первую очередь, естественно, Гогена, а потом сводный брат тоже исключил его из завещания, лишив права на наследство.

– Собственно, мы вообще его не видели. Иногда он, правда, звонил. Но я могу себе представить его гнев и недовольство. О да, могу. Ему не смог помочь даже его бесчестный дружок адвокат.

– Что вы имеете в виду?

– Вы этого не знали? Андре Пеннек нанял адвоката, который должен был оспорить завещание отца. Это привело Пьера-Луи в ярость. После этого он десять лет не поддерживал с братом никаких отношений.

– Когда это произошло, в каком году?

– О, это было очень давно. Не могу даже точно сказать, в каком году. Это было вскоре после того, как они поссорились на почве политики.

– Вы полагаете, что в их конфликт была замешана и политика?

– Да, конечно, господин Пеннек испытывал отвращение к людям из «Эмганна». Тут было все: и личное, и политическое.

– Вы считаете Андре Пеннека способным на убийство?

На лице мадам Лажу появилось загадочное выражение.

– Не знаю, не могу сказать. В общем, это низко. Я уверена… что не должна ничего говорить, в конце концов, я едва с ним знакома.

– Но сами вы получили довольно значительную долю наследства, мадам Лажу.

В глазах женщины мелькнул страх.

– Вы об этом знаете? Насколько это законно? Мне это крайне неприятно, надеюсь, вы это понимаете.

– Речь идет об убийстве, мадам Лажу.

– Да, да, конечно. Кто еще об этом знает?

– Мои инспектора. Но вы успокойтесь. Профессия обязывает их молчать.

– Мне кажется, что это неправильно.

Она вдруг побледнела как полотно.

– Значит, вы знаете и о письме?

– Да.

– Вы его читали?

Голос мадам Лажу предательски дрогнул.

– Нет, нет. Это письмо никто не читал. Это вне полномочий полиции. Для того чтобы его прочитать, нужно решение суда. Но я…

– Вы… вы знаете о наших отношениях?

Глаза мадам Лажу наполнились слезами, голос изменил ей, она говорила едва слышным, шелестящим шепотом.

– Да.

– Откуда? Как вы смогли…

– Все в порядке, мадам Лажу. Это ваша жизнь, и она никого не касается, в том числе и меня. Только в интересах расследования убийства я должен знать суть ваших отношений с Пьером-Луи Пеннеком – мне надо представить себе истинную картину происшедшего.

– Это была не банальная интрижка, не грязный роман. Я любила его. Любила с первой встречи. И он тоже меня любил, любил, несмотря на то что это была безнадежная любовь. Свою жену он уже давно не любил, а может быть, не любил и с самого начала, ведь они были так молоды, когда поженились. Она никогда не интересовалась отелем – вообще не интересовалась, ни в малейшей степени. Но он никогда ее за это не упрекал, для этого он был слишком благороден. Мы не могли выказывать свои чувства открыто, понимаете? Это было… так безнадежно.

– Все это, мадам Лажу, ваше частное дело.

Дюпен произнес эту фразу жестче, чем ему хотелось, но мадам Лажу этого не заметила.

– Как вы относились к Луаку Пеннеку?

– Я?

– Да, что вы о нем думали?

– Что я думала? Пьер-Луи Пеннек всегда хотел, чтобы сын стал его наследником, стал таким же хозяином отеля, каким был он сам, его отец и его бабушка. Катрин Пеннек он не любил, он…

– Это вы мне уже говорили, но я спрашиваю, как именно вы воспринимали отношения отца и сына?

– Мне всегда казалось, что Пьер-Луи был немного разочарован в своем сыне. Луак очень комфортно жил, и мне это было не совсем понятно. Путь его был предопределен, но ему были нужны силы для того, чтобы взвалить на свои плечи огромную ответственность – унаследовать отель и управлять им! Отель должен был стать смыслом и целью его жизни – ни больше ни меньше. – В голосе мадам Лажу зазвучала непреклонность. – Для этого надо быть достойным человеком!

– Достойным?

– Да, достойным такой миссии.

– Вы когда-нибудь говорили об этом с Луаком?

– Нет.

Ответ прозвучал очень резко.

– Но он же регулярно здесь бывал.

– Да, но разговаривал он только с отцом. Вы понимаете, он не был частью отеля, он был здесь чужеродным телом.

– Правда ли то, что господин Пеннек время от времени давал вам деньги – я имею в виду деньги помимо вашего ежемесячного жалованья?

Мадам Лажу снова изобразила на лице негодование.

– О да. Видите ли, я посвятила Пеннеку и отелю всю свою жизнь без остатка. Это было не одолжение, не любезность. Он платил эти деньги не потому, что я была его возлюбленной. Я все силы отдавала отелю. Все. И что вы об этом подумали?

– Какие суммы вы получали от господина Пеннека?

– Обычно десять тысяч евро, иногда меньше. Он давал мне эти деньги один-два раза в год.

– Эти деньги вы посылали своему сыну в Канаду?

– Я… Да, я посылала их сыну. Он женат и пытается стать независимым. Он строит свой бизнес, и я – да – я поддерживала его.

– Вы отправляли ему все деньги?

– Да, все деньги.

– Сколько лет вашему сыну?

– Сорок шесть.

– Сколько лет вы переводите ему эти свои доходы?

– Последние двадцать лет.

– И вы действительно не знаете подоплеки того, что здесь случилось?

Мадам Лажу явно испытала большое облегчение от смены темы разговора.

– Нет. Знаете, здесь всегда была масса эмоций, но убийство…

– Почему вы считаете, что дарение картины музею было ошибкой?

Мадам Лажу помрачнела.

– Он ничего мне об этом не говорил. Я ничего не знала. Ему следовало бы…

Она осеклась.

– Должен задать вам еще один вопрос. Не примите его как личное оскорбление. Это обычная полицейская рутина, которую надо отразить в протоколе.

– Да, я понимаю и слушаю вас.

– Где вы были вчера вечером?

– Я? Вы хотите спросить, где лично я была вчера вечером?

– Именно так.

– До половины восьмого я работала – у меня было полно дел. Вы же понимаете, какая сумятица здесь сейчас творится. Надо все держать под контролем – гости волнуются. Думаю, дома я была в восемь часов. Я так устала, что решила сразу лечь спать. Я приняла душ, почистила…

– Этого вполне достаточно, мадам Лажу. Когда вы обычно ложитесь спать?

– Вот уже несколько лет я ложусь спать очень рано – в половине десятого, ведь мне надо каждый день вставать в половине шестого. Теперь же мне приходится допоздна задерживаться в отеле, и соответственно изменился мой распорядок.

– Благодарю вас, мадам Лажу. Собственно, я узнал все, что мне было нужно. Скажите еще, вы встретили кого-нибудь, уходя из отеля?

– Насколько я помню, мадам Мендю. Мы с ней встретились здесь, внизу, и коротко поговорили.

– Хорошо. Теперь можете идти домой.

– Хотелось бы, но у меня еще есть дела.

Было видно, что мадам Лажу чем-то сильно озабочена.

Дюпен все понял.

– Еще раз хочу вас уверить, что все, о чем мы сейчас говорили, останется между нами, мадам Лажу. Будьте спокойны. От нас никто ничего не узнает.

Эти слова подействовали на нее успокаивающе.

– Спасибо, для меня это очень важно. Люди болтают обо мне бог весть что, вы же понимаете. Мне невыносимо об этом думать, когда я вспоминаю господина Пеннека.

– Я еще раз от всей души благодарю вас, мадам Лажу.

Дюпен направился к выходу из ресторана, мадам Лажу последовала за комиссаром. Из ресторана они вышли одновременно. Дюпен запер дверь и попрощался с мадам Лажу.

В вестибюле не было ни Кадега, ни Риваля. Сейчас Дюпену был нужен один из них. Мадам Лажу поднималась тем временем по лестнице и уже почти исчезла из виду, когда комиссар вдруг вспомнил, что не сказал ей еще одну важную вещь.

– Прошу прощения, мадам Лажу, я забыл спросить, сможете ли вы узнать человека, с которым Пьер-Луи Пеннек разговаривал в среду перед входом в отель?

Мадам Лажу необычайно проворно обернулась.

– О да, конечно. Ваши инспектора уже спрашивали меня об этом.

– Я хотел бы попросить вас взглянуть на фотографию и сказать, изображен ли на ней тот человек.

– Разумеется, я посмотрю фотографию, господин комиссар.

– Ее покажет вам один из инспекторов.

– Я буду в кафе для завтраков.

– Еще раз большое вам спасибо.

Мадам Лажу исчезла на площадке второго этажа.

Дюпен вышел за дверь отеля и полной грудью вдохнул вечерний воздух. На площади и узких улицах творилась невообразимая толчея. Дюпен свернул вправо и пошел по своей любимой улочке. Здесь не было ни одного человека.

Было уже восемь часов, но Дюпен утратил всякое представление о времени. Это происходило с комиссаром всякий раз, когда ему приходилось заниматься трудным делом. Сегодня это ощущение было сильнее еще из-за того, что день, собственно, наступил только к вечеру. Стояла такая жара, словно солнце стремилось наверстать то, что оно упустило за утренние часы. Было такое впечатление, что день только начинается. Третий, тяжелый и долгий день.

Ни о чем не думая, Дюпен дошел до конца улочки, потом повернул направо, к реке, и по мосту прошел в гавань. Это уже стало привычным ритуалом. Все как всегда. Он бездумно повернул назад, когда ему пришло в голову, что надо заняться делом. Он набрал номер Риваля.

– Где вы?

– Я только что был в аптеке в Тревиньоне и сейчас как раз выхожу из нее.

– И что?

– Мадам Пеннек была здесь вчера, приблизительно без четверти десять. Она купила нованокс, ну, словом, нитразепам в довольно большой дозировке по рецепту врача. В аптеке она пробыла около десяти минут. Провизор, которая ее обслуживала, мадам Эффламмиг, работает и сегодня, и я с ней – буквально минуту назад – поговорил.

Дюпен левой рукой с трудом извлек из кармана блокнот.

– Хорошо. Теперь нам надо выяснить, когда она вернулась.

– Вернулась к себе домой?

– Да.

– Интересно, как мы сможем это выяснить?

– Этого я не знаю, и, вероятно, нам это и не удастся. Но есть еще пара вещей, которые надо сделать, Риваль. Надо непременно выяснить, в котором часу мадам Лажу вчера вечером покинула отель. Поговорите об этом с мадам Мендю.

– Хорошо.

– Мне же надо увидеться с господином Бовуа. Вы его нашли?

– Да, он был в музее. Там сегодня было большое заседание Общества любителей живописи. Кроме того, у него была масса других дел – телефонные переговоры, встречи с меценатами и все подобное.

– Ладно, с ним я встречусь позже, а сейчас я иду к Делону. Скажите Бовуа, что около девяти мы ему позвоним. Встретимся мы в отеле. Не появился ли на горизонте Андре Пеннек?

– Мы дозвонились ему в Ренн. Он был у себя в кабинете. Он вернется в Понт-Авен ближе к ночи. Он знает, что вы его разыскиваете.

– Позвоните ему еще раз и назначьте время встречи. Кадег в отеле?

– Да.

– Пусть он на сайте музея Орсэ найдет фотографию Шарля Соре и покажет ее мадам Лажу. Она предупреждена.

– Шарль Соре – это смотритель фонда?

– Да. Я хочу знать, был ли он тем человеком, с которым Пеннек разговаривал в среду на улице у входа в отель.

– Я все передам Кадегу.

– И последнее. Сейчас в отель приедет мадам Кассель. Вы проводите ее в ресторан, если я к этому времени еще не вернусь. Возможно, ей потребуется ваша помощь. Она должна осмотреть картину.

– Копию Гогена?

– Да. Возможно, мы найдем, кто выполнил эту копию. Мадам Кассель уже в пути.

– Хорошо, я все сделаю.

– До встречи.

Дюпен отключился.

В гавани появилась группа байдарок и пристала у противоположного берега в тени большой пальмы. Слышались громкие веселые голоса, в глазах рябило от невообразимой пестроты желтых, красных, зеленых и синих лодок.

Кратчайший путь к дому Делона вел через холм, но Дюпену так нравилось ходить по узким запутанным улочкам, что он решил пройти мимо «Сентраля», хотя при этом ему предстояло протискиваться сквозь толпу туристов.

Дюпен постучал в тяжелую старинную дверь. Рядом с дверью открылось маленькое оконце.

– Входите, дверь не заперта.

Дюпен открыл тяжелую створку и вошел в дом. Как и в прошлый раз, Дюпен ощутил уютную атмосферу этого жилища. Нижний этаж красивого каменного особняка представлял собой один большой зал, в котором одновременно помещались гостиная, столовая и кухня. Дом был похож на особняк Бовуа – хотя и был немного меньше, – но атмосфера в нем была совершенно иная.

– Я как раз собирался поужинать.

– О, простите великодушно. Я явился без предупреждения. Конечно, я должен был предварительно позвонить.

– Проходите, присаживайтесь.

– У меня к вам всего пара вопросов. Это недолго.

Дюпен, собственно, не знал, что ему ответить: да, я сейчас сяду; нет, я постою; я очень ненадолго. В конце концов он просто молча сел за стол. На старинном столе стояла тарелка с лангустами, банка паштета, розетка с майонезом и бутылка мускаде. Рядом со всем этим великолепием лежал багет «Дольмен» (любимый багет Дюпена). Глядя на еду, Дюпен вдруг понял, что он страшно голоден.

Делон подошел к старому шкафу, извлек из него вторую тарелку и стакан и поставил их на стол перед Дюпеном, за что комиссар был ему очень благодарен. Говорить было нечего, и Дюпен, взяв хлеб и пару лангустов, принялся уписывать их за обе щеки.

– Пьер-Луи тоже частенько ко мне наведывался. Мы с ним сидели вот так же, как сейчас с вами. Ему нравилось бывать у меня. Багет, простая закуска…

Делон тихо, нежно и тепло рассмеялся. Сегодня, после позавчерашней встречи, он казался очень разговорчивым.

– Как я полагаю, вы знали о картине?

Делон ответил на вопрос с прежней безмятежностью, с какой он вообще вел разговор:

– Эта картина меня совершенно не интересовала. И Пьеру-Луи нравилось, что она была мне безразлична.

Дюпен не ожидал иного ответа. Значит, о картине знали семь человек – по меньшей мере семь.

– Почему она вас не интересовала?

– Не знаю. Все буквально плясали вокруг нее, сходили из-за нее с ума.

– Что вы хотите этим сказать?

– Я хочу сказать, что все видели в ней деньги. Все надеялись, что однажды им достанется хотя бы часть этих денег… Иногда он это замечал. Такая куча денег. Она может многое изменить в жизни.

– Что именно он замечал?

– Что все они хотят заполучить картину.

– И кто же эти все?

Делон удивленно посмотрел на Дюпена.

– Все. Его сын, его сноха, Лажу, да бог знает кто еще. Ах да, еще Бовуа. И его сводный брат.

– Но ведь речь ни разу не шла о ее продаже.

– Да, но мысль была, она была всегда, понимаете? И каждый думал: кто знает, кто знает?

Лицо Делона стало вдруг очень печальным.

– Как вы думаете, кто-то из них мог решиться на убийство?

В глазах Делона снова мелькнуло удивление.

– Думаю, что на это мог решиться каждый из них.

Делон произнес это совершенно бесстрастным тоном.

– Вы считаете любого из них способным на убийство?

– Сколько миллионов стоит эта картина?

– Сорок миллионов или больше.

Дюпен смотрел на собеседника, ожидая ответа. Делон взял бутылку и до краев наполнил оба стакана.

– Я знаю немногих людей, которые не пошли бы на убийство ради таких денег.

В тоне Делона не было ни цинизма, ни смирения, он высказался об этом как об общеизвестном факте – спокойно и сухо.

В принципе Дюпен был с ним согласен.

– Они все ждали, когда он наконец умрет. Они думали об этом дне, все время думали. В этом я уверен на сто процентов.

Наступила тишина. Оба занялись едой.

– Да, все хотели картину, но никто не должен был ее получить. Вы знали о намерении Пьера-Луи передать картину в дар музею Орсэ?

Впервые за весь разговор Делон помедлил с ответом.

– Нет, я этого не знал. Он действительно собирался ее подарить? Это хорошая идея.

Дюпен не стал говорить, что, вероятно, именно эта хорошая идея стала причиной событий, приведших к его убийству. Как только Пеннек узнал о своей смертельной болезни, он тотчас обратился в музей Орсэ, и об этом, несомненно, узнал человек, решивший этому воспрепятствовать. Действовать надо было быстро, пока дарение не состоялось.

Дюпен, однако, промолчал. Делон был прав. Сама по себе это была действительно хорошая идея.

Делон серьезно посмотрел в глаза Дюпену.

– Он должен был сделать это раньше. Я имею в виду, он должен был раньше подарить картину. В этом нет никаких сомнений. Я всегда боялся, что об этой картине узнает множество самых разных людей. Вы же понимаете, что знают двое, то знают все.

– Вы правы.

– Пеннек, однако, ничего не боялся. Это было даже странно. Он никогда и ничего не боялся.

– Вы не видите ни у кого мотив преступления, я имею в виду, действительно очень сильный мотив?

– Такое количество денег – это уже достаточно сильный мотив для любого человека.

Под всем, что сказал сегодня Делон, сам Дюпен мог бы подписаться обеими руками.

– Как вы можете оценить отношения отца и сына?

– Эти отношения были трагедией Пьера-Луи.

Делон снова разлил вино по стаканам.

– Это была тяжелая трагедия. Для них обоих. Вся эта печальная история, а теперь еще и смерть. Жизнь Луака Пеннека была безрадостной.

– Что вы хотите…

Пронзительно заверещал мобильный телефон Дюпена, больно ударив его по ушам. Номер Риваля. Комиссар нехотя взял трубку.

– Господин комиссар?

– Да.

– Вы должны срочно приехать в отель и сами все увидеть.

Голос Риваля дрожал от возбуждения.

– Что случилось?

– Мы вынули картину из рамы – мадам Кассель и я. Она привезла с собой специальную аппаратуру. Мы нашли на копии подпись.

– Да? И кто же это?

– Фредерик Бовуа.

– Бовуа?

– Точно так.

– Так это он? Он написал копию?

– Да. Мы нашли подпись на дереве, она очень хитроумно замаскирована в ветвях, но читается однозначно. Мы сравнили почерк с почерком на расчетах, которые Бовуа представлял Пьеру-Луи Пеннеку. Нет никаких сомнений, что это его подпись.

– Значит, он действительно художник?

– Это очевидно. Мадам Кассель говорит, что это отличная работа.

– Я понял.

– Мне все это очень не нравится – меня гложет нехорошее чувство.

– Вы уверены?

– В чем, в моих ощущениях?

– Нет, в том, что это Бовуа.

– Ах, насчет подписи? Да. Мадам Кассель абсолютно в этом уверена. Копию написал Фредерик Бовуа.

– Я еду. Встречаемся в отеле.

Дюпен на мгновение задумался.

– Нет, мы тотчас идем к Бовуа. Я сейчас выхожу. Увидимся у него.

– Хорошо.

Все время, пока Дюпен говорил с Ривалем, Делон продолжал невозмутимо есть. Разговор не произвел на него ни малейшего впечатления.

– Я должен идти, господин Делон.

– Я так и подумал.

Дюпен встал.

– Сидите, сидите, не беспокойтесь.

– Нет, нет, я вас провожу.

Делон тоже встал и вместе с комиссаром прошел несколько метров до входной двери.

– Благодарю вас за вкусную еду, то есть, естественно, за содержательный разговор.

– Вы очень мало ели.

– Я наверстаю упущенное в следующий раз.

– До свидания.

Дюпен попытался сориентироваться. Идти было, конечно, недалеко, но для этого надо было хорошо разбираться в хитросплетениях извилистых улочек и переулков. Дюпен решил выйти на главную улицу. Это заняло пять минут. Приблизившись к дому Бовуа, Дюпен увидел стоявшего у калитки Риваля. Калитка была заперта.

– Давайте позвоним.

На звонок никто не откликнулся. Риваль позвонил еще раз, потом еще.

– Идемте в музей.

– Вы уверены, что он там?

– Давайте попытаем счастья. Где мадам Кассель?

– В отеле. Я попросил ее подождать нас там.

Дюпен улыбнулся, и Риваль удивленно посмотрел на шефа.

– Что-то не так, господин комиссар?

– Нет, нет, все нормально.

Быстрым шагом они отправились к музею мимо «Сентраля» и площади Гогена. От отеля до музея было не более ста метров. Вход находился в современной части здания – в чудовищном строении из стекла и бетона, воздвигнутом на месте прежнего отеля «Жюли».

Дверь музея оказалась запертой. Риваль решительно постучал. Никто не отозвался. Он постучал еще раз, на этот раз более настойчиво. Звонка на двери не было. На стук никто не реагировал. Риваль отошел от двери на пару шагов. Слева от музея располагалась художественная галерея – анфилада из десяти – пятнадцати переходящих одна в другую комнат, занимавших всю короткую улочку. Справа, в двух шагах от входа, виднелась бетонная ниша с тяжелой стальной дверью, ведущей, судя по всему, в хранилище музея.

– Попробую здесь.

У этой двери был звонок. Он располагался очень низко, был утоплен в стене и поэтому малозаметен. Риваль трижды нажал на кнопку. Через несколько секунд изнутри послышался звук захлопнувшейся двери.

– Вы меня слышите? Это полиция! Прошу вас немедленно открыть дверь! – рявкнул Риваль.

Дюпен невольно улыбнулся.

– Немедленно откройте дверь!

Дюпен хотел было остудить пыл младшего коллеги, когда дверь сначала приоткрылась, а затем резко распахнулась настежь. В проеме стоял Фредерик Бовуа и приветливо улыбался:

– Ах, инспектор и комиссар. Здравствуйте, господа. Добро пожаловать в музей Понт-Авена.

Подчеркнутое дружелюбие Бовуа окончательно сбило с толка Риваля, и Дюпен заговорил вместо него:

– Добрый вечер, господин Бовуа. Нам бы хотелось с вами поговорить.

– Вам обоим?

– Да.

– Должно быть, это очень важный разговор, коли я удостоился визита двух таких полицейских знаменитостей. Мы пойдем ко мне или в отель?

– Мы останемся здесь, в музее. У вас есть помещение, где мы могли бы без помех поговорить?

Дюпену показалось, что по лицу Бовуа пробежала тень раздражения, но он тотчас взял себя в руки.

– Конечно, конечно, у нас есть хранилище, где мы можем уединиться. Это большое счастье, что есть такое помещение, мы проводим там совещания и встречи нашего объединения. Идите за мной, сюда, вверх по лестнице.

Риваль и Дюпен последовали за Бовуа. Риваль продолжал молчать.

Лестница привела их на второй этаж. Поднявшись, они по длинному тесному коридору подошли к узкой двери. Бовуа энергично открыл дверь, и они вслед за ним вошли в обширное помещение. Оно располагалось в новой части музея и было обставлено с подчеркнутой функциональной целесообразностью. Помещение удивляло своими размерами – в длину не меньше десяти метров. Вытянутой буквой U вдоль комнаты стояли старые письменные столы.

Все трое сели за самый дальний от двери стол в углу.

– Чем могу быть вам полезен, господа? – Бовуа непринужденно откинулся на спинку стула.

Дюпен непроизвольно поморщился. Всю дорогу его мучил внезапно пришедший ему в голову вопрос. Зачем Бовуа подписал картину и тем самым поставил себя в опасное положение, которое могло отягчить его вину? Зачем он это сделал? Бовуа был умным человеком, а такое действие не имело никакого разумного смысла. Уже одно это соображение говорило против причастности Бовуа к преступлению, пусть даже на копии была обнаружена его подпись.

– У нас есть ордер на обыск, господин Бовуа, – ледяным тоном произнес Дюпен. Риваль, не веря своим ушам, удивленно посмотрел на комиссара. Разумеется, никакого ордера у них не было. Бовуа, правда, был настолько занят своими мыслями, что не стал требовать его предъявления. Он нервно провел рукой по волосам, покачал головой и поджал губы. Казалось, он напряженно о чем-то раздумывал. Прошло не меньше минуты, после чего Бовуа заговорил – непринужденным и дружелюбным тоном:

– Идемте, господа, идемте за мной.

Он встал, подождал, пока Риваль и Дюпен, помедлив, не последовали его примеру, и вышел обратно в коридор, откуда все трое снова спустились на первый этаж к входной двери. Напротив нее, слева от лестницы, находилась еще одна дверь. Бовуа открыл ее, и они спустились в подвал. Бовуа зажег свет и решительно направился вперед.

– Это наше хранилище, господа, и наша мастерская.

Они вошли в огромное помещение.

– Некоторые члены нашего общества – страстные художники, и должен сказать, что многие из них обладают незаурядным талантом. Здесь находятся их замечательные работы. Но идемте, однако, дальше.

В противоположном конце зала стояли несколько узких длинных столов. Риваль и Дюпен с трудом поспевали за стремительно шагавшим Бовуа. Он наконец остановился возле одного из этих столов, а Риваль с Дюпеном встали рядом с Бовуа – по обе стороны.

Бовуа протянул руку к свисавшему из-под потолка на шнуре выключателю и нажал кнопку. Вспыхнул яркий свет, и им потребовалось несколько секунд, чтобы к нему привыкнуть.

Первое, что они увидели, когда к ним вернулось зрение, был ослепительно яркий оранжевый цвет. Потом они увидели всю картину целиком. Она лежала прямо перед ними. Ее можно было потрогать. Она была целой и невредимой – и ошеломляющей.

Прошло несколько секунд, прежде чем Риваль и Дюпен осознали, что они видят. Риваль чуть слышно пробормотал:

– Так я и знал… Сорок миллионов евро.

Однако прежде чем оба сумели еще что-нибудь сказать, Бовуа стремительно схватил нож, лежавший в груде толстых карандашей, кистей, скребков и прочих художественных принадлежностей, – и вонзил его в полотно. Дюпен попытался в последний момент перехватить руку Бовуа, но было поздно. Все произошло с немыслимой быстротой.

Бовуа искусно вырезал из картины маленький четырехугольник, поднял кусочек холста и посмотрел его на свет.

– Жильбер Зоннхейм. Копия. Видите? Незначительный художник из той колонии. Родом из Лилля. Был не слишком одаренным художником, но прекрасным копиистом. Во всяком случае, это отличная работа.

Бовуа дрожал от волнения.

Мысли Дюпена заметались, от растерянности у него закружилась голова. Бовуа, сверкая глазами, прижимал к стене кусочек холста.

Дюпен первым обрел дар речи:

– Вы заменили копию копией. Я хочу сказать, что вы решили украсть картину и заменить ее вашей копией, чтобы никто ничего не заметил. Но она уже была украдена – и заменена другой копией. Значит, есть две копии.

Удивление Риваля от слов Дюпена, казалось, стало только сильнее, но затем лицо его разгладилось.

Бовуа вложил кусочек холста на прежнее место.

– Да, я это сделал и горжусь этим.

В голосе Бовуа прозвучал неуместный, смехотворный в данной ситуации пафос.

– Пьер-Луи Пенек был бы доволен моим поступком, он был бы ему очень рад. Он бы перевернулся в гробу, когда его сын унаследовал бы картину и продал ее при первой возможности. Его сын только и ждал этого момента. Он всю жизнь ждал смерти собственного отца! Пьер-Луи Пеннек отдал душу музею. Он был для него очень важен. Для него все здесь было важно – Понт-Авен, его история, колония художников. Вот так!

– Так это вы в ночь после убийства проникли в отель и подменили картину, повесив на ее место копию? – Риваль помолчал, затем продолжил: – Вы повесили свою копию и забрали копию, которая находилась в ресторане. Это та самая картина, которая лежит здесь и которую вы только что порезали ножом…

– Совершенно верно, инспектор. Я был введен в заблуждение. Это я, Фредерик Бовуа! Но было темно, очень темно в ресторане, а у меня был с собой лишь маленький карманный фонарик, а копия просто замечательная. Конечно, она не так хороша, как моя, – могу утверждать это без ложной скромности. В ветвях дерева мазки не совпадают с мазками оригинала.

– Когда вы изготовили свою копию?

Дюпен говорил совершенно спокойно, лицо его выражало высшую степень сосредоточенности.

– О, это было много лет назад. Прошло почти три десятилетия. После того, как Пеннек проникся ко мне доверием. Я стал его экспертом, его советником. Видите ли, Пеннек был хозяином гостиницы, а не искусствоведом или историком искусства. Однако на его долю выпала забота о ценнейшем культурно-историческом наследии – об отеле и картине исключительной ценности. Эта картина – подлинное чудо. Это самая смелая картина Гогена, можете мне поверить. В своей дерзости она превосходит все его остальные творения. Я говорю это не потому…

– Но зачем вы делали свою копию?

– Мне хотелось изучить оригинал, прочувствовать его. Я сделал это из-за восхищения, преклонения… я был просто очарован картиной. Не знаю, понимаете ли вы меня: живопись всегда была моей страстью. Я знаю свои границы, но известными дарованиями я обладаю. Я…

– Свою подпись вы оставили на картине из гордости?

– Юношеский вздор. Мелкое тщеславие.

Это правдоподобно, подумал Дюпен. Все было правдоподобно, каким бы абсурдом ни казалось, да и не только казалось…

– Пьер-Луи Пеннек знал об этой копии?

– Нет.

– Но кто-нибудь о ней знал?

– Нет, я хранил ее у себя все эти годы. Только один я время от времени смотрел на нее, чтобы видеть Гогена, чтобы еще и еще раз прочувствовать фантастическую силу этой картины, приобщиться к ее великому духу. Этой картиной он взорвал все каноны.

– Вы знали, что существует еще одна копия?

– Нет, никогда.

– Пьер-Луи Пеннек никогда не рассказывал вам об этой копии?

– Нет.

– Но как она могла сюда попасть?

– На эту тему можно лишь спекулировать, господин комиссар. Отъезд Гогена из Понт-Авена и окончательное переселение на острова Южных морей отнюдь не означали конец «Школы Понт-Авена». Здесь остались многие художники, и среди них Зоннхейм. Естественно, со временем здесь стали преобладать вовсе незначительные художники. Возможно, что сама Мари-Жанна поручила Зоннхейму сделать копию с оригинала Гогена. В этом не было ничего необычного. В ресторане висели картины многих художников, в большинстве оригиналы, но постепенно Мари-Жанна заменила их копиями, как это делала мадемуазель Жюли в своем отеле. Вероятно, Мари-Жанна хотела сохранить оригинал в более надежном месте. Но все это, должен еще раз подчеркнуть, не более чем спекуляции.

– Выходит, что этой копии, как и самой картине, больше ста лет?

– В этом нет никакого сомнения.

– И где же все это время она находилась?

– Этого я тоже не могу сказать. Пьер-Луи Пеннек унаследовал ее вместе с оригиналом. Рядом с его комнатой в отеле расположена небольшая каморка с фотоархивом. Там же Пьер-Луи хранил некоторые копии, которым не нашлось места в ресторане. Несколько раз мы говорили с ним об этих копиях, и он подумывал о том, чтобы завещать их музею. Он говорил о дюжине таких копий. Я ни разу их не видел, но, возможно, Пьер-Луи хранил у себя и эту копию. Но кто знает, возможно, ее вообще не было в отеле и она хранилась у кого-то еще.

Бовуа помолчал.

– Возможно, что и сам Пьер-Луи не ведал об этой копии. Кто знает?

– Да, действительно, кто может это знать? Но ведь она была у кого-то, или этот кто-то знал, где она находится и смог ее добыть.

Дюпен говорил теперь напористо и решительно.

– Убийца мог подменить картину копией в ночь преступления, – вслух подумал Бовуа.

Дюпен был почти уверен, что Бовуа прав. Это было вполне возможно, и, вероятно, так и случилось. За день до убийства Соре видел картину висевшей в ресторане, на том месте, где она провисела больше ста лет. После убийства Пьера-Луи на том месте была уже копия.

– Что вы собирались делать с картиной, господин Бовуа?

В голосе Бовуа вновь появились патетические нотки:

– Она могла принести великую пользу музею и нашему объединению, я совершенно в этом уверен.

Он секунду помедлил.

– Думаю, будет лишним говорить, что я не преследовал никаких своекорыстных целей. С такими деньгами можно было начать что-то по-настоящему великое – расширить музей, создать новый центр современной живописи. Очень многое можно было сделать! Пьер-Луи Пеннек не хотел, чтобы картина досталась его сыну или снохе. Вообще он собирался передать ее в дар музею Орсэ.

Последнюю фразу Бовуа приберегал как козырь.

– Это нам известно, господин Бовуа.

– Естественно. Он думал об этом уже давно, хотя и не предпринимал никаких конкретных действий. За неделю до смерти он спросил меня, что надо для этого сделать – для передачи картины, спросил совершенно неожиданно. Настроен Пьер-Луи был очень решительно. Хотел поскорее покончить с этим делом. Я рекомендовал ему обратиться к господину Соре, блестящему специалисту, смотрителю коллекции музея Орсэ.

– Вы направили господина Пеннека к Шарлю Соре?

– Да, так как сам господин Пеннек не имел ни малейшего представления о том, что надо предпринять. В таких делах он полностью полагался на меня.

– Вы тоже беседовали с господином Соре?

– Нет, я только дал Пеннеку его имя и номер телефона. Но говорить с Соре Пьер-Луи хотел сам.

– Вы знали о том, что они с Соре виделись, что Соре был в отеле и видел картину?

Бовуа искренне удивился.

– Нет, а когда господин Соре был здесь, в Понт-Авене?

– В среду.

– Гм.

– Что вы хотите этим сказать?

– Ничего, ровным счетом ничего.

– Где вы были вечером в прошедший четверг, господин Бовуа? И где вы были вчера вечером?

– Я?

– Да, вы.

Бовуа резко выпрямился, тон его голоса внезапно утратил свою приветливость. Он заговорил резко, но в то же время самодовольно:

– Это нелепость, месье. Вы что, действительно меня подозреваете? Уверяю вас, я ни в чем не провинился.

Дюпен вспомнил о коротком телефонном разговоре, который он невольно подслушал во время своего визита к Бовуа, вспомнил, как неожиданно холодно и резко он тогда говорил.

– Это я, господин Бовуа, определяю, кого нам считать подозреваемым.

Дюпен с горечью ощутил свое бессилие. Все выставляли себя единственными истинными защитниками и хранителями последней воли Пьера-Луи Пеннека. Все наперегонки спешили проявить благородство характера. Так можно будет аргументировать даже его убийство. Мало того, с самого начала все эти люди беспардонно ему лгали, скрывая от него важную правду. Все они знали о картине. Знали о ней и другие. И теперь все они пытались убедить его, что это несущественно.

– Чем вы можете обосновать это смехотворное подозрение? – срываясь на крик, язвительно поинтересовался Бовуа.

Этот вопрос развеселил Дюпена.

– Кто знает, может быть, вы – владелец обеих копий и задумали ловкую махинацию. Вы украли картину, а потом сочинили историю о копии, которую вы подменили другой копией.

Впервые за время разговора Бовуа растерялся и даже начал заикаться.

– Но… это же абсурд. Ничего более абсурдного я не слышал ни разу в жизни.

Теперь заговорил Риваль:

– Если даже мы отвлечемся от других подозрений, то останется взлом и проникновение в отель – а это отнюдь не пустяк, господин Бовуа. Вы разбили окно ресторана, весьма профессионально в него проникли и собирались похитить картину стоимостью сорок миллионов евро.

Дюпен был несказанно рад этому дополнению Риваля. Бовуа не думал о взломе, озаботившись в первую очередь моральным аспектом дела.

– Это же смехотворно, инспектор. Что я, собственно говоря, сделал? У меня здесь ничего нет, кроме этой дешевой, ничего не стоящей копии. В чем здесь преступление? Попытка хищения в особо крупном размере?

– Но все же, господин Бовуа, где вы были прошлой ночью и где вы были в ночь с четверга на пятницу?

– Я не желаю отвечать на эти вопросы.

– Это, разумеется, ваше право, господин Бовуа. Вы можете пригласить адвоката.

– Я непременно это сделаю. Это совершенно гнусное, подлое обвинение. Я, конечно, знал и раньше, что полиции порой недостает тонкости чутья, но не думал, что до такой степени…

– Инспектор Риваль проводит вас в Кемпер, в префектуру. Я хочу дать делу законный ход, – мрачно произнес Дюпен.

– Вы это серьезно, господин комиссар?

– Вполне серьезно, господин Бовуа. Странно, что вы в этом сомневаетесь.

Дюпен резко отвернулся от Бовуа. Ему захотелось немедленно уйти отсюда.

– Риваль, вызывайте машину.

Он не оборачиваясь вышел на лестницу.

– Господин комиссар, это отягчающее…

– Я прошу вас как можно скорее вызвать машину, Риваль. Это не должно тянуться до бесконечности.

Дюпен все еще слышал приглушенные ругательства Бовуа, когда поднялся по лестнице наверх, открыл тяжелую дверь и вышел на улицу.

Солнце уже скрылось за холмами, окрасив небо в темно-розовый цвет. За день Дюпен страшно устал. Но, самое главное, он пока не знал, чего хочет добиться от Бовуа. Во всяком случае, сейчас, после всех этих невероятных событий. Какой же отвратительный, тошнотворный тип! Впрочем, это было не важно. Узнал ли он наконец всю правду? Или Бовуа попытался всучить ему грубо сработанную фальшивую историю, чтобы замаскировать ею другую – настоящую историю? Бовуа выполнял священную миссию и ради этого был готов ловчить и изворачиваться. В этом деле все было не так, как казалось на первый взгляд. Это было правилом. Самое ужасное – это всеобщее упорство. Самое главное сейчас – это понять, что дело может принять любой, самый неожиданный поворот, поэтому мыслить надо было широко, без шор. У убийцы была копия, копия, сделанная через несколько лет после создания оригинала, копия, о которой никто не сказал Дюпену. Но с другой стороны, он же никого о ней и не спрашивал. Самостоятельно же никто ему о ней не рассказал. Никто.

Дюпену снова не давало покоя то же темное, невнятное и неуловимое ощущение, и возникло оно после сегодняшних разговоров. Что-то здесь не сходилось и не клеилось. Дюпен, как ни пытался, не мог понять, что же так его беспокоит. Может быть, все дело в калейдоскопе неожиданных событий, может быть, он просто обессилел? Дюпен по-прежнему ощущал сильный голод – он действительно не успел как следует поесть у Делона.

Дюпен не пошел к «Сентралю» прямой дорогой, а, пройдя мимо галереи, свернул направо, поднялся по лестнице и пошел к отелю по узким дорожкам, петлявшим по склонам холмов. По дороге он листал блокнот, отчего пару раз едва не упал, споткнувшись о камни. Но и в блокноте он не нашел ничего, что хотя бы отчасти прояснило запутанную ситуацию. Он позвонил Кадегу и рассказал, что произошло (впрочем, на Кадега все это не произвело особого впечатления). К Ривалю отправили полицейскую машину из Понт-Авена. За рулем был Боннек. Так что сейчас Бовуа едет в Кемпер. Там он скорее всего заговорит.

Кадег коротко рассказал о последних событиях. Мадам Лажу опознала в Шарле Соре человека, которого она видела разговаривавшим с Пеннеком у входа в отель. Андре Пеннек, несмотря на все усилия Кадега – а Кадег умел проявлять бульдожье упорство, – так и не смог назвать точное время, когда он вернется из Ренна в Понт-Авен. Его задерживали неотложные «служебные дела». Кадег сказал Пеннеку, что полицейские будут ждать его возвращения в отеле, полагая, что до полуночи он все-таки приедет. Выслушав инспектора, Дюпен поручил ему к завтрашнему дню выяснить с точностью до минуты, что делал Андре Пеннек во время своего пребывания в Ренне. Потом Кадег сообщил, что Дюпена ждет мадам Кассель, но не смог сказать, о чем она хочет поговорить.

Дюпену было необходимо хотя бы немного побыть одному, и он несколько минут постоял на берегу тихой гавани, глядя на покачивающиеся на воде лодки, смутные очертания которых едва виднелись в сумерках. Постояв на берегу, Дюпен отправился в отель. Там он коротко поговорил с Кадегом и поднялся по лестнице на второй этаж. Мадам Кассель сидела в кафе для завтраков, на том же стуле, что и утром. Дюпену показалось, что она находится здесь уже не первый день.

– Добрый вечер, мадам Кассель. Мы очень благодарны вам за помощь. Нам удалось решительно продвинуться в расследовании именно благодаря вашим указаниям. Нам удалось выяснить обстоятельства взлома и проникновения в ресторан.

– В самом деле? Это меня радует. И что же произошло?

Дюпен помедлил с ответом.

– О, простите мне мое любопытство. Я забыла, что существует тайна следствия.

– Я…

– Нет, нет, я действительно все понимаю и очень рада, что смогла вам помочь.

Вид у мадам Кассель был утомленный. Ей пришлось поработать в круглосуточном режиме.

– Э, понимаете ли, я… ну, вы должны понять… что вы…

Дюпен чувствовал себя обязанным хоть что-то сказать. Мари Морган Кассель, явно развеселившись, смотрела на комиссара.

– Вы, случайно, не голодны, господин Дюпен? Я, например, хочу есть как волк.

– Не голоден ли я? Если честно, то да. Что-то мне сегодня с самого утра не дают поесть. Понимаете, я должен дождаться здесь одного человека. Он должен приехать к полуночи… – Комиссар посмотрел на часы. – О, осталось еще полтора часа.

– Мне надо кое-что сказать вам о картине и о Шарле Соре.

– Тем лучше, мы сможем совместить приятное с полезным – деловой разговор и вкусный ужин.

– Отлично, и вы наверняка знаете, где мы сможем поесть.

Дюпен задумался.

– Слушайте, вы знаете Кердрук? Это в двух или трех километрах отсюда, у реки. На машине это пять минут. Там очень симпатичная пристань и чудесный, очень простой ресторан, но с верандой прямо на берегу реки.

Мадам Кассель была явно удивлена энтузиазмом Дюпена. У него же не было ни малейшего желания идти в какой-нибудь туристический ресторан или в «Мельницу» Бовуа. Хотелось на свежий воздух.

– С удовольствием приму ваше предложение. К сожалению, у меня мало времени – завтра мне надо с утра читать лекцию – в девять часов. Но поесть мне действительно надо. Как хорошо звучит это название – Кердрук.

– Мы поедем на моей машине.

Мари Морган Кассель с комиссаром вышли на лестницу. Внизу, у стойки, они столкнулись с Кадегом.

– Вы опять уходите?

– Нам нужно кое-что обсудить – мадам Кассель и мне. Позвоните, как только приедет Андре Пеннек.

Кадег недовольно поморщился.

– Андре Пеннек может приехать и раньше, господин комиссар.

– Вот и позвоните, как только он появится.

Ландшафт становился все более таинственным, поистине колдовским. Узкие улочки Понт-Авена петляли среди густого леса, обрамленные замшелыми, искривленными, обвитыми омелой и плющом деревьями. В некоторых местах верхушки деревьев сплетались над дорогой, и тогда возникало впечатление, что едешь в тесном зеленом туннеле. Слева, сквозь просветы между древесными стволами, местами серебристо поблескивал Авен. Угасающий вечерний свет навевал сказочное настроение. Дюпен уже хорошо знал эти пейзажи и это настроение (Нольвенн называла его «бретонской аурой»). Если человек в таком настроении вдруг повстречает на полянке гнома, эльфа или какое-то еще сказочное существо, то ничуть не удивится такой встрече.

Кердрук был расположен в очень живописной местности. Пологие холмы мягко спускались здесь к Авену; дорога, извиваясь, стремилась к реке. Среди пышной растительности виднелись старинные каменные дома и несколько роскошных вилл. Пальмы, карликовые пальмы, лиственницы, пинии, лимонные деревья, рододендроны, буки, гортензии, высокие живые буковые изгороди, бамбук, кактусы, лавры, кустистые заросли лаванды сплетались между собой, образуя самый типичный бретонский пейзаж. Так же как в ближайшем порту Манеш, близ устья Авена, здесь возникало впечатление, что находишься в ботаническом саду. Авен широко и величественно разливался по долине на пути к открытому морю.

Дорога упиралась в мол. Десяток местных рыбаков держали здесь свои традиционные, пестро раскрашенные лодки. Было здесь и несколько моторных лодок местных жителей, и пара туристических парусных яхт. Прилив прибывал, вода стояла уже высоко, лениво накатываясь на берег пологими волнами.

Дюпен припарковал машину на молу, на небольшой стоянке, вмещавшей не больше десяти машин. Столы и стулья ресторана стояли на берегу гавани, некоторые – непосредственно у воды. Короткую набережную обрамляла дюжина старых платанов. В ресторане было тихо и безлюдно.

Мадам Кассель и Дюпен сели за стол у воды. Сразу же подошел официант – жилистый, небольшого роста и проворный. Дюпену нравились такие официанты. Кухня уже закрывалась, и заказ они сделали быстро, без долгого обсуждения – белонские устрицы (которых ловили в паре сотен метров отсюда, в Белоне), жаренный на гриле морской черт с солью, перцем и лимоном. К этому они заказали молодое вино из долины Роны.

– Как же здесь красиво, просто умопомрачительно красиво. – Мари Морган Кассель изумленно любовалась пейзажем.

Было что-то нереальное в том, что они находились здесь, в этом месте, романтичнее и поэтичнее которого было трудно сыскать, именно теперь, в конце тяжелого дня, имея на руках два трупа, арест и совершенно запутанную ситуацию. Но мадам Кассель была и в самом деле права: здесь было умопомрачительно красиво. Мари Кассель вывела Дюпена из задумчивости:

– Сегодня вечером мне позвонила моя давняя подруга, журналистка из Парижа. Шарль Соре обратился к одному ее коллеге, которого она хорошо знает. Соре рассказал ему о Гогене. Дал, так сказать, эксклюзивное интервью для «Фигаро».

– Что?

– Да, вы не ослышались. Завтра это интервью может быть уже опубликовано в утреннем номере. Статья и интервью.

– Это будет, естественно, подано как великое событие?

– Вероятно, да. Я же вам говорила, эта история наделает большой шум в мире. Об этом напишут во всех газетах. Вы можете этому помешать?

– Сможем ли мы помешать газете публиковать это интервью под предлогом сохранения тайны следствия?

– Да.

– Нет.

Дюпен опустил голову, положив на ладонь подбородок. Только этого ему еще и не хватало. Как же глубоко увяз он в странный мир этого странного дела. Но в принципе здесь все было ясно. Как только в прессу просочатся сведения о существовании этой картины и о ее невероятной истории, новость об этом тотчас станет сенсацией, тем более что обнаружение картины связано с убийством – если не с двумя. Пусть даже ничего пока не ясно – возбуждение публики от этого будет только сильнее.

– Что он вообще собирается рассказать?

– Не имею ни малейшего представления. Моя подруга рассказала мне только о самом факте.

Дюпен недолго помолчал.

– Зачем, зачем Соре это делает? Только сегодня, во второй половине дня, он долго толковал о сдержанности, такте и скромности. Говорил, что не обратился в полицию, когда узнал об убийстве, чтобы не нарушить конфиденциальность.

– Вы понимаете, для Соре это грандиозное событие. Это невероятная удача, удача всей его жизни. Он стал открывателем неизвестного Гогена. Открывателем, вероятно, самой значительной из его картин. Что все это значит для Соре? Все, что угодно, – слава, признание, почести, карьера. Вы же сами это понимаете.

– Да, вы правы.

Мадам Кассель и в самом деле была права. Между тем официант принес еду. Она выглядела восхитительно и очень аппетитно. У Дюпена от голода закружилась голова. Они молча начали есть.

Мадам Кассель первой нарушила молчание:

– Это сильно осложнит ваше положение, не так ли? Весь мир будет следить за вашим расследованием.

– Надеюсь, что Соре не станет много распространяться о расследовании этого дела. Но да, вы правы, это, конечно, затруднит расследование. Прежде всего потому, что убийца сразу поймет, что мы все знаем. Я бы предпочел, чтобы об этом знало как можно меньше народа.

– Это понятно.

– Как вообще продают такие картины?

– Надо знать нужных людей – или познакомиться с ними, и тогда все становится намного проще, чем вы это себе представляете.

– Но где они находятся, кто они?

– О, это частные коллекционеры. Помешанные, богатые, могущественные. Они живут по всему миру. Все они принадлежат к одному – официально, конечно, не существующему – довольно рыхлому, но реальному кругу.

– И этот круг никогда не сдает своих в полицию?

– В этом мире многое делается противозаконно. Страстному коллекционеру абсолютно безразлично, откуда взялась картина, каким способом и за счет чего ее добыли. Там все действительно делается по-тихому, без огласки.

– Мы должны найти картину прежде, чем она попадет на рынок. Это наш единственный шанс.

– Совершенно верно. Вы думаете, она еще здесь – я имею в виду, в Понт-Авене?

– Сегодня вечером мы видели вторую копию картины.

– Что? Вторую копию второго «Видения»?

– Да, копия была сделана одним из эпигонов Гогена из колонии художников – Жильбером Зоннхеймом. Он создал ее всего через несколько лет после того, как Гоген написал оригинал.

– Да, я знаю Зоннхейма. Нет ничего необычного в том, что «ученики» копируют картины своих учителей – так они учатся. Так поступали и в колонии художников.

– Но может быть, кто-то заказал ему копию?

– И в этом тоже нет ничего необычного. Владельцы великих картин очень охотно это делают.

– Пока мы этого не знаем.

– Но кому принадлежала копия?

– И этого мы тоже не знаем. Может быть, убийце. Ночью, когда…

Дюпен сдался.

Он собрался было рассказать мадам Кассель всю историю, начиная с визита к Бовуа, но запутался, не зная, что, как и в какой последовательности рассказывать. Связно мыслить и отчетливо формулировать мысли Дюпен был уже не в состоянии. Дело начинало казаться ему все более запутанным и безнадежным.

Мари Морган Кассель посмотрела на часы.

– Ладно, оставьте. Расскажете мне все в следующий раз. Уже почти полночь. Мне надо срочно возвращаться в Брест. Завтра с утра лекция, и мне еще надо подготовиться. Фовисты – Матисс и вся группа…

– Я сейчас быстро рассчитаюсь.

Дюпен встал и вышел в зал ресторана.

Когда он вернулся, мадам Кассель стояла на краю мола и смотрела на Авен. Прилив между тем достиг своей наивысшей точки. Вокруг стало по-настоящему темно, и вдруг совершенно внезапно серебристое свечение Авена – сверкающие отражения последних квантов света – превратилось в глубокую черную тьму. Это преображение случилось без всякого перехода – стремительно и необратимо. Над рекой, морем, повсюду царила теперь почти осязаемая, поглотившая все тьма.

– Это особенное место.

Да, подумал Дюпен. Он коллекционировал особенные, необычные места, в которых ему доводилось бывать, коллекционировал давно, с детства. Он даже составил их список, и Кердрук входил в него – в список особенных мест.

Через две минуты они снова были в гавани Понт-Авена. Дюпен припарковал автомобиль рядом с машиной Мари Кассель. Вид у женщины был усталым. Они немногословно попрощались. Мадам Кассель села в машину, и Дюпен некоторое время смотрел, как она, набирая скорость, едет по Портовой улице.

После этого Дюпен направился к отелю. Кадег не позвонил, значит, Андре Пеннек еще не приехал. Собственно, это нисколько не удивило комиссара, он уже успел понять, что за фрукт этот Пеннек. У Дюпена было много забот и помимо этого. Прежде всего надо будет лично доложить префекту о статье в «Фигаро». Дюпен очень живо представлял себе этот нелицеприятный разговор. «Как могло случиться, что какие-то праздношатающиеся журналисты знают о ходе расследования больше, чем я? – спросит префект. – Каким профессионализмом должны отличаться действия полиции, если о них пишут статьи в массовых газетах?» Да, это дело с Гогеном, конечно, получит огласку, а он, Дюпен, все эти последние дни явно «недостаточно информировал» префекта о ходе расследования. Ох уж эта номенклатура! Все как всегда. Однако Дюпен был страшно доволен, что сегодня все это его ничуть не волновало, ну ни капельки. Все эти дела вдруг стали ему абсолютно безразличны. Он не хотел, да, пожалуй, и не мог о них думать.

Кадег стоял у входа в отель и внимательно вглядывался в темноту ночи.

– Господин Пеннек так и не приехал, несмотря на нашу договоренность.

– Этим мы займемся завтра, Кадег, а сейчас все пойдем спать.

– Что?

– Вы не ослышались. Сейчас мы все пойдем спать.

– Но…

– Завтра, Кадег, все завтра. Доброй ночи.

Кадег хотел было возразить, но, видимо, он и сам настолько устал, что сил на протест у него уже не было.

– Хорошо, господин комиссар. Я сейчас позвоню на мобильный господину Пеннеку и сообщу о нашем решении.

– Бросьте, Кадег. Я сам позвоню ему утром.

– Он может подумать, что для нас это не важно…

– Он увидит, что для нас важно, увидит.

– Хорошо, я только возьму свои вещи.

Кадег направился к стойке, и Дюпен последовал за ним.

– Вы знаете о маленькой комнатке, рядом с номером Пеннека на втором этаже, о комнатке, в которой он хранил свой архив и пару картин?

– Да, конечно.

Дюпен задумался.

– Впрочем, нет. Нет, все завтра. На сегодня хватит.

Было видно, что Кадег испытывает большое облегчение.

– Я уже иду, господин комиссар. Сегодня дежурит Монтнер.

– Монтнер?

– Да, это полицейский из Понт-Авена, товарищ Боннека и Аржваэлига.

– Отлично.

– Доброй ночи.

Они вышли из отеля и разошлись – Кадег повернул направо, Дюпен – налево.

Около половины первого Дюпен припарковал свой «ситроен» на узкой улице недалеко от дома. Большая стоянка, на которой он обычно оставлял машину, была огорожена в связи с завтрашним карнавалом. По улочке Дюпен прошел к набережной. Его дом был слева. Остановившись у мощной стены, обрамлявшей новый город, Дюпен долго смотрел в бесконечную черноту ночной Атлантики. На западе был виден маяк на Овечьем острове – Иль-Гленан, – луч которого быстро, но солидно и без спешки вращался, чертя круги в ночном небе.

Через четверть часа Дюпен крепко спал.

День четвертый

Дюпен заказал третью чашку кофе. Первые две не возымели на него никакого действия. Комиссар чувствовал себя усталым как собака. На ногах он уже целый час, а было только четверть восьмого. Не помог даже свежий утренний бриз, продувший его по пути в «Адмирал». Дюпен проснулся в половине четвертого утра, да так и не смог снова уснуть. То странное чувство, которое им вновь овладело, заставляло его снова и снова прокручивать в голове все разговоры вчерашнего дня. Он что-то пропустил. Пару раз он был, кажется, готов ухватить истину за хвост, но в последний момент она ускользала. Дюпен ненавидел такие ситуации.

К тому же еще эта страшная, свинцовая усталость, да еще и злость. «Фигаро» и в самом деле напечатала статью, и довольно большую. «Сенсация: найден неизвестный Гоген!» – гласил заголовок на первой полосе. «Больше ста лет эта никем не замеченная картина провисела на стене в ресторане» – это был подзаголовок. Дальше следовало несколько строк краткого изложения всей истории, а за подробностями читателя отсылали на третью страницу. Половина третьей страницы была занята интервью с Шарлем Соре и его фотографией, а другая половина – более подробным изложением истории знаменитой картины и ее крупной репродукцией. Интересны были акценты, расставленные Шарлем Соре в его рассказе. Естественно, только ему одному, Шарлю Соре, мир обязан этим великим открытием. Владелец одной провинциальной гостиницы – прямо это не говорилось, но явно подразумевалось – держал провисевшую сто лет на стене его ресторана картину, не имея, собственно, никакого представления о ее истинной ценности. Из-за такой преступной халатности картина подвергалась опасности повреждения. Естественно, что теперь «мы нашли главное из всех творений Гогена и, возможно, одну из самых значимых картин в истории мировой живописи».

Читать все это было невероятно противно. Соре рассказал и о том, как увидел картину в отеле. О том, что, вероятно, «она сыграла какую-то роль в убийстве хозяина гостиницы, владельца картины». Редактор оставил этот пассаж, однако не стал углубляться в дальнейшие подробности. «Проводится полицейское расследование». Это лапидарное высказывание газета не комментировала. Об убийстве Луака Пеннека в статье и интервью не было ни слова.

Событие стало достоянием гласности. Дюпен заметил, как при его появлении начали оживленно шушукаться между собой посетители «Адмирала», но комиссар настолько устал, что решил не обращать на это внимания. Жирар, естественно, тоже прочитал статью, но сказал лишь: «Ну и дела!» – здороваясь с Дюпеном, и «Ничего, все будет нормально», подавая первую чашку кофе.

Правда, о чем Соре говорил очень подробно, так это о намерении подарить картину музею Орсэ. «В нашем разговоре господин Пеннек высказал благородное намерение сделать картину достоянием всего мира – передать ее в дар музею Орсэ. Таково было его твердое желание». В интервью об этом было сказано дважды, и журналист в своих комментариях тоже несколько раз касался этой темы, и Дюпен сначала не понял почему. Потом до него дошло, что Соре поступил очень умно. Он хотел добиться гарантии того, что и после смерти Пьера-Луи Пеннека картина будет передана музею Орсэ. Этому дару не должно было помешать драматичное изменение обстоятельств – трагическая смерть владельца картины. Таким образом, Шарль Соре столь утонченным способом надавил на наследников, хотя и не знал, кому переходят права на картину и заверил ли Пеннек свою волю нотариально или нет. Соре хотел манипулировать наследниками, создать для них иную реальность по собственному усмотрению. Короче, он должен был так поступить, иначе все это начинание закончилось бы крахом. Если бы дарение не состоялось, Соре выставил бы себя на всеобщее посмешище. Дюпен невольно улыбнулся. Первое приятное ощущение за сегодняшнее утро. Когда Дюпен впервые встретился с Катрин Пеннек, на нее было практически нечем повлиять, абсолютно нечем. И вот теперь ситуация (при этом сам Соре об этом не знает) стала совершенно абсурдной и, судя по всему, таковой и останется. Собственно, картины не было, было лишь две копии. Соре ничего не знал о краже картины.

«Уэст-Франс» на первой странице сообщила о смерти Луака Пеннека. Заметка была бесцветной и какой-то растерянной. У Дюпена даже возникло ощущение, что эта смерть вообще никого в Понт-Авене не интересовала. Автор заметки не высказывал никаких предположений. Вся статья была лишь констатацией факта смерти. «Луак Пеннек погиб всего лишь через два дня после убийства своего отца». Было также, естественно, сказано, что полиция проводит расследование. В одном месте, правда, было написано, что «это большая трагедия, необъяснимым образом поразившая в течение короткого времени старинное бретонское семейство». Удивительно, что журналист даже не попытался связать воедино все эти драматические события. Кто-то боялся высказаться и ждал появления новой, более надежной информации. Местная пресса, должно быть, испытывала трепет в отношении подобных событий. Дюпен был незнаком с редактором «Уэст-Франс» – он недавно сменился. А редакция «Уэст-Франс» помещалась в Конкарно в покосившемся от штормов рыбацком домике на берегу гавани в сотне метров от «Адмирала», и Дюпен неплохо знал некоторых репортеров и редакторов.

Так обстояло дело с новостями. Теперь еще и этот вопрос будет занимать Дюпена сегодня и все последующие дни. Естественно, все прочитают эти злосчастные статьи. Выходя из дома, Дюпен выключил звуковой сигнал своего мобильного телефона, и теперь, оставив, как всегда, купюру на пластиковой тарелке и достав трубку, он увидел, что за это время ему позвонили шесть человек. У Дюпена не было ни малейшего желания смотреть, кто это был. Он и так догадывался. Настроение от этого стало совсем скверным. Надо срочно взять себя в руки.

Дюпен настолько вчера устал, что не помнил, куда поставил машину. В Париже эта топографическая тупость порой просто сводила его с ума, когда он мог битых несколько часов потратить на поиски своего «ситроена». Вот и сейчас Дюпен обежал несколько улочек, чтобы в конце концов обнаружить авто в десяти метрах от дома.

Усевшись в машину, Дюпен сразу потянулся к телефону.

– Риваль?

– Господин комиссар. С вами немедленно хочет поговорить префект. Он – скажем так – несколько раздражен. Он пытался дозвониться до вас и уже два раза звонил Кадегу и Нольвенн.

– Где вы сейчас?

– В отеле, я только что приехал.

– Что с Бовуа?

– Ничего хорошего. Его задержали на ночь как подозреваемого. Но все оказалось очень сложно – у него очень противный и въедливый адвокат. Потребовалось довольно много времени, пока мы не получили решение суда.

– Когда мы сможем его допросить?

– Уже сегодня утром. Вы приедете?

– Нет, я пока останусь здесь.

Дюпену сейчас хотелось одного: разобраться в причинах своего беспокойства.

– Поезжайте вы, – произнес Дюпен и на мгновение задумался. – Хотя нет, вы мне понадобитесь, пошлите Кадега. Он там?

Кадег был очень строг на допросах, и Дюпен решил оставить в резерве Риваля.

– Да, мы уже это обговорили между собой. Он хотел заняться маленькой комнаткой рядом с номером Пеннека. Правда, мы уже осматривали эту комнату в первые дни. Но сейчас, как я понимаю, речь идет о каких-то определенных предметах?

– Поднимитесь наверх, я хочу сам поговорить с ним.

– С Кадегом?

– Да.

– Хорошо.

Дюпен слышал, как Риваль поднимается по лестнице.

– Вы займитесь комнатой вместо Кадега. Еще раз внимательно ее осмотрите. Еще важнее: опросите мадам Лажу, мадам Мендю, мадам Канн и других. Мы должны узнать, не было ли в этой комнате копии второго «Видения».

– Я займусь этим.

– Мне бы хотелось, кроме того, обыскать музей, в особенности подвал.

– Для чего?

– Может быть, нам удастся найти что-нибудь важное – например, оригинал или другие копии. Пусть картину осмотрит Реглас и снимет с нее отпечатки пальцев. Бовуа утверждает, что она висела в ресторане, когда он ее похитил. Если он говорит правду, это значит, что копию в ресторан повесил убийца.

– Я сейчас же позвоню Регласу.

Дюпен вдруг вспомнил, что вчера забыл сообщить Регласу, что беседа с Соре сделала излишней криминалистическое исследование рам. Реглас наверняка сегодня утром прочитал статью о картине Гогена и должен исходить теперь из того, что в ресторане висела именно та картина. О копии Реглас ничего не знает, а поиски отпечатков пальцев вчера на утесах едва ли его сильно вдохновляли.

– Скажите Регласу, чтобы он прекратил поиск отпечатков на рамах. Появились новые данные… Впрочем, в подробности не входите.

– Будет сделано.

– Через двадцать минут я хочу встретиться с Андре Пеннеком… ну, скажем, в кафе для завтраков.

– Хорошо. Я стою рядом с инспектором Кадегом. Передаю ему трубку.

– Кадег?

– Да, я…

– Слушайте меня: я хочу дать вам особое поручение. – Дюпен был уверен, что такая преамбула понравится Кадегу. – Вы сейчас поедете в Кемпер и допросите Бовуа. Риваль расскажет вам о событиях вчерашнего вечера. Допрос ведите напористо и агрессивно, понимаете? Я хочу знать, что он делал в последние дни, все и во всех мельчайших подробностях. Мне надо, чтобы в подтверждение алиби он называл свидетелей. Настаивайте на этом. Заставьте его повторять одно и то же дважды и трижды и обращайте внимание на все мелочи!

Какое-то время в трубке было тихо.

– Я вас понял, – произнес наконец инспектор.

– Это очень важно, Кадег, сделайте все возможное, чтобы мы знали все, буквально все, что господин Бовуа может рассказать по этому делу.

– Можете на меня положиться. Да, вам надо немедленно связаться с префектом Локмарьякером. Он звонил мне дважды. Префект сильно раздражен тем, что узнал о картине из газет.

– Секунду, Кадег, чертовщина какая-то. Нет, это просто невыносимо…

В этот момент Дюпену пришлось совершить сложный обгон. На узкой, с ограниченной видимостью, дороге между Трегенком и Невезом, прямо перед носом у Дюпена тащился, издавая невероятное зловоние, трактор с прицепом, полным навоза.

– О чем вы, господин комиссар?

Дюпен вдавил в пол педаль газа и обогнал наконец трактор, успев увильнуть от встречного грузовика и вернуться на свою полосу.

– Кадег?

– Я здесь.

– Нам нужна прочная точка опоры.

– Я все сделаю.

– Передайте трубку Ривалю.

Он услышал, как Кадег передает телефон.

– Риваль?

– Да, господин комиссар.

– Не отключайтесь. Пройдите с телефоном к мадам Лажу.

Дюпен понимал, что сцена получилась довольно курьезная. Риваль ничего не ответил, но было слышно, как он спускается по лестнице, которая невероятным скрипом выдавала свой почтенный, стопятидесятилетний возраст. Потом Дюпен услышал, как Риваль объясняет мадам Лажу суть дела – это заняло довольно продолжительное время – и отдает ей трубку.

– Господин комиссар, это вы?

– Здравствуйте, мадам Лажу, надеюсь, вы хорошо выспались.

– Да, благодарю.

– У меня к вам только один вопрос, мадам Лажу. Мне бы хотелось знать, известно ли вам о копии Гогена? Вы о ней что-нибудь слышали?

– О копии?

– Да, о копии.

– Нет, не было никакой копии.

– Между прочим, мы уже знаем о двух копиях, мадам Лажу.

– О двух копиях «Видения»?

– Я думаю, что одна из этих копий могла находиться в комнатке рядом с номером господина Пеннека.

– Господин Пеннек никогда не говорил ни о каких копиях. Это очень маловероятно, что копия вообще существует.

– Но на самом деле их две.

– Нет, не было и двух.

Дюпен понимал, что этот диалог больше подходит для театра абсурда, но он узнал то, что хотел узнать.

– Вам известны находящиеся в комнатке картины?

– Нет. То есть я их там не видела, но я знаю, какие картины висят в ресторане, а каких там нет. Поэтому я могу сказать, какие картины находятся в этой комнатке.

Она помедлила.

– Может быть, правда, была пара картин, которые всегда находились в этой каморке.

– Но сами вы их ни разу не видели?

– Нет, нет, ни разу. Я же не могла знать все.

– Это все, что я хотел узнать.

– Меня очень удивляют эти копии. Он никогда мне о них не рассказывал.

Последнюю фразу мадам Лажу сказала скорее себе, чем Дюпену.

– Передайте, пожалуйста, трубку Ривалю, мадам Лажу, и еще раз огромное вам спасибо.

– Не стоит благодарности, господин комиссар.

– Риваль?

– Да.

– Я сейчас буду в отеле, я уже въехал в Понт-Авен.

Действительно, он уже проехал окружную дорогу. Сегодня ему просто сказочно повезло с пробками.

– Хорошо.

– Первым делом – Андре Пеннек. Он может уже выходить.

– Я тотчас ему об этом сообщу.

В кафе для завтраков уже сидел Андре Пеннек в дорогом, превосходно сшитом темном костюме, белой сорочке и красном галстуке с абстрактными желтыми фигурками. Он с деланной непринужденностью устроился в том самом углу дивана, где вчера сидела мадам Кассель. С показной неохотой он поднял голову, когда в комнату вошел комиссар Дюпен. Этот взгляд, в котором сквозило надменное превосходство, страшно разозлил Дюпена.

– Где вы были вчера – днем, вечером и ночью? – переходя с места в карьер, спросил комиссар.

Дюпен не стал дожидаться ответа, так как не хотел скрывать свое бешенство. Для этого больше не было никаких оснований.

– Мне нужны точные сведения, а не смутные воспоминания.

Было видно, что первым побуждением Пеннека было достойно парировать наскок Дюпена, на что тот, собственно, и рассчитывал, и в последний момент Пеннек решил сменить тактику.

– Мое пребывание в Бретани я использовал, помимо всего прочего, для встреч с моими партийными коллегами. Это члены национальных комитетов, в которые я тоже вхожу в моем департаменте. Если вам это доставит удовольствие, то я могу представить вам список моих партнеров по переговорам. Они длились с 9 часов утра до 21 часа, включая обед. Вечером мы ужинали у Рене Бревалаера, оппозиционера, председателя Бретонского союза. Это мой старинный друг.

– Да, мне нужен этот список.

– Расстались мы в половине первого ночи, а сидели в «Жемчужном источнике». Я с удовольствием дам вам адрес этого ресторана. Впрочем, давайте перейдем к делу: как продвигается расследование? Речь идет о самой дорогой картине Гогена, о неизвестной картине. Эта история обошла весь мир. К тому же двое убитых за два дня. У вас есть убийца, подозреваемые? Вы кого-то изобличили?

Пеннек наслаждался своим сарказмом и даже не пытался его скрыть.

– Где вы были вечером в субботу?

– Я с радостью осчастливлю вас и этими сведениями. Мне бы, конечно, хотелось, чтобы вы занимались более существенными вещами. Но это ваше расследование. Вечером в субботу я был на ужине у мэра Кемпера. На ужине присутствовали десять человек. Они видели меня на протяжении всего вечера. Думаю, вас это порадует. Мы просидели за ужином приблизительно до часа ночи. Мне кажется, что смерть Луака Пеннека наступила до этого времени. То есть я не мог находиться рядом с ним до двух часов ночи.

– Я очень рад слышать, что у вас есть свидетели, господин Пеннек. Действительно рад. Я, кроме того, был бы вам очень обязан, если вы в мельчайших подробностях расскажете мне, чем занимались с тех пор, как приехали в Бретань. Вы окажете полицейскому расследованию неоценимую услугу, как и подобает образцовому политику.

Андре Пеннек, надо отдать ему должное, сохранил полнейшее хладнокровие.

– Это было убийство? Я имею в виду гибель Луака Пеннека.

– Пока мы не можем этого утверждать.

– Естественно, не можете. Это понятно. Вам хотя бы ясно, что за два дня погибли два представителя старинного бретонского семейства?

– Я очень благодарен вам за это точное и краткое сообщение, господин Пеннек.

– Что вы можете сказать о взломе и проникновении на место преступления? В нашей прошлой беседе вы об этом не обмолвились ни словом, хотя к тому времени это событие уже имело место. Если быть точным – за два часа до нашего разговора. Вы что-то прояснили по этому поводу?

– К сожалению, по этому поводу я не могу поделиться с вами никакой информацией.

– Надеюсь, после этого взлома картина осталась невредимой?

Андре Пеннек знал подоплеку всего дела и сумел упредить вопрос Дюпена о картине.

– Да, картина уцелела.

Дюпен страшно досадовал на себя за то, что не начал разговор с картины.

– И вы убедились, что это оригинал?

– Что вы имеете в виду?

– Ну, это же старый дешевый трюк. Картину меняют на копию. Но вы, конечно, уже проверили такую возможность.

Дюпен не отреагировал на это замечание.

– С каких пор вы знаете о картине, господин Пеннек?

– О картине я знаю от отца. Кроме того, когда-то мы были очень близки с Пьером-Луи. Это было наше семейное дело, и, естественно, мы говорили о картине.

– Значит, вы всегда знали о подлинном Гогене?

– Да.

– Эта картина была частью наследства вашего отца, Шарля Пеннека. Согласно его завещанию вы были исключены из числа наследников.

– Да, так оно и было. Это известный факт. Картина принадлежала отелю.

– Согласно распоряжению вашего отца, вы – юридически – оказались лишенным наследства. Это ни в коем случае не могло оставить вас равнодушным.

– К чему вы клоните, господин комиссар?

– Ваш брат тоже исключил вас из завещания. Он сделал это тридцать лет назад – окончательно и бесповоротно.

– Я решительно не понимаю, какое отношение это имеет к нашему разговору.

– У вас не было никаких шансов получить наследство – даже его долю.

Пеннек ничего не ответил.

– Если бы вы не были исключены из завещания вашего сводного брата, то три дня назад стали бы обладателем миллионной суммы.

– Вот видите, вы сами это сказали. Я не получил никаких выгод от смерти моего сводного брата. Не говоря уже о железном алиби, у меня просто не было мотива.

– Однако, движимый разочарованием и озлоблением, вы можете изыскивать способы завладеть картиной.

– А вы можете и дальше попусту тратить время, если вам так угодно. В конце концов, это ваше расследование, и вы комиссар. Могу вам сказать, что мое нетерпение возрастает. Уже вчера, в Ренне, я спрашивал, почему до сих пор нет результатов.

– Я благодарю вас. Это был плодотворный разговор, господин Пеннек. Вы очень нам помогли.

Пеннек быстро ответил:

– О, не стоит благодарности. Это даже доставило мне удовольствие – естественно, как вы правильно заметили, мой долг как депутата – показывать образцы гражданственности в содействии следствию.

Дюпен встал. С него хватит.

– До свидания, господин Пеннек.

Андре Пеннек не сделал даже попытки встать.

– Желаю вам удачи в расследовании. Она вам наверняка понадобится.

Дюпен быстро вышел из кафе для завтраков, спустился по лестнице и вышел из отеля. Прочь отсюда, прочь, на свежий воздух! Надо пройтись. Все было плохо, просто отвратительно, и день начался с провала. Он не продвинулся ни на йоту. Андре Пеннек был ему просто физически противен. Впрочем, они оба не скрывали отношения друг к другу. Да. Но это был не он. Он не убийца. Во всяком случае, убивал не он.

Дюпен шел по Портовой улице. Вокруг было пусто. Дневная толчея еще не началась. Галереи и магазины откроются только в половине одиннадцатого. Дюпен дошел до гавани и остановился на молу. Потом он перешел на западный берег Авена. Так далеко вниз по реке он в последние дни еще не заходил.

Здесь, в дальнем конце гавани, Понт-Авен был очень похож на Кердрук или Порт-Манеш. Холмы по обе стороны Авена были здесь более пологими, их очертания мягко возвышались над берегом, а углубления между холмами изобиловали экзотической, как в ботаническом саду, растительностью. Через каждые два метра виднелись пальмы, любимые Дюпеном высокие, вертикально вонзавшиеся в небо пальмы, росшие небольшими купами. Здесь были и огромные рододендроны, дрок, камелии. Пахло утром и морем, водорослями и илом обнаженного отливом дна. Крайние дома городка утопали в зелени обширных буйных садов. Здесь стояли настоящие виллы. Здесь заканчивалась улица, здесь заканчивался и Понт-Авен. Дальше вела грунтовая дорожка. Здесь река резко расширялась, превращаясь в глубокий извилистый фьорд, который снова сжимался, выбрасывая в стороны узкие рукава, заливчики и песчаные поймы. Здесь начинались леса – дубовые, буковые, с покрытыми мхом деревьями, опутанными омелой и плющом. Это был легендарный залив Любви, вдохновивший многих художников конца девятнадцатого века. Этот залив фигурировал на великом множестве их пейзажей.

Не раздумывая, Дюпен углубился в лес. Дорога ветвилась, но Дюпен держался ближе к реке. Несколько раз звонил мобильный телефон. Высвечивались неизвестные номера или номера, на которые он не хотел отвечать. Два раза звонил Локмарьякер.

Дюпен гулял уже три четверти часа. Заходить так далеко он не собирался. На самом деле он не был большим любителем природы. Мысли метались, кружились в бесплодном водовороте, отчего настроение стало еще хуже. Как ни нелепо это звучало, но он еще больше устал от свежего воздуха. Прогулка нисколько ему не помогла. Ему сейчас вообще мог помочь только кофеин. Надо было идти не в лес, а в кафе. Теперь все это бродяжничество казалось ему несусветной глупостью; мало того, что он не мог распутать трудное дело, так он еще решил поплутать в густом кельтском лесу.

Узкая дорога вывела его прямо к берегу. Выйдя к реке, Дюпен остановился. Надо поворачивать назад. Было время отлива, и Авен, обмелевший и узкий, уютно стремил свои воды к морю. Снова завибрировал телефон. Дюпен посмотрел на номер – Нольвенн. Комиссар нажал кнопку.

– Да?

– Где вы?

– Стою у залива Любви.

– Ах!

– Да-да.

– И что же вы там делаете?

– Думаю.

Дюпен понимал, что это звучит комично, да и на самом деле было таковым. Но Дюпен знал, что Нольвенн поймет его правильно.

– Это просто отлично.

– Вы хотите сказать, что мне звонили с самыми неотложными делами и из самых высоких инстанций?

– Вы уже едете?

Нольвенн знала, что это был плохой знак – отсутствие звонков комиссара.

– Не знаю, думаю, что пока нет.

– Не падайте духом; я, как могла, успокоила страсти. Вы же понимаете, Бретань стоит на очень солидном материковом фундаменте.

Это было одно из любимых изречений Нольвенн, смысл которого во многих ситуациях оставался для Дюпена загадкой. Но ему тем не менее нравилась эта фраза.

– Да, на очень твердом материковом фундаменте, да еще и на граните. На мощных гранитных глыбах.

– Да, именно так, господин комиссар.

Дюпен был вынужден признать, что любимая фраза Нольвенн подействовала успокаивающе.

– Я, естественно, должен позвонить исходящему желчью префекту, не так ли? Иначе он меня просто уволит без выходного пособия?

– Да, мне думается, что вам и в самом деле стоит ему позвонить.

– Я непременно это сделаю, но сначала…

Дюпен не договорил. На какое-то мгновение он просто утратил дар речи.

– Вот черт! – выругался он.

Он ударил себя по лбу ладонью, а потом нервно провел ею по волосам. Его наконец осенило. Он понял, что не давало ему покоя со вчерашнего дня, что все это время буравило ему мозг. Он понял, что было не так, понял, где он заблудился.

– Алло, господин комиссар, вы здесь?

– Я сейчас вам перезвоню.

– Да, пожалуйста, сделайте это.

Дюпен отключился. Вот оно. Если, конечно, он не занимается пустым самовнушением. Мысли пришли в порядок, все стало складываться в цельную картину.

Теперь пора действовать.

Если он прибавит шагу, то через полчаса дойдет до машины. Потом подумал, что его сможет подхватить Риваль. Но он может остановиться только там, откуда рукой подать до его собственной машины.

Для начала надо было решить, куда именно ему ехать. На ходу он листал блокнот, так как помнил, что где-то он уже это записывал. Он нашел то, что искал, на одной из исписанных неразборчивыми каракулями страниц с потертыми краями. Потом он пробежал меню вызовов. Он не был уверен, что это телефон нотариуса, но в Понт-Авене он вообще мало кому звонил, поэтому выбор был невелик и шансов ошибиться было немного. Да, наверное, это тот самый номер.

– Мадам де Дени?

– Да, слушаю вас.

– Это Дюпен.

– О, ну конечно! Здравствуйте, господин комиссар. Надеюсь, что расследование продвигается хорошо. Я читала «Фигаро». Это дело приобретает – не побоюсь этого слова – мировой резонанс.

– О да, мадам де Дени, и именно поэтому мне нужна ваша помощь.

– Я с радостью помогу вам, если это окажется в моих силах.

– Вы говорили о двух довольно больших участках, которыми на правах наследства владел Пьер-Луи Пеннек. Об участках с постройками. Я даже записал это. Один участок в Ле-Пульдю, а второй в Порт-Манеше. Это так?

– Да, все верно – Порт-Манеш и Ле-Пульдю. В Порт-Манеше участок и постройка больше. В Ле-Пульдю это скорее сарай. Я, конечно, не видела ни то ни другое, но господин Пеннек мне их вкратце описал. В наследстве указаны и другие участки, но они меньше.

– Вы не могли бы мне сказать, где именно находятся эти участки, то есть дать мне их адреса?

– В завещании просто указаны входящие в наследство участки. В наследственном деле имеется ссылка на запись в поземельной книге и на кадастровый номер. Эти данные можно найти в личных документах Пьера-Луи Пеннека. Возможно также, что Пеннеки – то есть, я хотела сказать, мадам Пеннек знает, где именно находятся эти участки. Это могут знать также мадам Лажу и господин Делон.

– Я бы предпочел узнать адреса не от них.

– Гм. Ну… можно попытаться узнать адреса в мэрии.

– Вот это лучше.

– Мне очень жаль, что я не смогла сделать для вас больше.

– Вы и так очень мне помогли!

– Чем могу, господин Дюпен. Желаю вам скорее распутать это дело.

Дюпен невольно улыбнулся.

– Возможно, так и будет, мадам де Дени. Всего хорошего.

Дюпен не имел ни малейшего представления, насколько далеко он углубился в лес. Он не обращал особого внимания на красоты, идя по дорожке, теперь же они интересовали его еще меньше. Порт-Манеш и Ле-Пульдю. До Порт-Манеша на машине десять минут езды, до Ле-Пульдю дальше – минут сорок пять. Нужны точные адреса.

– Нольвенн?

– Вы все еще размышляете?

– Мне нужны сведения о двух вещах.

– Вы быстро думаете.

– Что?

– Нет, нет, ничего. Эти сведения, полагаю, нужны вам немедленно?

– Да. Пьер-Луи Пеннек владел двумя участками по тысяче квадратных метров каждый в Порт-Манеше и Ле-Пульдю. На обоих участках стоят хозяйственные постройки. Мне нужны адреса этих участков.

– Так, один – в Порт-Манеше, второй – в Ле-Пульдю.

– Именно.

Нольвенн положила трубку.

Теперь надо позвонить Мари Морган Кассель. Дюпен набрал номер. Мадам Кассель взяла трубку не сразу.

– Здравствуйте, господин Дюпен.

– Да, это я, здравствуйте.

– Куда мне надо приехать на этот раз?

– Вы очень любезны. Да, мне хотелось бы, чтобы вы приехали – когда у вас будет время и когда позволят ваши дела. Вы могли бы еще раз нам помочь. Возможно, это поставит окончательную точку в расследовании.

– Наступает последний акт драмы, развязка уже близка?

– Возможно, да. Если не возражаете, то приезжайте в отель. Там вас будет ждать инспектор Риваль.

– Я выезжаю.

– Спасибо, огромное вам спасибо.

Так, теперь Риваль. Дюпен набрал номер. Риваль ответил сразу.

– Да, господин комиссар?

– Мадам Кассель выехала из Бреста в Понт-Авен и будет в отеле через час. Потом вы с ней поедете… думаю, в Порт-Манеш. Я чуть позже скажу вам точный адрес. Что нового у Кадега? Что говорит Бовуа?

– Кадег, мне думается, только недавно приехал в Кемпер.

– Хорошо, значит, мы будем работать вдвоем. Кто из коллег дежурит в отеле?

– Боннек. Здесь творится нечто невообразимое, господин комиссар. Все читали статью в «Фигаро», ну или по крайней мере о ней слышали. Все – сотрудники и постояльцы, да что там, об этом уже знает вся деревня. Все, естественно, думают, что картина по-прежнему висит в ресторане. Некоторые уже спрашивают, нельзя ли хоть мельком на нее взглянуть. Что нам делать?

– Делайте свою работу. Весь этот ажиотаж нас не интересует.

– Что мы будем делать в Порт-Манеше?

– Это вы сами скоро увидите.

– Хорошо, господин комиссар, мы выедем, как только прибудет мадам Кассель.

– Поторопитесь. Я поеду в Порт-Манеш, как только доберусь до машины.

– Где вы находитесь?

– Увидимся в Порт-Манеше, Риваль. До встречи.

Порт-Манеш показался Дюпену самым красивым местом на всем побережье. В закрытую уютную бухту здесь впадали Авен и Белон. С узкого клочка берега между двумя устьями открывался вид на обе реки и на бескрайнюю Атлантику. На ослепительно белом песке стояло с десяток пальм, словно сошедших со страниц иллюстрированного путеводителя. Берег полого спускался к сказочно-бирюзовому морю. Дальше, там, где в море впадал Белон, берег был скалистым. Крутые утесы достигали высоты двадцать – тридцать метров. Камни поросли травой самых разнообразных зеленых оттенков. Пейзаж немного напоминал Ирландию. Холмы здесь были выше, чем в Понт-Авене, их склоны практически отвесно обрывались в море. Крутые дороги спускались к реке и гавани, деля местность на три части: Порт-Манеш наверху, на плато; склоны с роскошными виллами; и собственно порт на берегу возле воды. Особенно понравилась Дюпену маленькая, уютная гавань с причалом.

Нольвенн понадобилось довольно много времени для того, чтобы узнать адреса, – это оказалось сложнее, чем казалось на первый взгляд. Пока ей дали только предварительные сведения. Естественно, ни о какой электронной базе данных здесь не было и речи. Всё искали в старых добрых бумажных архивах. Дюпен почувствовал, что скоро умрет от недостатка кофеина. Недалеко, прямо на пляже, на небольшом пригорке стояло маленькое неброское кафе, откуда открывался вид на устье Белона. На террасе, где стояли два стола, было пусто. Официантка, молоденькая девушка в выцветшем платье и с живописно растрепанными красивыми волосами, выглядела страшно усталой. Дюпен заказал кофе и булочку с шоколадной начинкой. Он вытащил из кармана телефон, и как только положил его на стол, аппарат зазвонил. Звонила Нольвенн. Дюпен тотчас взял трубку.

– Я получила оба адреса. С Ле-Пульдю все оказалось проще. На Порт-Манеш времени ушло несколько больше. Мне пришлось лично пообщаться с мэром.

– Фантастика! Я весь внимание.

Он достал блокнот, карандаш и приготовился записывать.

– Где вы находитесь?

– В самом Порт-Манеше, на пляже.

– Значит, так, слушайте внимательно. Поедете по дороге вдоль берега – она идет по карнизу склона до Корниш-дю-Пульдон. По левому склону холма по крутой дороге подниметесь наверх и окажетесь на узкой дороге, ведущей к выезду из города. Это очень узкая дорога.

– Да, я записал.

– По этой дорожке надо проехать приблизительно триста метров, а потом свернуть резко влево. Там начинается грунтовая дорога, которая ведет к месту.

– Так.

– Слева увидите виллу. Рядом с ней растут большие пинии. Поезжайте по дороге к ней. Ехать около двухсот метров в направлении Авена. Слева увидите поворот налево. Эта дорога идет вдоль Авена, вниз по склону холма. Вот по ней и езжайте.

– Откуда вы взяли такое точное описание, Нольвенн?

– Из мэрии мне прислали подробный план, и я сличила его с картами «Гугла». Короче, по этой дороге вы выедете прямо к нужному вам сараю. Это еще около трехсот метров.

Дюпен все подробно записал.

– Да, я найду. Спасибо.

– Кстати у новых «ситроенов» прекрасные навигаторы.

– Я знаю.

Это была излюбленная тема Нольвенн. И она была права, такая система действительно нужна и очень полезна, надо будет и в самом деле подумать об этом. Он одним глотком выпил кофе, взял с собой булочку, положил на стол деньги и пошел к машине.

Описание Нольвенн оказалось поразительно точным. Уже через пять минут Дюпен свернул на последнюю дорогу – это на самом деле была грунтовая деревенская дорога – и остановил машину, вышел и не спеша пошел дальше пешком. Местность и здесь была невероятно живописной – мягкие очертания холмов, поля, луга, перелески. Все видели эти пейзажи на полотнах художников – Гогена, Лаваля, Бернара. Но теперь он оказался среди этого пейзажа наяву. Как же мало все здесь изменилось за прошедшие сто лет. Просто удивительно, насколько реалистичными были те картины – они были вернее, чем фотографии.

Строение, к изумлению Дюпена, оказалось вовсе не хижиной, а добротным старинным амбаром. Дюпен ожидал увидеть нечто совсем другое, не столь внушительное. У амбара были каменные стены метров по пятнадцать в длину каждая. Правда, строение было ветхим. Крыша из натурального шифера просела и поросла мхом.

Со стороны Авена был вход, прикрытый массивной, высокой, закругленной сверху дверью.

Дюпен без малейших усилий открыл дверь – она поддалась легко и сразу. Должно быть, ее открывали совсем недавно. Помещение внутри показалось Дюпену просто громадным, намного большим, чем можно было себе представить, глядя на дом со стороны. Пол был земляной. Дюпен вошел внутрь. Сквозь дыру в крыше, которую Дюпен не заметил с улицы, падал косой луч света. Стояла невообразимая тишина. Пахло плесенью. Пронзительно зазвонил телефон. От неожиданности Дюпен вздрогнул и взял трубку. Номер Риваля.

– Да, слушаю.

– Мадам Кассель уже здесь. Куда нам ехать? Звонил Кадег, он хочет поговорить с вами насчет Бовуа. Я разговаривал по телефону с Регласом, он очень недоволен, что о ходе расследования узнает из газет…

– Я сейчас перезвоню.

Дюпен отключился. Говорить сейчас он не мог. Он подождал, пока глаза привыкнут к темноте, а потом дважды осмотрел помещение. Амбар был абсолютно пуст. Странно, но здесь действительно вообще ничего не было. Совсем ничего. Складывалось впечатление, что здесь ничего не было уже много лет. На полу – никаких следов.

Дюпен скорее всего ошибся, он обманывал себя. Во всяком случае, первое предположение о местонахождении картины оказалось неверным. Может быть, ее нет и в другом месте.

Он направился к двери, вышел наружу и обошел амбар. Здесь он тоже не заметил ничего достойного внимания. Вообще ничего. Он закрыл дверь и набрал номер Риваля.

– Риваль, мы встречаемся в Ле-Пульдю, а не в Порт-Манеше. На въезде в город. Вы, наверное, будете там раньше, чем я.

– У щита на дороге из Понт-Авена?

– Да.

– Когда?

По узким дорогам надо будет добраться до Понт-Авена, подумал Дюпен, потом проехать через город, переехать через Авен, потом проехать сквозь живописный Риек-сюр-Белон вдоль реки, свернуть на запад и ехать снова к морю. Надо рассчитывать на час.

– Я сейчас выезжаю. Мне потребуется полчаса.

Было четверть первого, когда Дюпен подъехал к Ле-Пульдю. На дорогу ему потребовалось ровно двадцать семь минут. Ярко-красный «рено» Риваля Дюпен заметил издалека. Машина стояла так близко к щиту, что казалось, протаранила его. На щите было написано «Ле-Пульдю», ниже его кельтское название «Poull Du» – «Черное Море». Такими же крупными буквами еще ниже значилось: «Дорога художников». Дюпен вспомнил, что года полтора назад был объявлен конкурс на лучшую надпись при въезде в город. Бретань решила повернуться лицом к своему художественному наследию – сюда снова начали съезжаться художники, и теперь они увидят, куда им надо направить свои стопы.

Нольвенн так же подробно описала Дюпену дорогу к постройке в Ле-Пульдю, как и в Порт-Манеш, хотя Дюпен в это время вел машину и ему пришлось запомнить все на слух. Он медленно проехал мимо Риваля, кивнул ему и сидевшей рядом с ним мадам Кассель. Риваль включил мотор и поехал вслед за комиссаром. Первый поворот направо после въезда в город и дальше в направлении здания с вывеской «Пляжный буфет», где с недавнего времени расположился музей. В этом доме пару месяцев жили и писали картины Гоген и его друзья – Мейер де Хаан, Серюзье и Филиже. Этот дом принадлежал Мари-Жанне Пеннек, но она еще при жизни продала его, после чего художники начали мало-помалу покидать это место.

Дюпен, следуя описанию Нольвенн, доехал до «Буфета», потом направил машину по узкой дороге, шедшей вдоль моря, а затем свернул направо, на проселочную грунтовую дорогу. С черепашьей скоростью он поехал по ухабистой дороге. У перелеска дорога резко поворачивала направо.

Постройка возникла перед их глазами внезапно, как будто нарисовалась в воздухе. Здесь действительно была жалкая хибарка из почерневших потрескавшихся досок, крытая уродливой крышей из гофрированного железа. Хибарка была небольшая, приблизительно два на два метра. Дюпен подъехал к хижине вплотную и заглушил мотор. То же самое сделал и Риваль.

Дюпен вылез из машины и подошел к Ривалю.

– Добрый день, мадам Кассель. Хочу еще раз поблагодарить вас за то, что вы нашли…

– Вы думаете, что здесь – здесь – находится Гоген? Картина стоимостью сорок миллионов хранится в этой жалкой лачуге?

Было видно, что Мари Кассель раздражена.

– Если мы найдем здесь картину, вы сразу сможете сказать, оригинал это или нет? Это было бы очень важно для нас, а вы…

– Никто не стал бы хранить здесь такую ценную картину.

– Но может быть, это временное, вынужденное хранилище. Картину надо было просто на время спрятать.

– Как вы вообще додумались до такой идеи? Я хочу сказать, как вы нашли это убогое место?

Дюпен вдруг понял, что ответить ему нечего. Правдивый ответ прозвучал бы просто комично – это была всего лишь интуиция. Подозрение, не больше. Он поставил на интуицию.

– Это долгая история, – уклончиво ответил комиссар.

– Давайте осмотрим строение, господин комиссар.

Риваль тоже явно сгорал от нетерпения.

Дверь находилась, как это ни странно, с противоположной стороны от подъездной дороги. Они быстро обошли хибарку. Дверь была заперта на огромный амбарный замок. Маленькое оконце рядом с дверью было наглухо заколочено. Дюпен не успел ничего сказать, как Риваль, порывшись в кармане, извлек тонкую проволочку. Дюпен порой забывал, что Риваль обладал поразительной практической хваткой. Мадам Кассель тоже смотрела на инспектора широко раскрытыми от удивления глазами. Не прошло и полминуты, как замок был вскрыт.

– Я войду, Риваль, а вы с мадам Кассель побудете здесь.

Низкая узкая дверь не желала открываться. Петли заржавели, а нижняя кромка перекошенной двери упиралась в неровный пол. С большим усилием Дюпену удалось слегка приоткрыть дверь. В хибарке было абсолютно темно. Свет проникал внутрь только через узкую щель, и его явно не хватало.

– Я сейчас принесу фонарь.

Риваль поспешил к своей машине. Сквозь узкую щель Дюпен и мадам Кассель попытались рассмотреть, что находится возле двери. Хибарка была забита всяким хламом. Около двери валялись старые пустые канистры, сельскохозяйственный инвентарь, дальше виднелись две большие бочки и старая ванна. Через мгновение вернулся Риваль с огромным фонарем.

– «Ледлензер Х-21», – сообщил он, горделиво сверкнув глазами.

Дюпен коротко пожал плечами и включил чудо-фонарь. С трудом протиснувшись в щель, комиссар начал пробираться внутрь хибарки. Собственно, всю эту постройку можно было скорее назвать захламленным чуланом. Фонарь отбрасывал на вещи мощный, четко очерченный луч света. Вот старый, большой, совершенно проржавевший плуг, на котором громоздились старые деревянные стулья, у каждого из которых чего-то не хватало – у одного ножек, у другого сиденья, у третьего спинки. Еще канистры самых разнообразных размеров. Луч фонаря причудливо плясал, перескакивая с предмета на предмет, пока Дюпен пробирался в глубь тесного помещения. Он был страшно удивлен тем, как в такую маленькую хибарку смогли затолкать столько вещей. Было такое впечатление, что сюда год за годом с каким-то хаотичным мастерством запихивали все новые и новые вещи.

Дюпену каким-то чудом удалось пробраться в середину помещения и встать, наконец выпрямившись в полный рост. В каморке стоял ужасно неприятный запах. Дюпен развернулся вокруг своей оси на сто восемьдесят градусов и осветил каморку лучом фонаря.

– Господин комиссар?

До выхода из хибарки было не более двух метров, но голос Риваля звучал глухо, как будто издалека.

– У меня все нормально.

– Вы что-нибудь нашли?

– Нет.

Дюпен проложил себе путь к противоположной от входа стене. Было такое впечатление, что сюда давно никто не заходил и ничего здесь не перекладывал. На всех предметах лежал сантиметровый слой пыли.

– Здесь ничего нет.

Он снова выбрался в середину каморки и попытался отсюда проникнуть в углы – насколько это было возможно. Наверное, такие же трудности испытывали те, кто прятал здесь картину. Дюпен все больше сомневался в своей правоте.

– Я выхожу.

От обиды ему хотелось кричать и выть. Ничего. Опять ничего.

Он начал пробираться к выходу. Луч фонаря упал на задний край ванны, прикрытый лежавшим на ней продолговатым предметом. Дюпену показалось, что это одеяло или платок из белой материи. Обдуманным неторопливым движением Дюпен протянул руку к выступающему над ванной предмету. Похоже, это простыня, причем совершенно чистая. Дюпен протиснулся к ванне и осторожно пощупал сверток. Под простыней было что-то мягкое, но под мягкостью следующего слоя угадывалось что-то твердое, ребристое, продолговатое и довольно большое. Протянув правую руку, Дюпен попытался сдернуть простыню, но не смог.

– Риваль!

– Я.

– Вы мне нужны.

– Вы что-то нашли?

– Пролезьте внутрь.

Риваль тщетно попытался еще немного приоткрыть дверь.

– Я вам посвечу, Риваль. Я недалеко от двери, но вам сначала придется протиснуться в середину, а потом уже двигаться ко мне.

Риваль ловко пролез в щель и начал пробираться к Дюпену.

– Держите фонарь, а я вытащу эту штуку.

Риваль взял фонарь и посветил Дюпену. Комиссар взял предмет обеими руками и приподнял над ванной. Формат подходит. Должно быть, это она. Дюпен вдруг ощутил ледяное спокойствие.

– Выходите первым.

Держась в затылок друг другу, они принялись выбираться к двери. Просунув голову в щель, Мари Морган Кассель с любопытством наблюдала за этой забавной процессией. Инспектор и комиссар подошли к двери.

– Выбирайтесь наружу, Риваль, а я подам вам эту штуку.

Выбравшись из чулана, Дюпен непроизвольно зажмурил глаза. Солнце все еще стояло почти в зените и ослепило его ярким светом. Дюпен медленно открыл глаза. Риваль положил сверток на траву возле дороги. Не говоря ни слова, все трое опустились вокруг него на колени. Дюпен снял белую простыню, под ней оказалось мягкое шерстяное одеяло.

Когда комиссар развернул его, всем в глаза ударил ярко-оранжевый свет.

Дюпен развернул картину до конца. Она была цела и невредима. Все трое безмолвно смотрели на открывшегося им Гогена.

Первой пришла в себя Мари Морган Кассель.

– Ее надо убрать с солнца.

– Что вы можете сказать, мадам Кассель?

Дюпен понимал, что задал глупый вопрос – мадам Кассель уже ответила на него своей первой реакцией.

– Мне надо внимательно ее рассмотреть и воспользоваться аппаратурой. Пока ничего не могу сказать, но думаю, что это она.

Мадам Кассель смотрела на картину как зачарованная.

– Давайте аккуратно положим ее в мой багажник, и там вы сможете ее внимательно рассмотреть. Риваль, идите туда, к лесу, и встаньте так, чтобы видеть дорогу. – Помолчав, он добавил: – Возьмите оружие.

Риваль обеспокоенно взглянул на шефа. Мадам Кассель тоже была явно озадачена.

– Может быть, стоит вызвать подкрепление? – В голосе Риваля послышалось волнение.

– Нет, просто последите за дорогой. Сделайте так, чтобы вас с нее не было видно. Идемте, мадам Кассель.

Дюпен взял картину и не спеша понес ее к машине. Мадам Кассель обогнала его, подошла к машине и открыла багажник. Дюпен осторожно положил туда картину.

– Сейчас я принесу мои вещи.

Мадам Кассель отошла к машине Риваля, открыла правую дверь, достала с заднего сиденья большую дорожную сумку и вернулась к Дюпену.

– Мне нужен мой стереомикроскоп.

Она извлекла из сумки какой-то сложный на вид прибор, включила его и, наклонившись, принялась изучать лежавшую в багажнике картину.

– Это займет довольно много времени, и, наверное, я не смогу дать окончательный ответ. Суждение будет лишь предварительным.

– Этого будет вполне достаточно. Я отойду, а вы спокойно поработайте.

Риваль тем временем с пистолетом в руке побежал к развилке дороги за перелеском и исчез за деревьями.

Теперь Дюпену надо было хорошенько подумать. Он еще раз подошел к хибарке, а оттуда прошел к морю, которое виднелось между холмами и деревьями. Только теперь до него дошло, как он вымазался в этой лачуге. В ней было полно пыли. Этот запах будет теперь преследовать его до самого вечера. Он тщетно попытался стряхнуть пыль с одежды, но не успел отойти, как услышал, как его зовет мадам Кассель:

– Господин комиссар! Господин Дюпен, где вы?!

– Я иду.

Через полминуты запыхавшийся Дюпен был уже рядом с профессором и с надеждой смотрел на нее. Она была совершенно спокойна и заговорила деловым будничным тоном:

– Я внимательно рассмотрела слой краски, изучила мазок и подпись. Естественно, мой вывод не окончательный, для этого нужна другая аппаратура, но, по моему предварительному мнению, эта картина принадлежит кисти Гогена. – Теперь Мари Морган Кассель просияла. – Это та самая картина!

Дюпен широко улыбнулся, испытывая невероятное облегчение. Он нашел картину.

Начало было положено. Но предаваться радости было еще не время. С картиной было все ясно. Теперь наступила самая деликатная часть расследования. Кто спрятал здесь эту картину, зная, что это подлинник? Вероятно, этот человек и был убийцей. Скоро он приедет сюда, чтобы забрать картину. Дюпен был уверен, что картина не должна лежать здесь долго. Это было лишь временное хранилище. Полуразвалившаяся лачуга не самое подходящее место для сорока миллионов евро.

– Теперь мне нужно, чтобы вы как можно быстрее покинули это место.

В тоне Дюпена прозвучала тревога, которую он тщетно пытался скрыть.

Мадам Кассель едва заметно вздрогнула.

– Я…

– Простите, я не имел в виду, что поставил вас в опасное положение. Никакие неприятности вам не грозят, но все же речь идет об убийстве, а возможно, и о двойном убийстве.

– Да, да, я как-то все время об этом забываю.

– Инспектор Риваль отвезет вас.

– Хорошо.

– Большое вам спасибо, мадам Кассель. Вы действительно оказали нам неоценимую услугу. Мы перед вами в неоплатном долгу. Без вас…

– Знаете, я помогла вам от чистого сердца. Как я понимаю, это конец моего контракта. Окончательную экспертизу вам надо провести в музее Орсэ. Обращайтесь не к Соре, а к директору. О ваших дальнейших успехах я надеюсь узнать из газет.

– Нет, нет, я непременно вам позвоню.

– Да, позвоните, пожалуйста.

Дюпен на мгновение задумался, он и сам не знал почему. Его грызла какая-то непонятная тревога. Он отошел на несколько шагов, вытащил из кармана телефон и набрал номер Риваля.

– Риваль, отвезите мадам Кассель к «Сентралю», к ее машине.

– Это та самая картина, господин комиссар?

– Да.

– Это безумие. В вашем багажнике лежит подлинный Гоген ценой сорок миллионов евро. Это на самом деле безумие. Что вы думаете… – В голосе Риваля слышалось отчаяние.

– У нас нет времени на дискуссии, Риваль. Закройте замок и ликвидируйте все следы взлома. Никто не должен догадаться, что мы здесь были.

– Я уже иду, господин комиссар.

Через полминуты Риваль, тяжело дыша, стоял рядом с комиссаром.

– Мы можем ехать.

Дюпен неуклюже пожал руку мадам Кассель. Оба улыбнулись.

– До свидания, господин Дюпен.

– До свидания, мадам Кассель.

Профессор повернулась и быстро пошла к машине Риваля, открыла дверь и нырнула внутрь. Риваль задержался и тихо сказал комиссару:

– Может быть, мне стоит забрать картину? Так будет, по-моему, лучше всего.

Дюпен задумался.

– Да, вы правы, Риваль. Забирайте картину. Отвезите ее в отель, в ресторан. Нужна охрана… Поставьте там одного из местных полицейских на случай, если вам придется отлучиться. Когда все кончится, вы или Кадег отвезете картину в префектуру.

– Что собираетесь делать вы, господин комиссар?

– Ждать.

– Мне вернуться после того, как я отвезу мадам Кассель? Может быть, с Кадегом? Мы бы прикрыли вас.

– Нет, я останусь один.

Дюпен понимал, что действует сейчас вопреки всем полицейским предписаниям.

– Во всяком случае, пока я побуду здесь один. Потом посмотрим по обстоятельствам. Возможно, нам придется дежурить по очереди. Как бы то ни было, ждите и будьте готовы.

– Хорошо, мы будем готовы.

– Никому ни слова ни о картине, ни о том, что было здесь. Я сейчас позвоню Кадегу.

– Хорошо.

Риваль подошел к машине Дюпена, завернул картину в одеяло и с видимой осторожностью понес ее к своей машине. Он открыл багажник, перетащил на заднее сиденье лежавшие в багажнике вещи – аптечку, рулон бумажных салфеток и сумку со снаряжением, а потом аккуратно уложил туда картину. Потом сел в машину и включил мотор. Опустив стекло, он высунулся из кабины и кивнул Дюпену. Сидевшая рядом с Ривалем мадам Кассель улыбнулась комиссару. Риваль медленно сдал назад, и автомобиль не спеша исчез за перелеском.

Дюпен сел в свою машину, завел двигатель и тоже аккуратно сдал назад. Надо было оставить как можно меньше следов, чтобы никому не бросилось в глаза, что здесь стоял чей-то автомобиль. На дороге он развернулся и поехал к пляжу, где поставил машину на грунтовую стоянку над большой бухтой. До хибарки отсюда не больше двухсот метров. Машину от нее было не видно. Никто ничего не заподозрит.

От машины Дюпен кружным путем вернулся к лачуге. Из бардачка он достал пистолет и заткнул его за пояс. Вернувшись к строению, он занял позицию в лесу и стал ждать.

Достав из кармана телефон, он набрал номер Кадега. Тот уже два раза пытался до него дозвониться. Должно быть, допрос Бовуа закончился. Было уже половина второго.

– Кадег?

– Да, господин комиссар.

– Что рассказал Бовуа? Нам теперь все известно?

– Было непросто его допрашивать с этим адвокатом. Они с Бовуа, видимо, договорились о том, чтобы говорить как можно меньше. Бовуа снова поведал свою историю о копии, которую он уже рассказывал вам и Ривалю. Повторил ее до мельчайших подробностей. Сказал, что написал ее тридцать лет назад, потому что был очарован картиной, что он…

– У него есть алиби на оба вечера?

– Надежных алиби у него нет. В четверг он допоздна был в музее – организовывал экскурсию для каких-то местных политиков, а потом проводил заседание своего объединения. Около 22 часов уже был дома, один, как он говорит. В субботу вечером у него было совещание в Ле-Пульдю. До десяти вечера заседал какой-то региональный совет по делам культуры.

– В Ле-Пульдю?

– Да. Впрочем, места встреч периодически меняются – в случайном порядке. Я подробно записал, чем занимался Бовуа в течение последних четырех дней. Хотите послушать?

– В эти четыре дня он выезжал из Понт-Авена?

– Нет, за исключением того вечера, когда был в Ле-Пульдю.

– Больше он никуда не ездил?

– Говорит, что нет.

– Где он сейчас?

– Четверть часа назад покинул префектуру. Об этом позаботился его адвокат. Но он остается под нашим наблюдением. Мне…

– Надо, чтобы вы с Ривалем находились в отеле в полной готовности. Возможно, вы мне понадобитесь.

– Где вы находитесь?

– В Ле-Пульдю.

– В Ле-Пульдю?

– Да, в перелеске недалеко от «Буфета». Он, между прочим, здесь был.

– Я не совсем вас понял.

– Мы нашли картину, Кадег.

– Что?

От волнения Кадег почти кричал.

– Мы только что нашли картину.

– Где?

– В каком-то вонючем сарае.

– В сарае? Гогена?

– Именно так.

– Вы уверены, что это подлинник?

– Кадег, я хочу, чтобы вы немедленно ехали в «Сентраль» и присоединились к Ривалю. Риваль уже привез в отель мадам Кассель. Между прочим, картина у него в багажнике.

– Мадам Кассель?

– Она предварительно удостоверила подлинность картины.

– И что вы теперь делаете?

– Жду, когда за картиной кто-нибудь приедет.

Наступило довольно долгое молчание.

– Вы знаете, кто это?

– Могу только догадываться. Ждите с Ривалем в отеле. И самое главное: никто не должен знать, что мы нашли картину.

– Но…

Дюпен отключился.

Стояла невыносимая жара – не меньше тридцати градусов, как на юге. Бретань накрыла волна горячего воздуха. Завтра все газеты раструбят об этой сенсации аршинными заголовками. Лесок, в котором прятался Дюпен, был невелик, не больше ста метров, – типичный бретонский пейзаж. Раньше Дюпен представлял себе Бретань как заповедник густых бесконечных буковых и дубовых лесов. Но в действительности Бретань – которая в Средние века была на самом деле покрыта густыми лесами – в результате вырубок и корчевок стала теперь самым бедным лесами районом Франции.

Ждать, видимо, придется долго. Потом надо будет оформлять кучу бумаг и писать бесконечные рапорты. Дюпен думал об этом без всякого удовольствия. Правильно ли он действует? Ему хотелось, чтобы все это скорее осталось позади – ведь у всего на свете бывает конец, не так ли? Больше его сейчас ничего не интересовало.

Было четверть шестого. Дюпен просидел в засаде уже больше четырех часов. Как он ненавидел это вынужденное бездействие.

Чтобы скоротать время, он принялся мерить шагами лесок из конца в конец. Ему казалось, что за это время он выучил все деревья, все кусты ежевики и персонально познакомился с каждым папоротником. От скуки он принялся считать, сколько в лесу дубов, лиственниц, буков и каштанов. Интересно, что больше всего было дубов. Потом он стал выискивать самые высокие папоротники. Пересчитав папоротники, он принялся за подсчет деревьев, гуще других оплетенных омелой. Дюпен очень любил омелу. Он трижды звонил Нольвенн, и каждый раз у него для этого находились какие-то веские причины. От звонка до звонка проходило не больше десяти минут, но Нольвенн знала, как Дюпен ненавидит ждать. Он коротко обрисовал ей положение, и она не стала задавать ему лишних вопросов. Она ничего не сказала ему о звонках Локмарьякера и о других не менее неотложных делах. Правда, она напомнила Дюпену, что неплохо было бы позвонить сестре. Между тем до самого Дюпена уже пытались дозвониться раз десять. Он смотрел на номера и не отвечал. Он нажал кнопку ответа только один раз, отреагировав на четвертый по счету звонок Регласа, и то только из-за угрызений совести. К тому же кто знает, может быть, Реглас сообщит что-нибудь новое. Криминалист был просто вне себя. Поведение Дюпена он считал оскорблением и бойкотом его важной работы. Но Дюпена она так мало интересовала, что он даже не разозлился. Правда, у него не возникло ни малейшего желания посвящать Регласа в открывшиеся обстоятельства. Эксперт в нескольких словах сухо сообщил, что поиски отпечатков пальцев на копии из музея никаких результатов не дали, а что касается следов на скале, то «есть указания на присутствие второго человека, следы которого не удается надежно идентифицировать». Короче, Реглас не сообщил ничего нового.

Дюпена мучил голод, а еще больше – жажда. Жаль, что, выезжая сюда, он не позаботился ни о еде, ни о питье. Правда, в бардачке лежала бутылка минеральной воды, но что от нее толку, если он не может подойти к машине. Надо вызвать Риваля. Подумав, Дюпен решил, что делать этого все же не стоит. Лучше, пожалуй, действительно позвонить сестре.

Он снова взял в руку телефон.

– Лу?

– Это ты?

– Да.

– Ты уже арестовал злодея?

– Что?

Она рассмеялась.

– Нольвенн позавчера сказала мне, что ты звонила. Чем занимаешься?

– Ты где-то кого-то ждешь? Я права?

– Я…

– Ты всегда звонишь, когда где-то сидишь и кого-то ждешь.

В голосе Лу не было раздражения, но она была права.

– А я сижу на крыше в Кирбажу. Мы только что закончили. На улице почти сорок градусов, но домик получился забавный, хотя повозиться с ним пришлось много.

Семь лет назад его сестра вместе с Марком переехала в Пиренеи, в какое-то невообразимое захолустье недалеко от Перпиньяна, главными достопримечательностями которого были обилие вина, оливок, величественные развалины карфагенской крепости и две старинные каменоломни. Сестра была на три года младше Дюпена, работала профессиональным архитектором и столяром-любителем – строила замысловатые деревянные дома. Они сберегают энергию. Дюпен нежно любил сестру, хотя виделся с ней редко, да и по телефону разговаривал не намного чаще.

– Да, я тут занят одним делом и действительно жду.

– Дело трудное?

– Да.

Кажется, она ничего не знала.

– Да, дело запутанное. Два трупа и подлинный Гоген.

– Подлинный Гоген?

– Да, неизвестный Гоген – вероятно, самая значительная его картина. Почитай «Фигаро».

– Ни в коем случае! – Она рассмеялась. – Но звучит увлекательно, думаю, маме понравится.

Их мать занималась торговлей антиквариатом и была страстной любительницей изобразительного искусства. Дюпен вдруг удивился: собственно, почему не звонит мама? Этот случай ей, без сомнения, должен понравиться.

– Не хочешь на следующие выходные съездить в Париж, навестить маму?

Анна Дюпен не ездила в провинцию принципиально. Дети всегда приезжали к ней в Париж.

– Боюсь, не сумею выбраться. Но посмотрим.

Дюпен не испытывал никакого желания ехать в столицу. Кроме того, в эти выходные будет день рождения у тети – которую он не выносил на дух, – одной из сестер матери, высокомерной парижанки в худшем смысле этого слова. Ему придется весь вечер выслушивать притворное сочувствие по поводу того, что ему теперь приходится прозябать в глухой провинции.

– Воспользуйся этим делом как предлогом. Ты же знаешь, она обожает увлекательные сюжеты.

– Я постараюсь. Как дела у Марка?

– Прекрасно. Он сейчас в Тулузе, на каком-то инженерном конгрессе.

– Вы построили дом?

– Для себя? Да.

– Хотелось бы на него посмотреть.

– Я пришлю тебе фотографии. Как дела у тебя, если не считать запутанного дела?

– Гм, не знаю даже, что тебе сказать.

Лу своими вопросами постоянно ставила его в тупик.

– Ты никогда этого не знаешь.

– Ну нет, иногда все же знаю.

– Все еще влюблен в Адель?

– Нет.

Наверное, из-за этого она и позвонила.

– Жаль, мне казалось, что у вас сложится. Появилось что-то новое?

– Гм.

– Ясно, похоже, что нет.

Лу была твердо убеждена в том, что он до сих пор любит Клер, и много раз говорила об этом брату, как и о том, что именно из-за этого он утратил интерес к женщинам и у него ничего не складывалось с теми, кого он встретил после Клер. Лу хорошо его знала.

– Я бы не сказал, то есть я в этом не уверен.

– И что бы это значило?

– Не знаю. Я… Лу, подожди минутку.

Дюпен различил шум автомобильного мотора.

– Лу, кажется, я должен…

– Перезвони мне потом!

– Непременно.

Теперь шум слышался вполне отчетливо. По дороге ехала машина. Она была не видна из-за леса. Вот она подъехала ближе, повернула к поляне, потом водитель надавил на газ, и машина рванулась вперед, потом завизжали тормоза. Открылась и закрылась дверь. Дюпен выждал еще несколько секунд, потом взял в руку пистолет и, прячась за деревьями, прокрался к хибарке. В просветах между деревьями были видны фрагменты блестящего черного корпуса машины. Дюпен ускорил шаг и вышел из леса.

Перед хижиной стоял большой черный лимузин, упиравшийся бампером в ветхое строение.

– Андре Пеннек, – изумленно пробормотал Дюпен.

Полтора часа спустя инспектор Кадег во второй раз за сегодняшний день ехал в Кемпер, на этот раз с Андре Пеннеком на заднем сиденье. Кадег вез депутата в префектуру. Перед хибаркой до этого разыгралась безобразная сцена, но, к счастью, продолжалась она недолго.

Дюпен стоял перед темной, до тошноты знакомой ему виллой. Сейчас приедет Риваль и будет ждать его с машиной у входа.

Дюпен дважды коротко нажал на кнопку звонка. Ждать пришлось недолго, дверь отворилась почти сразу.

– Добрый вечер, мадам Пеннек. Мне надо с вами поговорить.

Дюпен произнес эту фразу буднично, но решительно.

На краткий миг в глазах Катрин Пеннек вспыхнула ненависть, она буквально испепелила комиссара взглядом, но затем пламя внезапно, без всякого перехода, погасло, и остался лишь пепел покорности судьбе. На женщине было глухое черное траурное платье. Не выказав удивления, она повернулась и медленно пошла в салон.

Дюпен последовал за ней. У него не было ни малейшего желания играть в тактические игры, и он сразу взял быка за рога.

– Картина у нас, мадам Пеннек. Она уже в надежном месте.

Дюпен сделал короткую паузу.

– Андре Пеннек нам все рассказал.

Было непонятно, слышала ли Катрин Пеннек слова Дюпена. Она, казалось, совершенно оцепенела, когда, войдя в салон, застыла на месте как статуя.

Дюпен подошел к ней и тоже остановился.

– Андре Пеннек? Все вам рассказал? Нет, он рассказал отнюдь не все. Он вообще ничего вам не рассказал.

Она тяжело уселась на украшенный вычурной резьбой диван. Некоторое время она сидела неподвижно, а затем вдруг разразилась истерическим, визгливым хохотом. Правда, не особенно громким.

– Что он может знать? И что знаете вы? Ни он, ни вы не знаете ровным счетом ничего. Ничего, ничегошеньки он вам не рассказал и не мог рассказать!

– Тогда расскажите вы.

Дюпен встал у камина – в трех-четырех метрах от мадам Пеннек. Женщина уставила в пол остекленевший взгляд. Она все больше и больше погружалась в себя. Дюпен терпеливо ждал.

– Вы не обязаны ничего говорить, мадам Пеннек. Вы имеете полное право молчать.

В гостиной снова повисло долгое молчание.

– Инспектор Риваль отвезет вас в Кемпер, в префектуру. Там вы сможете поговорить со своим адвокатом.

Дюпен повернулся в сторону прихожей. Такой оборот дела устроил бы его больше всего.

– Идемте.

Поначалу Дюпену пришлось сильно напрячь слух, чтобы хоть что-то услышать, так тихо заговорила Катрин Пеннек. Голос ее был похож на шипящий звук старого патефона.

– Он был неудачник. Законченный неудачник. Он никогда ничего не мог добиться. Никогда. Он всю жизнь ничего не мог. Он был слишком слаб. Ему не хватало твердости, не хватало воли.

Дюпен медленно повернулся и остался стоять на месте.

– Лишь один раз, единственный раз в жизни он нашел в себе мужество что-то сделать. Он не хотел этого, но в один прекрасный момент он все же показал отцу, что оно у него есть. Это он, его отец, уничтожил Луака. Растоптал его. Он всю жизнь топтал собственного сына. Он всегда заставлял его чувствовать свою слабость. Он всем своим видом показывал, что Луак – не настоящий Пеннек. Особенно заметным стало это отношение после смерти матери. Это было постоянное, унизительное, невыносимое давление. И один раз, один раз Луак Пеннек смог постоять за себя. Он должен был это сделать, непременно должен, и он сделал это в ту ночь. У него хватило на это сил.

Она запнулась и умолкла, едва заметно качнув головой.

– Разве это не ирония судьбы? Он убил отца подаренным им самим ножом. Пьер-Луи подарил Луаку нож, когда тот был еще очень молод. Это был настоящий лагвиоль.

В глазах женщины мелькнула призрачная усмешка, потом лицо снова превратилось в застывшую маску.

– Мы так долго ждали, когда же начнется наша настоящая жизнь. Мы ждали и ждали, сначала годы, потом десятилетия. Но старик не хотел умирать, и нам приходилось продолжать ждать. Тем не менее все это было наше – отель, картина… Картина могла перевернуть нашу жизнь. Она стала бы совсем другой – моя жизнь.

Катрин Пеннек подняла голову и посмотрела Дюпену в глаза. В ее взгляде сквозило нездоровое, почти радостное возбуждение.

– Андре Пеннек рассказал вам об этом? Да? Так вот, это и есть правда. Мой свекор был страшным упрямцем. Это был жуткий, невыносимый старик. Какой толк был ему в этой картине? Она просто висела в ресторане. Никто не имел с этого никакой выгоды. Самому старику оставалось жить считанные дни. Если бы мы об этом знали… Считанные дни. Мы думали, что он уже изменил завещание.

Катрин Пеннек говорила теперь совершенно спокойно, логически аргументируя происшедшее. Она снова уставила в пол застывший взгляд.

– Мы знали о дарении. В тот вечер он сказал о нем моему мужу. Сказал, что хочет это сделать. Они поссорились. Мы взяли то, что принадлежит нам по праву. Картина принадлежит нам. Почему Гогена должен получить музей? Картина всегда принадлежала семье. Мой муж имел на нее полное и неоспоримое право. Единственный раз в жизни он совершил поступок, но потом скис. Он ужасно скис. Хотел во всем признаться. Жаловался, что для него это совершенно невыносимо. Он и в самом деле был достоин сожаления. Этого я не могла допустить, не могла – ради него самого. Надо было действовать, в противном случае он бы все испортил. Отец недаром его презирал. О да, он всю жизнь презирал собственного сына, возможно, и сам того не желая. Глубоко презирал.

Она снова – холодно и уверенно – посмотрела Дюпену в глаза.

– И я тоже! Я тоже его презирала. Перед нами открывались такие возможности, такие возможности. Все было в наших руках. Рассказал ли вам это Андре Пеннек? Да или нет?

Дюпен молчал.

– Андре Пеннек обратился к вам? Он тоже не выдержал?

– Нет, он приехал забрать картину, хотел как можно скорее отвезти ее в Париж. Мы задержали его в Ле-Пульдю. Сейчас его везут в префектуру.

Мадам Пеннек снова визгливо рассмеялась. Несколько секунд она, словно в трансе, трясла головой, а потом снова впала в ступор.

– Откуда вы узнали, где находится картина?

Дюпен уловил в глазах женщины неподдельный страх. Но голос ее звучал твердо.

– Я предположил, что картина у вас и что вы ее где-то прячете.

– Почему вы решили, что это я ее прячу?

– Дело не в том, что вы говорили или делали. Нет, наоборот, в вашем поведении чего-то не хватало. Все боялись из-за картины, а вы – нет. Но не испытывать страха мог только тот, кто ею обладал. Во время нашего утреннего разговора после взлома и проникновения в ресторан вы и ваш муж не поинтересовались результатами этого происшествия. Вы даже не спросили о поводе. Потом вчера, когда мы уже откровенно говорили о картине, вы ни словом не обмолвились о взломе. Если бы у вас не было стопроцентной уверенности, то вы – несмотря на траур – наверняка высказали бы озабоченность относительно картины. Это были ваши сорок миллионов евро. В тот момент вы уже знали, что картина – ваша неоспоримая собственность. Вы должны были волноваться, но не выказывали ни малейшего беспокойства. Тогда я не придал этому значения. Вся картина сложилась у меня в голове только сегодня утром.

– Я… – Катрин Пеннек не закончила фразу.

– Естественно, я думал, что вы убиты горем.

Дюпен не хотел продолжать, но не мог. Ему хотелось выговориться, высказать свое моральное удовлетворение.

– Вы очень хорошо играли свою роль, мадам, вы очень точно понимали, каких чувств ожидают от вас в тот или иной момент. Но роль оказалась для вас слишком трудной. Многое было вне вашего контроля. Если бы Бовуа не попытался похитить картину, вы бы не сделали этой ошибки.

Катрин Пеннек молчала. Она словно окаменела.

– Я ничего не знал наверняка. Но я с самого начала подозревал, что картина у вас, это была интуиция. Мне нужна была картина как вещественное доказательство. Для этого мне нужно было изобличить вас, задержать, когда вы будете забирать ее. Я думал, что забирать ее приедете вы. Место, где вы прятали картину, я знал лишь предположительно. Мадам де Дени говорила мне о земельных участках с постройками, упомянутых в завещании. Вам же надо было где-то временно хранить картину. Вы не стали бы хранить ее дома. Но вы думали, что о хибарке на участке никто, кроме вас, не знал. О ней знали только члены семьи.

Катрин Пеннек едва ли понимала, что говорил ей комиссар, но ему было все равно.

– Да, в этой игре было много случайностей. Если бы вы благодаря какой-то случайности узнали, что завещание не было изменено, вам бы вообще не пришлось ничего делать – Гоген принадлежал бы вам и только вам. Вам не пришлось бы в ту ночь подменять картину, не пришлось бы привлекать к делу Андре Пеннека. Вам вообще ничего не надо было делать. Картина сама бы упала вам в руки… Вы…

Дюпен замолчал. Все, хватит, он устал и вот-вот впадет в ярость.

– Пока достаточно, нам надо ехать. Идемте.

Дюпен резко повернулся и направился к двери. Мадам Пеннек встрепенулась, словно комиссар нажал какую-то невидимую кнопку, встала и пошла за ним, высоко подняв голову и не говоря ни слова.

Дальше все разыгралось с неправдоподобной быстротой. Дюпену хотелось немедленно выйти на улицу, он не мог больше ни минуты находиться в этом доме, настолько он ему опротивел. Он подошел к двери, резким движением распахнул ее и вышел на крыльцо. Мадам Пеннек последовала за ним.

Риваль был уже на месте. Он поставил машину у самого крыльца и смотрел из машины на дверь. Увидев вышедших из дома Дюпена и мадам Пеннек, он вылез из машины, обошел ее и открыл правую заднюю дверь.

Приветствие его было немногословным:

– Добрый вечер, мадам. Я отвезу вас в префектуру.

Мадам Пеннек, по-прежнему не говоря ни слова, села в машину. Она, казалось, потеряла способность ко всяким чувствам. Риваль не спеша обошел машину.

– Звоните, господин комиссар.

– Да, хорошо.

– Вы позвоните и префекту?

– Да.

Риваль улыбнулся:

– Вот и отлично.

Он сел за руль, быстро включил двигатель и тронулся с места. Дюпен видел в окне силуэт Катрин Пеннек. Она сидела, низко опустив голову. Дюпен проводил машину взглядом, дождался, когда она переедет по мосту через реку и исчезнет за поворотом, а потом пересек улицу.

Дело было сделано.

Немного позже Дюпен снова стоял там, где в последние дни он стоял очень часто – в гавани, на набережной. Уровень воды в реке поднялся до самой высокой точки. Было без четверти восемь, но жара пока не спадала. Сегодня не было даже бриза, воздух был горяч и неподвижен, но дышалось легко. Прямо перед Дюпеном на волнах покачивалось большое парусное судно. Комиссар рассеянно скользнул взглядом по его очертаниям. Превосходное судно, настоящий океанский парусник, созданный для открытого моря и неоднократно там побывавший. Это не речная лодчонка. Море было рядом, близко, оно протянулось на много километров вдаль, всюду чувствовался его запах, его соленый вкус, его след. Да, здесь, в гавани, было очень красиво, но Дюпен был рад, что скоро уедет из Понт-Авена и вернется в Конкарно. Конечно, этой историей придется заниматься еще битую неделю – допросы, протоколы, формальности, телефонные переговоры. Общение с прессой и прочее. Но на сегодня с него довольно.

В четверть девятого Дюпен пересек кольцевую дорогу Понт-Авена, въехал в Невез, потом в Трегенк. Скоро он будет дома. Он опустил стекла, сдвинул назад крышу. Движение было оживленным – народ ехал на Фестиваль Синих Сетей. Но сегодня это нисколько не раздражало Дюпена. Даже звонок префекту не сможет испортить ему настроение. Да, кстати, надо поскорее от этого отделаться.

– Господин префект? Это комиссар Дюпен.

– Черт побери, неужели это вы, мой комиссар?

– Да, я возвращаюсь в Конкарно.

– Я уже обстоятельно поговорил обо всем по телефону с инспектором Кадегом – впрочем, как и все последние дни. Вы же все время были недоступны – в течение сорока восьми часов. Я… Это…

Возникла пауза. Дюпен по телефону чувствовал, как борется с собой Локмарьякер. Интересно, захочет ли он устроить строптивцу разнос или нет? Впрочем, Дюпена это абсолютно не волновало. Но префект решил все же не раздражаться.

– В конце концов, дело оказалось не таким уж сложным, и мы его распутали.

В конце все дела оказываются простыми. Дюпен знал эту фразу наизусть, знал очень давно. Он слышал ее всякий раз, когда «мы» распутывали очередное дело.

– Нет, господин префект. То есть я хотел сказать: нет, это дело оказалось не слишком сложным, и да – мы его распутали, – елейным тоном произнес Дюпен.

– Все испытывают невероятное облегчение. Пресса восприняла наш успех очень благосклонно. Должен еще сказать… – Дюпен почувствовал, что тон Локмарьякера сейчас изменится. – Собственно, когда я думаю… – Он умолк и начал сначала: – Это была – думаю, мы имеем полное право так считать – большая семейная трагедия. – Кажется, Локмарьякер сумел подобрать нужное слово. – Такие страсти, такие сильные чувства… Как долго они подспудно копились. Да, дело это очень скверное.

Иногда – хотя и очень редко – этот человек до глубины души удивлял Дюпена.

– Да, господин префект, это действительно так. Настоящая семейная трагедия.

– Как вы считаете, Луака Пеннека тоже убили?

– Похоже, что да.

– У вас есть показания мадам Пеннек?

– Да, но пока лишь предварительные.

– Они, по-вашему, надежны?

– Пока не могу сказать.

– Сегодня я проведу пресс-конференцию. Я хочу, чтобы завтра все могли прочитать об успешном завершении расследования. С картиной это дело приобрело национальный масштаб, Дюпен.

Это был не упрек – в голосе Локмарьякера звучала гордость.

– Газеты скоро будут подписывать в печать. Естественно, в статье не должно быть всех подробностей, только самое важное. Для меня главное – чтобы в газетах была адекватно освещена наша работа. Полиция Финистера держит все под контролем! Я прошу немедленно привезти картину в Кемпер.

– Я вас понял.

Дюпен и в самом деле все понял. Локмарьякер посчитал дело оконченным. Это был недвусмысленный сигнал. Ничего нового – все как всегда.

– Вы не думаете, что сын давно планировал убийство отца? Газетчики обязательно зададут этот вопрос.

– Нет, не думаю. Просто в тот вечер так случилось.

– Но почему именно в тот вечер?

– Пьер-Луи Пеннек сказал сыну, что хочет на следующий день передать картину в дар музею Орсэ. Я думаю…

Собственно, у Дюпена не было никакого желания вдаваться в подробности. Он подумал о ноже, о роковом лагвиоле.

– Да? И что же вы думаете по этому поводу?

– Ничего.

– Это был давний план Пьера-Луи? Я имею в виду дар.

– Думаю, это было лишь смутное желание. Конкретный план возник после того, как Пьер-Луи побывал у доктора Гаррега.

– Да, да, я понимаю. Значит, все дело в алчности? В конце концов, речь ведь шла о сорока миллионах, не так ли?

– Речь шла об уязвленном самолюбии, об унижении, о многолетнем унижении. Я…

Дюпен страшно злился на себя. Он не хотел сейчас серьезного разговора с Локмарьякером.

– Что вы хотели сказать, Дюпен?

– Вы правы. Речь шла о сорока миллионах.

– Что вы можете сказать о мадам Пеннек?

– Вы имеете в виду ее мотивы?

– Да.

– Она очень хладнокровная и расчетливая особа.

Дюпен снова разозлился на себя.

– Расчетливая? Не слишком ли вы драматизируете ситуацию, комиссар?

Дюпен промолчал.

– И откуда взялась вторая копия?

– Этого я пока не знаю. Думаю, что она принадлежала Пьеру-Луи Пеннеку, и его сын об этом знал. Он, видимо, знал, что она хранится в отеле. Но это еще предстоит выяснить.

– Теперь о депутате, господине Андре Пеннеке. Он пользуется правом судебного иммунитета.

Дюпен почувствовал, как его охватывает холодная ярость. Надо держать себя в руках и ни в коем случае не срываться.

– Его можно лишить иммунитета.

– Не знаю, не знаю. Неужели без этого нельзя обойтись? Андре Пеннек – цельный и честный человек. Я могу подтвердить это многочисленными фактами. Кроме того, его адвокаты…

– Он хотел спрятать картину, похищенную картину стоимостью сорок миллионов евро. Мадам Пеннек обещала ему четверть этой суммы в случае успешной продажи, а это десять миллионов. Десять миллионов!

– Продать картину поручила ему мадам Пеннек. Это не его идея. Что касается процента, то продавец всегда его получает, в этом нет ничего противозаконного. Кроме того, это ее картина, Гоген принадлежит ей, если я правильно понял.

Видимо, Локмарьякера уже основательно проинструктировали.

– Я вижу, вам уже звонили.

Локмарьякер помолчал.

– Да, мне звонили – из Парижа, Ренна и Тулона.

Он снова помолчал, потом продолжил:

– Кроме того, мне звонили его адвокаты.

Дюпену стало досадно: как он мог это допустить? Но что он мог сделать – у Андре Пеннека было в распоряжении целых два часа.

– В тот момент, когда мадам Пеннек просила его продать картину, она еще не знала, является ли Гоген ее собственностью. Она исходила из того, что Пьер-Луи Пеннек завещал картину музею Орсэ. В ночь убийства она и ее муж подменили картину, потому что не знали, изменил Пьер-Луи завещание или нет. В ту же ночь Катрин Пеннек позвонила Андре Пеннеку – практически сразу после убийства. Она рассказала Андре Пеннеку, что произошло. Таким образом, Андре Пеннек стал соучастником преступления. Он виновен в недонесении о преступлении. Все последние дни он мне лгал, чем препятствовал проведению расследования.

Дюпен был в ярости и не скрывал этого.

– Адвокаты Андре Пеннека говорят, что в ту ночь мадам Пеннек не могла никоим образом точно сказать, что ее муж убил Пьера-Луи Пеннека. Она говорила о семейной катастрофе. Она была в смятении и растерянности, как и все другие.

Это была нелепая и тошнотворная ситуация. Именно это Дюпен больше всего ненавидел в своей профессии. Он заговорил звенящим от ярости голосом:

– Не могла «точно формулировать свои мысли», говорила о «семейной катастрофе»? Что все это значит, позвольте узнать?

– Он получил поручение спрятать и продать картину уже в ту ночь, когда ему позвонила Катрин Пеннек? – Тон Локмарьякера был вызывающе деловым.

– Он? Нет.

– Вот видите.

– Но на следующий день…

– На следующий день мадам Пеннек узнала, что никакого изменения завещания не было: Пьер-Луи Пеннек уже не мог распорядиться судьбой картины. Она уже знала, что картина принадлежит ей. Андре Пеннек увиделся с Катрин и Луаком Пеннек после оглашения завещания. Он приехал в Понт-Авен только утром.

– Однако это… Он же знал…

Дюпен осекся. Он этого не просчитал, и в этом заключалась его главная ошибка. Надо было подумать об этом заранее. Да, ведь он знал, что именно так все происходит в подобных случаях. Но именно поэтому он стал полицейским. Как бы наивно и выспренне это ни звучало, он, Дюпен, был органически неспособен терпеть, когда кто-то, совершив преступление, выходил сухим из воды.

– Это грязный обман, и вы прекрасно это знаете.

Локмарьякер словно не заметил реплики Дюпена.

– Мадам Пеннек не знала точно, имело ли место изменение завещания. Во всяком случае, ее муж решил, что завещание изменено, во время ссоры с отцом в тот злосчастный вечер. Но это была весьма эмоционально насыщенная ситуация.

– Как прикажете вас понимать, господин префект?

– Понимать надо так: Катрин Пеннек будет единственной, кому, как мне кажется, следует предъявить обвинение в убийстве ее мужа, если, конечно, она не сумеет это официально опровергнуть.

Дюпен открыл было рот, чтобы энергично запротестовать, но в последний момент передумал, проявив недюжинное самообладание. Вот, значит, какова будет официальная версия.

– Думаю, Андре Пеннек хотел помочь разрешить эту, как вы сами выразились, трагическую семейную ситуацию. Требуется ведь время, чтобы прийти в себя после такого потрясения.

– «Хотел помочь»? Вы говорите, «хотел помочь»?

Дюпен дважды беспомощно повторил эти слова.

Но Локмарьякер снова не обратил внимания на реплику Дюпена.

– Да, и еще этот Бовуа, этот председатель Общества любителей живописи. По-моему, очень тертый калач. Надо его серьезно пощупать, очень серьезно.

Дюпен не верил своим ушам. Бовуа, стало быть, еще один кандидат на побитие камнями? Сам комиссар считал Бовуа противным типом, самовлюбленным тщеславным Нарциссом. Он готов – точнее, почти готов – идти по трупам, а профессия давно научила Дюпена понимать важность этого «почти».

– Бовуа – мелкая рыбешка. В этом деле его роль абсолютно ничтожна.

Эта фраза нелегко далась Дюпену. Он произнес ее вопреки своим чувствам. Но его чувства в отношении той комедии, которую сейчас разыгрывал Локмарьякер, были еще сильнее.

– Но вы же сами препроводили его в префектуру при весьма спорных обстоятельствах. В этом деле мы зашли очень, очень далеко. Вы же понимали, что отнюдь не все зависит от нас. Я, естественно, вас поддержал.

Дюпен был не в состоянии продолжать этот разговор. Надо найти другой способ. Он сделал неимоверное усилие, чтобы закончить эту содержательную беседу.

– Как вы сказали, этот случай на поверку оказался не таким уж сложным, господин префект. И самое важное: дело раскрыто.

– Ну вот и славно! Я поздравляю вас, господин комиссар. Это была отличная работа.

Префект негромко заговорщически рассмеялся.

– Мадам Пеннек станет самой состоятельной заключенной, когда-либо попавшей во французскую тюрьму, если, конечно, не считать Людовика Шестнадцатого…

Локмарьякер посчитал эту остроту хорошим завершением разговора.

– Да, я с вами согласен, господин префект. Всего хорошего.

– Я с удовольствием…

Дюпен промолчал.

Нет, он не стал нагнетать обстановку. Он не нагрубил префекту, он просто закончил разговор и отключился.

К тому же ему в голову пришла одна мысль. Лицо его сразу просветлело. За последний год он успел подружиться с одной журналисткой из «Уэст-Франс» и даже время от времени вел с ней «доверительные» разговоры. Журналистку звали Лилу Бреваль. Возможно, она что-нибудь накопает по этому делу из своих «секретных источников». Какой-нибудь компромат на Андре Пеннека. Дюпен пока не знал, изменит ли это что-нибудь, но попробовать стоило. Пресса обожает такие вещи. У Пеннека наверняка есть враги, и они не преминут этим воспользоваться.

Между тем Дюпен въехал на третий из пяти круговых перекрестков Конкарно, расположенный сразу за высоким мостом. Здесь он свернул налево и поехал по улице, ведущей к морскому порту. Сегодня вечером поездка показалась ему бесконечно долгой. Весь регион, казалось, был на ногах. Так было всегда в дни фестиваля. Уже от перекрестка был слышен отдаленный приглушенный шум – в городе гремели литавры. Только сейчас до комиссара дошло, что припарковать машину ему будет негде – весь центр был перекрыт. Придется обогнуть Конкарно и въехать в город с другой стороны, чтобы подобраться к дому. Но объезжать город Дюпену не хотелось, и он решил поставить машину в грузовом порту, где швартовались большие рыболовецкие суда и находились верфи. Оттуда он по набережной пешком дойдет до дома. Машину он заберет завтра утром.

Грузовой порт был лишен всякого намека на красочную живописность. Конкарно располагал значительным рыболовецким флотом, промышлявшим на всех морях и океанах. Здесь стояли не романтические лодочки прибрежных рыбаков, а высокотехнологичные суда, которые ценились бретонцами за то, что им не приходилось вылавливать рыбу, как японцам, донными тралами. Здесь стояли мощные суда с огромными кранами, предназначенными для работы в открытом море и бурном океане. Отец Веро работал тридцать лет на одном из таких судов, и Дюпен слышал от него множество рассказов об опасных морских приключениях. Старик за время плаваний повидал мир. Здесь все – портовые сооружения, здания, машины, конструкции – было сугубо функциональным. Дюпен любил этот грузовой порт так же, как историческую гавань, расположенную немного дальше. Это была идиллическая пристань, к причалам которой ставили свои деревянные лодки местные рыбаки.

Здесь действительно нашлось место для парковки, несмотря на то что многие гости фестиваля проявили такую же смекалку, как и Дюпен. Он поставил машину у самой воды. Здесь в отличие от Понт-Авена дул легкий вечерний бриз. Дюпен вдохнул его запах: соль, водоросли, йод. Один вдох изменил все.

Дюпен не торопясь пошел по набережной. О глупом телефонном разговоре с префектом он уже почти забыл. Все это дело казалось ему теперь каким-то дурным сном, хотя он и понимал, что заниматься им придется еще долго.

Он вдруг понял, что надо сейчас сделать, и достал из кармана телефон.

– Господин Дюпен?

– Добрый вечер, мадам Кассель.

– Мне пора собираться? Где мы встречаемся?

Дюпен на мгновение опешил, но потом рассмеялся.

– Нет, нет, я…

– Я очень плохо вас слышу. У вас так шумно; где вы находитесь?

– Я в Конкарно, на Фестивале Синих Сетей; то есть я иду домой мимо порта, а здесь вовсю идет празднество. Мне придется пройти пешком через весь город, так как машину поставить негде – все перекрыто.

Дюпен чувствовал, что волнуется и говорит сбивчиво.

– Я поняла. Значит, это был последний акт. Вы распутали это дело?

– Да, дело закончено. Оно…

– Забудьте о нем.

Дюпена обрадовала эта фраза.

– Это был совершенно необычный случай. У вас бывали такие сумасшедшие дела?

– Не знаю, наверное, нет.

– Но у вас такая безумная профессия.

– Вы находите?

– Да, как в криминальном романе.

– Ну, не так уж она плоха. Ваш мир, честно говоря, тоже представляется мне не вполне нормальным.

– Вы правы.

Тише вокруг не становилось. Наоборот, Дюпен подошел к центральной площади, где с четырех сцен одновременно гремели духовые оркестры.

– Ну, значит, в один прекрасный день мы с вами обязательно встретимся. На краю света трудно потеряться.

Дюпен снова засмеялся. Ему нравились ее формулировки.

– Подождите секунду…

Он свернул вправо, в проулок, где было немного тише.

– Вы живете в самом Бресте, так?

– Да, почти на окраине, прямо на берегу моря. Если ехать с запада…

– Вы любите пингвинов?

– Пингвинов?

– Да.

– Вы спрашиваете, люблю ли я пингвинов?

– Вы хотя бы иногда заглядываете в «Океанополис»?

– Да, конечно, заглядываю.

– Там живут совершенно замечательные птицы – папуанские, королевские, императорские, карликовые, хохлатые, желтоглазые и очковые пингвины.

Теперь рассмеялась Мари Морган Кассель.

– Да, пингвины там чудесные.

– Мы можем полюбоваться на них вместе.

Возникла короткая пауза.

– Давайте это сделаем. У вас есть мой номер?

– Да.

– Тогда до свидания, господин комиссар.

– До свидания, госпожа профессор.

Они отключились одновременно. Только после этого Дюпену пришло в голову, что ему следовало бы поблагодарить мадам Кассель официально, от имени полиции поблагодарить за помощь, оказанную следствию. Но ничего, он сделает это в другой раз.

Дюпен вернулся на набережную и пошел по направлению к центральной площади, на набережную Пенерофф, где находился «Адмирал». Фестиваль казался ему еще более необузданным, чем в предыдущие годы. Это было уже третье его празднество. (Правда, в разговорах с людьми он никогда не говорил «мой фестиваль»; Нольвенн объяснила ему, что говорить так можно только после десятого или пятнадцатого праздника.)

Фестиваль Синих Сетей – при всем его шаловливом веселье и необузданном потреблении алкоголя, который играл выдающуюся роль во всех бретонских праздниках, – был для всех местных жителей очень эмоционально насыщенным событием. Это был не только самый важный праздник: это был символ. В этот день жители Конкарно праздновали свою силу, свою способность не падать духом в самых тяжелых ситуациях, умение сообща преодолевать все тяготы и беды. Историю праздника знал каждый ребенок и с удовольствием ее рассказывал. Нольвенн рассказывала ее каждый год. За три-четыре недели до праздника она обычно находила повод как бы случайно коснуться этой темы: до конца девятнадцатого века золотом Бретани была сардина. Флот, занимавшийся ловом сардины, насчитывал восемьсот (!) судов. В кабинете Нольвенн держала гравюру, на которой была изображена часть этого флота перед входом в гавань, – вода была почти не видна за тесно стоящими на ней лодками. Не только рыбаки, но и весь город жил за счет этой своенравной капризной рыбки, которая появлялась у здешних берегов огромными косяками. В 1902 году сардина вдруг исчезла, просто взяла и в один прекрасный день исчезла без следа. Она ушла на семь лет. Рыбаки, рабочие рыбозаводов остались без работы. В город пришла беда. Наступили бедность, голод, подавленность. Можно представить себе разительный контраст с этим бедствием, когда летом в местные гостиницы начали приезжать богатые парижские курортники. Потом некоторым художникам пришла в голову мысль организовать благотворительный праздник, на который были бы приглашены жители всего региона. Это был неплохой способ помочь нуждающимся, но, самое главное, это было символическое действо, вселявшее надежду. Праздник назвали Фестивалем Синих Сетей – именно такими сетями ловили капризную сардину. Сети служили своего рода заклинанием. Уже самый первый фестиваль превратился в шумный веселый праздник. Это был грандиозный успех, принесший к тому же неплохой доход городу. Звучала кельтская музыка, гремели танцы, проводились конкурсы национальных костюмов, лотереи и выборы королевы праздника. Люди ели тунца (ибо это теперь была их единственная пища) и, главное, пили. И вот с тех пор каждый год в течение больше ста лет Конкарно проводит свой неповторимый и единственный в мире фестиваль.

В воздухе повсюду витал ни с чем не сравнимый запах – запах свежей, обжаренной на древесном угле рыбы. Дюпен вдруг ощутил зверский голод. Рот наполнился слюной. Он даже подумал, не отведать ли и ему нежного тунца, сырого внутри и обугленного с обеих сторон на ароматных углях. Но потом решил повременить. Все же для начала ему надо побыть одному. На праздник он пойдет потом, может быть, вместе с Нольвенн. Или еще с кем-нибудь из знакомых.

Поль Жирар увидел комиссара сразу, как только тот вошел в дверь. Жирар стоял за стойкой и колдовал у кофе-машины.

Дюпен улыбнулся ему широкой, открытой улыбкой.

– Ну, я вижу, все хорошо! – крикнул Поль Жирар и снова повернулся к восхитительно шипевшей машине.

Дюпен не стал ничего рассказывать Жирару. Он просто сел за стол. Люди сидели в основном на террасе, и в зале «Адмирала» было почти пусто.

Через несколько минут на столе перед Дюпеном уже дымился антрекот, стояли тарелка жареной картошки, блюдечко с горчицей и бутылка лангедокского вина. Дюпен сидел на своем любимом месте, где обычно сиживал вечерами – в углу, за стойкой, у единственного на весь ресторан круглого стола. Отсюда хорошо просматривалась вся окрестность. Сквозь большое окно были видны площадь и старая крепость, гавань с пестрыми рыбацкими лодками и, самое главное, проступающее сквозь эту внешнюю мишуру вечное и неизменное море.

Дюпен устремил взор в его необъятный простор.

Да, все было теперь хорошо.

Примечания

1

Доброй ночи (фр.).

2

Доброй ночи, господин комиссар (фр.).

Content

Жан-Люк Банналек
Курортное убийство

День первый

День второй

День третий

День четвертый

Примечания