Наталья Павлищева

Жизнь без Роксоланы. Траур Сулеймана Великолепного

Мне без тебя целый мир пуст…

Но если и в раю тебя не будет…

В раю… Нет, он не желал смерти, не ждал ее, просто хотел знать, что встретятся в вечности.

Нельзя об этом думать, тем более Тени Бога на Земле, главе всех правоверных. Нельзя, но Сулейман думал не о рае, а именно о встрече. Даже скорее о том, там ли его Хуррем.

У греческих язычников была легенда об Орфее, спустившемся за своей любимой в ад, бывали минуты, когда Сулейман задумывался, какой же должна быть женщина, чтобы ради нее совершить такое. И в глубине души задавал себе вопрос: а я смог бы?

Бежал от таких мыслей, подумав об этом, подолгу читал Коран, молился… Но то, что однажды поселилось в душе, очень трудно оттуда изгнать, да и не хотелось, ведь это означало бы изгнать саму память о Хуррем…

– Сулейман…

Вскинулся среди ночи – показалось, что позвала своим серебряным голоском, провела маленькой ручкой по щеке, кротко вздохнула рядом.

Она не старилась, словно не менялась с годами, и дело не в отсутствии морщин, бывали женщины и красивей, молодыми у Хуррем оставались душа и голос. Серебряный голос ее словно жил отдельно вне времени, он очаровывал всех. Даже если потом скрипели зубами от ненависти (Хуррем смеялась, что в мире слишком много стертых от скрежета из-за ненависти к ней зубов), слыша этот голосок, подпадали под его очарование.

Ее ненавидели многие, очень многие. За что? Ведьма! Колдунья! Довод один: околдовала султана, опоила, присушила душу. Если бы знали, чем, могли бы сделать что-то в ответ, но не знали, а потому и противопоставить ничего не сумели.

Опоила… Смешно, он месяцами не бывал дома в Стамбуле, по полгода, а то и больше в походах. Ел-пил только из рук доверенных людей, после их пробы. Хуррем уже который год нет рядом, а ночами все равно слышится ее голос.

Вскинулся:

– Звала?

И вдруг понял, что звала. Туда, в вечность звала, к себе. Но Хуррем не могла позвать в ад, значит…

– Значит, в раю, – с облегчением вздохнул султан. Это был последний вздох…

7 сентября 1566 года за четыре часа до рассвета закончилась земная жизнь султана Сулеймана, прозванного дома Кануни – Законником, а в Европе – Великолепным, потому что сумел поднять Османскую империю на недосягаемую высоту.

А вокруг, бдительно охраняемый стражей, спал воинский стан. Султан Сулейман умер пусть не в бою, но в походе, как полагалось настоящему султану.

Порядок в империи устанавливался одновременно с самой империей.

Сулейман был десятым султаном, который получил сильную страну с установившимся порядком почти во всем. Европейцы прозвали его Великолепным, а время правления – Великим, а османы – Кануни, то есть Законником, Блюстителем законов и обычаев.

Он таковым и был, соблюдал законы шариата, чтил все писаные и неписаные законы своего народа и государства и только в одном случае, не колеблясь, нарушал их – если дело касалось зеленоглазой колдуньи, захватившей сердце молодого султана с первой минуты и навсегда.

Даже через несколько лет после ее смерти Сулейман принадлежал ей, Хуррем, как прозвали ее в гареме, Роксолане, как называли в Европе, Насте, как звали на родине. Сердце не смирилось с ее уходом в небытие, память держала образ при себе.

Не проходило дня, чтобы он не вспоминал, не думал о том, как поступила бы, что сказала, что подумала Хуррем. С каждым годом, с каждым днем Сулейман становился все более и более одиноким, все чаще заново вспоминал всю жизнь со своей Хуррем, каждый день, миг, которые цепко берегла память.

Без нее он был бы иным, возможно, лучше, возможно, хуже, но если бы Сулейману позволили снова прожить жизнь, он снова обратил бы внимание на эту зеленоглазую любознательную хохотунью, ни за что не прошел мимо, чего бы это ни стоило.

Которая ночь подряд оказалась бесконечной. Неизвестно, что с ними произошло, но Сулейман подозревал, что это только для него Аллах сделал ночные часы в тысячи раз длинней, а рассветы отодвинул от закатов на гораздо большее количество часов, чем обычно.

Все остальные спали и часов не считали, напротив, однажды султан услышал, как одна юная рабыня сетовала другой, что с тех пор, как она познала своего Хасана, ночи стали вдвое короче. Ее мудрая собеседница фыркнула, сказав, что это до тех пор, пока кто-нибудь не узнает об их встречах или Хасан не подарит глупышке ребенка.

Когда совсем не спалось и позволяла погода, он уходил в сад и подолгу сидел в их с Хуррем любимом кешке, наблюдая, как над Стамбулом разгорается заря нового дня. В душные ночи над Босфором повисал туман, закрывая от султанских взглядов противоположный берег. Наконец, креп ветерок, а первые лучи солнца на востоке робко, а потом все уверенней окрашивали облака и сам туман в нежно-розовый, словно варенье из лепестков цветов, оттенок.

Туман исчезал вдруг, и Стамбул появлялся из него, как волшебное видение. Что может быть прекрасней?

Хуррем тоже любила смотреть на просыпающийся город… Слушала, как над городом плывет первый призыв муэдзинов к молитве, как где-то далеко-далеко оживает Петра – противоположный берег Золотого Рога, рассветную тишину один за другим прорезают звуки обычной городской жизни – голоса людские и животных, скрип открываемых дверей, плохо смазанных колес, стуки, плеск воды… Немного позже все это сливалось в один немолчный шум огромного города, и отдельные звуки уловить бывало уже невозможно.

Хуррем любила…

Сулейман тоже любил слушать свой город на рассвете, но, пока был молод и силен, это удавалось редко: то отсутствовал, будучи в походе, то просыпался так, что едва успевал встать на рассветную молитву.

Теперь в походы не ходит, по ночам его никто не отвлекает почти до рассвета, казалось бы – спи вволю, но не спится, вот и встречает Повелитель рассветы в кешке в одиночестве. Одиночество – страшное наказание, это вообще наказание – пережить любимых людей. Не только Хуррем, но и мать, сыновей, Ибрагима… Каждому уготовлено Всевышним свое, каждый должен пройти свой путь, нельзя роптать или сомневаться в мудрости Аллаха. Сулейман не роптал и не сомневался, но сколь же длинным был этот путь в конце, в одиночестве!

В такие ночи он вспоминал еще настойчивей, словно сами мысли о Хуррем могли вернуть ее на землю, в этот сад, в этот кешк, к нему в объятья.

Когда Сулейман стал султаном, у него были трое сыновей, две кадины и много наложниц. Сулейман даже не знал, сколько, этим занималась валиде, это ее вотчина. В честь превращения из шехзаде – наследника престола – в Повелителя, султана Османской империи, Тень Аллаха на Земле, и переезда в Стамбул подарили много новых. Ему было все равно, даже подарком любимого друга, бывшего раба, а ныне ближайшего соратника Ибрагима, не заинтересовался: не до красавиц.

И не заинтересовался бы вообще, все произошло нечаянно, просто услышал, как чистый, словно серебряный колокольчик, голос читал стихи о раненном любовью сердце. Почему-то это поразило в самое сердце, забыть не смог голосок. Потребовал привести новеньких, хотелось снова услышать этот голос, увидеть ту, которой он принадлежит.

Их собрали в большой комнате, в углу посадили музыкантов, на диване среди подушек устроился сам Сулейман, почему-то мрачный и молчаливый, на соседнем валиде-султан, кизляр-ага суетился, как курица-наседка, стараясь, чтобы все было правильно. Только, как правильно, не знал никто, султан никогда не просматривал новеньких вот так. Ему все равно, новая ли наложница: ведь, взяв однажды, он редко запоминал их. Как можно запомнить женщину, если их перед тобой сотни?

– Повелитель позволит показать девушек?

– Какая из них пела?

Хафса с изумлением смотрела на сына, а кизляр-ага снова засуетился, выводя вперед невысокую девушку:

– Вот она. Хуррем.

– Когда Повелитель успел услышать ее пение? – валиде поинтересовалась шепотом.

Сулейман усмехнулся:

– Ночью пела, когда даже соловьи спят. А еще стихи читала. – Он встал и подошел к девушке ближе. – Мне прочтешь?

Роксолана чувствовала, что готова свалиться без чувств прямо здесь. Ей стоило большого труда взять себя в руки, просто поняла, что это единственный шанс побыть рядом с Повелителем хоть миг, хотя бы те минуты, пока читает стихи. Вскинула голову, подняла на него зеленые, полные слез глаза и прочитала:

Не лови ту газель, которую гонит лишь страх.

Ни к чему тебе птица, застрявшая в тонких силках.

Излови соловья, выводящего трели на ветке,

Но такого, какой не познал еще плена и клетки.

Сулейман усмехнулся:

– А что там было про сердечко?

Губы Роксоланы чуть дрогнули. Повелитель запомнил стих?

Повторила. Снова потупилась, силясь не залиться слезами. Он поднял ее лицо за подбородок:

– А плачешь чего?

Хотела сказать: от любви, но не решилась, только посмотрела и одним взглядом все сказала.

Валиде не поверила своим глазам: Сулейман… покраснел! Повелитель, перед которым трепетала половина мира, покраснел, едва глянув в залитые слезами зеленые глаза своей наложницы! О, Аллах! Они переглянулись с кизляром-агой, словно спрашивая: не снится ли?

А Сулейман, смутившись, вдруг попросил:

– А… танцевать можешь?

Сказал, только чтобы что-то сказать, чтобы не стоять столбом перед этой девчонкой, которая ему по плечо, не краснеть от слез в ее пронзительно-зеленых глазах.

– Да.

Прошептала, не в силах произнести громче. Уже внутри поняла, что если отвергнет, то завтра в петлю. А где-то в глубине души знала другое: не отвергнет!

– Ну, так танцуй! – выручила смутившегося сына мать.

Султан остался стоять, глядя на нее, такую маленькую, сверху вниз.

Роксолана кивнула, музыканты затянули мелодию. Ей бы скинуть халат, остаться в одних шароварах и полупрозрачной полоске, скрывавшей грудь, заходить бедрами, как учили еще в Кафе, чтоб пожелал Повелитель заключить эти бедра в объятья своих ног (так твердила им Зейнаб!). А она вдруг… повела плечиком и поплыла лебедушкой! Ногами перебирала мелко-мелко, отчего казалось: не идет, а плывет над землей. Глаза опустила долу, бровями чуть дрогнула, ручку отставила – лебедь она и есть! И золотистые волосы, скрывшие всю спину…

Если и мог выбраться из любовного омута Сулейман, то после этого совсем нырнул в него, не оказывая сопротивления.

– Приведешь ко мне, – бросил кизляр-аге почти на ходу, самому сказать Роксолане, чтобы была готова, не хватило духа, боялся еще раз глянуть в эти зеленые глаза и пасть перед ней на колени прямо там, на виду у всех.

Роксолана растерянно смотрела вслед. Даже имени не спросил! Вот тебе и стихи, вот тебе и танец.

К девушке подскочил кизляр-ага, запричитал:

– Слышала, что сказал Повелитель, слышала? Иди, подготовься. Сейчас же иди!

– К чему?

Кизляр-ага только ручками всплеснул, валиде-султан рассмеялась, поднимаясь со своего места:

– Повелитель тебя к себе позвал. Понравилась.

Хафса была довольна. Все удалось без особых трудов. В том, что эта девочка долго в объятьях Сулеймана не задержится, не сомневалась, но на время мысли султана займет, а главное, мысли Махидевран и Гульфем.

Теперь у них будет соперница. Странная соперница, перед которой покраснел сам Повелитель. Валиде-султан знала, что если промолчит кизляр-ага, то уж видевшие всю сцену наложницы непременно разнесут подробности по гарему. Запретить бы, но она даже кизляр-аге, который попытался сказать рабыням, чтоб не болтали, сделала знак:

– Пусть болтают. У Повелителя новая икбал – Хуррем.

Кизляр-ага не выдержал, снова всплеснул руками:

– Из рабынь в икбал, минуя гезде!

Это и впрямь удивительно – новенькая так понравилась Повелителю, что он выделил ее столь необычным способом.

Но кадина Махидевран не позволила новой наложнице посетить спальню Повелителя; это к лучшему, потому что на следующий день он приказал привести ее к себе как была – не наряженной и не раскрашенной.

Даже теперь, через много лет, вспоминая тот вечер, Сулейман не мог сдержать улыбку…

Он стоял, отвернувшись к окну и прислушиваясь, уже по легким шагам понял, что пришла та, которую ждал, но обернулся на всякий случай с серьезным, почти строгим лицом. И увидел испуганную девочку, просто не знающую, как себя вести.

– Подойди сюда.

Она сделала два шага и остановилась, не решаясь ни шагнуть ближе, ни пасть на колени, потому что он смотрел в лицо.

– Вчера тебя не пустили? – в голосе смех.

– Нет.

– А сегодня ты не причесана… – его пальцы уже касались волос, вызывая у нее дрожь, – не одета…

– Я не успела, Повелитель… Кизляр-ага торопил…

– Я приказал. Пойдем, – сильная рука взяла ее за руку и потянула во вторую комнату. Халат остался валяться на полу в первой.

Это была спальня и, видно, личная библиотека, потому что стояла кровать под большим балдахином, диваны, а на столике лежали книги.

Заметив взгляд Роксоланы, прикованный к фолиантам, Сулейман улыбнулся:

– Читать умеешь?

– Да.

– Любишь?

– Да.

– Садись.

Роксолана присела на краешек большого дивана.

– Где научилась?

– В Кафе.

– В Кафе? Откуда ты родом?

– Из Рогатина. Славянка.

– Это я вижу. А в Кафу как попала?

Она не знала, можно ли говорить, но решилась:

– На наш город татары налетели, в плен захватили, увезли в Кафу. А там уже в школе учили.

– Чему?

– Многому: поэзии, арабскому, персидскому, турецкому, греческому, философии…

– Чему?!

Неужели султан не знает, что такое философия? Ой, зря сказала!

– Мас Аллах! Впервые вижу женщину, которая знает, что такое философия.

– У вас никогда не было наложниц из Кафы?

Он смутился. Роксолана снова обругала себя за несдержанный язык.

Сулейман встал, поднялась и Роксолана, когда Повелитель стоит, сидеть нельзя. Она почему-то не чувствовала себя рядом с ним рабыней, скорее женщиной при старшем мужчине.

Его руки отвели волосы на спину, запутавшись в роскоши золота.

– Какие у тебя волосы… Так чему еще учили в Кафе?

Руки уже освобождали от одежды, хотя и неумело. Открылась грудь. Сулейман замер, любуясь совершенными округлостями с торчащими в стороны сосками. Осторожно, словно боясь спугнуть дивное видение, коснулся одного, потом второго, слегка сжал руками. Потом положил ее на ложе, пробежал руками по груди, по телу, стал стягивать шальвары, смеясь:

– Впервые в жизни раздеваю женщину.

Сбросил свой халат. Она старалась не смотреть на сильное тело, но невольно подглядывала сквозь неплотно сомкнутые ресницы. То, что увидела, бросило в дрожь… Роксолана тряслась, как лист на ветру.

– Ты боишься? Почему, я страшный?

– Нет.

– Ты умеешь ласкать мужчину?

– Я была плохой ученицей…

– Почему?

Она вдруг вспомнила, за что ругали в Кафе.

– Не могла этому учиться, смотрела с закрытыми глазами.

Ожидала, что начнет ругаться или вообще выгонит негодную, ничего не умеющую рабыню. А он вдруг… рассмеялся тихим, ласковым смехом.

– Ничего, я научу. Всему научу, если будешь учиться.

Хотелось крикнуть, что будет, но даже дыхание сбилось, потому что сильные руки скользнули под ягодицы, а губы нашли сосок груди. Ее захлестнуло, понесло волнами ощущений.

Потом, не удержавшись, чуть вскрикнула:

– А! А…

– Тихо, тихо, больше больно не будет, это только раз.

Она была готова терпеть любую боль от этих рук, от этого тела. Но он дарил только ласку, которая уносила в какие-то такие дали, что Роксолана забылась, ответила со всем жаром молодого, хотя и неопытного тела. Дышала толчками, как и он, прижималась, отдалялась, совершенно не думая о полученных в Кафе уроках, просто потому, что требовало собственное тело, обнимала его в ответ на объятья, отвечала на поцелуи…

Когда все закончилось, он просто прижал ее к себе спиной, обхватив сильными руками, а она с восторгом чувствовала его горячую близость. Сулейман лежал, вдыхая запах ее волос и думая о том, чтобы воспоминание о боли не захлестнуло воспоминания о ласках.

Немного погодя пальцы снова нашли ее грудь, тронули упругие соски, зашевелили их. Сулейман с удовольствием почувствовал, как откликается на ласку ее тело, как она напряглась, перевернул на спину, заглянул в глаза:

– Уже не больно?

– Нет.

– Больше не боишься?

Роксолана смутилась:

– Нет.

Вопреки обычаю он не отпустил ее до самого утра. Роксолана заснула, а Сулейман еще долго разглядывал ее спящую, легонько, чтобы не разбудить, гладил тело, волосы, почему-то улыбался счастливо-счастливо. Может, потому, что от его прикосновений улыбалась она, спящая? Или потому, что прижалась, как ребенок, к его груди, уткнулась носом, и он лежал, не шевелясь, однако руку с ее ягодиц не убирал. Это было его, он хозяин и по праву мог держать!

Нелепо, у султана полон гарем красавиц, от которых и глаз не отвести, а он, как мальчишка, ждал вечера, чтобы снова стиснуть в объятьях и не отпускать до самого утра тоненькую пугливую зеленоглазку.

А однажды едва не случилась беда.

Повелителя нельзя видеть спящим, это запрещено даже женам и наложницам. Стоит свершиться назначенному, женщинам положено немедленно уйти, или удалялся сам султан. Но с Роксоланой это нарушалось каждую ночь, она оставалась до рассвета в объятьях Сулеймана, а потому имела возможность видеть его и спящим тоже. Имела, но не видела, только вдыхала восхитительный запах его тела, уткнувшись носом ему в грудь.

Но на сей раз она проснулась под утро и решила, что проспала – Сулейман не обхватывал ее сильными руками, не прижимал к себе, не закинул ногу на ее бедро. Мелькнула мысль, что Повелитель уже встал, но, повернув голову, Роксолана увидела, что он спокойно спит на спине.

Слабый огонек светильника не позволял хорошенько разглядеть красивое лицо, но орлиный профиль вырисовывался четко. Роксолана склонилась над лицом мужчины, которому принадлежала ее жизнь. Несколько мгновений разглядывала в полумраке, а потом тихонько, почти беззвучно зашептала:

– Сулейман… ты красивый… сильный… любимый…

То ли прядка золотистых волос, упав на его плечо, разбудила, то ли чутьем воина он все же уловил что-то сквозь сон, но султан вдруг схватил Роксолану за плечи. Та вскрикнула от испуга.

– Что?! Что ты шептала надо мной?! Колдовала? Отвечай!

– Я… я сказала, что ты красивый… и я люблю тебя…

Мгновение он смотрел еще недоверчиво, потом потребовал:

– Повтори. Повтори те самые слова, которые ты произнесла.

– Сулейман, ты красивый. Сильный, любимый… Это на моем языке. По-турецки так, – она повторила все на турецком.

– Больше никогда так не делай.

Он перевернул ее на спину, заглянул в глаза.

– Называть меня красивым и любимым можно, но по-турецки.

Ей вдруг стало смешно: он решил, что это колдовство?

– А по-гречески можно? Ты же понимаешь по-гречески.

Сулейман не смог сдержать смех:

– Лучше все равно по-турецки.

Он откинулся на спину, а Роксолана, осмелев, снова склонилась над ним:

– Ты испугался, что я колдую? Это колдовство, я хочу, чтобы ты любил меня, чтобы был со мной счастлив, хочу дарить тебе радость. Разве это плохо?

– Никому не говори о колдовстве, в гареме нельзя произносить таких слов, тебя могут просто уничтожить из страха.

– Я знаю, меня не любят и боятся, потому что каждый вечер ты зовешь к себе наложницу с подбитым глазом, которую учишь писать и которая читает стихи. Гарем боится, но ты-то нет?

– Боюсь. Но не за себя, а за тебя. Будь осторожна в гареме.

Они были правы, гарем боялся, а когда гарем чего-то боится, недолго и до настоящей беды.

Гарем решил, что золотоволосая применила какие-то чары, не иначе. Роксолану откровенно сторонились, не зная, чего ожидать дальше.

Она тоже жила только ожиданием вечера, того, позовет ли на этот раз, не забыл ли. Звал, не мог и ночи провести без своей Хуррем. Она приходила и снова становилась испуганной ланью, когда его пальцы осторожно, словно боясь, что от грубого прикосновения, от резкого движения рассыплется, исчезнет, как прекрасное видение, освобождали худенькое тело сначала от большого халата, потом от тонкого муслина, прикрывающего тело. Видение не исчезало, а сама Роксолана, сначала пугливая, как девочка, которую впервые коснулись мужские руки, постепенно загоралась, отвечала страстно, так, словно каждая ночь в их жизни была последней.

Если честно, то она так и боялась. Боялась, что завтра наскучит, что больше не позовет, больше не коснется горячими и страстными губами сосков ее груди, не проведет ласково по животу, не прижмет к себе сильными руками… Боялась и знала, что коснется, проведет, прижмет. Но сначала будет мудрость философов, поэтов, мудрость тех, кто уже прошел этот путь любви до них.

Это самый странный путь в человеческой жизни. Почти все, жившие до них и одновременно с ними, любили, все бывали хоть раз охвачены страстью, расспроси, каждый мог ответить и рассказать (если бы пожелал), но им, как и всем остальным, казалось, что они первооткрыватели, что их любовь единственная и неповторимая. Роксолана думала, что только пальцы Сулеймана способны дарить такое наслаждение одним прикосновением, что только его сильное тело может быть таким горячим, страстным, неугомонным…

А он думал о том, что только она может вот так разумно, почти по-мужски рассуждать, потом трепетать, как пойманная лань, от малейшего прикосновения, а потом растворяться в океане любви и страсти, даря ему неземное наслаждение именно этой своей трепетностью, переходящей в страстность. И невдомек было Сулейману, что это просто любовь, что не ради своего положения любимой наложницы, не ради какой-то выгоды, а по зову сердца, переходящего в зов плоти, откликается тело Роксоланы.

Сулейман любил тело Гульфем, подарившее ему двоих сыновей, любил Махидевран, родившую любимого сына Мустафу, вообще любил красивые тела красивых женщин. Но здесь иное, у Хуррем он любил, прежде всего, ее саму, не оболочку, а душу, пытливый ум, ее нетронутость, незамутненность.

Бывали ли такие наложницы у султана раньше? Конечно, и трепетные бывали, и не хищницы, и умницы тоже. Но чтобы все соединилось в одной, такого еще не было. Может, в том и заключалось колдовство гяурки? Не в умении двигать бедрами так, чтобы у евнухов поднималось их удаленное естество, не роскошная плоть, а ум, дух и любовь. Хотела того Роксолана или нет, но она влюбилась в Сулеймана по-настоящему, потому и трепетала каждый вечер, боясь, что не позовет, и каждую ночь от страсти, когда звал.

Им было хорошо вдвоем, так хорошо, что забывали, что он Повелитель, а она рабыня, что он волен сделать с ней все, что пожелает, даже приказать зашить в кожаный мешок, волен взять другую, приказать больше не показываться на глаза. Просто были двое, которые не могли дождаться вечера, чтобы услышать снова голоса, увидеть глаза, коснуться друг друга. Была Любовь, которой наплевать на гарем вокруг, на чью-то зависть и ненависть.

В жизни Сулеймана все казалось предопределено, если султан, значит, должен ходить в походы, расширяя владения Османов. Десятый султан обязан продолжить дело девяти предыдущих.

Сулейману власть досталась легко, не пришлось за нее бороться, не пришлось никого из родственников убивать. Он стал султаном без войны и кровопролития, что сразу же оценил простой народ, не задумываясь, его ли заслуга. Просто Сулейман оказался единственным, имевшим право на меч Османов и трон, но вовсе не потому, что родственники бездетны, просто постарались сначала дед, потом отец, уничтожая тех, кто мог претендовать на власть помимо них самих.

Прадед нынешнего падишаха Мехмед Фатих (Завоеватель), тот, что расширил границы Османов и завоевал вожделенный Константинополь, перенеся туда столицу и назвав город Стамбулом, узаконил страшный обычай братоубийства, используя изречение из Корана: «Безурядица пагубней убийства». О своем собственном семействе он выразился определенней:

– Лучше потерять принца, чем провинцию.

Жестокий закон, введенный Мехмедом, повелевал следующим правителям уничтожать всех родственников, могущих претендовать на престол, кроме нового султана.

Первым, применившим этот закон, по иронии судьбы, был сын Мехмеда, самый мирный из последующих султанов – Баязид. Баязид очень не любил воевать, он любил литературу, искусство и предпочел бы провести свой век в садах прекрасного дворца. Тем не менее не дрогнул, объявив своему брату Джему:

– Нет дружбы между царями.

Все же Баязид позволил Джему бежать сначала на Родос, а потом к папе римскому и долгое время платил европейским правителям за пребывание у них Джема на условиях почетного пленника с условием уничтожения в случае попытки бегства или опасности освобождения.

Последние годы тот жил у папы римского Александра (Родриго Борджиа), но когда разразилась война с французами, несчастного Джема нашли-таки способ устранить. Папа римский лишился важной статьи дохода, но поделать ничего не мог. Принц Джем умер то ли от яда, то ли от простой дизентерии.

Баязид не дрогнул и тогда, когда пришлось казнить двоих собственных сыновей. Два других давно умерли от болезней, еще один от пьянства. Но что делать с оставшимися тремя – Ахмедом, Коркутом и Селимом, султан просто не знал, вернее, ничего поделать не мог, да и невозможно отстаивать свою власть, сидя на шелковых подушках гарема вместо седла. Каждый из трех оставшихся в живых сыновей прекрасно понимал, что его ждет в случае прихода к власти брата, и каждый был готов принести братьев в жертву.

Братоубийственная война, столь осуждаемая другими народами, была для Османов не столь уж страшна. И дело не только в разброде и возможности развала империи из-за борьбы за власть, дело еще и в том, что сыновья были рождены разными матерями, каждая из которых поддерживала стремление своего сына стать следующим султаном, потому что получала права главной женщины гарема. Султаны справедливо полагали, что жен у мужчины может быть целых четыре, наложниц сотни, а вот мать только одна, и потому именно матери доверяли управление огромным хозяйством, называемым гаремом.

Но чтобы стать первой женщиной гарема – валиде-султан, нужно привести к власти сына, прекрасно сознавая, что в случае неудачи участь будет незавидной…

Что стоили жизни чужих сыновей для женщин, у которых выбор был невелик – статус валиде-султан в случае прихода сына к власти, прозябание в Старом дворце, куда ссылали ненужных женщин, или в худшем случае кожаный мешок и воды Босфора. Можно ли их осуждать за то, что выбирали первое?

А неизбежные жертвы в виде соперников и их детей новых валиде волновали мало, ведь это были чужие дети и внуки. И даже когда султан уничтожал собственных сыновей, его мать волновалась мало, внуки всегда оставались еще. Сами внуки тоже мало считались бы с бабушкой…

Зато империя оставалась целой и продолжала расширять свои границы. А принцы?.. Мехмед Фатих знал, какой закон утверждать.

К тому же одной наложнице полагался всего один сын, это дочерей могло быть сколько угодно. Султаны уже перестали жениться, предпочитая не иметь законных жен, а в гареме держать наложниц. Так проще, наложницу за любую провинность можно отправить в кожаном мешке в Босфор, а за жену придется объясняться с ее родственниками. Наложницы, родившие султану детей, становились кадинами – невенчанными женами. Мать старшего из них была баш-кадиной и будущей валиде.

Пока наследник мал, султан мог быть спокоен, но как только шехзаде становился достаточно взрослым, чтобы меч Османов, которым опоясывали нового султана в знак восхождения на трон, не волочился за шехзаде по полу, наследник и его мать становились по-настоящему опасны для правящего султана. Пусть не они сами, но стоящие за ними силы вполне могли решить, что пришел их черед править.

К тому времени, когда очередной шехзаде становился султаном, его старшие сыновья уже крепко сидели в седле. Принимая меч Османов, обычно уже очень взрослый султан вполне мог опасаться мятежа со стороны сыновей.

Хотя правили султаны все равно подолгу – Мехмед II тридцать лет, Баязид – тридцать один год.

Три оставшихся в живых сына султана Баязида не стали ждать, когда их отец отойдет в мир иной добровольно, они сцепились за власть уже при его жизни. Сам отец больше тяготел к старшему – Ахмеду, двое других братьев – Коркут и Селим – были с этим не согласны.

Селим поднимал мятеж против отца дважды и вынужден был даже бежать от отцовского гнева в Крым. Довольно долгое время до того Селим управлял Трапезундом, потом балканскими провинциями Османской империи, был силен, опытен и жаждал власти.

После первого мятежа, когда небольшое войско Селима было наголову разбито огромным войском Баязида, Селим кое-что понял: дело не только в желании взять власть, не только в мощи собранной армии и поддержке тестя – крымского хана Менгли-Гирея, на дочери которого Айше Хафсе был женат Селим, но и в поддержке янычар, то есть тех, кто составляет основную силу собственно султана. Султан – тот, кого поддерживают янычары.

Кто подсказал Селиму важность подкупа и обещаний янычарам, неизвестно, но буйное войско и впрямь поддержало именно этого сына Баязида, когда тот предпринял новую попытку захвата власти в 918 году хиджры. В таком случае собирать войско было бесполезно, Баязид прекрасно осознал положение дел и добровольно отрекся от престола в пользу Селима.

Это было невиданно, никогда прежде султан не отказывался от власти сам, к тому же не объявлял об этом вот так: с балкона криком на всю площадь, где собрались янычары. Седьмой день месяца сафар 918 года хиджры (24 апреля 1512 года) стал триумфом Селима, который, опоясавшись мечом Османов, стал девятым султаном Османов и третьим правителем османского Стамбула.

Но меч Османов – это еще не все, султан Селим прекрасно понимал, что, пока жив отец и братья, покоя не будет. Сознавал ли Баязид, что сын, с которым он не виделся больше четверти века, предпочтет не иметь столь опасных родственников? Наверное, и все же он попросил разрешения уехать в родовое имение Дидимотику. Селим, только что притворно предлагавший отцу вообще остаться в Стамбуле, благосклонно разрешил, даже подготовил огромный обоз, собрав все вещи, которые были дороги лично Баязиду, и проводил отца до городских стен.

Но доехать бывший султан смог только до Чорлу. Через месяц после своего отречения в пользу сына отец скончался в ужасных муках, якобы от кишечных колик. Те, кто неосмотрительно говорил, что колики вызваны лекарством, которое дал бывшему султану врач Хамон, приставленный к Баязиду по приказу Селима, говорить быстро перестали вообще, лишившись языков, а то и голов, в которых те помещались.

Селиму было сорок два, и, взяв власть, он вовсе не собирался ее с кем-то делить. Недаром отец, отказываясь от жизни в Стамбуле рядом с новым султаном, сказал:

– Двум мечам в одних ножнах не бывать…

Теперь предстояло разобраться с братьями и племянниками. Коркуд попробовал бежать, но был пойман и казнен. Перед смертью он целый час писал брату трогательное письмо в стихах, но милости не просил, прекрасно понимая, что отец был прав, говоря о двух клинках в ножнах. Селим, прочитав это послание, даже прослезился и объявил всеобщий траур по казненному.

Это не помешало ему преследовать и Ахмеда. Тот в поэзии не был силен, но отправил на память новому султану перстень, стоимость которого превышала годовой доход с Румелии. Султан впечатлился меньше, траура не было…

За двумя братьями последовали шесть племянников, а затем… трое собственных сыновей – Абдулла, Махмуд и Мурад!

Вот теперь у Селима оставался только один Сулейман. Десять дочерей, пятеро из которых уже были замужем за пашами, не в счет, кто их считал, этих дочерей…

Поговаривали еще об одном сыне – Ювейс-паше, рожденном наложницей, которую Селим щедрой рукой подарил одному из визирей уже беременной, но этого Селим сыном не признавал. Ювейсу повезло, именно отцовское презрение спасло жизнь.

Сулеймана Селим оставил в живых, то ли считая самым безобидным, то ли потому, что был очень обязан своему тестю, крымскому хану Менгли-Гирею, поддержавшему в трудную минуту зятя, бунтовавшего против отца. К тому же Селиму был нужен хоть один наследник. Султан оставил наследника наместником в Манисе, куда его определил еще дед, султан Баязид, набираться опыта правления. Это было вполне привычным делом, шехзаде с отроческих лет учились правлению как можно дальше от столицы, так безопасней для правящего султана…

Сулейман, рожденный Хафсой еще в Трапезунде, тогда стал единственным шехзаде, а его мать Айше Хафса – баш-кадиной султана. Мать самого бунтаря Селима Айше-Хатун пробыла валиде-султан недолго, скончалась меньше чем через два года после его восшествия на престол. Селим вызвал в Стамбул Хафсу и поручил гарем ей. Не валиде, но главная женщина гарема – тоже неплохо.

Сложность для Хафсы оказалась в том, что сам Селим давно перестал интересоваться женщинами, хотя некогда даже стихи писал, очарованный прекрасными глазами возлюбленной (не Хафсы). У султана были совсем иные пристрастия и интересы. Взамен женского гарема, который он теперь не посещал вовсе, Селим завел себе гарем из мальчиков, к тому же кастрированных.

Только сама Хафса знала, каково это – испытывать такое унижение и жить в постоянном страхе за свою жизнь и жизнь сына. С другой стороны, именно отсутствие у Селима сыновей определенно сохраняло жизнь Сулейману. Присутствие Хафсы в Стамбуле, а не рядом с сыном, давало Селиму определенные преимущества: сын и мать становились словно заложниками. Стоило Сулейману предпринять что-то против отца, как пострадала бы Хафса. Селим знал, как любит и ценит Сулейман мать, прекрасно понимал, что тот не сделает и шагу для захвата власти, опасаясь за ее жизнь.

Восемь лет правил Селим, прозванный Явузом – Свирепым, Непримиримым, Грозным. Его суровая наружность и строгий, пронзительный взгляд внушали окружающим почти священный ужас, Селима боялись все – от визирей, которых тот казнил, едва успевая запомнить имя, до дворцовых слуг. Боялись и европейские правители тоже, потому что этому султану дома не сиделось, он воевал и с коня на землю спускался редко.

Однажды Селим сказал Сулейману, что султан, который предпочитает седлу подушки, быстро теряет все. Сам Селим терять власть не собирался, его нога всегда была в стремени. Он взял Каир, одолев мамелюков, и привез в Стамбул последнего халифа Аль-Мутаваккиля и священные реликвии, означающие верховенство в мусульманском мире.

Внешне все выглядело вполне пристойно и даже красиво, султан построил специальный павильон, получивший название павильона Священной Мантии, содержал халифа в достойных условиях, как соловья в золотой клетке. Сообразительный халиф не возражал, когда Селим объявил себя «Служителем обоих священных городов», то есть новым халифом. Это сохранило Мутаваккилю жизнь, после смерти султана он смог даже вернуться в Каир и прожить там еще двадцать три года. Мутаваккиль не вспоминал о том, является ли халифом, предпочитая сохранить язык и жизнь, но османские султаны считали таковыми себя. Это должно было давать им духовную власть над мусульманским миром. Но если таковая и была, то принесена скорее оружием, чем слабостью духа последнего из Аббасидов Мутаваккиля.

Через восемь лет, когда подготовка к новому походу слишком затянулась, Селим решил отложить его до следующего года, а сам отправился в Эдирне на отдых. Но доехал он только до… Чорлу, где внезапно заболел и, промучившись на смертном одре шесть недель, скончался в девятый день шавалля 926 года хиджры (22 сентября 1520 года).

Бывший рядом с ним Ферхад-паша на время скрыл от всех смерть султана, чтобы дать Сулейману время прибыть из Манисы в Стамбул и принять власть.

Сулейман стал новым султаном, а Хафса – валиде-султан.

Новый султан отличался от прежних тем, что был молод – всего двадцать шестой год, а еще он не имел соперников, его дед и отец постарались за Сулеймана. Десятому султану Османов не пришлось казнить своих братьев или племянников, может, потому европейские монархи так обрадовались, уверенно заявляя, что на троне взамен льва ягненок. В Европе служились благодарственные молебны в честь смерти Селима Явуза, правители радовались, надеясь, что османская угроза миновала.

Но уже в следующем году оказалось, что радость преждевременна, Сулейман продолжил дело прадеда и отца, уже в следующее лето он двинулся на Белград, свершив то, что не смогли до него. «Ягненок» взял Белград, повергнув Европу в шок!

Ислам дозволяет горевать из-за смерти даже самого близкого человека три дня, потом жизнь должна продолжаться. Помнить можно всю жизнь.

Сулейман старательно делал вид, что больше не горюет, а что до памяти, так это его дело. Аллах милостив, ведь это он дал Сулейману такую женщину, значит, простит и тоску по ней, неизбывную тоску, которая гораздо дольше трех дней, султан знал, что на всю оставшуюся жизнь. Занимался делами, корпел над бумагами, слушал визирей, послов, просто болтунов, но в глазах одно – тоска.

Дочь помогала, как могла, занимала делами, теребила вопросами, но это днем. А потом наступала ночь, когда он оставался один, не желая брать на ложе даже юных красавиц, готовых ублажить тело. Душу не мог излечить никто, она болела.

Чтобы облегчить страдания, снова и снова он окунался в воспоминания, проживал день за днем со своей Хуррем хотя бы мысленно. Вспоминал и ужасался – как же часто он отсутствовал, как много дней и ночей Хуррем ждала его, тоскуя и сочиняя сначала немудреные, а потом и весьма достойные стихи.

В первый поход он ушел довольно скоро, но сама Хуррем уже носила под сердцем их первенца Мехмеда.

– Чего ты хочешь, попроси, я все сделаю.

– Нет, не сделаете.

– Почему? Чего ты желаешь такого, что я не мог бы сделать?

– Остаться. Я не прошу.

Сулейман вздохнул, поправляя ей волосы:

– Ты права, этого не могу, иначе завтра же перестану быть султаном. А что-нибудь попроще? Ты можешь попросить о чем-нибудь выполнимом?

– Могу.

– Говори.

– У меня не одно желание…

– Ты похожа на всех женщин. Говори, я исполню.

– Можно мне… можно мне, пока вас не будет, приходить сюда и брать книги?

– Что?!

– Я осторожно, я не буду забирать, только здесь почитаю.

– Так… еще что?

– Можно мне писать вам письма?

Сулейман хохотал от души:

– Нет, такого у меня не просила ни одна женщина! Не только у меня, сомневаюсь, чтобы вообще у кого-то! Пользоваться библиотекой, писать мне письма… Есть еще просьбы?

– Вы обещали приставить ко мне учительницу языков, чтобы учила читать и писать, а не только говорить.

– Хорошо, ты можешь брать книги, писать мне длинные письма, я распоряжусь об этом и попрошу Ибрагима срочно подыскать образованную наставницу. Но ты хочешь, чтобы я привез что-то из похода?

– Хочу.

– Наконец-то! Что? Рубины, изумруды, дорогие ткани, меха, рабов, что?

– Нет, если можно…

– Что? – он уже понял, что сейчас услышит нечто необычное. Так и есть:

– В городах, которые вы счастливо завоюете, наверняка найдутся книги. Велите воинам не жечь их и не портить, пусть собирают.

– Хуррем! Хорошо, что тебя не слышит гарем, несдобровать бы.

– Но я же не гарему это говорю, а вам.

– Я привезу тебе все книги, какие смогут найти в завоеванных землях мои воины. Поистине, ты удивительная женщина. Скажи, а меня ты любишь не за то, что я учу тебя писать?

Она вдруг лукаво улыбнулась:

– Я люблю за учебу… только другую…

Сулейман схватил ее в охапку, прижал к себе:

– Вот так-то лучше, не то я скоро начну ревновать тебя к учебе! Иди сюда, у нас осталось мало времени…

Она писала, рассказывая о том, как тоскует, и даже в стихах:

«Коль любимый не пишет – не нужна я ему?

Не обманет?

Я живу – не живу, и сама не пойму,

Как в тумане…

Даже солнце без вас для меня не встает.

И не встанет.

Если песен своих соловей не поет —

Роза вянет…»

Но письма не передавали, все же гарем есть гарем.

Когда однажды, раздосадованный ее молчанием, Сулейман прислал письмо и подарок Гульфем, Хуррем сумела добиться, чтобы и ее послание попало к нему в руки.

Она чуть лукаво сообщала, что нечаянно рассыпала в траву его подарок Гульфем, взамен утраченного жемчуга пришлось отдать большой рубин. Просила прощенья за то и другое. Сулейман все понял – и что рассыпала из ревности, и что за попытками выглядеть веселой скрывается страшная тоска.

Какой же он жестокий! Не было писем от нее, мог бы написать и сам. Гульфем жемчуг послал, обидевшись на отсутствие писем от Хуррем, словно мальчишка, а не подумал о том, что все письма посылаются через валиде и кизляр-агу. Небось ей пришлось поскандалить, чтобы хоть это отправили…

Стало чуть смешно, султан подвинул к себе чернильницу, взял в руки калам.

«Мне без тебя сиротой жить.

Мне без тебя и в жару стыть.

Рай без тебя, как зимой куст.

Мне без тебя целый мир пуст…»

Из похода вернулся с победой, но дома встретили радость и беда одновременно.

В 927 году хиджры (1521 год) в Стамбуле не просто нежеланная, а ненавистная гостья, которая незваной приходит часто, – чума. Она почти каждый год собирает страшную дань. Оттоманы относятся к ней как к божьей каре, а потому не противятся.

Черное проклятье не миновало и дворец. И дань на сей раз была самой страшной – не стариков, не больных и слабых, не красавиц наложниц или изуродованных евнухов забрала чума, а султанских детей. Погибли сыновья Сулеймана. Фюлане, матери старшего из умерших принцев Махмуда, уже давно не было в живых, а вот мать Мурада Гульфем волосы на себе рвала, и не только от тоски по сыну, еще и потому что становилась в гареме никем, со смертью сына обрывалась последняя нить, связывающая ее с Сулейманом.

Остался один Мустафа, сын Махидевран. После гибели братьев он единственный шехзаде, а его мать Махидевран – мать единственного наследника. Баш-кадина вернулась во дворец, возразить никто не посмел. Валиде сразу почувствовала эту перемену, теперь Махидевран не так-то просто привести в чувство, она, словно застоявшийся конь, почувствовавший близость скачки, была напряжена и готова ринуться в бой.

Насидевшись в одиночестве в Старом дворце, Махидевран готова собственными руками задушить любого, кто встанет поперек дороги. Она притворно сочувствовала убитой горем Гульфем и плачущей о внуках Хафсе и при этом старательно прятала глаза, чтобы не заметили довольный блеск. Будущая валиде! Теперь никто не помешает. Даже если у десятка наложниц родится по сыну, ее Мустафа все равно старший, он будущий султан, а значит, она сама валиде!

Махидевран вернула себе положение баш-кадины, ходила по гарему почти хозяйкой, горделиво поглядывая на остальных и примечая, насколько низко наложницы и евнухи опускают головы. Хафсе почти не кланялась, только склоняла голову, как перед старшей женщиной. В каждом ее взгляде сквозило ожидание: скоро, совсем скоро она станет главной женщиной! Сулейман и без того любил Мустафу больше остальных сыновей, а теперь, когда тот остался единственным, вообще будет беречь и лелеять.

Сам шестилетний Мустафа горько плакал по умершим братьям, особенно по Махмуду, который был на три года старше и казался мальчику совсем взрослым. Да и маленького забавного двухлетнего Мурадика Мустафа тоже очень любил. Он понял, что что-то изменилось со смертью братьев, знал, что именно, но еще не сознавал этого до конца. Единственный… Для ребенка в шесть лет это еще означает просто своеобразное сиротство, он не понимал, почему у матери блестят глаза, когда она произносит это: «единственный наследник».

Пройдет совсем немного времени, и Мустафа осознает, что значит быть главным шехзаде. Единственным он был совсем недолго. 27 дня в месяце зуль-каада 927 года хиджры (29 октября 1521 года) султан Сулейман объявил наследником только что родившегося Мехмеда – сына Хуррем.

И снова Махидевран хлестала по щекам служанок за малейшие провинности или вообще без них, снова скрипела зубами. Ее триумф матери наследника испортила эта проклятая Хуррем, родившая щенка! Конечно, сама Махидевран была баш-кадиной, но сердце чувствовало, что рождение Мехмеда многое изменит. А когда от султана привезли написанный золотыми чернилами на лучшей бумаге фирман, в котором повелевалось называть шехзаде Мустафу и Мехмеда, а Хуррем – Хасеки, несчастная Махидевран не могла даже порадоваться за сына, потому что Сулейман невиданно возвысил рабыню и ее ребенка. Это испортило радость от сознания, что Мустафа назван первым наследником.

С этого времени началось не просто противостояние двух женщин, а почти смертельный бой. Две матери, каждая из которых готова отдать собственную жизнь ради жизни своего ребенка, а между ними, нет, не султан, а валиде, которая не имела права становиться на сторону одной из них. Не имела, но встала.

Мудрая, сдержанная Хафса не любила новую фаворитку сына, хотя причин не было. Сначала даже успокоилась, ведь, родив сына, наложница навсегда бывала отлучена от спальни султана, уже бытовало правило «одна наложница – один сын». Но Сулейман нарушил это правило так же легко, как все остальные, и все ради кого? Ради этой девчонки, понять которую не мог никто!

Хафса Айше сама себе не желала признаваться, что ревнует Хуррем не только к сыну, но и к тому, что та похожа на женщину, на которую ей самой хотелось бы быть похожей. Не внешне, валиде была куда красивей любой из наложниц сына, но характером, интересом к жизни, способностью в любых условиях жить по-своему, подчинять судьбу себе, а не просто следовать по предначертанному пути.

Хуррем была похожа на мачеху самой Хафсы Айше, необычную женщину Нур-Султан, жену крымского хана Менгли-Гирея.

Это было так, крымский хан Менгли-Гирей взял в жены уже дважды овдовевшую Нур-Султан по совету московского князя Ивана III. Ногайская красавица побывала женой казанского хана Халиля, но даже ребенка от него родить не успела – овдовела. Став следующим ханом, брат умершего Ибрагим по наследству получил и его супругу. Юная Нур-Султан была так хороша и разумна, что легко затмила всех красавиц гарема и родила двух сыновей и дочь Гаухаршад.

Ибрагим прожил тоже не слишком долго, а пришедший после него к власти в Казани Ильхам, сын старшей жены хана, терпеть не мог молодую мачеху. Пришлось вдове с сыновьями удирать в Москву под крыло великого князя Ивана III. Вот тогда князь и решил, что крымскому хану Менгли-Гирею не хватает именно такой разумной жены. Прожив несколько лет в Москве, Нур-Султан оставила сына на попечение Ивана III и отправилась к Менгли-Гирею в Бахчисарай.

Хафса помнила ее появление в гареме отца, самой дочери Менгли-Гирея тогда шел седьмой год. Она не считала новую ханшу красивой. К тому же Нур-Султан не была молодой, ей больше тридцати лет, два взрослых сына, старший из которых успел побывать, хоть и очень недолго, казанским ханом, свергнув Ильхама. С собой новая мачеха привезла младшего из сыновей Абдул-Латифа.

Нур-Султан не шла ни в какое сравнение с матерью Хафсы, очень красивой, но безвольной полькой. Она умудрилась настоять на официальной женитьбе Менгли-Гирея на себе, вернее, не согласилась быть в его гареме просто наложницей. Ей, дважды ханше и бывшей ногайской царевне, не пристало становиться рабыней даже крымского хана.

Менгли-Гирей женился.

Хафса испытывала к мачехе двоякое чувство: с одной стороны, как все женщины гарема, она ненавидела эту, как называли, зазнайку, ведь никому другому не удавалось женить на себе хана, все оставались на положении наложниц. Презирала из-за отсутствия яркой красоты, невысокого роста и щуплости. Считала колдуньей, не веря, что женщина в тридцать пять лет, не применяя колдовство, может очаровать мужчину, имеющего гарем из красавиц, настолько, чтобы тот предпочел ее остальным.

Ненавидела и восхищалась, потому что, сама будучи неглупой, быстро поняла, в чем колдовство Нур-Султан. Мачеха показала пример того, что женщина может быть неотразимой в любом возрасте, имея ум и обаяние. Даже шипевший вслед гарем в присутствии Нур-Султан подпадал под ее чары и становился шелковым.

Нет, ханша вовсе не стала устанавливать в гареме свои порядки, соперницы для нее словно не существовали, Нур-Султан жила ханом Менгли-Гиреем и своими сыновьями.

Как Айше Хафса мечтала стать такой же – женщиной, которой подвластно все! Тайно наблюдала за мачехой, норовила оказаться поближе, чаще видеть, больше слышать, хоть чему-то научиться. Как ей хотелось иметь такую мать! Но Нур-Султан, казалось, не замечала девочку. Да и как заметить, если в гареме их столько!..

Ханша была столь умна и деятельна, что Менгли-Гирей предпочел переложить на ее плечи многие из собственных дел. Нур-Султан куда лучше хана умела договариваться с правителями других стран, особенно с теми, от кого Крымское ханство поневоле тогда зависело, – со Стамбулом и Москвой. Менгли-Гирей передоверил дипломатическую переписку ханше. Из Москвы и Казани в Бахчисарай везли соболей, ловчих птиц, клыки невиданных северных зверей, которые столь ценили косторезы. Обратно следовал жемчуг, иноходцы, красивое оружие… Потом часть мехов отправлялась в гарем Топкапы, а птицы – султану…

Пришло время, и ханша заметила красавицу Хафсу. Заметила, когда понадобилось срочно найти жену принцу Селиму. У Селима уже был гарем и дети, но умная Нур-Султан сделала для Хафсы то, что сделала для себя, – Селим женился на дочери Менгли-Гирея. Это ставило Хафсу в особое положение, куда девалась наложница, никто не спрашивал, а вот за жену пришлось бы отвечать. Но это же в 898 году хиджры (1493 году), году их свадьбы, было смертельно опасным.

Во-первых, Селим не старший и не любимый сын султана Баязида, стать следующим султаном он мог едва ли. Во-вторых, принц был в опале, ему пришлось бежать от гнева отца в Крым, и возвращение грозило смертью. В-третьих, сам Селим не обладал тихим и даже сносным нравом, становиться его женой само по себе значило навлекать на свою голову трудности.

Но выбора у Хафсы просто не было, а Нур-Султан спокойно обещала, что султан Баязид Селима простит, а со временем сам Селим станет султаном вопреки любым доводам здравого смысла.

Хафсе казалось другое – Нур-Султан просто решала свои вопросы, используя ее, к тому же четырнадцатилетняя красавица приглянулась младшему сыну Нур-Султан Абдул-Латифу. Нур-Султан, мечтавшая о совсем другом браке для сына, предпочла отдать ее Селиму.

Но слово свое Нур-Султан сдержала, Хафса не знала всех тайных путей, по которым двигалось золото и дорогие подарки из Бахчисарая в Стамбул, но Селим стал султаном, а дочь Менгли-Гирея – главной женщиной империи.

Конечно, валиде ревновала сына к новой наложнице, какая же мать не ревнует свое дитя к женщине, которая захватила его сердце?

Хафса очень долго шла к своему положению главной женщины империи, сначала дрожала от страха за свою судьбу и судьбу детей в Трапезунде, потом за сына в Манисе, потом за него же, но уже правя гаремом в Стамбуле. И вот она год как валиде-султан. Всего год или целый год? Неважно, главное, что на эту власть покушается зеленоглазая девчонка с крупной грудью и непонятной тягой к мужским знаниям.

На какую власть, ведь валиде была и есть главная женщина для султана, Сулейман чтит обычаи, для него мать важнее всех жен, вместе взятых. К тому же на власть в гареме Хуррем явно не претендовала, даже родив сына, она не зазналась, а наоборот, еще больше от всех отдалилась. Отпусти, так вовсе переселится в Старый дворец, только чтобы со своим сыном.

Неужели, глупая, не понимает, сколь непрочно положение наложницы, даже родившей ребенка? К тому же Мехмед очень слаб, долго не проживет.

Тогда почему же так боится власти этой зеленоглазой Хафса? И какой власти, если у Хуррем нет никакой, разве что над своими служанками?

Хафса честно призналась сама себе: власти над сердцем Сулеймана. Зеленоглазой худышке безраздельно принадлежит та часть души султана, которая не подвластна никому другому, среди всех красавиц гарема, даже если их станет в сто раз больше, Сулейман все равно выберет эту, не самую красивую. Хафса понимала, что может уничтожить эту женщину, приказать отравить, обвинить в измене, в чем угодно, но ни вытеснить ее из души Повелителя, ни заменить не может.

Как любая мать, Хафса не желала влияния на своего сына другой женщины, тем более когда сын султан, Повелитель огромной империи. Как всякая мать, тем более сделавшая для своего сына очень много, она не желала делить его успех с кем-то, желала быть единовластной хозяйкой сыновнего сердца. Одно дело властвовать на ложе, Сулейман сильный мужчина, ему нужны женщины, должны рождаться внуки, но совсем иное – власть над разумом и волей султана.

С властью другой женщины над телом Сулеймана Хафса не только согласна мириться, но и принимала ее, а вот власть над душой и мыслями, если таковые не о страстных объятьях, признавать не желала.

Хафса была честна с собой и пыталась разобраться, почему Хуррем вызывает у нее ревнивое отторжение. Нет, не было ненависти или откровенной неприязни, было именно ревнивое неприятие юной женщины. Почему?

Красива? Да, в гареме некрасивых просто не бывает. Но есть те, у кого красивей черты лица, стройней фигура, гибче стан, выше рост, больше глаза, изящней руки… Нет, не этим покорила Хуррем Сулеймана. Когда султан прислал фирман, назвав Мустафу и Мехмеда шехзаде, а Хуррем – Хасеки, по гарему поползли слухи, что наложница околдовала Повелителя. Умная Хафса прекрасно понимала, что это не так, то есть Хуррем околдовала Сулеймана, но вовсе не зельем, не любовным приворотом, а чем-то иным, но валиде были выгодны слухи, и она не опровергала нелепости.

А он был счастлив простым человеческим счастьем, которое оказалось куда важней даже государственных дел. Нет, Сулейман не уклонялся от дел, даже не перепоручал их визирям или Ибрагиму, он старался во все вникать сам, хотя и не всегда показывал это. Но наступал вечер, к нему приходила самая желанная женщина на свете, да не одна, а с их сыном, и забывались все проблемы империи, потому что думать о далеких странах и их правителях, когда видишь, как крошечный ротик жадно сосет грудь, просто невозможно.

Хуррем настояла, чтобы ей позволили кормить Мехмеда самой, ребенок просто не брал ничью чужую грудь. И наблюдать, как Хуррем кормит малыша, стало для Сулеймана любимым занятием. Она удивлялась тому, что он никогда не видел такого, смеялась:

– У Иисуса матерью была простая женщина, она кормила ребенка вот так…

В голосе слышалось что-то насторожившее Сулеймана. Она же мусульманка, но с такой любовью вспоминает христианские иконы…

Роксолана нутром почувствовала его беспокойство, улыбнулась:

– Это всегда приятно, когда мать кормит ребенка. Кормилица не то, не она родила. У пророка Мухаммеда тоже была мама? Простите, если я спрашиваю глупость.

Сулейман расхохотался:

– Ты у улемов только не спрашивай. Лучше у меня.

Они сидели и разговаривали, как простая семья с младенцем, двое молодых людей, любящих друг друга и новорожденного сына. Вот оно, простое счастье, и неважно, что он Повелитель, Тень Аллаха на Земле, а она просто наложница, рабыня, над которой он властен полностью.

Но глядя на свою Хуррем, Сулейман все больше понимал отца, султана Селима, Явуза – Грозного, считавшегося жестким, даже жестоким, который в стихах вздыхал, что попал в плен женщины с глазами лани. Так и есть, ему самому могли подчиняться города и страны, миллионы людей были в его власти, а один чуть лукавый взгляд этой кормившей младенца женщины брал в плен с такой легкостью, от которой кружилась голова.

– Скажи, чтобы не уносили малыша, пусть спит здесь.

Гюль, ждавшая во второй комнате, притихнув, как мышка, даже руки ко рту прижала, чтобы не ахнуть на весь гарем. Она слышала каждое слово из разговора Повелителя с Хуррем, но последняя фраза Повелителя поразила особенно.

– Ему негде здесь спать…

– Хорошо, пусть сегодня унесут, ты не уходи. Завтра я велю поставить серебряную колыбельку и в моей спальне. Хочу, чтобы ты каждую ночь кормила его у меня на виду.

Скандал! Скандал! Трижды скандал!

Колыбелька в спальне Повелителя!..

Гарем не просто шипел, были забыты все прежние споры и распри, гарем объединился против одной-единственной женщины, ради которой султан шел на нарушение неписаных правил. Пока только неписаных, а что будет дальше?

А счастливая Роксолана словно не замечала завистливых и недоброжелательных взглядов, хотя именно теперь она поняла, что значит вызвать зависть гарема. Все прежнее не шло ни в какое сравнение с начавшимся теперь.

Партию недовольных, конечно, возглавила Махидевран. Разве могла баш-кадина простить Хуррем такое предпочтение Повелителя? Конечно, Сулейман позвал к себе и Мустафу, и его мать, ни словом не обмолвившись из-за ее самовольного возвращения во дворец. Но вызвал не первым и на саму Махидевран обратил мало внимания.

Война между женщинами гарема не прекращалась никогда. Сотня красавиц, живущих ради одного: попасть на ложе Повелителя и родить от него желательно сына, не могла крепко дружить между собой, в гареме всегда следовало ожидать не просто битых стекол в постели, но чего-то похуже. Яд, порча всех видов были даже обыденными, но никогда еще гарем столь единодушно не ополчался против одной.

Возможно, его тянуло к этой простой радости потому, что у самого не было такой семьи?

Сулейман не помнил, чтобы его отец, тогда еще шехзаде Селим, позже ставший султаном Селимом Явузом (Грозным), занимался его воспитанием, вообще беседовал или уделял младшему сыну внимание. Достаточно того, что его родили и приставили Касима-пашу в качестве наставника.

Не будет большой ошибкой сказать, что Сулеймана воспитали его валиде Хафса Айше, мудрейшая и достойнейшая женщина Османской империи, и его друг-наставник Ибрагим-паша. Ибрагим хотя и был ровесником Сулеймана, более того, рабом, которого он же и освободил, но умел предвидеть все вопросы, которые задаст сначала шехзаде, а потом и султан Сулейман, предвосхитить все его желания.

Мать наставляла в делах семейных, помогала подобрать достойных наложниц, следила за порядком, обучала, не допускала ссор и каких-то столкновений в гареме.

Возможно, благодаря этим двум мудрым наставникам-помощникам Сулейман никогда не чувствовал горечи от удаленности отца, от его невнимания.

Султан Селим Явуз не слишком жаловал своих сыновей, относившись к ним настороженно. Неудивительно, ведь он сам был младшим сыном, сумевшим удалить всех соперников ради трона. Османской империи от того не хуже, но этот урок следовало запомнить. Сулейман запомнил: сыновья безопасны, пока малы и только учатся держать меч в руках.

Отец оставил сыну мало наказов, потому они на вес золота. Одним из таких негласных заветов было никогда не вмешиваться в дела гарема, это женское царство, мужчина, попытавшийся разобраться или предпочесть одну из женщин, непременно пропадет. Сам Селим Явуз никогда не отдавал предпочтение ни одной из жен, как бы те ни были красивы и даже умны. Женщина умна? Пусть использует свой ум против тех же женщин, самая умная пусть правит гаремом, но никогда Повелитель не должен ни приравнивать к себе ни одну, ни даже просто слишком приближать. Их дело рожать детей и ублажать своего хозяина, но влиять на султана и как-то вмешиваться в его дела наложницы не могут.

Сулейман нарушил эту заповедь отца, но ни разу не пожалел.

Совсем молоденькая Хуррем, презрев все правила, с любопытством расспрашивала его о государственных делах, этой необычной смешливой зеленоглазке было интересно устройство империи. Почему Повелитель, пусть даже начинающий, не насторожился, напротив, отвечал, что-то объяснял, рассуждал?.. Почему с ней, а не с не по годам мудрым Ибрагимом беседовал о своих планах? Нет, он не раскрывал тайн и не боялся выдать что-то секретное, Хуррем спрашивала, султан отвечал, объясняя ей, девчонке, а попутно и себе самому.

Эти беседы стали необходимостью не из-за какой-то особенной разумности Хуррем, они были нужны самому Сулейману не меньше, если не больше, чем необычной наложнице. У Сулеймана было его второе «я» – Ибрагим, об этом знали все. Многолетняя дружба, которая дорогого стоила, блестящий ум грека, возвысивший его из раба до великого визиря, дипломатические способности, умение думать на два шага вперед – все это делало Ибрагима рядом с молодым султаном незаменимым. Иногда казалось, что без мудрого совета друга, без его подсказки не обойтись.

Вот это и подкосило. Ибрагим всегда был на полшага впереди своего хозяина, сначала это казалось замечательным, ведь стоило Сулейману о чем-то подумать, чем-то озаботиться, а Ибрагим уже все предусмотрел, и ответ нашел, и подсказку знает, и договорился с кем нужно, и организовал. Удобно, легко.

Сначала нравилось, при столь толковом советчике, а потом и великом визире правление не выглядело сложным. Будь Сулейман менее умен, не желай он править сам, а не присутствовать на троне, лучше Ибрагима великого визиря не найти бы. Нет, султан вовсе не желал отбивать хлеб у своего советчика, но, даже сам того не сознавая, он стремился додуматься, понять, а не ждать подсказки или готового решения от Ибрагима.

Сулейман славился молчаливыми размышлениями, однако никто не подозревал, что были еще и объяснения. Давно подмечено, что лучше всего человек понимает то, что сумел объяснить другому. Кому султан мог объяснить то, с чем только начинал разбираться сам? У Ибрагима на все готов ответ, совет, предложение.

Но была зеленоглазка, любознательная, въедливая, страстно желавшая не только объятий по ночам, но и доверительной беседы, жаждавшая знаний. Хуррем на ступень, на десяток ступеней ниже, у нее не было не только готовых ответов или советов, у нее знаний не было. И случилось невероятное: султан объяснял любовнице устройство империи, основы своей и чужой внешней политики, расклад сил в Европе и попутно находил решения, которые мог бы подсказать Ибрагим.

Нет, разумный грек вовсе не перестал быть главным советчиком, но все чаще обнаруживал, что хозяин догадался, решил вопрос сам, без подсказки знает, как поступить.

Понял ли Ибрагим, что произошло? Едва ли. Разве мог разумный визирь догадаться, что, беседуя с любопытной наложницей, султан образовывал и себя заодно?

Даже в самом первом походе на Белград, в который ушел совсем скоро после того, как взял себе Хуррем, Сулейман делал невероятное – рассказывал ей в письмах не о соловьях и розах, а о том, каков Белград и что нужно сделать, чтобы навести в этих землях свой справедливый порядок. Она отвечала (!) со своей точки зрения, которая была простой, мол, я помню, что у нас было не так. И это «у нас» не сплетни из гарема, это неумелый рассказ о жизни в родном Рогатине, о недостатках правления, о бедах простых людей… У Хуррем была своя особая мудрость, она не боялась говорить откровенно и не воспринимала Сулеймана как хозяина, к которому нужно ползти от самой двери на коленях. Нет, равным не считала, знала свое место, но и пресмыкаться не желала.

Гордых наложниц полно, немало было и таких, что предпочли кожаный мешок и воды Босфора, но с ней иначе.

Любознательных у него еще не было, были умные, хитрые, ловкие, любопытные, но их интересы ограничивались гаремом, даже у валиде, которая была просто образцом мудрой женщины.

А потом произошло чудо: Хуррем не просто слушала, она тоже росла вместе с султаном, пусть всегда на ступеньку ниже, но уже не на десять, пусть всегда на шаг позади, но ведь не глупо в сторонке.

Когда Ибрагим это понял, только посмеялся: что может женщина вне гарема? Ничего. Она смогла, училась рассуждать, мыслить логически, предвидеть ходы противников, как в шахматах. Училась дипломатии. А еще искала свое место, не желая быть только матерью султанских детей.

Хуррем рожала детей – в следующем году Михримах и Абдуллу, потом Селима, Баязида и через несколько лет Джихангира. Пятерых за пять лет, и шестого чуть позже.

Сулейман больше никого не брал на ложе, постепенно его жизнь сосредоточилась на одной-единственной, что не могло не вызвать зависти к ней.

В одном Сулейман не мог (и не хотел) помочь Хуррем – в гаремных войнах. Эту заповедь Селима он соблюдал строго: гарем – место запретное даже для Повелителя, стоит один раз вмешаться в женские разборки, завязнешь, как в болоте, – по уши и навсегда.

Но пока была жива валиде Хафса Айше, она справлялась сама. Мудрейшая женщина сумела держать гарем даже тогда, когда тот стал не нужен, ведь у Повелителя теперь была одна женщина.

Сулейман видел, что мать больна, понимал, что долго не протянет, и с ужасом ждал этой минуты. Не только сыновья любовь заставляла переживать, но и опасения из-за последствий. Этот совет дала валиде, дала тайно, чтобы никто не воспротивился, чтобы не добавить ненужного противостояния и ненависти:

– Женись.

Сулейман даже не сразу понял:

– Жениться?

– Да, на Хуррем. Все равно она главная и единственная, никакая другая не сможет править гаремом. Я не люблю и никогда не любила Хуррем, но это лучший выход.

– Но султаны не женятся, тем более на освобожденных рабынях.

– Она не рабыня, ее не продавали, но дело не в том. Мой сын, вы уже столько раз нарушали запреты ради этой женщины, что еще одно нарушение, которое сделает невозможным бунт в гареме, вам простят.

– И поставить Хуррем во главе гарема?

– Да, она не тронет Махидевран, я знаю. И остальных не обидит.

Валиде дала еще один совет, удививший Сулеймана:

– Не допустите открытой вражды между Хуррем и Ибрагимом, они рядом не уживутся.

Да, Ибрагим и Хуррем уже противостояли друг дружке, но это султана лишь забавляло. Неужели все так серьезно?

Он привык доверять интуиции матери в том, что касалось взаимоотношений между людьми, возможно, она совсем не разбиралась в политике и еще меньше в античной философии, понятия не имела, кто такие Платон и Аристотель, но Хафса Айше была прекрасным психологом. Уж в том, как поладить со всеми и всех поставить на свое место, заставив считаться друг с другом, она была докой.

Но валиде не могла повлиять ни на Хуррем, ни на Ибрагима. Как оказалось, не мог и Сулейман. Распря между ними продолжалась. Хуррем и Ибрагим не сталкивались открыто, однако каждый порочил другого перед султаном.

Ибрагим просто презирал наложницу, совавшую нос не в свои дела, и не скрывал своего презрения. Как может женщина, не получившая никакого образования и ничего не видевшая вне стен гарема, рассуждать о мире, о жизни, о политике?! Именно это презрение визиря и сгубило, он мысли не допускал, что Хуррем способна с ним, таким всезнающим, мудрым, опытным, соперничать.

Борьба за власть по-семейному

Сыновья должны бы радовать, ведь они твое продолжение, твоя кровь, а приносят боль. Соперничество между Баязидом и Селимом началось, кажется, с тех пор, как они сделали свои первые шаги по земле, и никогда не закончится. Баязид на год младше, но всегда старался доказать, что не хуже брата.

Этого Сулейман не понимал никогда. Зачем, разве и без того не ясно, что Селим лентяй и сибарит? Шехзаде любит только себя и развлечения. Нет, еще свою Нурбану.

Два взрослых сына, а поговорить можно только с дочерью. Хорошо, что Михримах не менее умна, чем была ее мать Хуррем.

– Михримах, как матери удавалось сдерживать соперничество сыновей?

Дочь задумалась, потом тяжело вздохнула:

– Она не сдерживала, просто обещала Баязиду проклясть его, если поднимется против вас или брата. Материнское проклятье самое страшное, Баязид обещал при ее жизни не делать ни шагу.

– А отцовское разве легче?

Михримах тревожно вскинула на отца глаза:

– Вы готовы проклясть Баязида?

Он смутился, словно застигнутый за чем-то недостойным:

– Я просто пытаюсь понять, как можно обуздать твоего брата.

Михримах умна и чутка, она прекрасно поняла, что выразила желание Повелителя точно: он готов проклясть, если придется. А если не проклясть, то казнить, как казнил Мустафу.

Пыталась заводить разговор о том, что стоило бы отменить проклятый закон Фатиха, тогда шехзаде не будут так драться за власть, ведь этот закон повелевает получившему ее попросту уничтожить остальных. Сулейман хмурился:

– Твоя мать все время доказывала мне это же, но перед смертью наказала применить закон к посмевшему восстать сыну.

Михримах пыталась понять, как можно примирить людей в борьбе за власть, разобраться без смертей и кровопролития.

– Неужели власть всегда ссорит тех, в ком течет одна кровь? Тогда должна быть проклята сама власть.

Беседы были тяжелыми, подспудно султан понимал, что решать этот вопрос все равно придется, у него два сына, оба крепки физически, а он сам стареет и слабеет. Что будет, если сыновья сцепятся в борьбе за трон?

Не только говорить, думать об этом не хотелось, потому все чаще отмалчивался, Михримах чуткая, поняла, что, кроме воспоминаний о матери или вопросов строительства все новых и новых мечетей или медресе, с отцом говорить больше ни о чем не стоит. Не советовал вести беседы о власти и братьях и супруг Михримах великий визирь Рустем-паша. Изменить эти беседы могли только отношение отца к дочери, не больше. Повелитель для себя все решил, переубеждать его бесполезно.

Сулейман действительно все решил, хотя продолжал беседовать с улемами, желая получить фетхву – согласие высшего духовенства на самые жесткие действия против того из сыновей, который пойдет против его воли. Получил…

Улемы говорили правильные слова, которые не могли облегчить Сулейману задачу морального выбора.

– Это одна из самых страшных трагедий, когда между отцом и сыном, между братьями встает власть, Повелитель. Но так было всегда, как только власть появилась.

– Кого из сыновей выбрать? Как вообще можно выбирать из сыновей?

– Выбрать, Повелитель, можно, только если перестанете думать о них как о сыновьях, о своих сыновьях. Не сердцем – разумом нужно выбирать.

Он не говорил, что уже выбрал, не сердцем – разумом, давно выбрал. А улемы, понимая это, не спрашивали.

Понимали не только мудрые улемы, понимали многие, и многие же заинтересованные готовились к схватке.

При жизни Хуррем после валиде гарем не был всесильным, он совсем не влиял на Повелителя. А вот она сама влияла еще как. Иногда умела парой фраз направить мысли в нужное русло, одним словом вклиниться в его голову. Потом переводила разговор на другое, прекрасно зная, что брошенное слово, если оно услышано, точно зерно в земле, – обязательно прорастет.

Иногда разговоры бывали очень странными, ни с кем из наложниц он так не беседовал. Удивительно, Хуррем словно была ему ровней и одновременно послушной рабыней. Она никогда не переступала черту прилюдно, опускала глаза, приседала в поклоне ниже других, обращалась вежливо… Все это будто для того, чтобы стать особенно свободной наедине, когда он словно переставал быть Повелителем, становился просто влюбленным мужчиной. Никто из наложниц не догадывался о возможности вести себя именно так, а зря. Повелитель тоже желал быть просто мужчиной и даже послушным рабом своей возлюбленной.

– Я тоже вас предам… – притворно вздыхала Хуррем.

– Что?! Ты предашь?

– В тот час, когда умру. И в вашей воле поторопить это событие.

– Что ты еще придумала?

– Да, умру, если вы меня разлюбите.

– Ах, ты хитрая лиса! Я не разлюблю, ты же знаешь.

Совсем недавно Хуррем принялась бы в ответ на такие слова укорять в прошлых изменах, но теперь она умней, что укорять, если дело сделано? Начала ластиться:

– Никогда-никогда?

– Никогда.

Заглянула в глаза:

– И когда я стану старой и некрасивой?

– И тогда.

В глазах Хуррем заблестели вполне искренние слезы:

– И я буду любить вас до своей смерти, Повелитель.

– А если я умру раньше?

Она серьезно посмотрела в глаза:

– И тогда буду.

Так же тихо, исподволь она внушила Сулейману мысль допустить в комнату за решеткой, чтобы послушать, как проходят заседания Дивана. Сначала султан смотрел на Хуррем с изумлением:

– Зачем тебе?

– Интересно.

Провели тайно, кизляр-ага, которому при этом досталось, потому что пришлось убрать с дороги всех, но сделать это так, чтобы никто не догадался, в чем дело, злился. Эта сумасшедшая женщина готова перевернуть ради своей прихоти всю империю, а Повелитель идет у нее на поводу! Ведьма, не иначе!

Хуррем понравилось, не все, но было действительно интересно слушать, как обсуждают вопросы важные паши.

– Что же тебе больше всего понравилось?

– Когда говорили о торговле. Но они не правы.

– В чем?!

– Нельзя полагаться только на одну страну, Повелитель. Синьор Франжипани привез из Франции то, чего нет в Венеции, а в Австрии есть то, чего нет во Франции.

– К чему нам французские моды на платье?

– Разве в платье дело? Они умеют делать стекло и кареты, удобную мебель и даже короны.

– Ты хочешь корону?

Он даже сам не сразу понял, что вырвалось спонтанно, сказав, замер. Замерла на мгновение и Хуррем, потом быстро перевела разговор на другое. Корона… какая корона, если она рабыня?

Но сказанное слово означает мысль, а если она возникла однажды, то наверняка вернется.

– Пойдем со мной…

Вид у Сулеймана почти таинственный, что он задумал?

Хуррем глубоко вздохнула, кажется, Повелитель хочет показать что-то хорошее, глаза блестят. Но она не очень стремилась получить богатый подарок, куда важней его хорошее отношение, для нее даже возможность сидеть за решеткой, слушая нудные речи в Диване, важней богатого браслета.

Пошли во дворец, но отправились не в кабинет Повелителя, где он занимался своими ювелирными делами или сидел над картами (тоже любопытное занятие для Хуррем), и даже не в комнату, где проходили заседания Дивана (какое заседание ночью?), а в… тронный зал.

– Смотри, здесь я принимаю послов. Это мой трон.

Она осторожно оглядывалась, было любопытно и почему-то страшно, казалось, сейчас откуда-то вынырнут рослые евнухи, схватят и утащат. Но рядом был Повелитель, значит, можно не бояться. Властитель всего этого, всей империи, Тень Бога на Земле позволил ей войти в тронный зал и посмотреть, где он вершит судьбы мира.

– Садись…

– Я?!

– Ты же хочешь быть на троне?

Она хотела другое – закричать, что не ночью и тайно, а днем и при всех! Промолчала, осторожно устроившись на краешке. Но он и без крика понял, о чем Хуррем думает.

– Придет время, и ты сядешь на трон рядом со мной. Придет время.

Сдержала рвущийся вопрос: когда? Он прав: всему свое время.

Десять лет назад она была никем, рабыней, которую привели в гарем для услады всемогущего Повелителя. Возможной услады. За десять лет родила пятерых детей, стала любимой женой и вот приведена в тронный зал, пусть и тайно, посажена на престол, пока ночью, и получила обещание, что все будет и открыто, и днем.

Стараясь, чтобы Сулейман не услышал, прошептала:

– Ты прав, я буду сидеть на троне рядом с тобой! Обязательно буду! Дай срок.

Срок пришел, Хуррем села на трон не ночью, а днем и даже не рядом, а вместо. На малый трон, тот, на котором он принимал послов, но не в случае самых важных приемов. Она сама принимала послов, сама! Такого не только Топкапы, но и весь мир не видел.

Да, миру было ведомо, когда правили женщины, получившие власть по наследству или ставшие из принцесс царицами, а потом регентшами при малолетних детях. Но у Сулеймана иначе – бывший раб стал великим визирем, а бывшая рабыня – всесильной султаншей и правительницей.

Но он не пожалел, там, где не всегда могли справиться мужчины, умело действовала женщина. Она писала письма (конечно, не сама, с помощью секретарей, хорошо владевших языком и письмом) королям и королевам, принимала послов и одерживала победы там, где это трудно было бы сделать самым мудрым визирям.

Да, женщины в Европе сидели на тронах, правили из своих спален и даже писали книги и объявляли войны, но это были другие женщины, те, которые не знали стыда и которые своей доступностью никогда не привлекли бы внимание султана.

Или все же привлекли бы?

Он задавал себе такой вопрос и ответить на него не мог. Ревнивый мужчина, предпочитавший быть первым и единственным у любой женщины, которую держал в объятьях, Сулейман не мог представить себе, как можно желать ту, которую уже желал кто-то другой.

Хуррем пожелала учиться! Ей было мало знаний, полученных в школе наложниц Кафы, мало услышанного, вернее, подслушанного на заседаниях Дивана, она хотела знать то, что преподают сыновьям, знать о жизни вне не только гарема, но и Стамбула, всей Османской империи. Хотелось беседовать с Повелителем почти на равных!

И минуты для своих необычных просьб Хуррем находила удачные.

– Повелитель, – вывела Сулеймана из задумчивости Роксолана, – сегодня Мехмед расспрашивал меня о снеге и о других странах.

– Что ты ответила?

– Сказала, что есть такие земли, где снег лежит всю зиму. Но я хотела попросить вас…

– Слушаю.

Он знал, что не драгоценность попросит, не рабыню, не новый наряд, а какую-нибудь книгу или возможность отправиться с ним на лодке на ту сторону Босфора.

Не угадал, попросила другое:

– Я иногда завидую Мехмеду, ему так много рассказывают. А мне только Мария и то, что прочту в книгах сама. Но книги написаны давно. Хотелось бы знать о других странах не только то, что там зимой лежит снег, но и о жизни людей. А еще об истории Османов, о жизни в Стамбуле. Я живу здесь уже столько лет, но не представляю, что лежит за стенами гарема.

– Зачем тебе это?

– Повелитель, невозможно все время говорить о поэзии и соловьях в кустах роз. Я хочу быть интересной вам в любой беседе.

Сулейман рассмеялся:

– В любой не стоит, мало ли о чем говорят мужчины.

В ответ раздался ее серебристый смех:

– Да уж, не обо всем знать хочу, но о многом. Не только о Стамбуле, о европейских городах и государствах тоже. Мария рассказывала об итальянских городах, но она не везде была и многое забыла. Позвольте мне слушать французского посла, да и других тоже?

Что ж, это полезное стремление, пытливый ум Хуррем может приметить то, что пропустит искушенный разум Ибрагима. Конечно, это не так просто осуществить, потому что Сулейман не мог допустить к Хуррем кого угодно, но придумать можно.

Сулейман вспомнил о занятном французе Жане Франжипани, с которым Хуррем разговаривала так свободно. Вот такого болтуна, который, кажется, не станет развращать его любимую, пожалуй, можно пригласить. Купцов и разумных иностранцев в Стамбуле много, нужно только быть уверенным, что приглашенный для Хуррем учитель не будет на нее слишком сильно влиять.

– Я подумаю.

Он решил, что для начала сам будет присутствовать при таких беседах. А еще, что не стоит привлекать к этому Ибрагима. Тогда кого? Вопрос не из легких.

Можно было смело сказать, что таких наложниц у него еще не было, и не только у Сулеймана, вообще в гареме. Или были, но все прежние султаны старательно скрывали, чтобы не развращать остальных обитательниц гарема?

Эта мысль подсказала Сулейману пожелание:

– Только чтобы никто в гареме об этом не знал, иначе и занятий не будет.

Скорее всего, ничего из этого и не вышло бы, не определи Сулейман в начальные учителя своей Хуррем Бирги Атауллу Эфенди, который занимался и с Мехмедом тоже. Конечно, для Атауллы главным было религиозное просвещение необычной ученицы, и Роксолана, страстно желавшая несколько иных знаний, прежде всего о жизни людей за пределами Врат Блаженства, чуть приуныла. Она внимательно слушала рассказы о шиитских святых, о пророках, их словах и деяниях и ломала голову над тем, как объяснить султану, что это все не то.

Все разрешилось неожиданно просто: однажды Мехмед в присутствии матери стал повторять рассказ Атауллы Эфенди, который сама Роксолана слышала только что. Заметив, что мать рассеянна, шехзаде привлек ее внимание, на что Роксолана невольно откликнулась:

– Я знаю об этом.

– Откуда, ведь эту историю рассказывает только Атаулла Эфенди?

Отговориться удалось, но Сулейман понял, что, если хочет скрыть обучение Хуррем, нужно искать другого учителя.

Роксолана воспользовалась случаем и попросила подыскать путешественника. Удалось, нашелся еврей, который после изгнания семьи из Испании поневоле жил во многих городах и много знал. Он не подозревал, кого именно обучает, вернее, кому рассказывает о Европе. Роксолана, сидевшая за ажурной решеткой, задавала бесконечные вопросы, но кому принадлежит звонкий, словно звук серебряного колокольчика, голос и смех, Иосиф не догадывался.

Немного позже, когда стало ясно, что переговариваться только из-за решетки нелепо, Иосифа заменила не менее знающая женщина, его теща Грасия, которая быстро уловила то, чего не смог понять многомудрый зять, и использовала свои знания на пользу не только Хасеки, но и своим единоверцам. Пришло время, когда более влиятельной иудейки в Османской империи уже не было, хотя Грасия никогда не пыталась склонить султаншу к своей вере или использовать влияние во вред кому-либо, кроме венецианцев и испанцев, изгнавших иудеев из насиженных мест в своих странах. Однако это не мешало ей просвещать венценосную ученицу во многих вопросах, не имевших никакого отношения к давним обидам или религии.

Позже послы и купцы европейских стран поражались тому, как свободно владеет языками Хасеки Хуррем и как много знает о жизни современной ей Европы. Это и впрямь было удивительно, ведь даже послы Османской империи чаще всего черпали знания из книг античных авторов и мало представляли себе европейские реалии. Любопытство Роксоланы помогло ей быть в курсе жизни не только Стамбула, но и далеких от Османской империи стран.

Хуррем родила сына тогда, когда уже казалось, детей больше не будет. Их и без того рождено пятеро, Абдулла умер, но не по вине матери или нянек, виновата частая страшная гостья Стамбула – эпидемия. Четверо остальных – Мехмед, Михримах, Селим и Баязид – росли достаточно крепкими.

Она носила этого ребенка гордо. Остальные обитательницы гарема смотрели кто с завистью, кто с удивлением, а кто и со злобой. Но на сей раз Роксолана почему-то не боялась дурного глаза, а зря…

Роды были стремительными, посреди дня вдруг скрутила сильная боль в низу живота и в пояснице. Уже знавшая, что это такое, она ахнула, присела, позвала свою служанку Гекче:

– Беги за Зейнаб и скажи, чтобы принесли горячей воды.

Знахарка Зейнаб, с утра отправившаяся за травами подальше от пыльного грязного города, прийти не успела, и воды-то едва смогли согреть, малыш спешил из материнской утробы так, словно проспал свое обязательное появление и теперь наверстывал упущенное. Ни схваток, ни даже потуг словно и не было.

Стремительные роды привели к тому, что принимать ребенка пришлось гаремной повитухе, которая по-настоящему испугалась, запричитала так, словно это она, а не Роксолана рожала.

Тогда и была допущена ошибка. То ли дитя приняли на руки неправильно, то ли повернули не так, то ли еще что, но даже привязанный к дощечке малыш (как делали обычно, чтобы не дышал в первые минуты глубоко и спина была ровной) выглядел странно. Зейнаб, увидев результат деятельности повитухи, пришла в ужас, подняла крик и заставила малыша перевязать, но было поздно, его спинка навсегда осталась кривой.

Нет, горба, как потом утверждали многие, не было, мальчик, названный Джихангиром, просто остался перекошенным – одно плечо выше другого. Но это не позволило ему ни сесть на коня, ни вообще жить, как живут остальные.

Уже с первых дней стало ясно, что Джихангир обречен быть калекой, за спиной Роксоланы слышалось перешептывание, мол, лучше бы его сразу Аллах забрал, но ребенок выжил. Роксолана взъярилась:

– Он еще будет умней вас всех!

Ее и дитя жалели, качали головами, смотрели с сочувствием, но недолго. Роксолана не желала признавать ребенка калекой, а себя несчастной, потому и жалость быстро сошла на нет. Внутри больших темных глаз мальчика всегда таилась боль и грусть, он словно даже в младенчестве понимал свою злую судьбу, знал, что не такой, как остальные, что никогда не будет ни ловким, ни сильным, ни таким удачливым.

Но страшная беда Джихангира обернулась для него удачей, Сулейман предпочитал этого калечного сына остальным. Любил и оберегал Мехмеда, считая его самым достойным из сыновей стать наследником престола, любил старшего Мустафу, обожал беспокойную Михримах, много возился с Селимом и Баязидом, но больше всего времени и душевных сил уделял калеке Джихангиру. Сначала просто потому, что болен, потом привык, воспитал его ум так, как считал нужным сам, отцу и сыну было интересно беседовать, они стали единомышленниками. Но все прекрасно понимали, что даже огромной отцовской любовью Сулейман не сможет восполнить недостаток нормальной жизни сыну, не может выпрямить его спину и заставить окружающих забыть о кривой спине принца.

Для Роксоланы это был сильный удар, она проклинала день, когда решила родить еще одного ребенка. Но как бы ни болело материнское сердце, не любить своего калечного сына Роксолана не могла, хотя возилась с ним не столько, сколько возился отец.

Хотелось закрыться ото всех, пересидеть, перестрадать свое горе, но вокруг шумел гарем, который так и ждал, чтобы всласть полюбоваться на ее беду, ее отчаянье, и Роксолана не показала слез, ходила с гордо поднятой головой, словно родила самого красивого принца во всей империи. Так и было, мальчик красив, только вот кривобок. Гарем – жестокое место, где страдания невозможны, потому что это признак слабости, которую допускать нельзя, тем более ей.

Время лечит все, конечно, никакое время спинку Джихангира не выпрямило, но приглушило горе матери, притупило его, заставило свернуться клубочком внутри. Беда одного человека – это все же беда его и близких к нему людей, остальные продолжали жить своей жизнью.

Роксолана дала себе слово больше не рожать. Шестеро детей, четверо из них живы и здоровы, Абдулла умер от чумы, Джихангир изуродован. Достаточно. Сулейман не возражал.

– Повелитель, вы снова в поход?

Хуррем с трудом приходила в себя от горя из-за рождения больного сына. Чтобы как-то вытащить ее из этого состояния, Сулейман вдруг пригласил:

– Хочешь со мной?

Роксолана не поверила своим ушам.

– А можно?!

– Не до конца, но часть пути можно.

– Когда?

Он улыбнулся:

– Скоро.

– А детей?

– И гарем? Как только император Карл и его воины узнают, что со мной весь гарем, война будет закончена.

– Испугается? – Роксолана понимала, что Сулейман шутит, и постаралась шутку поддержать. Тот покачал головой:

– Не угадала, оставят Вену и бросятся штурмовать гарем. Нет, детей не бери.

– Но Джихангир совсем маленький… Я еще кормлю его.

– Хорошо, только Джихангира. И только до Эдирны.

Роксолана возражать не стала, но не потому, что отступила, просто решила, что сумеет уговорить султана изменить решение. Лучше сначала согласиться и постепенно убедить в своем. Тайно приказала собирать всех детей, забыв, что в гареме тайн не бывает.

Султану немедленно донесли о самоволии Хасеки, он приказал привести ее к себе.

– Ты не желаешь ехать со мной?

– Очень хочу, Повелитель!

– Тогда почему поступаешь не так, как сказано?

Роксолана, уже понявшая, что он имеет в виду, потупила голову:

– Я надеялась, что вы передумаете. Мехмед был бы так рад…

– Мехмеда и Селима я не взял бы ни в коем случае. Они уже прошли обрезание, имеют право участвовать в походе рядом со мной, ты хоть понимаешь, что это значит? Только Джихангир, если вообще хочешь ехать.

– Да, Повелитель.

– Ты не обещала сыновьям взять их с собой?

– Нет.

– Хорошо, чтобы не было обид.

Стамбул возмутился, не говоря уже о гареме: эта колдунья даже в поход с султаном отправилась! Чего же ждать от таких походов? Все словно забыли, что во время последнего, неудачного, на Вену Хуррем сидела дома в гареме, а когда-то султаны всюду возили с собой жен и наложниц.

В гареме зря страдали, Роксолане не удалось уехать дальше Эдирны, все же для маленького больного Джихангира такое путешествие было слишком тяжелым. Да и у самой Роксоланы сердце изболелось за остальных малышей, оставленных дома.

Еще когда султан только собирался в поход, к нему со слезами на глазах пришел Мехмед. Мальчик очень старался, чтобы эти невольные слезы обиды не заметил никто, он держался до самой отцовской комнаты, степенно пожелал Повелителю успеха в предстоящем походе, сказал, что не сомневается в блестящей победе… Но когда разговор зашел о главном – кто именно идет в поход с султаном, – Мехмед не выдержал, все же ему шел только одиннадцатый год…

Губы и голос предательски дрогнули:

– Отец, позвольте и мне поехать с вами. Я хорошо держусь в седле и не создам вам лишних хлопот.

Сулейман оценил выдержку ребенка, посадил рядом с собой на диван, показал большую карту, лежащую на столе:

– Посмотри, Мехмед. Стамбул вот здесь. Мы идем сюда, здесь нас ждет король Фердинанд вместе со своим братом королем Испании. Где мы с ними встретимся, никто не знает, но не в этом дело. Видишь, как это далеко от Стамбула? Мустафа вот здесь. Он пока в Конье, это тоже не близко. Остальные братья совсем маленькие. Я намерен оставить тебя дома.

– Править?! – невольно ахнул мальчик.

– Править? Нет, пока рано, но как наследника престола. Пока меня не будет, вы с Мустафой будете олицетворять мою власть – он на юге, ты в столице. Ты меня понял?

– Да, – прошептал Мехмед, хотя не понял ничего. Отец это уловил и серьезно продолжил:

– Мехмед, когда умер твой дед, а мой отец султан Селим, я находился в Манисе, и в Стамбуле никого не было. Две недели, пока из Чорлу до Манисы доскакал гонец, пока я получил известие и примчался в Стамбул, империя была без власти. Даже если ты пока ничего не можешь, потому что мал, ты наследник, и твое присутствие в Стамбуле является залогом крепкой власти султана. Теперь понял?

– Теперь да.

Сулейман чуть улыбнулся, заметив, как приосанился малыш. Оказаться на десятом году жизни залогом крепкой власти в Османской империи чего-то стоило. Вообще-то, султан не собирался говорить всего этого сыну, он сам только сейчас задумался о том, что оставляет (и не в первый раз) свою столицу во власти случая. Конечно, его власть в империи крепка, так крепка, что и беспокоиться не стоит. Пока не стоит…

– Мехмед, но я не желаю, чтобы этот разговор стал поводом для пересудов. Ты все понял и не станешь болтать об этом в гареме и даже со своими наставниками.

– И даже учителю Бирги Атаулле не говорить?

– Лучше никому. Учись, каждое наше слово должно быть много раз взвешено, прежде чем будет произнесено. Не потому что оно умно или нет, а потому что от этого слова многое зависит. Тот, кто ответственен за многих людей, не имеет права говорить лишнего.

Мальчик молча кивнул. Он вдруг почувствовал такой груз ответственности, что немного испугался.

Сулейман собрался успокоить сына, но тот опередил:

– Я никому ничего не скажу, отец. – И тут же не выдержал. – А мама знает?

– Мама возьмет с собой только Джихангира и поедет лишь до Эдирны, мы так договорились. С тобой остаются младшие братья и сестра. Справишься?

Мехмед серьезно кивнул:

– Да, Повелитель.

С чем именно справится, поинтересоваться даже в голову не пришло, но ребенок твердо знал, что оправдает доверие отца, в чем бы то ни состояло.

– Я знал, что младших можно оставить на твое попечение.

Сулейман старательно сдерживал улыбку, представляя, как примется воспитывать малышей Мехмед, стоит только отцу покинуть Стамбул. Селиму не слишком хорошо давался итальянский, а Баязид не очень любил вычисления. Теперь можно не сомневаться, что к концу похода количество слов, выученных Селимом, увеличится вдвое, а Баязид перестанет, наконец, загибать пальцы, считая до десяти. Облеченный отцовским доверием Мехмед вымуштрует их так, чтобы было не стыдно показать султану. Только вот как быть с Михримах? Сестра вовсе не считала Мехмеда ни старшим (разница между ними не так уж велика), ни более умным, к тому же учились они вместе, такую не воспитаешь.

Роксолана, выслушав рассказ сначала сына, который не вытерпел и поведал матери (отец ведь так и не запретил этого делать) потрясающую новость о своей ответственности и поручении Повелителя, а потом самого султана, быстро нашла выход:

– Сулейман, позволь, я сама дам поручение Михримах? Валиде больна, я поручу ей заботиться о бабушке. Пока нас не будет.

– Только скажи, чтобы слушалась хезнедар-уста, не то она устроит переделки в гареме, вернешься и не узнаешь.

Михримах пришла от поручения в восторг, ей ничуть не хотелось отправляться куда-то с матерью и отцом, тем более братья оставались дома. А вот приглядывать за бабушкой и гаремом… Наблюдая, как буквально раздувается от важности девятилетняя Михримах, Роксолана тихонько посмеивалась.

– Михримах, но все это время ни ты, ни братья не должны бросать занятия. Пожалуйста, не забудь об уроках с Марией, чтобы не оказалось, что братья были заняты с Бирги Атауллой Эфенди делом, а ты просто болтала с наложницами.

– Конечно, нет!

Вот теперь можно не сомневаться, что и Мария будет занята по горло.

– Мама, а можно мне учиться играть на скрипке, как тетя Хатидже?

Едва ли Роксолане могло понравиться такое стремление, поскольку скрипка у нее неразделима с образом Ибрагима-паши, но мать решила разрешить:

– Если Хатидже-султан согласится учить тебя.

– Но разве играть умеет только тетя Хатидже?

– А кто еще?

– У кальфы Мириам есть рабыня-белошвейка, она умеет.

– Только под присмотром Марии!

Сулейман смеялся:

– Детей пристроили к делу, можно и на Карла отправляться.

Карлом он звал императора только за закрытыми дверьми, прилюдно старался не упоминать никак, а его брата Фердинанда демонстративно звал королем Австрии.

– Не сомневаюсь, что вы разобьете его, как венгров под Мохачем. И мы возьмем Вену.

Сулейман чуть приподнял бровь:

– Уж не надеешься ли ты следовать со мной до Вены? Нет, Хуррем, только до Эдирне, не дальше.

Противиться бесполезно, Роксолана прикусила язычок.

И вот они уже ехали на север.

Дорога до Эдирне наезжена и укатана хорошо, это имперский путь, здесь султаны ездили довольно часто. Но в дорожной повозке, да еще с больным ребенком, все равно тяжело. Как ни старались не трясти, без этого не обходилось, и несчастному малышу становилось все хуже. Роксолана нашла способ борьбы с дорожной тряской – давала Джихангиру грудь и держала все время на весу. Мальчик успокаивался, зато руки у матери к вечеру просто отваливались от напряжения.

Роксолана понимала, насколько прав Сулейман: ехать с Джихангиром дальше означало погубить малыша.

В Эдирне остановились на неделю. Закончилось лето, все цвело и благоухало, природа не признавала никаких походов, ей все равно, каждый лист, каждый цветок тянулся к свету, старался успеть прожить свою такую короткую жизнь, пчелы спешили собрать дань с ярких цветов, птицы и звери – вывести потомство. Только люди, вооруженные до зубов и злые, отправились далеко от своих домов и полей, чтобы не давать новую жизнь, а убивать.

Роксолана плакала, она никогда раньше не сопровождала Сулеймана, не слышала бряцанья такого количества оружия, ржания стольких лошадей, грубого смеха воинственно настроенных людей. Женщина вдруг осознала, что вовсе не развлекаться отправлялся в походы ее любимый человек. Даже если он лично не бросится наперерез врагу с саблей в руках, то среди такого количества вооруженных людей конь может понести, вздыбиться, чего-то испугавшись… А это всегда беда…

Сулейман долго не мог взять в толк, о какой опасности ведет речь Хуррем:

– Что тебя так пугает? Правители государств крайне редко погибают в битвах, если только лично не лезут в болота, как король Венгрии. Обещаю не лезть.

– Но во время осады из-за крепостных стен Вены тоже будут стрелять из пушек.

– Я не стою там, где могут падать пушечные ядра. Поверь, на охоте куда опасней.

Роксолана всхлипнула:

– Теперь я буду бояться каждый раз, как вы поедете на охоту.

Сулейман смеялся от души:

– Я не муфтий, чтобы сиднем сидеть в мечети, я султан и с детства приучен к седлу и оружию. Пора приучать и сыновей.

– Нет!

– Что «нет», Хуррем?

Она постаралась, чтобы ответ прозвучал как можно мягче:

– Для походов достаточно Мустафы.

Сулейман прищурил глаза в задумчивости:

– Нет, Мехмеда пора брать с собой и на охоту, и в походы. – Усмехнулся в ответ на умоляющее выражение лица Роксоланы. – Султан должен быть уважаем в войске, иначе долго не сможет править. Думаешь, валиде не боялась отпускать меня на охоту или далеко от дома? Это участь всех шехзаде и их матерей. Всех достойных юношей и тех женщин, что дали им жизнь.

Что она могла ответить? Только сокрушенно вздохнула. Как-то слишком быстро пришло время, когда крошка Мехмед превратился в пусть пока тоненького и застенчивого, но подростка. У него длинные, как у отца, руки и ноги, зеленые материнские глаза над орлиным отцовским носом. Мехмед быстр умом, у шехзаде хорошая память, прекрасные манеры (и откуда взялось?), приятный голос, который еще по-мальчишечьи неустойчив, хорошая осанка, много достоинств, которые обещают успехи в будущем, хотя он не так красив, как темноглазый, яркий Мустафа, и не так любим янычарами, которые когда-то отдали свои сердца старшему сыну султана.

Но янычары еще не все войско, к тому же за время отсутствия они стали забывать старшего шехзаде, соглашаясь, что второй сын тоже хорош. Вот если б только не был сыном этой колдуньи…

А «эта колдунья», воочию наблюдая за походной жизнью, впервые серьезно задумалась над судьбой старшего сына. Уже видно, что Сулейман выделяет умного, способного Мехмеда, но ведь первый наследник Мустафа, он уже взрослый, случись что с отцом, станет султаном и… Этого «и» она боялась, как огня. Закон Фатиха никто не отменял.

Единственная защита – Сулейман, но совсем скоро он отправится дальше, оставив их с Джихангиром в Эдирне, а дома в Стамбуле еще четверо без нее беззащитных. И только Михримах может надеяться остаться в живых, если к власти придет Мустафа.

Вопреки своей воле Роксолана ненавидела не сделавшего ей ничего плохого Мустафу. Ненавидела просто потому, что он не ее сын, что он угроза жизни ее детей. Если раньше это была просто ревнивая нелюбовь из-за первородства шехзаде Мустафы, то теперь она стремительно перерастала в ненависть, и бороться со страшным чувством не получалось.

– Повелитель, можно я вызову из Стамбула детей и мы подождем вас здесь?

Сулейман смотрел на нее настороженно:

– Чего ты так боишься?

– Судьбы.

– Ее бояться бесполезно. Что должно случиться, произойдет все равно. Живи, как живешь, старайся сделать как можно больше полезного, выполни свое предназначение, и судьба тебя не обидит.

Последняя ночь перед разлукой, стоило ли говорить о предназначении, вообще о чем-либо, кроме любви, кроме того, о чем с раннего утра до позднего вечера щебетали птицы, пело все вокруг?

Роксолана выбросила из головы все, кроме своего чувства к Сулейману, отдалась во власть его губ, его рук, его сильного тела. Запомнить так крепко, чтобы и на расстоянии чувствовать его руки, помнить не просто голос, а шепот, дыхание, даже когда он дышит во сне… Растаять, раствориться в нем, слиться, чтобы, и уехав, не смог забыть, освободиться…

Но Сулейман и не желал забывать, не мыслил освобождаться. Он любил с каждым днем, с каждым мигом все сильней. Есть женщины красивей? Какая ерунда! Разве красота только в чертах лица и стройности тела? Разве большие зеленые глаза могут быть такими выразительными, а слезы в них столь дорогими? Наверное, для других да, но не для него.

– Что это? – замирая в его руках, спрашивала Роксолана.

Сулейман отвечал:

– Любовь.

Еще одного боялась Хуррем, когда он уходил в походы. Ее не было рядом, зато был Ибрагим-паша.

Сам Ибрагим смотрел на султаншу свысока, не считая нужным даже замечать ее влияния на султана, видел только свое. У Хуррем дети, возможно поэтому Повелитель столь внимателен и уделяет столько времени султанше. Кроме того, невозможность для султана заниматься только делами вполне устраивала великого визиря: чем меньше контролировал дела империи Повелитель, тем больше хозяйничал визирь.

Ибрагим задолго до появления в жизни Сулеймана Хуррем приучил того, что успевает все предусмотреть, продумать и придумать. Шехзаде, а ныне султану оставалось только следовать советам мудрого друга.

Ибрагим-паша не видел (или не желал видеть?), что Сулейман давным-давно все решает сам, если и нуждается в долгих беседах с ним, то только по привычке или потому, что, обсуждая что-то с другим, легче объяснить все самому себе. Вот этого давний друг султана не замечал, все казалось, если Сулейман обсуждает, значит, советуется, больше того – выполняет данные ему разумным визирем советы. Да, у любого самого никчемного правителя может быть умный визирь, который, собственно, и управляет империей. Сулейман правитель разумный, тем умней у него визирь. Понимание, что он – умный визирь у умного правителя, добавляло Ибрагиму уважения к себе, повышало его самомнение.

Если бы нашелся человек, который смог указать на его ошибку… Но ни отца, ни брата рядом уже не было, Ибрагим не простил им ни Мухсине, ни критики собственного поведения. Попытка брата советовать не брать на себя слишком много и не возноситься выше собственной головы привела к тому, что их пути разошлись, Ибрагим не слишком жаловал критику, действительно считая себя выше остальных.

У него были на то основания: кто еще из рабов сумел не просто так высоко подняться, но стать вторым «я» правителя мощнейшего государства? Но Ибрагима убеждало в собственной значимости не то, что он стал советчиком Сулеймана, а то, к чему эти советы приводили, какие давали результаты.

Разве не визирь советовал построить новый, более мощный флот и использовать способности и знания Пири-Реиса? Да, это Ибрагим вовремя заметил картографа, привлек его на службу. И карту Педру Рейнела, позволяющую читать розу ветров Средиземного моря, как свою ладонь, тоже он раздобыл. Много заплатил продажному португальцу, собственную голову подставил тогда венецианцам, которые могли предать, но рискнул. Зато теперь привлеченный им же пират Барбаросса (пусть другие зовут его адмиралом) мог учитывать то, как хозяйничают злые ветры у африканского побережья, а ветры там сильные и способны натворить бед…

Разве не он осознал важность владений на побережье Красного моря и соединения этого моря с Нилом?

Ибрагим мог бы многое, очень многое поставить себе в заслугу, что и делал, все больше убеждаясь (или убеждая сам себя), что без него, Ибрагима-паргалы, султан Сулейман не только не был бы Тенью Аллаха на Земле, но и сам обладал какой-то тенью. День за днем, шаг за шагом утверждаясь в собственной власти над огромной империей и над самим султаном, Ибрагим все больше терял чувство реальности. Казалось, не он при Сулеймане, а Сулейман при нем.

Потере чувства реальности очень способствовали иностранные купцы и послы, умница Ибрагим перестал замечать, что они-то поют осанну ради собственной выгоды, а не ради дела. Лесть, особенно тонкую и умную, уловить трудней всего, а если она изо дня в день, из года в год льется в уши, подтверждается богатыми дарами, поклонением, просьбами о помощи, заверениями во всемогуществе?.. Ибрагим-паша живой человек, весьма амбициозный, с огромным самомнением. Для такой самоуверенности основания были, когда Гритти напоминал Ибрагиму-паше, что султаны не держат визирей подолгу и участь свергнутых может быть незавидной, тот только смеялся в ответ:

– Этот турок дал слово, что не сбросит меня без повода, а он свое слово держит. К тому же я нужен султану, куда он без меня денется, небось даже не вспомнит, что делать в течение дня должен.

Самоуверенность и самомнение подвели Ибрагима: он не заметил, что та, которую он считал просто очередной наложницей, росла день ото дня, что она училась, схватывая все на лету, и уже вовсю применяла свои знания.

Однажды любопытство Хуррем едва не привело Ибрагима к катастрофе.

Сулейман и сам не мог бы объяснить, почему сказал Роксолане о визите де Шеппере и о том, что его будет принимать Ибрагим-паша.

– Как бы мне хотелось взглянуть хоть одним глазком…

Не будь этой просьбы, вряд ли сам султан отправился бы слушать из-за решетки переговоры визиря с посланником императора. Но настроение было прекрасным, он согласно кивнул:

– Пойдем, только набрось накидку плотней.

Палата приемов сразу позади Ворот Блаженства, потому далеко пробираться не нужно, решетка там достаточно плотная, чтобы все слышать, но быть невидимым для тех, кто внутри. К тому времени, когда Сулейман и Роксолана осторожно пробрались к самой решетке, Ибрагим-паша уже сделал внушение Корнелиусу по поводу «неправильного» поведения его императора и того, что Карл посмел присваивать себе некоторые титулы, принадлежащие султану.

Сулейман, слушая окончание этого урока, посмеивался в усы. Корнелиус и его сопровождающие терпеливо внимали и кивали в знак согласия (интересно, с чем?). Ибрагим-паша долго корил собеседников за обиды, чинимые императором Карлом сторонникам Мартина Лютера, а еще французского короля Франциска, искренне советуя вернуть бедолаге все отнятое в последних войнах и помириться с ним.

Роксолана едва не начала зевать, да и сам Сулейман тоже. Но тут разговор перешел на внутренние дела Османской империи, и стало куда интересней. Сначала де Шеппере делал комплименты Ибрагиму-паше, и Сулейман снова прятал улыбку в усы. Любит визирь лесть, ох, любит! Сколько бы ни твердили, что лесть до добра не доводит, Ибрагим-паша неисправим.

Еще чуть, и они с Роксоланой просто ушли бы, пробираясь все так же на цыпочках, чтобы не шуметь, как вдруг…

– Верно, империей управляю я… мой господин не возражает против этого…

Сулейман, замерев, слушал все эти «все делается по моему желанию», «ведение войны, заключение мира, казна – все в моих руках…», «султан поступает согласно моим советам» и так далее. Роксолана даже испугалась, потому что Повелитель, и без того отличавшийся бледностью, просто побелел, только желваки ходуном ходили. Но когда она попыталась позвать Сулеймана прочь, высказывая тревогу, тот жестом остановил.

Ибрагим-паша откровенно объяснял послам, кто хозяин огромной империи и почему переговоры ведет он, а не султан. Сулейман чувствовал себя так, словно, открыв клетку с соловьем, вдруг обнаружил в ней гиену или крокодила. Он не мог просто прекратить эти хвастливые речи своего визиря, не выдав собственного присутствия за решеткой, но и слушать дальше тоже не мог.

С трудом справившись с желанием позвать стражу и расправиться с визирем, Сулейман на мгновение прикрыл глаза, а когда открыл, то встретился взглядом с… Луиджи Гритти, который присутствовал на встрече. Гритти почувствовал опасность лучше Ибрагима, перевел глаза на решетку, заметил за ней движение и…

Султан отпрянул от решетки и сделал знак Роксолане следовать прочь. Когда отошли, вдруг стиснул руку:

– О том, что слышала, молчи, никому ни слова!

– Да, Повелитель.

Он шагал впереди своими большими шагами, стараясь не выдавать захлестывавшую ярость, забыв о том, что Роксолана почти бежит следом, даже не обернулся, когда она скользнула следом за евнухом к себе, не до нее.

Но и самой Роксолане ни до чего, потрясенная услышанным, еще не вполне осознавшая произошедшее, женщина нуждалась в одиночестве, в осмыслении. Отправила прочь служанок, кивком позвала только Марию, ушла в дальний кешк…

Сидела, закутавшись от холода в меховую накидку, и думала. Нет, для Роксоланы не было новостью самомнение Ибрагима-паши, любому в окружении Повелителя известно, что грек мнит себя, а не султана правителем империи. Ее поразила реакция самого Сулеймана. Неужели султан не подозревал о самоуверенности друга? Неужели не замечал, что Ибрагим-паша выпячивает себя, особенно перед иностранцами? Неужели не знал о его хвастовстве и ячестве?

Если не догадывался, то плохо, значит, слеп Повелитель, а слепого обмануть легко.

Она ошибалась – не желал замечать, словно нарочно закрывал глаза на все, что касалось Ибрагима, и обмануть легче не слепого, а того, кто желает быть обманутым. Сулейман желал…

Сулейман отправился в сад наблюдать за морскими просторами, как делал часто, а в действительности, чтобы подумать над поведением Ибрагима-паши.

Что произошло, упала пелена с глаз? Раньше не подозревал, что Ибрагим себя мнит правителем, а его просто пешкой на троне? Не догадывался, что послы несут подарки визирю и его просят об одолжении? Что Ибрагим распоряжается слишком многим и решает многие вопросы сам, без ведома султана?

Нет, все знал и все понимал. Просто за много лет привык мыслить с Ибрагимом похоже, свои решения только подтверждать его доводами, привык пользоваться его знаниями и ловкостью. А еще… Сулейман не очень любил внешний блеск и мишуру публичности. Праздники – это хорошо, но иногда султан даже завидовал женщинам, которые могут сидеть за занавесом и не обязаны красоваться на коне или на троне. Сулейману куда больше нравились размышления в тиши своих покоев или в саду, создание украшений, чтение книг, стихосложение… И куда меньше торжественные приемы с множеством ритуальных действий, громкой музыкой и обязательным шумом. Понимал, что как правитель обязан выполнять все эти ритуалы, что блеск империи прежде всего воспринимают через его блеск, но понимать и любить не одно и то же.

Для блестящих приемов и хитрых разговоров с послами был Ибрагим-паша. Но оказалось, что визирь пошел дальше, ему подали кисть руки, а он готов отхватить всю ее по плечо.

Сулейман был умен, очень умен, как и скрытен. А еще честен с собой. Он сознавал, что Ибрагим не преувеличил, сказал послам правду – султан действительно поступал по его подсказке, отдал в руки визиря так много, что правил, по сути, он. Но одно дело получить власть и пользоваться ею, совсем иное – возвестить об этом на весь мир. То, что сегодня услышали послы, завтра станет известно всей Европе. Там мало кто понимает, что Сулейману достаточно сделать всего одно движение, сказать одно слово, и участь самого разумного и могущественного визиря будет решена, что не султан в его руках, а сам Ибрагим в руках Сулеймана – просто игрушка, жизнь которой немного стоит.

За Ибрагимом не стоит янычарский корпус или армия, способная сбросить самого султана за обиду, учиненную визирю. Ибрагима не поддержит армия, если он решит пойти против своего владетеля. Вся мощь Ибрагима в его дружбе с султаном, в доверии Повелителя, в их многолетней привычке советоваться. Лишись визирь этого доверия, в одночасье потеряет все остальное.

О чем же Сулейман размышлял?

Он мог уничтожить Ибрагима, не вызвав недовольства окружающих, визиря любили еще меньше, чем Хуррем. Иностранные купцы и послы быстро нашли бы себе другой объект для лести и подарков. Остальные паши вздохнули бы с облегчением, янычары обрадовались, а Хатидже не стала надевать траур навечно.

И все-таки султан понимал, что не сделает этого. Ибрагим стал единомышленником так давно, они столько пережили, передумали вместе, столько приняли решений, стали братьями по духу. Такое не предается и не вычеркивается одним движением руки. Они братья пусть не по крови, но по духу, неважно, что один султан, а другой визирь…

Но вот что оказалось важно. Ибрагим, пользовавшийся неограниченной властью с согласия Сулеймана, вдруг решил, что обладает этой властью сам и способен обойтись без своего благодетеля. На мгновение Сулейману стало даже смешно, что было бы, оставь он Ибрагима на съедение его врагам? Растерзали бы быстрей, чем голодные львы добычу. Неужели грек не понимал свою зависимость от турка? Понимал, но решил, что может держать султана в руках, водить, как куклу на ниточках, как евнухи львов на поводках.

Проблема была в том, что Сулейман не представлял никого рядом с собой на месте Ибрагима-паши.

Так что же, всю жизнь ходить у него на поводке и слушать, как визирь хвастает перед послами, что султан у него в руках?

Внутри росла ярость, от которой становилось страшно. Его дед султан Баязид сменил двадцать девять визирей, отправив многих в руки палачей, отец султан Селим Явуз за восемь лет сменил шестерых, троих из которых казнил. Сам Сулейман за двенадцать лет только заменил старого Пири-пашу на молодого Ибрагима. Плохо это или хорошо? Хорошо, потому что постоянство означает, что султан не действует по капризу, к тому же, назначая друга главным визирем, Сулейман дал ему клятву, что никогда не снимет с должности без настоящих на то оснований. Плохо, потому что обладание большой властью у Ибрагима вызвало излишнее самомнение, он просто забыл, в чьих руках действительная власть, что его собственная власть только по воле Сулеймана.

И все же Сулейман не мог удалить от себя Ибрагима, в том числе и из-за своей клятвы…

А еще существовали два человека, которые знали, что султан слышал хвастливые речи своего визиря, речи, за которые того следовало казнить тут же! Как и казнить тех, кто такие речи слышал вместе с султаном. Луиджи Гритти и Хуррем… Что делать с этими двумя?

Луиджи Гритти не мог быть уверен, что за решеткой стоял именно султан, он просто уловил движение, но прекрасно понимал, что даже если там не сам Сулейман, то Повелителю будут переданы слова визиря. Сын венецианского дожа был в ужасе от разверзнувшейся под ногами бездны, он понимал, что его собственная голова полетит следом за головой визиря. Сердце заныло: не успел, оказался не в то время не в том месте… Бежать, но куда? В империи найдут и казнят другим в назидание.

Попытка объяснить Ибрагиму, что произошло, ничего не дала, визирь только отмахнулся:

– Султан слышал? Пусть, он умен и прекрасно понимает, что я прав.

Гритти понял, что вразумлять визиря бесполезно, тот словно соловей на ветке – когда поет, ничего вокруг не замечает. Только песнь эта могла принести погибель не одному Ибрагиму. И Луиджи, только что качавший головой, мол, если султан решит отправить к визирю палача, никто мешать не станет, решил опередить своего благодетеля, попросту предать Ибрагима. Следовало немедленно выказать султану свою верность и попросить место подальше от Стамбула и беспокойного зарвавшегося визиря, чтобы не угодить на плаху с ним заодно.

Гритти весьма позабавил Сулеймана своим предложением… помочь Яношу Запольяи провести границу между Северной Венгрией и королевством ставленника султана.

Крысы побежали с тонущего корабля? Значит, Ибрагим и впрямь зарвался…

Султан согласился отправить Гритти в Венгрию маркировать границу и определять размер выплат с каждого города.

– Ни одной маленькой крепости, которую взяли мои воины, не должно достаться Фердинанду. Моему сыну, – насмешливо уточнил Сулейман. – Те земли, где ступали копыта османских коней, навечно принадлежат нам либо нашим друзьям.

Понимал ли, во что превратит Гритти это поручение? Венецианец да не заработает на таком лакомом кусочке власти?

Луиджи Гритти, клявшемуся перед отъездом, что будет верой и правдой служить султану и только ему, не упустит и пяди земель Яноша Запольяи, не возьмет себе и ломаного гроша, хватило года, чтобы набить карманы бриллиантами и… быть растерзанным венграми, землями которых он, вопреки собственной клятве, торговал почти открыто. Заодно с Ибрагимом или нет, но Гритти попросту продавал австрийцам венгерские города, вернее, пытался продать, за что и был уничтожен.

Но это позже, а тогда он поспешил унести ноги из ставшего смертельно опасным дружбой с зарвавшимся визирем Стамбула.

С Роксоланой разговор получился иной.

Сама она сколько ни думала, выхода найти не могла. Сулейману дорог Ибрагим, так дорог, что не приказал схватить и казнить, даже услышав обидные для себя слова, за которые его предки уже давно уничтожили бы любого. Как объяснить, как доказать любимому, что его унижает собственный раб, что еще немного, и начнут смеяться, если уже не смеются?

Сулейман позвал к себе вечером, был почти мрачен и произнес без предисловий:

– Ибрагим-паша говорил все это нарочно, по моей просьбе, чтобы повысить доверие к себе со стороны послов и вызвать их на большую откровенность.

Нашел-таки оправдание! Роксолана почувствовала, как сжало сердце, такое оправдание явного неуважения к себе означало, что Сулейман простил визиря, что будет терпеть его власть и подобные слова и дальше, допустит, чтобы тот произнес подобное в присутствии Повелителя. Власть Ибрагима поистине оказывалась безграничной…

Ну уж нет! Она найдет способ уничтожить проклятого грека, если этого не может сделать сам султан.

Но говорить об этом нельзя, Роксолана только покачала головой:

– Я не слушала речей Ибрагима-паши.

И Сулейман промолчал. Но знал только одно: это временно, Ибрагим не вечен, а вот умницу Хуррем он ни удалить от себя, ни уничтожить не сможет. Вдруг отчетливо понял: если и есть кто-то, кто всецело за него, то вот эта женщина. Не потому что зависит больше Ибрагима-паши, даже не потому что мать их детей, а потому что ее сердце принадлежит ему, а его – ей.

Но Хуррем женщина, а женщина не может стать визирем, даже если она самая умная в империи. Визирь остался прежним, хотя сам Сулейман понимал, что дни Ибрагима-паши сочтены.

Роксолана не понимала попустительства султана, но что она могла поделать? Не замечать откровенного взяточничества, не слышать бесконечных обвинений визиря в присвоении себе части дохода от торговых сделок, в том, что за возможные преимущества перед другими купцами венецианцы делятся доходами с тем, кто должен оберегать интересы государства, что Ибрагим если и принял ислам, то формально, не посещает пятничные молитвы, в своем саду держит языческие скульптуры, не соблюдает посты, можно только нарочно. Сулейман не замечал или делал вид, что не замечает. Паши ворчали: слепой султан – это плохо… Но открыто выступать против могущественного визиря пока не рисковали.

Позже это рискнул сделать главный его враг – казначей Искандер Челеби. Бывший зять Ибрагима (это дочь Искандера была первой женой тогда еще будущего визиря, от которой он вынужден был отказаться, женившись на Хатидже-султан). Челеби лучше других знал объемы взяток визиря и размеры его злоупотреблений, но не сразу решился открыть глаза султану, а когда это сделал, то поплатился жизнью, правда, ценой собственного падения сумев все-таки свалить визиря.

Относительно взяток и обогащения за счет иностранцев Сулейман был спокоен, ведь все имущество, все богатства Ибрагима в случае его смерти, опалы или казни возвращались в казну, то есть, обогащаясь сам, Ибрагим, по сути, обогащал своего Повелителя. Вот только Повелителем уже Сулеймана не считал, скорее признавал равным, волей судьбы посаженным на трон, но безвольным и послушным.

Наблюдая за Сулейманом, который, казалось, не замечал у Ибрагима-паши никаких недостатков, на явные просто закрывал глаза, Роксолана вдруг поняла главное: султан просто давал своему второму «я» полностью погрязнуть в трясине, оставляя возможность из нее выбраться. Он словно предлагал Ибрагиму две дороги – одну легкую, с возможностью обогащения, но ведущую в пропасть, вторую трудную, но ведущую к вершине. И визирь не замечал разницы, уверенно свернув на первую. Он был слишком уверен в своих силах, чтобы замечать чужую силу.

Тогда к чему бороться против Ибрагима-паши? Он уничтожит себя сам. Ничто не безразмерно, как и терпение султана, как бы ни относился к своему любимцу Сулейман, вечно терпеть его самоуверенные выходки не будет. Роксолана раньше других, даже раньше самого Ибрагима поняла, что война с Сефевидом только повод, чтобы удалить визиря на время принятия очень важных решений.

Многое изменила смерть валиде. Хафса Айше давно болела, сердце билось с перебоями, иногда подолгу не могла встать с постели.

Именно потому Сулейман назначил сераскером похода на персидского шаха Тахмаспа Ибрагима, а сам остался в Стамбуле. Он понимал, что до осени валиде может не дотянуть.

Так и произошло, Хафса Айше умерла в священный месяц Рамадан, а в такие дни умирают только святые люди, те, кто попадает прямо в рай.

Гарем словно осиротел, для многих валиде была не просто главной женщиной гарема, а настоящей наставницей, заботливой матерью. Пусть не все ее любили, но все уважали. Красавица и умница, Хафса Айше была примером сдержанности и мудрости. Это очень трудно – держать в узде и одновременно относиться с доброй заботой к стольким женщинам.

Немало красавиц ей не нравились, как Хуррем, некоторые были просто неприятны, кто-то нравился больше, но не так много у наложниц находилось поводов для жалоб. Валиде умудрялась всем раздавать все поровну, независимо от того, что это было – комнаты в гареме или просто отрезы на ткани. Конечно, кадины и джарийе содержались по-разному, у них разное положение, но у всех джарийе (рабынь) отрезы на платье были одинакового качества, как и количество подушек в комнатах кадин или одеял у икбал.

Но даже не за справедливое распределение подушек и одеял, а за настоящую строгую заботу любили свою Хафсу девушки гарема.

Хафса нашла вечный покой рядом со своим мужем султаном Селимом Явузом.

Но жизнь продолжалась, она не останавливается даже тогда, когда умирают лучшие.

После двух праздничных дней начала месяца шавваль Повелитель изъявил желание побеседовать с Хуррем наедине. Ну и что, кого это могло удивить?

Поразила Роксолану только тема разговора. Сулейман почему-то напомнил, что она рабыня. Это был не первый раз, женщина уже пыталась заставить Ибрагима признаться, что она не куплена. Тот категорически отказался подтвердить это перед султаном. И вот снова…

Роксолана не могла понять, почему у Сулеймана явно хорошее настроение. Ее саму, напротив, такие разговоры выводили из себя, как ни старалась сдерживаться.

– Я не рабыня! Меня никогда не продавали и не покупали!

Бровь Сулеймана чуть приподнялась:

– А Ибрагим-паша?

– Нет, и он тоже нет. – Роксолана чуть презрительно поморщилась. – Если говорит, что дорого заплатил, то лжет. Получил в подарок.

– Кто тебя подарил, родители?

– Не-ет! Им такое и в голову бы не пришло. Владелец из Кафы.

Сулейман постарался скрыть улыбку. Он прекрасно знал всю историю нелегкого пути Хуррем от Рогатина до Баб-ус-сааде, но предпочитал об этом не вспоминать.

– А к нему как попала?

– Бандиты подарили, которые в плен захватили.

– Ты участвовала в войне?

– Нет, налетели на Рогатин, кого успели, похватали, забрали с собой…

– Рабами считаются все захваченные в плен.

– Я не рабыня! – упрямо возразила Роксолана.

– Хуррем, ты не желаешь быть моей рабыней?

На мгновение она замерла, явно пораженная высказанной мыслью, потом встрепенулась, как птица, в зеленых глазах слезы:

– Я ваша рабыня, рабыня вашего сердца, ваших глаз, ваших рук, вашей и своей любви… С первого взгляда и навсегда.

Опустилась на пол у его ног, головка склонилась, по лицу потекли крупные слезы.

– Простите меня за глупые слова, Повелитель.

– Сулейман, – мягко поправил тот. – Я просил, чтобы наедине ты не звала меня Повелителем.

Ее губы чуть тронула смущенная улыбка, как у ребенка, который получил желанное прощение.

– Сулейман…

– Так лучше, – Сулейман старался придать голосу строгость, но сквозь строгие нотки прорывались нежность и обожание. Чуть склонился к сидящей на ковре у ног возлюбленной, поднял лицо за подбородок. – Хочешь свободы?

Роксолана замотала головой, насколько позволяли его пальцы:

– Нет, от вас – нет!

– То-то же.

Султан встал, поднимая и Роксолану, снова повернул ее заплаканное лицо к себе, вздохнул, словно о чем-то сокрушаясь. Если бы ее глаза не застилали слезы, заметила, что в его пляшут веселые огоньки.

– Но отпустить на волю тебя придется…

– Нет!

– Ты же только что заявляла, что свободна. – Снова в его глазах притворная суровость, и снова Роксолана не заметила лукавства. – Вынужден освободить…

– Повелитель, умоляю, не гоните меня! Я не перенесу разлуки.

Она уже рыдала, и Сулейман понимал, что это не игра, что Хуррем действительно несчастна от одной мысли, что может быть изгнанной от него даже с богатыми дарами и свободой. Так и было, одна мысль о разлуке с Сулейманом для Роксоланы невыносима, она сколько угодно могла воевать с окружением султана, ненавидеть всех, но самого Сулеймана любила по-настоящему.

– …потому что султаны не женятся на рабынях, даже на рабынях любви. – Подчеркнул нарочно, чтобы очнулась и из-за рыданий не пропустила главное. – И как свободную женщину со свободным сердцем, прошу стать моей женой пред Богом.

– К-как?..

– Хуррем, ты же хотела этого?

– Я… да, очень.

– Тогда почему слезы? Ты будешь моей женой пред Богом? Желаешь совершить обряд у кадия по законам шариата?

– Так не бывает… – сказала вовсе не то, что хотела, но то, что невольно вырвалось изнутри. Так действительно не бывало много-много лет. А уж чтобы наложница, даже объявленная много лет назад Хасеки, становилась законной супругой султана – такого не бывало вообще никогда. Если предки Сулеймана и женились на ком-то по шариату, то только на знатных и богатых, которых привозили завернутыми в роскошные меха, которых сначала нужно было взять в жены, а потом вести в спальню.

Сулейман кивнул:

– Не бывало раньше. Но и таких, как ты, Хасеки тоже не бывало. Так ты будешь моей женой?

Она больше не повторяла чужие глупости, какая разница, бывало или не бывало, Сулейман звал ее стать женой пред Богом, что могла еще ответить Роксолана?

– Да.

Сбылось то, о чем мечтала все последнее время, она станет женой пред Богом, а не просто наложницей, родившей детей.

– А свадьбу?

– Какую?

Сулейман все же рассмеялся:

– Нашу! Помнишь, ты желала свадьбу для Михримах? Почему бы сначала не отпраздновать собственную?

Роксолана родила свою дочь Михримах в день свадьбы Хатидже и Ибрагима, вынуждена оказалась родить, потому что, отравленная, могла бы не доносить ребенка до срока, Зейнаб пришлось вызывать преждевременные роды. Но едва придя в себя, отправилась смотреть на чужое счастье, совсем девчонка, семнадцати не было, с трудом сдерживала слезы, по-доброму завидуя султанской сестре, которую не бросали поперек седла грубые руки насильников, не гнали, как скот, не держали в неволе, а еще которая была красивой невестой на богатой свадьбе.

И для своей хорошенькой малышки Михримах тоже желала красивой любви без надрыва и красивой свадьбы. Если честно, о собственной и не помышляла. Стать женой пред Богом хотела, венчания хотела, чтобы не быть просто наложницей, но о свадьбе не думала.

– О, Аллах!..

– Накинь покрывало плотней и яшмак тоже, нам пора.

– Куда?

– Хуррем, ты совсем голову потеряла? Ты же согласилась стать моей женой, значит, пора к кадию.

Так и случилось – неожиданно, хотя и долгожданно, скромно и неприметно для остальных. Она стояла перед главным кадием в Айя-Софии, укрытая плотной накидкой, а Сулейман сжимал дрожащие пальчики своей сильной рукой, стараясь приободрить возлюбленную.

Были произнесены положенные слова, Сулейман подтвердил, что берет в жены женщину, стоящую рядом, щедро одарил заикавшегося от необычности проводимого обряда кадия, как же, полтораста лет султаны Османской империи не брали в жены никого вот так – по шариату, оставляли любимых женщин просто наложницами. Конечно, развод не проблема, но сам поступок Повелителя, объявившего женой рабыню, потрясал.

Когда кадий перед обрядом попытался осторожно напомнить султану о том, что Хуррем хотя и Хасеки, но ведь невольница, тот рассмеялся:

– Невольница? Разве только любви. Она никогда не была рабыней, но на всякий случай я даровал ей свободу. Можете быть спокойны, ваш Повелитель женится на достойной женщине.

Эти слова вызвали у главного кадия зубовный скрежет, который тот, конечно, постарался скрыть. Не спасли даже щедрые дары от имени новой султанши, обещание построить мечеть, а еще просьба прислать имама, чтобы беседовать о Коране со средними сыновьями – Селимом и Баязидом.

Как в Стамбуле узнали о том, что только что произошло в Айя-Софии, неведомо, народ всегда чувствует большие события даже без слов и объявлений. На улицах немедленно послышались крики приветствия новой султанше, вернее, не новой, а единственной, последнюю законную жену еще султана Баязида I, давным-давно казненную еще Тамерланом, никогда и не вспоминали. По городу смерчем пронеслось: Повелитель назвал Хасеки Хуррем своей женой! Вот радость-то!

Чему радовались, судьбе Хуррем, бывшей рабыни, а ныне всесильной султанши? Ничуть, на Роксолану стамбульцам наплевать, скорее наоборот, утвердились в убеждении, что ведьминскими чарами заставила султана жениться по шариату. А радовались тому, что в честь такого события обязательно будут щедрые пожертвования, раздача милостыни, а то и праздник, большой, щедрый праздник с угощением простому люду, развлечениями и снова подарками. Потому и кричали слова приветствия.

В карете Роксолана вдруг вцепилась в руку Сулеймана:

– Повелитель, не нужно праздника!

– Почему, ты же мечтала?

– Я для Михримах мечтала, не для себя. Не стоит… Слишком много завистливых глаз будет.

И он понял, что Хуррем права, согласно кивнул:

– Верно, но праздник будет, для жителей города нужно устроить, не то скажут, что новая султанша скупа. Пусть народ порадуется, а вы с детьми можете не выходить, чтобы не навредить.

Раньше, чем они успели вернуться в гарем, и туда долетела весть о событии. Ахнули все, только кому ахать? Валиде-султан уже не было в живых, Хатидже жила в своем доме и просто не желала с Хуррем знаться, Махидевран далеко в Манисе со своим Мустафой, остальные одалиски Роксолану волновали мало. Мог бы ахнуть кизляр-ага, но и того уже не было…

У Роксоланы крепло чувство, что она и впрямь обретает власть, ранее для женщины невиданную. Поймала себя на том, что и праздника не хочет, потому что не перед кем показаться. Простому люду все равно, кто там под плотной накидкой, чьи глаза сверкают в прорези яшмака, похвастать, вознестись она могла бы только перед валиде, Махидевран или Хатидже, а поскольку это невозможно, не стоило и затевать показуху.

Новый главный евнух склонился перед султаншей ниже некуда, остальные последовали его примеру. По гарему поползли разговоры:

– Что теперь будет?

– Теперь Хуррем всем покажет, кто хоть слово сказал против нее.

Хотела Роксолана или нет, а праздник состоялся. Сулейман не заставил ее красоваться перед народом, сидела, когда желала, за ажурной решеткой, не показывала дорогие подарки, роскошные наряды, старалась не привлекать внимание. Тут же по Стамбулу пополз слух, что гнушается, не считает возможным дать на себя посмотреть, презирает простой народ…

На всех не угодишь, но на сей раз Роксолане было все равно, не ради праздника или богатых даров просила Сулеймана об обряде по шариату, а ради самого обряда. К тому же, несмотря на шавваль и праздник разговения, на сердце лежала печаль из-за смерти валиде.

А еще, как ни прятала сама от себя такие мысли Роксолана, не могла не думать о гареме и том, что будет дальше. Сулейман готовился в поход на восток в земли шаха Тахмаспа. Ибрагим всячески намекал, что справится и сам, но султан решил, что пора показать и себя в седле.

Он уедет, а как же гарем? Шел третий день праздника, посвященного их свадьбе, а султан молчал, словно чего-то выжидая. Чего?

И снова гарему не давали спать пересуды, разговоры, сплетни…

Гарем действительно затих в предвкушении важных событий, вопрос о том, кто победит и будет следующей хозяйкой гарема, затмил даже пересуды о свадьбе Повелителя и Хуррем. Все с нетерпением ждали открытой войны между двумя женами султана – матерью наследника и законной женой. С такими событиями не могло сравниться ни одно развлечение, никакие акробаты или купцы с дорогими безделушками.

Гарем жужжал, как растревоженное осиное гнездо, готовый всем роем вцепиться в ту, которая окажется в проигрыше.

Если султан назовет главной женщиной Хуррем, дружная ненависть ей обеспечена, хотя за что, никто объяснить не сможет. Ненавидели, и все тут! Зазналась, слишком ей везло, получила милости не по заслугам, в гареме есть женщины куда красивей, а эта пигалица захватила все внимание Повелителя…

Если таковой станет Махидевран, то даже помимо воли кадины гарем сгноит Хуррем, изведет насмешливой ненавистью. Тот, кто высоко возносится, обычно низко падает, положение второй женщины при Махидевран не могло сулить Хуррем ничего хорошего.

Вот когда Роксолана вполне осознала, что потеряла со смертью валиде. Даже больная, не встававшая с ложа и почти не выходившая из своих покоев, Хафса Айше означала для гарема спокойствие и уверенность в том, что порядок будет соблюден. Все понимали, что приход к власти в гареме Махидевран будет означать изменение этого привычного порядка, даже если баш-кадина ничего не предпримет для этого. Просто были устои, которые держались на авторитете валиде, как и сам порядок тоже. А еще был авторитет прежнего кизляра-аги, опытного и ловкого, умевшего угодить и валиде, и султану, но при этом держать в узде всех обитательниц беспокойного царства за воротами Баб-ус-сааде.

Теперь нет ни кизляра-аги, ни валиде. Если Махидевран и Хуррем сцепятся меж собой, то волосы полетят не только у них, но и у многих их сторонниц и противниц.

Удивительно, но обитательницы гарема не замечали, что и Махидевран, и Хуррем сильно изменились за прошедшее время. Метившая на место валиде Махидевран уже не та, что когда-то не погнушалась вырвать клок волос зеленоглазой рабыне, которую Повелитель держал в спальне до самого утра. Баш-кадина стала мудрой и спокойной, несмотря на сложное положение, она держалась с большим достоинством и могла стать хорошей валиде в будущем.

То, что его решения ждут с замиранием не в одном гареме, но и за пределами женского царства, Сулейман понимал не хуже остальных. И был удивлен непонятливостью подданных. Он назвал Хуррем уже не просто Хасеки, но и своей женой по шариату, это ставило ее на недосягаемую высоту над остальными женщинами империи, кому, как не Хуррем, возглавить гарем?

Но и сама Хуррем удивляла султана не меньше. Сначала она попросила не устраивать праздник, опасаясь большого количества завистливых взглядов и слов. Хуррем права, зависти, причем черной зависти, было много, но Сулейман не испугался, напротив, устроил большой праздник, как только позволило время.

Сложилось сразу все: предстоял поход на шаха Тахмаспа, умерла валиде, и он назвал Хуррем женой перед кадием. Считал свою миссию почти выполненной. Почти… И вот это «почти» не давало покоя и самому султану. Будь в гареме прежний кизляр-ага, он бы уже придумал, как заставить замолчать все болтливые языки, навел бы порядок. Но новый главный евнух таким авторитетом не обладал, на него надежды было мало.

А тут еще Махидевран приехала! С этой что делать?

Сулейман легко решал вопросы, разрубая узлы и рубя головы, но здесь так нельзя. Он терпеть не мог разбираться с женщинами, тем более любимыми, пусть одна из них любимой была раньше, а вторая ныне. Конечно, он предпочел бы переложить эти разговоры на других, но интуитивно чувствовал, что доверить Ибрагиму в данном случае не может.

Оставалось ждать. Чего? Никто не знал, наверное, начала похода, когда придется решать сразу и резко, не оставляя время на раздумья и нерешительные колебания. Как большинство мужчин, Сулейман был готов лучше с боем взять очередную крепость, чем разговаривать с женами. А уж если слезы начнут лить…

Сулейман предпочитал решать другие вопросы, например, брать ли с собой в поход Мехмеда, который очень просил об этом. Мальчику тринадцатый год, с одной стороны, рановато и опасно, с другой – пора. Мустафу он в походы не брал ни в тринадцать, ни в пятнадцать. Хуррем, конечно, против, но здесь не ее слово главное, поход – дело мужское.

Тогда они сумели решить все вопросы мирно, Махидевран уехала к сыну, а гаремом стала управлять Хуррем. О, какая это была сложная задача! Вовсе не из-за объема работы или неготовности самой султанши, а потому что с нее особый спрос. Это валиде могла поступить так, как поступила, ничего не объясняя и не ожидая осуждения, Хуррем должна сто раз подумать, прежде чем принять какое-то решение, быть безукоризненно справедливой и мудрой, потому что малейший промах был бы раздут до вселенских размеров. Она не имела права не только на ошибку, но и на мелкую оплошность. И это притом, что помогать никто не собирался, зато осуждать или искать недостатки готовы все.

Трудности выбора

Поход был очень долгим и очень сложным. Почти два года Сулейман отсутствовал, гоняясь в горах за неуловимым Тахмаспом. Едва не погибла вся армия. Но произошло что-то еще, кроме походных трудностей и опасности гибели было нечто, о чем султан говорить не желал. Он вообще вернулся страшно нелюдимым и угрюмым.

Хуррем не находила себе места, Сулейман вернулся из похода совсем не таким, каким уходил. И дело не в занятости или усталости, было что-то другое. Когда в Стамбуле Барбаросса строил новые корабли, султан тоже не знал покоя, но его усталость была иной – радостной, а сейчас он словно выжатый лимон.

В гарем заходил только проведать детей, но и с ними беседовал недолго, глаза радостью не загорались даже при виде Михримах или Джихангира. Очень волновался Мехмед:

– Мама, это потому, что мы сделали что-то не так?

Она пыталась разубедить детей, но удавалось плохо, мрачное настроение отца укрыться от них не могло. После визита султана маленький Джихангир мог часами плакать – горько, словно его обидели в чем-то самом сокровенном.

Роксолане становилось не по себе, а временами просто страшно. И спросить, что случилось в походе, не у кого, не пойдешь же к заклятому врагу, который ходит улыбаясь. Казалось, чем больше хмурится султан, тем довольней становится его визирь.

У Роксоланы лежал уже целый ворох документов, компрометирующих визиря, любого из этих свидетельств хватило бы, чтобы уничтожить чиновника самого высокого ранга, кого угодно другого, но не Ибрагима, непотопляемого и неуничтожаемого. Султанша решила для себя, что и пальцем не пошевелит, чтобы Повелитель узнал о каких-то неприглядных делах или взятках своего любимца, это бесполезно, Ибрагиму-паше все сходило и будет сходить с рук. Даже свое прежнее решение погубить визиря, чтобы Сулейману даже невольно не пришлось слушать речи, подобные тем, что они услышали из-за решетки, выбросила из головы. Значит, судьба такая – терпеть этого человека. Нет, ей нельзя рисковать, ввязываясь в борьбу со столь сильным врагом, у нее дети.

Вот теперь Роксолана поняла, что настоящей вражды и не видела, гаремные страхи показались мелким испугом, а наскоки Махидевран – заливистым лаем крошечного щенка по сравнению с рыком огромного льва. Вот он – настоящий враг и ее, и ее детей, и даже самого Повелителя. Враг умный, хитрый, безжалостный, который когда-то забрал волю султана и не выпускает. Роксолана не раз поражалась, как такой сильный правитель, как Сулейман, способный справиться с кем угодно, так послушно подчинялся Ибрагиму.

Однажды даже попыталась спросить самого Сулеймана о природе влияния на него визиря. Сулейман долго молчал, потом вздохнул:

– Ты ничего не понимаешь. Без Ибрагима я не был бы тем, чем стал.

– Повелителем?

– Нет, Сулейманом. Был бы просто шехзаде, каких много.

Роксолана не выдержала, возразила:

– Нет, вы не могли не стать тем, что есть! В человеке невозможно открыть таланты, которых он не имеет, выявить черты характера, которых нет. Ибрагим только помог проявиться всему, что в вас самом было заложено!

Он внимательно посмотрел на жену, снова вздохнул:

– Возможно, ты права.

Больше никогда таких разговоров не вели, но Роксолана поняла: Сулейман считает себя обязанным Ибрагиму за то, что не превратился в глупого и чванливого султанчика. Конечно, она многого не знала, но сердцем чувствовала, что любимый не прав, возможно, он был бы без Ибрагима не таким, но и самого Ибрагима без него не было вовсе. Султан сторицей расплатился с другом за прежнюю помощь, но давным-давно никакой помощи уже нет, только неприятности…

Говорить об этом с султаном нельзя, оставалось лишь ждать. Чего?

Ибрагим ошибся, не впервые в жизни, и по поводу Сулеймана тоже не первый раз, но на сей раз ошибка стала роковой. Ошибка была не в провале похода, не в том, что Сулейману пришлось исправлять провал своего любимца, такое бывало уже не раз, а в его самомнении.

Сулейман не мог переступить данную клятву не снимать Ибрагима с должности визиря, но он нашел другой выход. Имам дворцовой мечети за щедрый дар на строительство новой мечети освободил его от этой клятвы.

Ибрагим, которому доносили обо всем в столице, не мог не знать об этом. Султан ждал, давая ему возможность попросту исчезнуть, удрать, переметнуться к Карлу, наконец, если бы визирь это сделал, не предпринял и шага для его поимки. Но Ибрагим не двинулся с места, мало того, вел себя так, словно это не он провалил очередной поход, словно это он, а не султан, выправил положение, словно ничего не случилось.

Позже Сулейман не раз размышлял над поведением визиря. Ибрагим при его уме не мог не чувствовать нависшей угрозы, почему он не боялся? Потому ли, что предчувствовал свой конец и не считал нужным что-то менять в судьбе или просто не верил, что султан способен сделать против него хоть шаг?

Пытался убедить себя, что первое, но когда вспоминал последний день, то понимал – второе.

Целую неделю Сулейман с утра до вечера держал Ибрагима рядом, сам присутствовал на заседаниях Дивана, чего раньше предпочитал не делать, внимательно слушал, словно искал какие-то зацепки, что-то для себя решал. Ибрагим вел себя беззаботно, даже на замечание Сулеймана, что к войнам часто приводят дурные советы, отмахнулся:

– Ты показал этим персидским псам, что такое Османы. Они еще долго будут зализывать свои раны.

Смех больно задел Сулеймана…

Он смотрел на свое второе «я» и пытался понять, когда же попал в такую зависимость от Ибрагима, настолько сильную, что ничего не может сделать против, даже если тот виноват.

И вдруг вспомнилась Хуррем… Ее тоже в гарем привел Ибрагим. Хуррем и Ибрагим словно кошка с собакой, но вдруг это фальшь?!

– Ты Хуррем покупал или в дар получил? Обнаженной ее видел?

Ибрагим удивился вопросу, но рассмеялся:

– Далась тебе эта рыжая! Что в ней хорошего? Мне милей Джешти-Бали. Султан Селим был прав – юноши лучше…

И все, все разумные и неразумные доводы закончились, исчезли все сомнения, все куда-то делось. Осталась только ярость против человека, который легко, смеясь, превосходил его во всем, так же смеясь, низвергал устои, все самое святое, что было у Сулеймана.

Резкий жест поперек горла и… Евнухи-охранники выучены хорошо, даже если приказ немыслимый, выполнят, не задумываясь…

Сулейман пришел к ней сам и посреди ночи. Евнухи у двери едва успели открыть ее, а сама Роксолана – вскочить:

– Повелитель?..

Он остановился, мгновение молчал. Даже в слабом свете двух небольших светильников Роксолана заметила, как дергается у Сулеймана щека.

Приказать принести свет не успела, он вдруг зло бросил:

– Ибрагима больше нет! Довольна?

Развернулся, только взметнулись полы халата, и бросился вон. Позади поспешно ковылял кизляр-ага. Глядя вслед стремительно исчезнувшему мужу, Роксолана пыталась понять, не приснилось ли ей.

– Что это было?

Мария тихонько подала голос со своего матраса:

– Повелитель сказал, что Ибрагима-паши больше нет.

До утра сидели, не в силах не только заснуть, но и вообще прилечь. Зубы стучали от ужаса, но выйти и что-то спросить не рискнула даже Роксолана. Евнухи из коридоров вдруг исчезли, словно растворились в воздухе.

На рассвете она не выдержала и приказала одеть себя. Отправилась к кизляру-аге, все же тот сопровождал султана от ее покоев до ворот, может, что знает?

Главный евнух от ужаса словно разучился говорить громко, перешел на шепот:

– Хасеки Хуррем, что было ночью, не знаю, но утром тело визиря Ибрагима-паши обнаружено перед воротами Дивана с петлей на шее, а… – он приник к уху Роксоланы, – стены в комнате приемов, где Повелитель и визирь… бывший визирь ужинали, а потом визирь лег спать, забрызганы кровью!

Ужаснулся не только гарем, ахнула вся империя. Всесильный визирь оказался удавленным, как собака, а его кровь Повелитель просто запретил смывать со стен в назидание другим.

Кому и в назидание чего? Тех, кто посмел бы вести себя подобно Ибрагиму, в империи не находилось и без кровавых пятен на стене ниши. Столица притихла, гарем, казалось, вымер, даже дети ходили на цыпочках и говорили шепотом.

Роксолана не знала, можно ли поговорить с султаном, что вообще делать. И посоветоваться снова не с кем.

Утром пришла Зейнаб, спокойно выслушала известие о казни главного врага своей госпожи, зло усмехнулась:

– В Бедестане твердят, что Ибрагим-паша пал жертвой собственного властолюбия. Я не видела тех, кто пожалел бы.

– Бедестан уже знает?!

– И-и-и, госпожа, там знают обо всем раньше, чем что-то случится. Никто не жалеет. Но вы не радуйтесь, пожалеет еще сам Повелитель.

– Это почему?

– Совестливый очень.

Старуха была права, Сулейман пожалел, и не раз. Ему по-настоящему не хватало Ибрагима с его советами и насмешками еще очень долго. Роксолана не то, она женщина, к тому же знала не все.

К тому же под влиянием момента Сулейман приказал казнить и сына Ибрагима, своего племянника Мехмеда. Почему? Просто одним из последних слов Ибрагима было обещание, что сын отомстит за отца.

Жизнь стремительно налаживалась, словно, перевалив через большой камень, потекла быстро и беспрепятственно. Забот оставалось много, беспокойства, несмотря на хорошие изменения, меньше не стало.

Роксолана вдруг осознала, что стоит перед выбором. Нелегким, удивительным, которого не было ни у валиде, ни у султанских сестер, ни у Махидевран.

Она стала главной женщиной, пред ней склоняли головы, ей привозили и приносили богатые дары, ей подчинялся беспокойный гарем… Но она не была будущей валиде. Эта удивительная двойственность положения пугала и создавала свои проблемы.

Все одалиски гарема стремились к одному: стать матерью наследника. Лучше, если этот наследник – старший сын султана. Стать валиде – вот мечта любой красавицы, ступившей в Ворота Блаженства. Мечтала ли об этом Роксолана? Конечно, мечтала. Все знали, сколь непредсказуема жизнь, ведь Мустафа тоже не был старшим сыном Повелителя, однако жестокая болезнь унесла жизни двух его старших братьев – Махмуда и Мурада, освободив будущий престол для сына Махидевран. Так же она могла поступить с любым. Нередко судьбе помогали…

И для своего Мехмеда Роксолана хотела возможности наследовать трон. Тогда она стала бы валиде…

Но между нынешним положением султанши и положением валиде лично для нее стояли смерти двух человек – прежде всего султана, затем Мустафы. С первым она была категорически не согласна, о втором просто не думала или старалась не думать.

Но почему женщина должна становиться соправительницей только в качестве матери султана? Почему помогать править можно только сыну, но не мужу?

Услышь кто-то ее мысли, поразился бы, никогда женщина в гареме о таком не думала. Для всех власть – это власть в гареме в качестве валиде, зачем женщине власть в империи? Да никто и не представлял себе такую власть. Одалиски правили из спален и садов гарема, но только семейными делами, даже если по их науськиванию бывал отстранен или даже казнен кто-то из чиновников, то это всего лишь семейные разборки. Никто из обитательниц гарема просто не представлял, чем занимаются вне его мужчины, кроме охоты и походов, да и о тех имели весьма смутное представление.

Место женщины – гарем, там она словно рыба в воде, там сфера ее интересов. А за Воротами Блаженства любая одалиска словно рыба на берегу – долго не проживет.

Роксолана стремилась за эти Ворота. Не потому что хотела на волю, а потому что желала видеть мир открытыми глазами, а не сквозь сетку решетки или плотную ткань накидки. Она вдруг поняла, что желает быть рядом с мужем сейчас, а не когда-нибудь рядом с сыном.

Понимание этого пришло бессонной ночью, когда размышляла о постоянной занятости Сулеймана. Султану и впрямь было некогда, казнив Ибрагима-пашу и заменив его безобидным Аяз-пашой, он обрек себя на круглосуточную работу. Помочь бы, но как?

Однажды женщина вспоминала рассказы о Нур-Султан – мачехе валиде Хафсы. Жена хана Менгли-Гирея была настоящей помощницей своему мужу, приняв на себя хлопоты дипломатической переписки, налаживания отношений с соседями и далекими правителями, от которых что-то зависело. Нур-Султан ездила из Крыма в далекую Москву, в Казань, присылала подарки султану и его женам в Стамбул, хан полностью доверял ей. Разве нельзя вот так же?

Роксолана вдруг осознала, что это именно то, чего она жаждет, – не добиваться, чтобы ее сын стал наследником, идя для этого по трупам, не ждать потом смерти султана, как с затаенной надеждой ждет Махидевран, а стать соправительницей сейчас, при Сулеймане, помогать ему. Нет, не лезть во все дела, как Ибрагим, не давать советы, где не просят, не поднимать себя над Повелителем, но найти свое место рядом с троном султана.

Даже говорить кому-то о своих размышлениях не стала, никто не понял бы. Хуррем нужна власть? Какая еще, разве мало того, что гарем перед ней метет пол рукавами? Зазналась роксоланка, покусилась на невиданное, а зазнайство ни к чему хорошему не приводит, яркий пример – грек, получил свое в конце концов. Вот и эта так же – стремится подняться вровень с султаном! Где такое видано? Женщине пристало управлять мужчиной из гарема, там ее место. Вне гарема чужой, мужской мир, туда пути нет, и места женщине тоже нет.

А Роксолана, сама того не сознавая, стремилась именно в этот мужской мир, почему-то зная, что найдет свое место.

Те, кто приходил из внешнего мира за пределами гарема, рассказывали о правивших в Европе королевах, о том, какую власть имеют в жизни женщины, какой непостижимой жизнью живут. Мечтала ли Роксолана вырваться из гарема? Нет, почти двадцать лет она не видела ничего другого, кроме этого замкнутого мира без мужчин, закрывала лицо, оставляя только глаза, чувствовала себя защищенной, только когда за спиной евнухи, а вокруг высокая стена…

Но ее все равно неудержимо манил тот мир за стеной – мужской, непонятный, жестокий. Но разве не жестокий мир внутри гарема? Разве не трудней управлять женщинами?

Вопросы, вопросы, вопросы… они окружали, не давали спать, заставляли сомневаться в том, в чем была уверена еще вчера… И постепенно созревал выбор: ей даже думать не хотелось о возможности стать валиде при своем сыне когда-нибудь, она стремилась стать помощницей мужа сейчас, при его жизни, а не после его смерти.

В гареме на такое могла замахнуться только женщина, подобная Роксолане, любой другой это просто не пришло бы в голову.

Никто в гареме такого стремления не понял, а то, что непонятно, всегда объявляют опасным, нечистым, колдовством… Колдунья – это слово закрепилось за Роксоланой уже давно, когда сумела затмить остальных красавиц, но теперь в силе ее колдовства не сомневался никто.

Человек может совершить хадж сам, но если ему не позволяют сделать это здоровье или, как у султана, страшная занятость, он поручает совершить хадж другому. Это очень почетно – совершить хадж за Повелителя Двух миров, любой бы согласился, но Сулейман понимал, что от этого человека будет зависеть сама жизнь Хуррем, потому подошел к отбору строго.

Долго беседовал с имамом, которого посылал с этим караваном, все не решаясь сказать, кого отправляет в хадж. Но сказать пришлось, Сулейман хотел, чтобы имам правильно понял поручение:

– Не хочу, чтобы Хасеки совершила ошибку, которая ей будет дорого стоить.

Имя у имама подходящее – Мухлиси, то есть Преданный, кивнул, едва чалма с головы не упала:

– Пусть Повелитель не беспокоится, всему научу в Мекке, чтобы Хасеки Хуррем Султан не сделала неверный шаг.

Мухлиси сам хаджа, правила знает, но Сулейман выбрал его не из-за этого.

– Не о мнении людей думаю. Хадж не просто поездка, а Хасеки не всегда была правоверной.

И снова имам правильно понял заботу падишаха:

– Если Повелитель позволит, во время поездки я буду вести беседы с госпожой, чтобы она поняла задачу хаджа, – и, не выдержав, поинтересовался: – Кто подсказал Хасеки Хуррем намерение совершить хадж?

– Сама.

– Значит, госпожа душой готова.

– Вот это вы и посмотрите, прежде чем входить в Мекку.

– Да, Повелитель…

Время шло, а разрешения на выезд от султана все не было. В Мекку нужно попасть к определенному времени, еще немного, и придется не ехать, а плыть до самой Хайфы. Но у Роксоланы с морем связаны только неприятные воспоминания, да и боялась она моря.

А потом о предстоящем хадже невестки узнала Хатидже Султан, встрепенулась:

– Повелитель, разрешите и мне тоже?

Тот плечами пожал:

– У тебя муж есть, его разрешение спрашивай.

Но Хатидже приболела, а больной куда двигаться? Еще два дня потеряли, пока стало ясно, что не сможет ехать.

А потом, как гром с безоблачного неба:

– Ибрагима больше нет! Довольна?!

И на следующий день:

– Отправляйся в хадж!

Почувствовав какую-то самостоятельность, Хуррем активно занялась благотворительностью, но совсем иначе, чем делала это раньше. Просто раздавать милостыню по праздникам или жертвовать средства в мечеть ей было мало.

Началось все просто. Во время праздника, когда шла привычная раздача милостыни, Роксолана оказалась невольной свидетельницей прискорбного случая. Мелкие монеты горстями бросали в толпу, за ними со всех сторон бросались люди, не обращая внимания на то, что кого-то толкают. Главное – успеть схватить монетку или подобрать ее в пыли.

Унизительно, когда люди рылись в пыли под ногами друг у дружки, рискуя отдавить пальцы. Но еще хуже, когда слабого старика, которому никак не удавалось опередить более сильных и молодых соперников и поймать хоть одну монетку, вообще сбили с ног. Это получилось невольно, в толпе бывает всякое, но бедолага не мог не только поймать монетку, но и просто встать, чтобы не быть затоптанным.

Такого не должно быть, но как избежать, не давать милостыню совсем? Как сделать так, чтобы она доставалась не самым сильным, крепким, вертким, а тем, кому действительно нужней всего, – больным, слабым, бедным?

Размышляя над этим, Роксолана пришла к выводу, что раздавать надо не деньги, а, например, еду. Но не бросать в толпу, а просто кормить тех, кому совсем нечего кушать.

Попробовала поделиться своими мыслями с Сулейманом. Тот изумленно вскинул на Хасеки глаза:

– Такое существует в Европе. Но как ты сможешь это сделать? Не раздавать же хлеб на улицах? Валиде так делала, но она маджуну раздавала в Манисе.

– Я слышала, раздавали конфеты у мечети в праздник. Но это праздник, а нужно каждый день, чтобы тот, у кого нет денег и на кусок хлеба, мог не протягивать за ним руку, нищенствуя, а просто прийти и съесть свой обед.

– Но ты же не можешь устраивать бесплатные столовые?

– Почему не могу? Я готова жертвовать деньги на то, чтобы кормить бедных. Можно построить столовую, чтобы туда приходили поесть те, для кого кусок хлеба дороже драгоценного перстня.

– А если станут ходить те, кто просто не желает работать? Удобно так жить…

Она смеялась:

– Стамбул велик, но не бесконечен, очень скоро такие примелькаются и выявят себя. Лучше работать, чем опозориться на весь город.

Рассказала о затоптанном толпой старике. Сулейман вздохнул:

– Хуррем, каждого не приласкаешь, всех не одаришь милостью, это может только Аллах. Аллаху известны людские нужды, и о том старике тоже.

Зеленые глаза заблестели:

– Так Аллах потому и дает нам возможность одаривать, кормить, поддерживать!

– Строй.

– Что?

– Свою столовую. Но если там не будет порядка…

– Будет, Повелитель, обязательно будет! И не только в столовой…

Сулейман притворно нахмурился, по-настоящему не получалось, с этой женщиной просто невозможно разговаривать, хмурясь.

– Что еще задумала?

Она потупилась:

– Я не придумывала, вы сами подсказали. Надо еще школу построить, чтобы все могли Коран учить, а не только те, кому посчастливилось.

– Зачем?

– Зачем учить Коран? Зачем знать молитвы и правильно соблюдать посты?

– Нет, зачем тебе школа?

– Не мне. Девочкам. А еще больницу, чтобы лечить самых бедных, и мечеть, чтобы женщины могли приходить почаще, не стесняясь мужчин. Повелитель, а еще…

– Лучше возьми весь Стамбул на содержание. Только казны не хватит.

– Нет, в Стамбуле много богатых, их надо заставить тоже давать деньги на помощь бедным.

Сулейман вздохнул:

– И зачем я согласился на этот разговор? Я не буду вводить новый налог на содержание бедных.

Роксолана повеселела:

– И не надо! Можно, я все сделаю сама?

– Как?!

– Разве сможет супруга кадия отказать в пожертвовании, если ее попросит султанша? А кадины Аяза-паши? А женщины из гарема Ахмеда-паши? – Глаза блеснули лукавством. – Особенно если сам Повелитель вскользь скажет, что поощряет такие пожертвования?

Теперь смеялся уже султан:

– Хитрая лисица… Что ты там еще хотела построить?

– Имарет – богадельню. Как в Иерусалиме, чтобы те, кому некуда деться, могли прийти и спокойно дожить остаток жизни.

– Про Иерусалим молчи, обвинят в том, что по-прежнему гяурка. А имарет строй.

До гарема ли им было?

И все-таки гарем висел на ногах камнем. Не потому что ревновала, уже давно ревновать не к кому, не потому что завидовала юности некоторых красавиц, хотя бывало и такое, просто хотелось видеться каждый день. Обоим хотелось пусть не держать друг друга в объятьях, просто посидеть молча, даже поработать рядом, чувствуя присутствие любимого человека.

Это было не просто странно, для Стамбула, для империи слишком странно – мужчина желал видеть жену не ради того, чтобы любоваться ее красотой, а чтобы сидеть, уткнувшись в бумаги, пока она рядышком также изучает свои.

Бывало, султан приносил свои бумаги в гарем, они устраивались в спальне и прекрасно трудились долгими часами, проверяя счета, деятельность каждый своих чиновников. И вот это простое молчаливое общение было дорого не меньше, чем последующие объятья. Они были вместе не только на ложе, но и во всей жизни. Разве могла какая-то другая сравниться с Хуррем? Для Сулеймана существовала только она.

Однако его место для работы с бесконечными бумагами находилось в Топкапы, ее место жизни – в Старом дворце, в котором почти никого не осталось, лишь сама Роксолана, ее прислуга, та прислуга, что жила со времен валиде, и несколько постаревших одалисок…

Но места в Топкапы для султанши не было, гарем и Диван несовместимы, Сулейману даже в голову не приходило объединить эти два понятия. Роксолане приходило, но она не знала, как хотя бы подступить к решению этой проблемы.

Есть такая поговорка: без несчастья и счастью не бывать. Помог случай.

Повелитель приходил в гарем не каждый вечер. Старый дворец не самое уютное место, его давно пора ремонтировать, но куда деть на это время обитательниц?

Кроме того, Сулейман часто засиживался допоздна, и пробираться среди ночи в свою спальню в гареме было как-то не по себе. Видеть Хуррем и слышать ее серебряный голосок и разумные речи хотелось чаще, но делать это не удавалось.

В тот вечер его в гареме не было.

Снился кошмар – горела степь, едкий дым заволакивал все вокруг, и только с одной стороны оставался проход. Роксолана бросилась туда, но услышала почему-то голос кизляра-аги:

– Туда нельзя.

Отшвырнула евнуха в сторону, не желая сгорать и задыхаться в дыму, рванулась вперед и увидела большое, залитое солнцем поле со стоящим вдалеке Сулейманом. Потянулась к нему, а позади кто-то кричал:

– Пожар!

От этого крика проснулась.

Действительно пахло дымом, и раздавались беспокойные крики. Стамбул горел.

Это происходило не так уж редко, города того времени горели по всей Европе. Чья-то небрежность, чей-то злой умысел превращали их в груды головешек.

На сей раз горело совсем близко от Старого дворца.

– Ой-ой, так и сгореть недолго…

Просьба была необычной:

– Выделите мне пару комнат в Топкапы.

– Где?! Там нет гаремных помещений.

– Мне не нужны большие покои, я просто хочу быть рядом с вами.

Он вяло возражал, а в голове уже вертелась мысль, как это устроить. Мехмед Фатих, его предок, был мудр, когда запретил женщинам ночевать там, где проходят заседания Дивана, считая, что женский дух будет витать над этим местом еще долго, а это собьет пашей с мысли.

Хуррем, услышав такое, звонко смеялась:

– Неужели паши сбиваются с мысли, когда я сижу за решеткой, слушая заседания?

Да, так было, вернее, Хуррем частенько совала свой любопытный носик в мужские дела. Он сам показал Хасеки комнату с решеткой, отделявшей помещение Дивана, находясь за которой султан мог слушать, что происходит на заседаниях, и оставаться невидимым.

Пришлось признать, что присутствие женщины совсем рядом вовсе не мешало пашам.

– Повелитель, мне не нужно много комнат, я просто хочу быть рядом с вами. Если вы позволите поставить шатер под вашими окнами, буду счастлива.

Сулейман хохотал:

– Хорош я буду, если стану красться по ночам в твой шатер! Хорошо, я подумаю, где выделить тебе комнаты.

Позже скажут, что он приоткрыл ей щелочку, позволив недолго пожить в одной маленькой комнатке, пока отмывали Старый дворец от грязи, а она перетащила туда всех своих слуг.

Ненавистники забывали, что милые сердцу султана одалиски часто жили в покоях Топкапы, конечно, в отдалении от Дивана, но так, чтобы ради ночных удовольствий Повелителю не пришлось идти к ним в Старый дворец. Просто раньше такие счастливицы менялись, забеременев или просто надоев султану. Женщина возвращалась в гарем, а ей на смену приходила другая.

Сам Сулейман предпочитал совершать путь из одного дворца в другой, но и у него одалиски ночевали в Топкапы. Теперь туда могла переехать любимая женщина, разница только в том, что он не намерен менять ее на других.

– Там неудобные комнаты.

– Неважно, я сделаю их уютными.

– Переезжай.

– Со слугами?

– Только без гарема.

Понимали они, какой поток ненависти вызовет вот такое решение? Конечно, понимали, но к ненависти не привыкать, а срок земной жизни не бесконечен, стоило ли из-за чьей-то зависти лишать себя счастья быть вместе?

Гарем захлебывался в потоке желчи, впору снова устраивать большую уборку, чтобы эту желчь отмыть. Ненавистная Хасеки переезжала во дворец Топкапы со своими слугами, оставляя остальных здесь!

Роксолана наблюдала за суетой во дворе, стоя у окна. Внизу Михримах толково распоряжалась тем, что следует брать, а что оставить. К чему тащить в Топкапы безнадежно провонявшие гарью ковры? Пусть останутся, где лежали.

Поделить ковры, посуду и прочее не трудно, куда трудней разделить людей. Те, кого не возьмут с собой, будут считаться обделенными, это враги на всю жизнь, их ли жизнь, ее ли…

Роксолана решила, что возьмет с собой только самых необходимых слуг и нескольких евнухов, содержание гарема при этом не только не урежет, но и увеличит, велит купить новые ковры, новые занавеси, новые вещи взамен тех, которые нельзя отмыть или выветрить. Понимала, что тем не купит благодарность, но и покупать не желала.

Она ненавидела гарем? Пожалуй. Но не весь, не любила и даже презирала бездельниц, только и способных сладко есть, долго спать и чесать языками, изливая потоки грязи на тех, кто для них недостижим. Кто мешал этим лентяйкам, большинство из которых за пару лет пребывания в гареме превращались из стройных девушек в толстых коров, заняться учебой? Им нашли бы учительниц, стоило только пожелать. Но одалиски даже Коран осваивали с трудом.

Кто мешал быть интересными Повелителю не только стройным станом или высокой грудью, привлекать не столько большими глазами или умениями на ложе, но и умом, способностью поддержать разговор, а не одни сплетни?

Иногда Сулеймана занимали и сплетни, он сам расспрашивал Роксолану, о чем болтают в гареме. Но с первых же дней она преподносила слухи со своими комментариями, которые нравились Повелителю куда больше даже самих слухов. Посмеяться над тем, как тоненькая Хуррем басит, пытаясь показать старую усатую повитуху, жившую в гареме, как она передразнивает кизляра-агу или важного бостанджия, под началом которого три старика-садовника…

Это превращалось в настоящий спектакль, случалось, султан, расшалившись, подыгрывал…

Кто еще видел Повелителя вот таким – шалившим? Никто, только она. Во всяком случае, Роксолана надеялась, что только она. Вот это простое человеческое счастье, например, возить на своей шее маленькую Михримах, которая при этом счастливо барабанит пятками по отцовскому телу с воплями «Но-о, мой конь!», или устроить игру с Мехмедом, прячась за занавесями и догоняя малыша, сближало их куда больше, чем любые ночные объятья.

Это могла дать только она, потому что остальные видели в нем Повелителя, которого надо ублажать. Другие ублажали, Хуррем просто любила. Конечно, она не забывала, что он Повелитель, не забывала кланяться, держать руки сложенными на животе впереди (чтобы были всегда на виду), не забывала опускать голову… Но это все перед другими, наедине они могли быть самими собой.

Нет, не так. Самой собой была она, Сулеймана пришлось долго приучать к этому. Он, выросший в жесткой системе гарема, привыкший к поклонам, к внешним проявлениям покорности, уважения, почитания, что не всегда соответствовало действительному отношению людей, привыкший ко лжи и ограничениям, смотрел на заразительно смеющуюся Хуррем с изумлением.

Сам оттаивал, осторожно выглядывал из скорлупы, словно не веря, что это возможно. Зато какое счастье испытывал, отдавшись хотя бы временному чувству свободы.

Сулейман очень не любил ее рассказы о том, как можно вольно скакать на коне в одиночестве. Ему это было недоступно совсем, а потому неприятно. Не любил воспоминаний о свободе на людях, о простой жизни в городе.

И все же Роксолане удавалось хоть ненадолго освобождать его от оков, помогать жить, а не существовать в рамках правил и строгих ограничений. За закрытой дверью, наедине с ней Сулейман все чаще становился тем, кем не был даже мальчишкой, – он становился сам собой. Не подозрительным, всегда настороженным, замкнутым Повелителем, а веселым ребенком.

Об этом знали только его охранники, но рассказать никому не могли, просто потому что были немы.

И за это счастье – хотя бы недолго быть человеком – он готов отдать своей Хуррем все сокровища мира. Хорошо, что она не требовала.

Со старшими детьми – Мехмедом и Михримах – они играли много и весело, когда родились следующие, стало уже не до игр. Может, потому именно старшие и стали самыми любимыми?

Шли годы, прежнего веселья уже не было, но душевная близость осталась. Сулейман знал, что есть женщина, перед которой он не должен выглядеть правителем, от которой может ничего не скрывать, которая поймет душой и не осудит, что бы ни сделал.

Конечно, и Повелителем был, и скрывал, и сердился, но знал, что может отогреться душой на высокой груди своей тоненькой Хасеки, и одно это знание делало его счастливым.

А теперь и беседы не всегда нужны, они уже понимали друг друга с полуслова, просто сидели рядом или разбирали каждый свои бумаги. Такая общность мыслей даже крепче любовных объятий. Вместе задумывали новое строительство, вместе решали какие-то вопросы жизни огромного Стамбула, обсуждали встречи с послами и даже отношения с другими странами. Вот когда Роксолане пригодились ее многочисленные знакомства с женами и возлюбленными послов и купцов.

Обсуждать с женщиной дипломатические проблемы? Была ли у него другая такая женщина? Даже у валиде был лишь гарем и назначения на чиновничьи посты. У Хуррем был сам султан, а значит, и все, чем он занимался.

Только в походы с ним не ходила и оружие в руках не держала.

Еще дважды в их жизни были дни, когда все, казалось, висело на волоске.

Первый, когда принесли весть о смерти Мехмеда. Первенец, любимец, надежда обоих родителей, красивый, умный, образованный молодой человек вдруг умер от болезни, которой и не было в Манисе.

Роксолана билась в истерике, требуя расследования, а Сулейман ничего не делал. Он согласился построить большую мечеть Шехзаде, чтобы похоронить любимого сына не в Бурсе, как других принцев, а в Стамбуле, выделил для этого участок, дал денег, поручил строительство лучшему архитектору Синану, но разве это могло утешить несчастную мать?

Сулейман понимал, что к ее горю потери сына примешивается и другое горе – теперь она знала, что остальным тоже не жить. Наследником становился Мустафа, а тот уничтожит братьев и племянников в тот же день, как опояшется мечом Османов. Мустафа, замененный в Манисе и, главное, в отцовском сердце Мехмедом, никогда не признавал детей Хуррем себе равными, он не пожалеет, не пощадит.

Это означало, что ее сыновья живут, только пока жив отец.

Тогда Хуррем, казалось, потухла, она подолгу молча сидела в кешке или просто в закрытых носилках рядом со строившимся комплексом Шехзаде, не желала ни говорить, ни заниматься делами.

Оттаивала долго, но так и не поняла, почему он не стал расследовать убийство (Хуррем не верила, что сын умер от болезни, не будучи нарочно зараженным). Сулейман, который всегда считал смерть во время эпидемии наказанием Всевышнего, и теперь воспринял это так же. Хуррем в такое наказание не верила и обиделась за нежелание разобраться.

Ровно через десять лет день в день Сулейман казнил старшего шехзаде Мустафу. Причин было несколько: во-первых, конечно, печать «Султан Мустафа», что означало то самое покушение на власть, из-за которого Фатих призывал казнить любого, во-вторых, письма персидскому шаху Тахмаспу, что тоже являлось предательством, но было еще одно – Сулейман получил подтверждение если не участия, то причастности Мустафы к смерти Мехмеда.

Был ли тот причастен в действительности? Султан не стал разбираться: если смерть Мехмеда была возмездием за что-то, то теперь оно настигло и Мустафу.

Следом за Мустафой удушили и его маленького сына, которого Махидевран привезла в Бурсу: подросший сын обязательно отомстил бы за отца. Махидевран написала письмо Хуррем, умоляя оставить в живых хотя бы внука, но ее надзиратели не столь глупы, чтобы передавать подобные письма султанше, Хуррем не получила слезного послания. Зато позже получила другое.

«Я молила тебя сохранить жизнь моему внуку, но ты пренебрегла этой просьбой…

Можешь радоваться – твой сын станет султаном, а мой покинул эту землю. Твои подложные письма помогли обмануть Повелителя, он не поверил своему сыну, зато поверил зятю – твоему наушнику. Упивайся своей властью и своей победой, пока можешь. Это будет недолго. Да падет на тебя гнев Аллаха!

Ты погубила моего сына и не захотела спасти внука. Я проклинаю твое потомство до пятого колена!»

У Хуррем дрожали руки, листок ходуном ходил в руках. О казни Мустафы она знала, о его письмах тоже слышала, но о каком внуке твердит Махидевран? О какой своей просьбе? О какой возможности спасти ее внука?

Больше всего ее потрясло проклятье. Понятно отчаянье Махидевран, потерявшей самое ценное, что у нее было, но почему за ошибки Мустафы должны отвечать дети, внуки и правнуки Хуррем? Даже если Мустафа казнен по навету, чем виновато потомство Хуррем?!

И она ответила резко:

«Я не виновата в гибели твоего сына, он вырыл себе могилу сам. Ничего не слышала о твоей просьбе спасти внука.

Ты проклинаешь мое потомство, но оно у меня хотя бы есть, а у тебя нет и такого!»

Много позже Сулейман нашел письмо и черновик ответа в бумагах. А тогда…

Стамбул привычно во всем обвинил Хуррем. Кого же еще?

По Стамбулу снова прокатилось: это ведьма Хуррем, желая уничтожить шехзаде Мустафу, подсунула Повелителю подложные письма, обвиняющие наследника престола! Через кого подсунула? Ну, конечно же, через своего зятя Рустема-пашу, недаром тот поспешно унес ноги из армии.

Повелитель сместил Рустема-пашу с должности великого визиря, поставив Кара Ахмеда-пашу, но этого мало: нужно было казнить вместе, а то и вместо шехзаде Мустафы!

Удивительно, но молва довольно быстро успокоилась, простив Рустему передачу писем (а что он мог сделать, если теща приказала, может, босняк и не знал, что они подложные?), а вот Хуррем не простив гипотетической возможности совершить подлог. Ни у кого не было никаких доказательств или даже свидетельств, просто решили, что если из-за писем казнен шехзаде Мустафа, то другой виновной не может быть, только Хуррем.

Проклятая ведьма и тут расстаралась, так далеко от Эрегли сумела повлиять на султана и вынудить того казнить любимого сына.

Молва больше не сомневалась, что Мустафа и только Мустафа любимый сын и что это Хуррем освобождает путь своим беспутным сыновьям – пьяницам и гуленам.

Стоило султану приехать в Стамбул, Хуррем бросилась к нему:

– Повелитель, во всем снова обвинили меня!

– В чем, Хуррем?

– В казни шехзаде Мустафы. Молва твердит, что это я передала вам через Рустема-пашу подложные письма о шехзаде!

Он скупо улыбнулся, хотя улыбка получилась скорее усмешкой:

– Разве ты не привыкла быть виноватой во всем, что происходит в Османской империи? Не обращай внимания, будь выше этого.

Хуррем сердцем уловила что-то в его голосе, напряглась:

– Повелитель, пусть молва приписывает мне что угодно, но я сама хочу знать. Вы… можете мне сказать, за что казнили шехзаде Мустафу?

Сулейман помрачнел. Стоявший поодаль Рустем опасливо косился на султаншу, она заметила это и напряглась еще сильней. Неужели и правда Рустем что-то передал султану, за что Мустафа поплатился головой? Но она-то здесь при чем? Доколе молва будет связывать ее имя со всеми неприятностями в империи?! Можно хоть раз открыть всем правду, чтобы оправдать ее, а не замалчивать, объясняя, что молва глупа?

– Шехзаде Мустафа казнен именно за то, о чем твердит молва. Но письма не подложные, на них настоящая печать шехзаде. И он действительно готовился устранить меня. – Сулейман смотрел прямо, взгляд твердый.

Да, и без закона Фатиха он имел право опередить мятежного сына.

– Кто принес вам эти письма? Рустем-паша?

– Да.

Краем глаза Хуррем заметила, как внимательно прислушивается к их беседе зять. Значит, все-таки он… Но почему молва связала с письмами ее имя? Рустем не виноват, он верно сделал, что принес письма падишаху, но если письма не подделка, то почему бы не сказать честно, откуда они у бывшего визиря?

Она так и спросила.

Лицо Сулеймана потемнело совсем. Неужели письма – подделка? Но тогда следует казнить Рустема-пашу, как бы ни было жаль мужа Михримах. Может, он поверил подделке сам? Вот почему султан отстранил его от должности. Но это малая кара за навет, приведший к казни наследника престола. Как бы Хуррем ни относилась к Мустафе, она признавала его право первородства и то, что шехзаде достоин быть следующим султаном.

– Нет, письма не подложные, они настоящие. Шехзаде не боялся их писать, так как был уверен, что я ничего не предприму против, а янычары его поддержат. Мне скоро шестьдесят, Мустафе скоро было бы сорок, ему некогда ждать моей смерти, да и не хотелось. Он был готов отправить меня следом за предками.

– Откуда эти письма у Рустема-паши?

– Ты уверена, что хочешь знать?

– Да, если рассказать честно, это оправдает мое имя. Я не передавала визирю писем, почему должна отвечать за это? Мое имя и без того треплют на всех базарах империи и всех углах Бедестана. Пусть хоть в этом оно будет чисто. Где Рустем-паша взял письма? Я хочу, чтобы узнали все.

Сулейман знаком подозвал зятя. Тот подошел, держа руки сложенными, пальцы сцеплены так, что побелели. Глаза опущены вниз, словно ему предстояло сказать то, чего он не желал говорить ни при каких обстоятельствах.

– Рустем-паша, кто дал вам письма шехзаде Мустафы?

Рустему было трудно разлепить губы. Хуррем буквально впилась взглядом в его лицо, с трудом сдерживаясь, чтобы не крикнуть:

– Ну?!

Подтолкнул зятя султан:

– Говори, я приказываю.

– Шехзаде Джихангир. Он привез.

У Хуррем перехватило дыхание. Да, ей говорили, что Джихангир дружит с Мустафой, но она считала это хорошим признаком, может, у Мустафы, когда тот станет султаном, не хватит духу казнить брата-приятеля?

Она поняла все: Джихангир узнал о предательстве брата, но сам не смог рассказать об этом отцу и допустить предательства тоже не смог. Султан уже однажды простил мятежного наследника, может, простит еще раз? Видно, надеясь на такое прощение, Джихангир и передал письма через Рустема-пашу.

Вот почему он покончил с собой!.. Не выдержал укоров совести…

Но если бы ничего не сделал, то вышло еще хуже…

Несчастный мой сын! Каково же тебе было там, вдали, без помощи и совета?

Она уделяла много внимания старшим Селиму и Баязиду, потому что те могли натворить бед, Джихангир проблем не создавал, ему, несмотря на увечность, опека не требовалась. Советы тоже…

Казалось, что не требовались.

Они оставили сына без помощи в самый трудный час, и ему пришлось решать все самому. Как бы ни поступил Джихангир, получалось предательство. В любом случае он предавал либо брата, либо отца. Он хотел как лучше, хотел примирить…

Молва этого не поймет, если узнают, что именно Джихангир отдал письма Мустафы султану, то его имя будет смешано с грязью. Джихангира уже нет, и потомства, которому можно стыдиться за него, тоже нет, но людская память… Нет, молва не должна связывать имя Джихангира с предательством, даже если это не предательство вовсе. Не должна!

– Лучше я… Пусть лучше обо мне говорят…

Она ничего не объясняла, но и Сулейман и Рустем все поняли. Поняли боль и отчаянье матери, ее готовность принять вину сына на себя даже посмертно.

Рустем коротко кивнул и отошел, а Сулейман долго смотрел на неподвижную, словно окаменевшую от горя Хуррем и думал о том, сколько же ей пришлось перенести за время жизни в Стамбуле.

– Ты была счастлива со мной?

Она словно очнулась от сна, вздрогнула, глянула недоуменно:

– Почему была? Я счастлива…

Его рука легла на ее голову, не в силах сдерживаться, Хуррем уткнулась ему в плечо. Султан прижал любимую к себе, гладил волосы, давая выплакаться на своей груди.

Такое они могли позволить себе только в спальне, наедине, и вот впервые там, где их хоть одним глазком могли увидеть подданные.

На аллее показалась Михримах, Рустем-паша знаком остановил жену, увлек за собой в сторону:

– Не мешай…

Сколько же всего они перенесли, сколько вытерпела Хуррем за годы жизни в Стамбуле рядом с ним!

Для нее это была не борьба за власть, а борьба просто за жизнь и любовь. За жизнь своих детей, за его любовь.

А он, как мальчишка, влюбился еще раз. Прибыла очередная красотка невесть откуда, наговорила красивых слов, очаровала и… Опомнился, только когда Хуррем открыла глаза на то, кто эта самая Каролина в действительности. Папская шпионка, продажная женщина сумела просто околдовать.

Хуррем в который уже раз спасла его, но какой ценой – ценой своей жизни! Вместо того, чтобы лечиться, занималась делами в Стамбуле и спасением его жизни. Сулейман ежился, вспоминая тот разговор в кешке, когда Хуррем унизилась до того, чтобы открыть мужу глаза на самозванку.

Он пригласил ту, что выдавала себя за незаконнорожденную дочь императора Карла Габсбурга, на охоту в окрестностях Эдирне. Конечно, «принцесса» приглашение приняла. Отравить султана проще вне стен Топкапы, там, где он будет беззащитен.

Каролина и Сулейман обсуждали подробности пути в Эдирне и то, как хорошо там охотиться. Хуррем появилась неожиданно.

– Я прерву вашу беседу. Повелитель, вы позволите сказать мне кое-что очень важное?

– Это действительно важно?

– Да, мой султан, тем более касается вашей гостьи и вас.

– Говори, – в голосе Сулеймана звучала тревога, он не мог не заметить волнение Хуррем.

– Вы по-прежнему не желаете становиться наложницей шехзаде, Каролина? – Хуррем назвала девушку ее европейским именем, даже подчеркнула его, напоминая о своем предложении отправиться в гарем к Баязиду.

– Наложницей шехзаде? – приподняла четко очерченную бровь красавица. Но бровь тут же опустилась, а на лице появилось выражение ужаса, потому что Хуррем добавила:

– Каролина Венье…

Лицо красавицы просто вытянулось, глаза широко раскрылись, она едва дышала. Султан в недоумении переводил взгляд с жены на возлюбленную, но вопрос задать не успел, Хуррем продолжила сама.

– Повелитель, у императора Карла три дочери, одна из которых незаконнорожденная – это Маргарита Пармская, она вам известна. И один незаконнорожденный сын, рожденный Барбарой Бломберг всего десять лет назад. Барбара живет в Регенсбурге, она замужем и имеет еще шестерых детей от своего мужа, беременна седьмым, но слыхом не слыхивала о дочери короля. Кстати, ей всего двадцать восемь лет, так что быть вашей матерью, Каролина, она никак не может.

Хуррем стояла, возвышаясь и над женщиной, которая схватилась за горло от потрясения, и над Сулейманом, который сидел, молча слушая супругу.

– А вы… мне рассказать, кто вы на самом деле?

– Нет!

– Рассказать! – приказал султан.

– Каролина Венье – известная римская проститутка, которая, чтобы не попасть на костер инквизиции при нынешнем папе Пии IV, согласилась стать шпионкой в Стамбуле. Думаю, их целью все же был шехзаде Селим, он наследник и будущий султан, но, столкнувшись с Нурбану и поняв, что та легко свои позиции не сдаст, а при случае может и выяснить, кто вы есть на самом деле, Каролина, вы избрали другой объект применения своих чар. Кстати, ей, – Хуррем кивнула на женщину, мгновенно потерявшую весь свой блеск и живость, – не двадцать, а двадцать четыре года, четыре из которых она провела в борделе, а еще два изучала турецкий. Каролина говорит по-турецки и все понимает. Я заметила это давно, еще до своего отъезда, но не имела доказательств ее лжи.

Сулейман, наконец, смог произнести хоть слово:

– Взять ее!

– Повелитель, пощадите! Я несчастная женщина, которую вынудили! Меня заставили! Умоляю, оставьте мне жизнь! – женщина билась в сильных руках дильсизов.

– Повелитель, не казните сразу, нужно узнать, кто ее прислал, – Хуррем произнесла это на фарси, султан только кивнул.

– Запереть в комнате и не спускать глаз. Если упустите, шкуру спущу живьем!

Когда Каролину увели, повисло тяжелое молчание, Хуррем ждала решения своей участи, понимая, что теперь Сулейман просто возненавидит ее. Но было уже все равно, внутри болело так сильно, что думать ни о чем, кроме этой всепоглощающей боли, не могла. Глаза застилал туман…

Тем не менее она не могла уйти без его разрешения. Опустилась на подушки дивана, чтобы не упасть, и сидела, стараясь дышать глубже и спокойней, как советовал врач Хамон.

– Откуда у вас эти сведения?

– Мне их предоставил человек, которому вы безраздельно доверяете, он помогал вам скрывать вашу тайну довольно долго.

– А Хамон откуда знает?

– Я попросила разузнать все об этой дочери императора. В первый же день заметила, что она понимает турецкий, а значит, лжет. Простите, Повелитель, можно мне уйти к себе, я плохо себя чувствую?

– Да, конечно, иди.

Больше года прошло, но Сулейман не переставал корить себя за то увлечение, погубившее единственную женщину, которую он действительно любил. Султан спросил врача Иосифа Хамона, можно ли было спасти Хуррем. Тот с тяжелым вздохом ответил, что надежда была, но для этого нельзя было прерывать лечение на водах и, уж конечно, нельзя волноваться.

Но из Эскишехира Хуррем вернул султан, просто потому что уезжал охотиться с новой фавориткой, а дома накопились дела. Дела Хуррем переделала и его самого спасла, но ее спасти уже не удалось.

Этот грех с ним неизбывно.

А теперь у него оставалась еще одна большая проблема – сыновья, которые непременно сцепятся в борьбе за власть, и султан считал себя обязанным разрешить этот спор между Селимом и Баязидом до того, как уйдет из жизни сам.

Правильно ли поступал? Кто может дать ответ, как лучше, а как получится хуже, человеку, даже султану, Тени Аллаха на Земле не дано видеть будущее.

Сулейман сидел, разбирая бумаги, как бы ни был хорош в работе Рустем-паша, как бы ни старались секретари, он старался почти каждый день сам просматривать бумаги, то, что казалось важным, изучал. К тому же такие занятия отвлекали от невеселых мыслей и не давали потерять связь с жизнью империи. Конечно, он понимал, что Рустем не все докладывает, иначе стол Повелителя попросту оказался бы заваленным бумагами, да все и бессмысленно доводить до сведения султана, для чего же нужны визири и весь Диван?

Стук в дверь оторвал его от прочтения жалобы одного купца на другого. Сулейман, крикнув: «Войди!», снова взялся за бумагу. Если жалуются самому Повелителю, значит, уверены в своей правоте, знают, что, проиграв, поплатятся жизнью, Сулейман не поощрял пустые доносы и кляузы.

Вошел глава его разведки Ахмед-бей.

– Проходи, Ахмед-бей. Что-то случилось?

Вот еще один человек, который не потревожит зря, никогда не привлечет к себе внимание без дела. Если пришел, есть серьезная проблема.

Дождавшись, пока закроются двери, Ахмед-бей шагнул вперед и с поклоном доложил:

– Пришли нехорошие вести, Повелитель.

– О ком?

Что-то подсказывало, что о сыновьях. Жалобу отложил, убедившись, что на ней стоит распоряжение Рустема-паши разобраться подробно. Поднял голову на Ахмед-бея.

Тот нахмурился еще сильней:

– Шехзаде Баязид не поехал в Амасью, наоборот, собрал к себе всех недовольных. К нему съезжаются те, кто до сих пор не угомонился после казни шехзаде Мустафы.

– Есть такие?

– Горы Анатолии могут спрятать многих и многих.

– Сколько лет прошло, все никак не успокоятся. Надо было передавить тогда всех, не жалея.

Ахмед-бей смотрел на султана с легким недоумением, ему куда более важным казалось нынешнее неподчинение шехзаде Баязида. Что может быть серьезней бунта наследника, даже второго? Разве что бунт янычар, но янычары давно замирены. Неужели Повелитель не понял его слова? Как же повторить?

Но оказалось, что Сулейман все прекрасно понял, он приказал:

– Разведай все подробно, но так, чтобы не спугнуть. Я желаю принимать меры только наверняка.

– Как прикажете, Повелитель.

Из приказания главными для Ахмед-бея были три слова: «… я желаю принимать меры…» Значит, султан желает. Что ж, оставалось найти вину шехзаде Баязида.

Сулейман не удивился сообщению, ждал его. Баязид слишком строптив, чтобы подчиниться приказу отныне править Амасьей. Почему султан вдруг решил заменить место правления шехзаде? Был в этом свой резон: слишком долго правивший на одном месте шехзаде становился либо ненавистен, либо популярен. А популярность – это готовность идти за ним, если понадобится. Нельзя, чтобы на местах привыкали к правлению одного принца, иначе решат, что он их султан.

Когда-то Сулейман совершил такую ошибку, он надолго отправил в Амасью Мустафу, а тот сделал санджак своей вотчиной, которая расцвела и в которой были готовы сложить за шехзаде головы. Тогда от настоящего бунта спасло только то, что Повелитель не стал его дожидаться и уничтожил сына прямо в походе.

Имел право это сделать, но мог бы просто бросить в тюрьму и разобраться потом, однако решил обезглавить бунт сразу. Не только Мустафу казнил, но тем самым подрезал крылья у всех, кто мог поднять голову против самого правителя.

И вот теперь пришла очередь Баязида. Это как проба – подчинится или нет. Баязид мог бы примчаться в Стамбул, пасть к отцовским ногам, просить либо оставить в Конье, либо отправить в Манису, но только не в Амасью, которая стала символом ссылки, хотя ничем не хуже Карамана или той же Коньи. Мог, но не примчался и не припал. Баязид в Амасье, а в Конье теперь Селим? Нет, Баязид не согласился и ушел в горы. Чем Амасья хуже?

Баязид выбрал свой путь и свое будущее.

Султан вызвал к себе Рустема. Вообще-то, вызов почти среди ночи великому визирю ничего хорошего не сулил, но Сулеймана мало волновали чувства зятя, дела важней его переживаний.

Пока ожидал прихода великого визиря, продолжал размышлять. Для себя Сулейман давно решил: если Баязид не подчинится, то будет уничтожен. А если подчинится? Если одумается и поедет в Амасью? В глубине души султан понимал, что это уже неважно, что даже в Амасье Баязид не станет покорным.

А Селим покорный? Неизвестно, потому что этот шехзаде не просто не противится, но и уходит от любого ответа. Месяцами не появляется в Стамбуле, ходят слухи, что много пьет и развлекается. И это будущий султан?! Но почему же Сулейману спокойней с бездельником Селимом, чем с разумным Баязидом?

Ответ уже был в душе, но этот ответ не устраивал, потому султан предпочел бы найти ему противопоставление и самому себе доказать, что Селим предпочтительней Баязида на троне Османов. Додумать не успел, Рустем-паша быстр в своих движениях.

Зять, видно, спешил, вид встревоженный, хотя и постарался изобразить спокойствие и важную медлительность. Сулейман давным-давно научился слышать даже самые легкие движения за дверью, он услышал и приближение визиря, уловил, как тот перед входом тревожно поинтересовался у дильсиза:

– Повелитель?..

Тот, видно, только кивнул.

– Проходи, Рустем-паша, для тебя есть дело.

Дело в полночь? Но, если Повелитель говорит о деле, послушаешь и посреди ночи.

– Слушаю, Повелитель…

– Где живет Фатьма?

У Рустема на лице отразилось непонимание, какую именно Фатьму имеет в виду султан. Тот понял, хмыкнул:

– Я говорю о наложнице шехзаде Баязида.

– Я не знаю, Повелитель, но могу узнать.

Все-то ты знаешь, знаешь, что в Бурсе с дочерьми и с младшим сыном шехзаде, рожденным, правда, не ею, а другой наложницей. Как знаешь и то, что четверо старших сыновей принца с ним в Конье. Или уже не в Конье?

Но говорить этого Сулейман не стал, только поднял глаза на зятя, Рустем невольно затаился под тяжелым взглядом султана.

– Я скажу. Она в Бурсе. И ты завтра же сделаешь все, чтобы уехать не могла ни она, ни дети.

– Фатьма чем-то провинилась перед вами, мой султан?

– Не она, шехзаде Баязид. И не вздумай его предупредить ни о чем.

Рустем снова ощутил на себе всю тяжесть взгляда султана.

– Как прикажете, Повелитель. Будет мне позволено спросить, чем провинился шехзаде?

– Будет! – усмехнулся Сулейман. – Твой любимец воспротивился нашей воле, не поехал из Коньи в Амасью.

Рустему стоило труда сдержать свои мысли, лицо осталось спокойным, только в глазах на мгновение блеснул протест, но лишь на мгновенье, взгляд тут же стал просто внимательным.

– Он сообщил о своем отказе подчиниться вашей воле, Повелитель?

Сулейман смотрел все так же тяжело и неотрывно, словно желая проникнуть в мысли великого визиря.

– Нет, он просто не поехал, собрав вокруг себя других недовольных. Сообщили мне об этом другие.

– Повелитель, может, вы позволите мне съездить к шехзаде и убедить его не противиться вашей воле?

– Нет! Не стоит уговаривать принца.

Рустем пытался понять другое:

– Повелитель, почему шехзаде Баязид должен был переехать в Амасью?

Взгляд султана стал ледяным.

– Потому что мы так решили! Сделайте то, что мы приказали, не мешкая.

– Как прикажете, Повелитель. – Рустем больше не задавал вопросов, таким тоном султан давно с ним не разговаривал.

Едва покинув султанские покои, вызвал к себе нужного человека, распорядился насчет Фатьмы и детей. К себе возвращаться не стал, позвал секретаря, заставив снова подробно рассказать обо всем, что происходило в Топкапы и в Стамбуле в его отсутствие.

Великого визиря не было в столице больше месяца, за время столь долгого отсутствия что-то случилось, хотя днем султан был спокоен и приветлив. Видно, весть о неподчинении шехзаде принесли вечером. Но Рустем не понимал самого решения вдруг отправить Баязида из Коньи в Амасью. Зачем? Что подвигло султана на такое странное перемещение? Подсказал кто-то недобрый?

– Искандер, рассказывай подробней, кто и когда встречался с Повелителем, от кого приходили письма.

Этот секретарь больше занимался разведкой, чем собственно секретарскими делами, знал все и обо всех. Но так ли это?

– Да, Рустем-паша.

Последовал долгий подробный перечень встреч и занятий султана в последний месяц.

– Подожди… еще раз: о чем шла речь на встрече с венецианским послом?

– Это была просто встреча, не прием. Говорили о многом…

Секретарь, заглядывая в свои записи, перечислял темы разговора. Одна заставила Рустема остановить Искандера.

– Повтори.

– О том, что если кто-то долго правит в одном месте, то либо становится ненавистен тем, кем правит, либо приобретает много сторонников.

– Все, дальше можешь не рассказывать. Когда Повелитель отправил распоряжение шехзаде сменить место правления?

Искандер почти растерянно протянул:

– На следующий день…

– Но шехзаде Селим не воспротивился замене Манисы на Конью?

– Нет, он вообще ничему не противится.

– Отправишь к шехзаде Баязиду человека с письмом. Тайно.

«Только бы послушал совет», – вздохнул Рустем, когда посланник уехал. Он советовал не противиться воле султана, чтобы не навлекать на себя его гнев. Даже если послание перехватят (так и случилось, разведка Ахмед-бея тоже работала хорошо), то бояться нечего, визирь просил всего лишь о послушании.

Но Баязид не послушал совет не только потому, что тот не дошел, он увидел в своем назначении в Амасью желание унизить, кроме того, в Конье и впрямь было немало сторонников и друзей, если они вообще были у Баязида.

А Сулейман размышлял о сыновьях. Баязид строптив, как всегда. Селим послушен, тоже как всегда. Раньше Селиму было все равно, что бы ни происходило, он твердо уверовал, что все бесполезно, а потому не стоит стараться, учиться, чего-то достигать.

Это началось давно, еще в детстве.

Когда Селиму не было и пяти, ему было сделано обрезание. Рановато, но Хуррем схитрила, праздник был в честь сразу трех шехзаде – уже почти взрослого Мустафы, старшего сына Хуррем любимца отца Мехмеда, которому шел восьмой, и Селима. Конечно, обрезание Селиму и следующему сыну Хуррем Баязиду можно бы устроить через пару лет, но роксоланка оказалась ловкой, в результате на празднике она оказалась выше Махидевран, ведь обрезание проходили два ее сына против одного Махидевран.

Праздник тогда получился роскошным, не только площадь Ипподрома, но и весь Стамбул неделю пил-ел, гулял и соревновался, празднуя взросление сыновей любимого султана.

Но Сулейману запомнилось не это, а ответ Селима после обрезания. Мустафа совсем взрослый, ему четырнадцать, Мехмеду почти восемь, все понимали, что трудней всего вытерпеть боль и не испугаться малышу Селиму. Мехмед подбадривал братишку, напоминал о том, что настоящие мужчины не подают вида, что больно…

Селим в ответ фыркнул:

– Вон Мустафе скажи, у него коленки трясутся!

Старший шехзаде разозлился:

– Ничего у меня не трясется! Лучше на себя посмотри, слизняк.

Селим принялся дразниться:

– Трясутся, я видел… И писал ты три раза, пока мы здесь ждем.

Будь Селим постарше, получил бы оплеуху, но не драться же четырнадцатилетнему с малышом? Мустафа, фыркнув, отошел подальше. Он не боялся, просто наставник посоветовал не допускать желания помочиться хоть чуть, чтобы этого не произошло во время церемонии.

Мехмед урезонивал младшего братца, при этом тихонько посмеиваясь. Мустафа всегда ненавидел детей Хуррем, считая их незаконнорожденными. Почему? И сам бы не мог объяснить, нутром чуял, что соперники.

Но тогда султану рассказали, что после обрезания у Селима спросили, очень ли было больно. Малыш пожал плечами:

– Какая разница?

И вдруг поинтересовался:

– Когда родился Мехмед Фатих, случилось много всяких чудес. А когда я родился, чудеса были?

Наставник смущенно развел руками:

– Не припомню…

Селим махнул рукой:

– Значит, я не буду великим, мне ни к чему стараться!

Вокруг с облегчением рассмеялись, а надо бы насторожиться. Но кто тогда мог знать, что именно Селиму предстоит принять меч Османов после Сулеймана?

О чем спрашивал Селим?

В тот год, когда родился будущий, седьмой султан Османов Мехмед Фатих (Завоеватель), во всех землях Османов произошли дивные события, которые сочли за счастливые предзнаменования (правда, эти предзнаменования никто не связал с рождением у султана Мурада очередного сына, шехзаде и без Мехмеда хватало): много кобыл принесли по два жеребенка сразу, также овцы, козы, верблюдицы, созрели четыре урожая за год, плодов было столько, что у деревьев ломались ветки, а виноград лежал на земле…

Только позже такие предзнаменования связали с рождением Фатиха, который сумел захватить твердыню христианского мира – Константинополь, то есть совершить то, чего не могли сделать до него очень сильные султаны.

Нет, когда родился Селим, такого не было, Константинополь, давно ставший Стамбулом, с трудом оправлялся от бунта янычар, в предыдущий год перевернувших свои котелки и разграбивших половину города.

Сулейман вместе со всеми посмеялся над пересказанным ему ответом малыша Селима:

– Хорошая шутка.

Но это не была шутка, устами младенца говорила истина, он не болтал, а сделал для себя вывод: третий сын, старше его два достойнейших, сильных, здоровых шехзаде, надеяться не на что. Но по закону того же Фатиха пришедший к власти брат просто уничтожит остальных шехзаде и их сыновей. Конечно, всякое в жизни бывает, у султана зараза уже унесла двух самых старших сыновей, но надеяться на то, что братья умрут, глупо. Селим не надеялся, он решил жить в свое удовольствие столько, сколько получится.

Это позволяло учиться вполсилы, тренироваться так же, интересоваться чем угодно, только не устройством государства или делами отца. Пусть старшие интересуются, им полезно.

Детская шутка обернулась неготовностью к правлению.

Почему же Сулейману временами казалось, что это лишь маска, личина, под которой скрывается настоящий Селим, которого не знает никто?

Когда шехзаде уезжал в Манису вместо умершего шехзаде Мехмеда, нашел для него умнейшего визиря – Мехмеда-пашу Соколлу. Этот едва ли не толковей Ибрагима-паши, который когда-то наставлял самого Сулеймана. Мехмед-паша умен, предусмотрителен, способен предвидеть любые неприятности и из любых неприятностей шехзаде вытащить.

Почему Селим и почему именно к нему приставлен Соколлу? А разве Баязид принял бы такого наставника? Визирь выполнял не только роль наставника, он зорко следил, чтобы Селим не изменил своего отношения к жизни и престолу, это было в интересах султана, такой наследник вовсе не мешал его собственному правлению.

Удивительно, но Мехмед-паша успевал все: командовать флотом, принять участие в походе на Тахмаспа, когда был казнен Мустафа, заседать в Диване в качестве третьего визиря и зорко приглядывать за шехзаде Селимом. Вот и теперь явно под его твердой рукой Селим не воспротивился отцовской воле, а послушно согласился последовать из Манисы в Конью.

Письмо Рустема-паши не дошло до шехзаде Баязида, а если бы и дошло, мятежный принц не послушал бы совет визиря, он усмотрел в приказе падишаха желание унизить его относительно старшего брата. Если бы Повелитель просто перевел его в Амасью, пожалуй, стерпел бы, но заменить в Конье Селимом… это слишком. Чтобы немного погодя Селим сказал, что исправил все ошибки младшего брата? Чтобы воспользовался всем, что Баязид успел сделать в этой провинции? Почему, ну почему снова такая несправедливость?

А слева и справа подзуживали, нашептывали, что это брат виноват в предпочтении отца, что нельзя покоряться, нужно ответить, пусть Повелитель увидит твердость духа своего младшего сына…

Увидел, но не оценил, вернее, отнесся к этой твердости иначе, решив, что за неподчинение нужно наказать, наказать строго. Селим получил в помощь войско, прекрасно обученное и застоявшееся. Пусть янычары не могли грабить население, потому что противостояние случилось на территории своей страны, но они получили хорошую оплату от султана и выполнили поставленную задачу. Селим тоже оказался на высоте, Баязид был разбит и бежал в Персию к Тахмаспу.

Персидский шах был рад принять у себя мятежного шехзаде, чтобы таким образом отомстить османскому султану за такой же прием, когда-то оказанный мятежному брату персидского шаха. Но довольно быстро выяснилось, что воевать с Персией ради возвращения Баязида Сулейман не намерен, а у самого мятежного царевича средств, чтобы щедро отблагодарить приютившего шаха, не имеется.

Рустем-паша попробовал намекнуть Повелителю, что Баязида, помня его заслуги по поимке лже-Мустафы в горах Румелии, можно бы наказать, вообще лишив провинции и посадив под арест в Стамбуле, но в конце концов простить, но встретил такое непонимание Сулеймана, что долго не мог прийти в себя.

Тогда великий визирь, рискуя заработать недовольство султана, посоветовал Баязиду написать отцу покаянное письмо. Тот ответил, что уже писал, объясняя султану, что никогда не восставал против него и его власти, только против брата. Баязид прислал подробное покаянное письмо на имя Рустема-паши, заверяя, что готов принять любое наказание от Повелителя, не противясь его благородной воле.

– Михримах, кто настраивает Повелителя против младшего из шехзаде? Нужно убедить султана, что Баязид не столь опасен и никогда не выступал против отца, только против брата. Разве вина шехзаде столь велика, чтобы отказываться от него?

Михримах в ответ только вздыхала:

– Я пыталась уговорить отца простить Баязида, но он и слушать не желает. Ты прав, кто-то очень серьезно настраивает Повелителя против шехзаде Баязида, и этот кто-то вовсе не желает добра нашему государству.

– Повелитель начал переговоры с Сефевидами о выкупе шехзаде Баязида и его сыновей.

Михримах ахнула:

– Не может быть!

– Так и есть. Но он не желает беседовать со мной об этом, поручил дело Мехмеду-паше. Соколлу набирает вес, он ловок и умен, ничего не скажешь, толков, все обо всем знает, словно у него глаза всюду. Второй визирь знает больше меня.

Рустем-паша не говорил жене главного – он обнаружил факты, которые могли перевернуть все.

Восемь лет назад шехзаде Мустафа был казнен Повелителем за то, что поспешил объявить себя султаном, не дождавшись смерти отца. Его печать гласила: «Султан Мустафа». И эта печать стояла на письмах, которые Мустафа отправлял персидскому шаху Тахмаспу.

Писем было несколько, конечно, они написаны не рукой самого шехзаде, для этого есть надежные секретари. Тогда обнаружение таких писем, а главное, печати было равносильно взрыву порохового склада, султан расправился с сыном безо всякой жалости. Сами письма остались у Рустема-паши, ведь он был великим визирем.

Во избежание бунта Рустема с этой должности пришлось на время снять, но немного погодя султан вернул его на место. Сами письма забылись, и вот теперь, разбирая старые бумаги, Рустем-паша наткнулся на эти тексты.

Сто раз читаные-перечитаные, мог бы наизусть пересказать каждое слово, но почему-то замер с письмом в руке.

Снова накатило то ощущение, что все беды от непонимания, что чего-то недоглядели, не увидели. Рассматривал написанное, поднеся ближе к светильнику. Он привык доверять ощущениям, если кажется, что вот в этом листке что-то есть, – надо понять, что именно. Пока не поймет, не успокоится.

Арабская вязь, если написана каллиграфически, ничего не скажет о писце, все буковки и точки лежат ровно. Но если выполнил простой писец, а не каллиграф, то почерк заметен. Здесь заметен, одна буква всегда чуть больше соседних… и точка стоит не совсем над своей буквой…

Почему по-арабски, а не на фарси или турецком?

И он где-то видел этот же почерк. Не раньше, когда-то, а совсем недавно. Где он мог видеть арабскую вязь в Стамбуле? И вдруг словно огнем обожгло – вспомнил. Метнулся в кабинет, достал нужный сверток, трясущимися руками развернул, поднес ближе к свету…

Так и есть – одна буква чуть больше соседних, точка поставлена косо…

На днях они случайно перехватили переписку венецианского посла с… так и осталось невыясненным, кому именно писал посол, вернее, кто это отвечал ему по-арабски. Но этот ответ и был как две капли воды похож на письмо с печатью «Султан Мустафа»!

У Рустема даже лоб покрылся испариной.

Печать Мустафы настоящая, такую они видели не только на письмах. За одну печать шехзаде можно было казнить, к тому же Повелитель узнал, что старший сын причастен к смерти его любимца шехзаде Мехмеда. Но вот письма… По крайней мере одно поддельное, следовательно, были те, кто подделал. Кто?!

Этого автора нужно найти немедленно, потому что он продолжает свою деятельность в пользу Венеции.

Рустем пытался понять, выгодна ли казнь Мустафы венецианцам. Получалось, что да.

Михримах заметила, что с мужем что-то не так. Мрачен, на вопросы отвечал коротко…

Рустем не стал рассказывать жене о своих подозрениях, а также о том, что встречался с бывшим венецианским послом Бернардо Навагерро, который всегда хорошо относился к нему. Навагерро посоветовал прекратить розыски автора письма и вообще прекратить какое-то расследование:

– Поверьте, паша, для государства это уже не опасно, а для вас может стать опасным смертельно. Не стоит искушать судьбу.

– Я хочу знать, кто писал. Вы знаете?

– Нет, но если бы и знал, то не сказал. Венеция уже не та, но силы в Стамбуле пока имеет. Не стоит искушать судьбу, – повторил бывший посол.

В тот же день Навагерро отбыл из Стамбула, хотя намеревался пробыть по делам еще месяц. Рустем почти не сомневался, что до дома не доберется.

То, что с ним не шутили, понял, когда почувствовал себя плохо. Иосиф Хамон с изумлением констатировал:

– Водянка. Паша, я никогда не наблюдал у вас склонности к такой болезни. Вы подвижны и не тучны…

Улучив минуту, когда Михримах не слышит, Рустем усмехнулся:

– Меня отравили. Это не водянка. Ищите яд.

Не нашли. Никакие противоядия и лекарства не помогли. О чем-то догадалась Михримах, потребовала:

– Рустем, я понимаю, что ты отравлен. За что?

Тот покачал головой:

– Нет, даже если бы знал, кем и за что, не сказал бы.

– Я сама доберусь.

Он сжал ее руку:

– Нет, не смей! Держись от власти подальше, и все.

– Как я могу держаться подальше, сидя в Топкапы?

– Больше ни во что не вмешивайся. Ты еще должна увидеть внуков. Я почти все завещал вам с Хюмашах, вам хватит. И кое-что Фонду. Проследи за этим всем.

– Рустем, если ты не скажешь, за что тебя отравили, я найду сама. Ты меня знаешь, я не остановлюсь.

– Я действительно не знаю, за что и кто. А догадки могут далеко завести. Не трать время на это, лучше посмотри, сколько я тебе оставляю дел!

Рустем-паша умер, как врачи объявили, от водянки 10 июля 1561 года, оставив огромное состояние своим жене и дочери и множество начатых благотворительных проектов, обеспеченных отдельными суммами. Часть состояния Рустем завещал Фонду Хуррем Султан и фондам, основанным им самим.

Но на площадях и в Бедестане об этом не кричали, даже когда через десять лет его вдова снова внесла огромные деньги от его имени на благотворительность.

Просто благотворительность тоже бывает разной – шумной и копеечной или щедрой и некрикливой.

Рустема-пашу похоронили рядом с шехзаде Мехмедом.

Только Хюмашах услышала, как мать тихо произнесла:

– Я найду твоих убийц, Рустем…

По заказу Михримах Султан архитектор Синан построил в Уксюдаре мечеть ее имени. У мечети только один минарет вместо обычных двух или четырех – это знак вдовьей одинокой доли Михримах. Она осталась верна мужу, замуж больше не вышла и выполнила все его завещания – строила и строила, ремонтировала, кормила, лечила… Но только одна мечеть носит ее имя, остальное посвящено либо мужу, либо матери, либо отцу. Либо вообще безымянно, ведь лучшая память не та, что назовет твое имя, а та, что отзовется благодарностью в сердце, пусть даже безымянной благодарностью.

Персидский шах Тахмасп решил, что лучше получить хорошие деньги за своего почетного гостя, который давно стал пленником и уже не почетным, чем продолжать тратить деньги на его содержание, без надежды, что это когда-то окупится. За три года семь раз представители Османов приезжали к шаху с богатыми дарами, все это были люди шехзаде Селима и Мехмеда-паши…

Шах позволил себя уговорить, и на следующий год после смерти Рустема-паши шехзаде Баязида и четверых его сыновей должны были передать в Казвине посланникам Османов. Но посланники получили только тела мятежного и давно раскаявшегося шехзаде и его сыновей, Селиму и его наставнику вовсе не был нужен живой Баязид даже в тюрьме Стамбула. Что, если султану придет в голову простить младшего сына? Нет, лучше избежать этой опасности.

Шехзаде и его сыновей удушили посланники Селима еще в Казвине, а чтобы и сама память о мятежном принце оказалась стерта, их похоронили за пределами городских стен далекого города Сивас в Малой Азии.

Кто расправился с Баязидом, отец или…

Сулейман, получив известие о казни младшего сына, остался невозмутим. Знал, что так и будет? Не простил или просто уже не мог ничего поделать?

В оправдание себе он часто вспоминал последнюю волю своей Хуррем. Она всю жизнь, сколько была рядом с ним, не уставала биться против закона Фатиха, повелевающего, вернее, разрешающего Повелителю казнить любого, кто посягнет на законную власть. А перед самой смертью вдруг…

Сулейман вспоминал одну из последних бесед. Хуррем тогда была уже совсем слаба, врачи говорили, что до завтра не доживет. Сулейман обнаружил у нее в кулачке христианский крестик, был потрясен, решив, что она снова крестилась в свою веру…

Дыхание Хуррем сбилось, снова накатила боль. Но она сделала усилие, нельзя умирать, не сказав последние слова…

– Сулейман, исполни мою последнюю волю…

Хуррем кусала губы, собираясь с духом и силами.

– Говори, исполню.

Султан, кажется, понял, о чем пойдет речь. Хочет вернуться в свою веру, хочет креститься… Обещал исполнить, не мог не сделать этого, последняя воля умирающего человека священна во всех религиях.

Но если Хуррем крестится, ей рая не видать, тогда они никогда не встретятся, никогда в вечности. Это несправедливо! Почему судьба столь несправедлива к этой женщине, к нему?!

Хуррем столько сделала доброго для тех же стамбульцев, но они всегда распускали о ней гадкие слухи, лечились в построенных ею больницах, обедали в столовых, которые содержала она, набирали воду в фонтанах, построенных на ее деньги… да мало ли что? И все равно верили, что она ведьма.

Ей приписали все казни, о которых и не знала, ее обвинили во всех бедах султанской семьи, она уже давно перестала завоевывать хорошее отношение горожан, просто строила и давала деньги на содержание больниц, столовых, имаретов, мечетей и медресе, просто оплачивала новые арыки с водой и ремонт обветшалых крыш рынков, дороги и посадки…

Правильно делала, тот, кто ждет благодарности за свои благодеяния, недостоин похвалы Аллаха…

Мысль об этом вернула Сулеймана к действительности. Неужели она всю жизнь расплачивается за то, что сменила веру?! Никогда об этом не упоминала, никогда не жалела, а он никогда не задумывался. Хуррем хорошая мусульманка, даже хадж совершила, о чем все вокруг тут же забыли…

На ее шее билась тоненькая синяя ниточка, а еще Хуррем пыталась проглотить комок, вставший в горле, чтобы произнести эту самую последнюю волю…

Он столько раз, особенно в последние мучительные недели, твердил, что готов ради нее на все, твердил не только ей и себе, твердил всем вокруг и Богу во время молитв тоже! И вот пришло время решать. Действительно ли он готов?

И вдруг понял, что его пугает только одно: они могут расстаться не только в земной жизни, из которой она скоро уйдет, но и в вечной тоже. Спасти ее душу для нее означало ему потерять ее же навсегда. Разве он, Тень Аллаха на Земле, мог отпустить ее в вечность не как мусульманку, а как неверную?!

– Сулейман, обещай мне…

О, Аллах! Выбора нет.

– Говори, обещаю.

– Ты… казнишь того сына, который… который восстанет против законной власти… обещай.

– Что?!

Чего угодно ожидал: что попросит сделать выбор в пользу ее любимца Баязида, что потребует отменить закон Фатиха, против которого боролась всю жизнь, пока была с ним рядом, что попросит позвать христианского священника… чего угодно, но только не этого!

Хуррем, которая только и знала, что твердила о жестокости закона Фатиха, доказывала, что братьев можно обязать жить в дружбе, теперь требовала обещать казнить одного из сыновей?

– Они должны… знать об этой воле… – Роксолана говорила уже с трудом, чувствовалось, что воздуха не хватает, как не хватает и сил. – Обещай… казнить…

– Обещаю.

Сыновья знали, но это не остановило Баязида.

Заглядывая в глубь своей души, Сулейман понимал, что младший сын восстал не против него самого, а против всегдашнего предпочтения ему Селима. Всю жизнь, с малых лет Баязид доказывал, что он если не лучше, то уж не хуже Селима, что более брата достоин престола, что тоже чего-то стоит.

Пока были живы старшие братья, о троне речь не шла, просто боролся за внимание и старался обезопасить свою семью, четверых сыновей и двух дочерей, рожденных любимой Фатьмой, потом родились еще дочери от других наложниц, и сын еще один. Но ничего, ни способности, которые демонстрировал Баязид в детстве и юности, ни его вполне толковое без талантливых помощников, какой был у Селима, правление, ни крепкие сыновья, ни здоровье шехзаде и отсутствие дурных привычек не заставили Сулеймана предпочесть или хотя бы не задвигать назад младшего сына.

Баязид никогда не получал по заслугам, а вот наказывали и обходили наградами его всегда.

Почему? Никто не мог объяснить, в том числе и сам Сулейман.

Баязид внешне был копией отца: так же высок, жилист и ловок. Нравом удался в него же, будучи упрям и не желая склонять голову даже перед более сильным.

Но Сулейман предпочитал похожего на Хуррем Селима. Нет, не потому, что внешне похож, а потому что умел уступать и отступать. Про Селима Сулейман точно знал, что этот не пойдет на отца с войском, не потребует освободить трон, потому что засиделся, что дотерпит, сколько бы ожидание ни длилось. Такой же уверенности в отношении Баязида у султана не было.

Что он испытал, узнав, что сына и внуков в Казвине удавили и похоронили за пределами городских стен Сиваса, хотя даже откровенно мятежного Мустафу привезли в Бурсу, где было место упокоения умерших шехзаде?

Желал ли такой смерти сыну и внукам?

Наверное, да, потому что по его распоряжению в Бурсе задушили и самого маленького – пятого сына Баязида – трехлетнего Мурада.

Повелитель никому не открыл своих мыслей, его лицо оставалось невозмутимым, словно не его кровь от крови и плоть от плоти билась в тисках зеленых шелковых шнуров, теряя сознание от удушья.

Да и не с кем было беседовать, в конце жизни султан остался совсем один. Одних казнил, другие умерли сами, единственная дочь Михримах старательно избегала не только бесед с отцом, но и встреч. Она занималась делами гарема, Фонда Хасеки Хуррем, строительством в том числе и мечети в честь умершего мужа. Много трудилась, но больше никогда не приходила в кешк, который так любила мать, потому что боялась встретить там отца.

А еще… Михримах не выполнила просьбу Рустема-паши, зато выполнила обещание, данное на его могиле, она искала и нашла настоящих виновников смерти Рустема и той трагедии, которая разыгралась в Казвине.

Но на это ушли годы, и помочь такое знание ни Рустему, ни Баязиду, ни даже самому Сулейману уже не могло. Не все в жизни происходит вовремя…

Шехзаде Баязид казнен, единственным наследником остался Селим.

Бывали минуты, когда что-то подсказывало Сулейману: ты уже и без того много сделал для своей страны, ты стар и устал, уступи трон сыну, пусть дальше он, пусть дальше эту тяжелую ношу несут другие. Почему бы и правда не уступить власть сыну? Неужели так держался за свой трон, так боялся остаться без ежедневного поклонения?

Сулейман всегда старался быть честным перед самим собой. Других можно обмануть словами, взглядами, молчанием, наконец. Нельзя обмануть только Всевышнего, который читает в душах людей, и самого себя, потому что тебе известны свои тайные мысли и чаянья. Правда, себя легко оправдать, но Сулейману не в чем было оправдываться.

Вот и сейчас, заглянув в свое сердце, мог честно ответить, что не за трон или почести власти держится, а просто боится увидеть, что с ней сделают, стоит только отдать в другие руки.

Выбора, кому отдавать, больше не было, наследник один – Селим. Тот самый бездельник и лентяй, которому все так легко давалось, а потому не задерживалось в голове, который мог за день выучить то, на что другим требовалась неделя, но выучив, тут же забывал. Сможет ли он стать настоящим правителем или будет так же легко относиться к своим обязанностям? Подданные, почуяв слабость или безразличие Повелителя, немедленно примутся растаскивать то, что с таким трудом собрано предыдущими поколениями.

Если после его смерти – это одно, но как вытерпеть, если еще будет жив, если увидит развал и неспособность сына править?

Повелитель вызвал к себе Мехмеда-пашу Соколлу, Мехмед-паша лучше других знает шехзаде, больше общался с ним, взрослым. Сулейман старался гнать от себя мысль, что он и с ребенком-Селимом нечасто разговаривал, а вернее, не делал этого вообще. Были Мустафа и Мехмед, Селим третий, не до него.

Мехмед-паша пришел немедленно, если зовет Повелитель, мало кто рискнет замешкаться. Сулейман впервые задумался о том, сколько лет паше. Посчитал, выходило много – шесть десятков. Хотя и Селим не юноша, но успеет ли Мехмед-паша помочь будущему султану встать на ноги и научиться править самостоятельно?

Невольно пришла мысль, что все припозднились, скоро Мураду править, а дед все прикидывает, успеет ли научиться правлению отец.

У Мурада очень красивая наложница – Нурбану расстаралась, купив какую-то немыслимую красавицу. Внук влюбился и попытался объяснить деду, что такое любовь. Молодые считают, что у стариков никогда не было в жизни соловьев в саду или сердцебиения из-за ласкового взгляда любимых глаз? Султан фыркнул:

– Мурад считает, что любовь придумал он, а до него никто и никогда не любил?

Вообще-то, так же считал и он сам, и не только когда обнял Хуррем, когда жарко ласкал юную Махидевран или красавицу Гульфем, тоже так думал. Каждому влюбленному юноше кажется, что он первооткрыватель. Сулейман уникален только тем, что, встретив свою Хуррем, больше не искал никого другого.

Нет, это неправда, искал, даже влюблялся и тем доставлял Хуррем немало горьких минут. Но все оказывалось мимолетным, все равно в сердце была только она, к ней возвращался, пока окончательно не понял, что все старания прикипеть еще к кому-то бесполезны, только мучают ее и его самого.

В этих попытках заменить Хуррем кем-то, освободиться от ее чар (а что за чары? это просто любовь) его вина перед ней. Хуррем не пыталась освободиться, разлюбить, жила только им и детьми. В том ее сила и преимущество.

Но столько лет Хуррем уже нет на свете, а он живет ею, воспоминаниями и мыслями. И так будет до самой смерти.

Султан задумался настолько, что не сразу сообразил, что вызванный им Мехмед-паша давно стоит и исподтишка наблюдает. Стало почему-то совестно, словно застали за чем-то таким, о чем никому знать не положено, словно паша мог прочесть его мысли.

– Мехмед-паша, хочу поговорить о наследнике, у меня остался один Селим. Достоин ли шехзаде принять трон, сумеет ли продолжить дело Османов, годен ли?

Паша всегда был осторожен в словах, а сейчас особенно, он начал обтекаемо говорить о том, что все в воле Аллаха, и если Всевышний поможет…

– Мехмед-паша, я помню о воле Всевышнего, но спрашиваю вас о том, что уже произошло. Селим может стать достойным султаном?

– Да.

– А как же его увлечение вином?

– Оно не столь сильно, как об этом болтают. И не помешает шехзаде заниматься делами. Просто у него пока нет больших дел.

Было видно, что Мехмед-паша едва сдерживается, чтобы не задать вопрос, не намерен ли султан отказаться от трона в пользу сына. Почему-то рассердился, только и ждут, чтобы ушел, чтобы отказался. А он вот не уйдет!

Но сказал иное:

– Хочу перевести Селима в Кютахью, поближе к Стамбулу.

Нелепость, какая разница, Конья или Кютахья, они рядом, лучше бы уж Маниса… И ради этого не стоило вызывать среди ночи, пугая всех, от домашних паши до дильсизов, которые стояли, чутко прислушиваясь, не послышится ли приказ султана казнить неугодного визиря.

А он и сам не мог понять, чего же ожидал? Хотел услышать, что Селим недостоин или, наоборот, что лучшего наследника не найти? А если бы Мехмед-паша сказал, что Селим лучший и к правлению полностью готов, разве уступил бы?

И вдруг понял, что ждал от Соколлу подсказки, мол, сразу внука бы на трон. Мурад умен, хорошо образован (это все Нурбану, как ее ни ругай, а сына хорошо воспитала, воспользовалась опытом Хуррем в отношении Мехмеда, недаром столько расспрашивала), но пока совсем молод. Спросил-таки:

– А Мурада хорошо готовят к будущему правлению?

Мехмед-паша едва не икнул от такого вопроса. О каком будущем правлении идет речь, если шехзаде всего восемнадцать и у него есть сорокалетний отец?! Мысли в голове заметались, как мыши по кухне, застигнутые котом. Соколлу вовсе не был нужен Мурад в качестве правителя, он уже приручил Селима, а с шехзаде все начинай сначала.

– Шехзаде слишком молод для такого, но весьма способен.

– Знаю.

Что именно знает, что Мурад молод или что способен? Уточнять паша не стал, как не стал напоминать, что в случае, если Сулейман откажется от трона в пользу внука, минуя сына, неизбежно столкновение. Селим долго ждет, ему уже сорок, оказаться обойденным собственным мальчишкой-сыном обидно. Повелитель не может этого не понимать, значит, просто проверяет его, Мехмеда?

Разговор закончился ничем, окончательно убедив пашу, что это была просто проверка. Уверенности, что прошел ее, не было.

Шел через Второй двор Топкапы и думал о том, что время Сулеймана просто вышло, пора уступать трон одиннадцатому султану Османской империи. И если Сулейман еще раз заведет разговор о передаче власти внуку, то…

От этого «то» становилось страшно и волнительно, так тянет сделать шаг вперед, когда стоишь на самом краю пропасти, хотя знаешь, что малейшее движение может стать роковым.

Что делать с тем, кто всем мешает?

Нурбану снова мерила шагами комнату. Не спалось… Служанки молча стояли у двери, вперив взгляды в пол и сложив впереди руки.

Метнув взгляд на сонных девушек, Нурбану зло поджала губы. Почему это у них слипаются глаза, в то время как она мучается от бессонницы?

Если честно, госпожа мучилась не от бессонницы, а от собственных мыслей. Вчера от султана пришел приказ переехать из Коньи в Кутахью. Казалось бы, невелика разница, но Нурбану насторожилась: почему не в Манису, благословенную, богатую, любимую всеми Манису?

Селим воспринял перевод в другой санджак совершенно спокойно, а она не могла найти себе места. Шехзаде и сейчас, будучи первым наследником престола, живет так же, как делал это в детстве, – равнодушно ко всему, кроме того, что позволяет получать удовольствия.

Когда-то он просто не верил в то, что доживет хотя бы до тридцати, ведь его жизнь измерялась жизнью отца. Умрет Сулейман, и следующий султан братьев не пожалеет. Но все в воле Всевышнего, Повелитель до сих пор жив, а старших братьев Мустафы и Мехмеда нет на свете. Нет и мятежного Баязида.

Селим – следующий султан, и ему пора бы проснуться. Почему он не верит в свое будущее? У старого султана нет выбора, из восьмерых рожденных сыновей остался только один, но и тот немолод, Селиму сорок, уже и старшему из сыновей Мураду восемнадцать. Когда же править?

Нурбану гнала одну, пугающую ее саму мысль, но мысли тем и опасны, что чем больше их гонишь, тем упорней возвращаются. Можно сколько угодно запрещать себе думать о чем-то, именно об этом и будут тайные размышления.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться о предмете этих размышлений. Конечно, власть. При этом неважно, кто занимал голову Нурбану в данный момент – старый Повелитель, собственный муж или сын, – все сводилось к одному – стать властительницей гарема она может, только став валиде, то есть приведя на трон своего Мурада. Только мать султана получала положение первой женщины в государстве.

Хуррем, которая правила, не будучи валиде, не в счет, она исключение, а исключения только подтверждают правила.

Нурбану становиться исключением не собиралась. Жертвовать на строительство имаретов или выделять средства на содержание бесплатных столовых, конечно, хорошо, но заниматься их организацией самой… нет уж, пусть с этим возится Михримах, она вся в свою мать, такая же ненормальная.

Уже не первый год слышится: «Повелитель болен». Говорят шепотом, потому что султан терпеть не может болезни и особенно слухи о них. Но ни для кого не секрет, что раненная еще в молодости нога все чаще дает о себе знать, а на лицо приходится накладывать мазь и даже венецианские румяна (об этом Нурбану донесла всеведущая кира Эстер), чтобы выглядеть моложе и крепче.

Болен… сколько еще продлится это «болен»? Повелителю семь десятков лет, правит уже сорок два года, пора бы и на покой. Пока был жив Баязид, все прекрасно понимали, что покой для султана может быть только вечным, что братья вцепятся друг дружке в горло, едва похоронив отца. Якобы боялся этого и Повелитель. Но Баязида уже нет, почему бы не уступить свое место оставшемуся Селиму?

Нурбану так часто размышляла об этом, что мысли стали безликими и не вызывали больших эмоций, а потому были неинтересны. Нет, сейчас она шагнула чуть дальше, и это «чуть» было опасным настолько, что даже от мелькнувшей мысли захватывало дух. Прекрасная венецианка мечтала о том, как станет валиде.

Эка невидаль – женщина гарема мечтала о том, чтобы стать матерью султана! В гареме все мало-мальски красивые девушки об этом мечтают, а тут прекрасная Нурбану…

Но в этом и заключалась опасность, от мечты поломойки или даже красавицы-наложницы из икбал, уже побывавших на ложе султана, до положения валиде так же далеко, как от земли до неба. Их мечты могли грозить неприятностями и быть опасными только для их окружения. А Нурбану не просто имела шанс стать следующей валиде, но и должна стать таковой, ее сын Мурад – старший у единственного сына Повелителя.

Это самое трудное – удержаться от поспешности в шаге от желанного приза, это самое опасное – не сделать опрометчивый шаг, не поспешить, когда до награды уже рукой можно дотянуться. Промедлишь мгновение – рискуешь остаться ни с чем, вожделенную награду перехватит кто-то другой, но всего на мгновение поторопишься – и потеряешь все, не только надежду, но и жизнь.

Кто самый опасный для Повелителя? Вовсе не поломойка, мечтающая родить от него сына и когда-нибудь возвести на престол, не впервые осчастливленная его вниманием красотка, даже не та, что родила и сумела вырастить до поры обрезания своего шехзаде, а те шехзаде, что уже вошли в силу, готовы править сами. Взрослые сыновья и их матери.

А еще жены взрослых сыновей, у которых есть свои сыновья.

У Сулеймана не было в живых матери Селима, Хуррем умерла раньше, чем стала валиде, хотя правила куда более властно, чем если бы таковой была. И сын у Сулеймана остался всего один.

И вот именно потому Селим и его любимая наложница Нурбану, родившая и вырастившая своего сына Мурада, были для Сулеймана самыми опасными людьми в империи.

Именно потому Нурбану была крайне опасна и для собственного мужа.

Чтобы стать валиде, ей мало привести на трон супруга, надо, чтобы этот супруг сам покинул свет, оставив Мурада на престоле. Казалось, никаких сомнений – Сулейман признавал Селима единственным наследником, а сам Селим любил и Нурбану, и ее сына Мурада. Мурад назван наследником второй очереди после отца.

Насколько же осторожной нужно быть Нурбану, чтобы не опередить судьбу на мгновение, не сделать тот самый решающий шаг на миг раньше, чем следует! Она умела ждать, научилась этому в последние годы жизни Хуррем Султан, когда едва не потеряла голову в буквальном смысле, связавшись со шпионкой Рима. Тогда Хуррем Султан дала ей важнейший совет: никогда не торопить события, ведущие к власти.

– Если тебе суждено быть валиде – будешь. Но если не суждено, сколько ни пытайся, не выйдет, только рискуешь погибнуть.

Сама Хуррем валиде так и не стала, не успела.

Нурбану ждала, терпеливо ждала много лет. Но иногда закрадывалась мысль о том, стоит ли то, что получит, такого долгого ожидания? Не будет ли власть, которую получит в результате долгого ожидания, слишком короткой? Сулейман стар, но крепок, сам отдавать трон не намерен, а ведь после него будет править еще Селим, и только потом придет очередь Мурада, только потом Нурбану сможет назвать себя валиде султан. Если Селим, подобно отцу, просидит на троне несколько десятков лет, то что останется ей, ведь они с Селимом ровесники?

Конечно, у Селима нет матери, следовательно, Нурбану сможет править гаремом, как это делала Хуррем Султан. Недавно она завела шутливый разговор с Селимом, поинтересовавшись тем, что он изменит в гареме, став султаном.

Тот задумчиво помолчал, а потом усмехнулся:

– Править гаремом останется Михримах, у нее хорошо получается. Ты с Мурадом будешь в Манисе, тебе там нравится, да и Мураду нужна помощь. А я наберу новых наложниц, молодых и красивых.

Нурбану понимала, что Селим нарочно дразнит ее, но понимала и другое – большая часть сказанного вполне возможна. Пока жива дочь Сулеймана Михримах Султан, Селим вполне может оставить правление гаремом ей, это в правилах гарема, если нет матери, то старшая в гареме сестра султана. Сулейман и здесь нарушил правила, доверив женское царство Топкапы дочери, а не сестре, но, во-первых, самого гарема как такового у Сулеймана уже давно нет, Хуррем его постепенно разогнала, во-вторых, Михримах – копия своей матери во всем.

Хуже того, что сказал, Селим мог только сделать. Угроза быть отодвинутой от цели, когда та так близка, и заставила Нурбану хотя бы тайно размышлять о возможности удаления не только правящего султана (тот все же старик, сам долго не проживет), но и Селима, и Михримах тоже. Освободить путь наверх можно, только устлав его трупами всех, кто мешает.

Жестоко? Но иного пути просто не существовало. Селим не Сулейман, он не пойдет против всего мира ради своей возлюбленной, да и Нурбану не такова, чтобы садиться на трон рядом с мужем. Она многому, очень многому научилась у Хуррем, однако натура другая. И возраст тоже, когда Хуррем заняла место валиде в гареме, ей было тридцать, а Нурбану уже почти сорок, разница велика.

Оглянувшись на едва живых служанок, которые просто засыпали стоя, Нурбану усмехнулась:

– Мефтуне, можете идти, я прилягу сама, если захочу спать.

– Да, госпожа, – служанки поспешно (пока не передумала) попятились и скрылись за дверью.

Нурбану требовала, чтобы с ней вели себя так, словно она уже валиде. Конечно, не в присутствии султана, но в своем дворце обязательно.

Это вызывало насмешки Селима, но Нурбану не сдавалась.

Служанки ушли, Нурбану действительно прилегла.

Уехать в Кютахью из Коньи… Что-то здесь не так, было что-то в этом нелепом приказе Повелителя, чего она пока никак не улавливала.

И вдруг поняла: а Мурад? Шехзаде уже слишком взрослый, чтобы его держать подле отца. У Мурада гарем, Нурбану сама купила ему нескольких девушек и не позволила Селиму на них глянуть. Одна из наложниц удивительно красива, настолько, что Нурбану порадовалась собственной предусмотрительности. Пусть эта Сафие лучше будет наложницей Мурада, чем составит ей самой конкуренцию в гареме Селима.

Но мысли о Сафие вернулись к приказу Повелителя. Может, Селим не все ей сказал? Это привычно, Селим не считает нужным и возможным откровенничать с женой (а Нурбану именовала себя именно так) по поводу дел. Ее удел – гарем и женские заботы. Нурбану делала вид, что согласна. Что, если Мурада отправляют отдельно от отца? Только куда? Оставляют в Конье или… Сердце сладко замерло: что, если Повелитель отправит в Манису старшего внука?

А вот это вопрос… С одной стороны, это означало бы, что Мурад предпочтительней в качестве наследника, чем Селим, с другой – что ей нужно покинуть двор мужа и отправиться с сыном.

Нурбану встала, снова тревожно прошлась по комнате. Чуткая Мефтуне немедленно заглянула в дверь, хозяйка махнула на нее рукой:

– Уйди.

Снова метались в голове тревожные мысли. Если Повелитель предпочтет внука в качестве своего преемника, то как на это отреагирует Селим? Он не такой увалень, каким выглядит, никто не знает, что в голове у шехзаде, там может быть все, что угодно. Селим одолел младшего брата с помощью войск отца, но мог бы и сам. Рохля Селим вдруг показал зубы, и это его, а не отцовской помощи испугался Баязид.

Уступит ли Селим трон сыну без боя? А сам Мурад, не пожелает ли он уничтожить отца как соперника за власть? Тогда война, исход которой неясен.

В любом случае это и победа Нурбану, и беда, она может вознестись и быть уничтожена, кто бы ни оказался у власти. Впервые шевельнулась удивительная мысль – вернуться на родину в Венецию.

Когда-то давным-давно, оказавшись в гареме Топкапы, Сесилия Веньер-Баффо, названная Хуррем Хасеки Султан за удивительный золотистый цвет волос новым именем Нурбану («Принцесса света»), категорически запретила себе вспоминать родину. Запретила, чтобы не терять душевные силы и скорей приспособиться к тем условиям (далеко не худшим), чтобы полюбить того, кому стала принадлежать, смириться и родить детей, лучше сына, и не одного.

Ей было некуда возвращаться, даже родные едва ли приняли бы обесчещенную Сесилию, а о замужестве и говорить не стоило. Сесилия незаконнорожденная, добавить сюда пребывание в гареме и… Кроме того, девушка решила, что если эта не самая красивая, хотя и умная женщина могла завоевать свое место, то и она сможет. Тогда красавица-венецианка не знала, сколь непостоянен успех в этом женском царстве, как опасна жизнь в нем.

Сесилии-Нурбану еще повезло, она оказалась в гареме тогда, когда самого гарема уже, по сути, не было, наложниц Повелителя Хуррем постепенно раздарила, хотя самому султану на ложе приводила красивых, но глупых девушек. Сесилия была умна, а потому к султану не попала, Хуррем взяла ее к себе и обучала премудростям гаремной жизни для сына. Хотела для Баязида, но золотоволоску увидел Селим, и мать не смогла отказать.

Что было бы, стань Нурбану наложницей Баязида? Она знала одно: сейчас единственным наследником султана был бы Баязид.

Но время нельзя повернуть вспять, что было, то было, Нурбану родила Селиму дочь, потом сына, потом еще дочерей. Селим был вполне сносен, конечно, ни о какой любви с ее стороны речи не шло, но Сесилия умела быть благодарной и мужа ласками в обмен на щедрые подарки и разрешение делать, что пожелает, отдаривала щедро. Была в этом не только благодарность, просто Сесилия прекрасно понимала, что неудовлетворенный муж может прикипеть сердцем к другой.

Она училась у Хуррем, присматриваясь, расспрашивая, иногда не совсем тактично и излишне любопытно. Как можно, не будучи первой красавицей, столь крепко держать сердце умного, сильного Повелителя в маленьких ручках? Нурбану, в отличие от других наложниц и служанок, не верила ни в какое колдовство, глупые, все колдовство Хасеки как на ладони, она и впрямь любила своего мужа, к тому же не замыкалась на постельных утехах, больше брала искренним интересом к его делам, дельными советами, а еще тем, что была самостоятельной. Да, в гареме умудрялась быть самостоятельной.

Все учла Нурбану, все приглядела у свекрови, но Хуррем Султан не могла научить невестку тому, как справиться с нынешней ситуацией, ей с таким сталкиваться не приходилось.

Нурбану задумалась: а если бы пришлось? Как когда-то Хуррем пыталась представить на своем месте умную Нур-Султан, так теперь Нурбану представляла на своем Хуррем.

Размышления помогли, Нурбану поняла, что независимо от того, как поступила бы Хуррем, ей самой никак нельзя торопить события, чтобы на трон сел Мурад. Нет, даже если сам Повелитель завещает престол этому внуку, всегда найдутся оспаривающие. Мурад должен стать султаном на законных основаниях, чтобы никто не мог возразить.

Для этого сначала султаном должен стать Селим, мало того, Селим должен жениться на самой Нурбану! Тогда ее сын, безусловно, станет первым наследником престола. Поэтому сама Нурбану должна быть рядом с Селимом, сделать все, чтобы тот стал султаном и… прожил после того недолго.

Утром она сама отправилась к Селиму. Тот появлению Нурбану не удивился, кивнул секретарю, чтобы тот вышел, и жестом пригласил кадину присесть, глаза смотрели насмешливо.

– Что привело вас в ранний час?

Нурбану выдержала его взгляд, не поддалась на насмешку.

– Господин мой, Повелитель отправляет вас в Кютахью?

– Да, ты же хотела быть ближе к Стамбулу? Кютахья ближе, радуйся.

– А… Мурад?

– А что Мурад? – удивился Селим.

– Мурад с вами?

– Конечно. Если только Повелитель не решит вдруг забрать его к себе в Стамбул.

Оп-па! А вот об этом она почему-то не подумала. Но отступать некуда, на глаза навернулись старательно выдавливаемые слезы (впрочем, она всегда была хорошей актрисой, умела плакать при необходимости):

– Вы не отправите меня с Мурадом, оставите при себе?

– Нет…

Что «нет» – отправит или оставит?

– Шехзаде, я не мыслю жизни без вас.

Селим смотрел на Нурбану с озадаченным любопытством. Он ни на мгновение не поверил в ее страдания из-за разлуки, за двадцать лет хорошо изучил и характер, и способности Нурбану, но и он прикипел к красавице сердцем. В конце концов, не один Сулейман однолюб, ловкая Нурбану сначала сумела околдовать его самого, потом подсовывала на ложе глупышек, которые только и могли ублажить тело, потому после ночных утех днем он возвращался к Нурбану.

Что она теперь задумала? Селим не менее проницателен, чем его отец, долго думать не пришлось. Нурбану нужно, чтобы он стал султаном, а уж потом хитрая женщина будет бороться за положение валиде. Что ж, это ему подходит. Пока подходит. Кивнул:

– Я не намерен отказываться от тебя. Конечно, ты поедешь со мной в Кютахью, там Эскишехир с его источниками неподалеку…

Вроде все хорошо закончилось, но по насмешке в зеленых глазах Селима Нурбану поняла, что он не поверил. Во власти шехзаде отказаться даже от матери своего сына, удалить от себя, при этом не допустив к сыну. И сыну она не очень нужна. Значит, должна стать нужной и тому, и другому.

– Хвала Аллаху! Шехзаде, не отпускайте от себя Мурада, ему могут вскружить голову недостойные люди.

В глазах снова полыхнуло зеленое пламя удивления и насмешки:

– Ты кого недостойным называешь, уж не Повелителя ли?

Она могла и сама насмешничать, но сейчас не время.

– Спаси Аллах! Что вы такое говорите?! Но Повелитель уже немолод, вокруг него столько вьется разных людей… Мурад юн и неопытен.

Селим насторожился:

– Хочешь с ним в Стамбул?

И снова Нурбану раскрывала глаза:

– Упаси Аллах! Пусть он будет с нами.

Странный разговор, пустой и напряженный. К чему?

Нурбану нужно было просто убедиться, что Мурад остается при них, а Селим подтвердил, что ее положение незыблемо. А упрочив свое положение, можно взяться и за положение Селима.

Сам Селим это прекрасно понимал, он хорошо помнил, что именно Нурбану сделала все, чтобы султан помог ему войсками против Баязида. Что теперь?

Муэдзины прокричали призыв к первой молитве, но в кухне дворца давно кипела работа. Повелитель встает рано и ест мало, но должно быть готово все, что бы вдруг ни пожелал падишах. На этой кухне готовили еду только Сулейману, для остальных существовали другие. Пока была жива Хуррем Хасеки Султан, для нее и ее придворных дам ежедневно горели очаги в большой кухне ближе к гарему, существовала еще та, что за воротами во втором дворе, там варят и жарят, пекут и режут для пашей Дивана. Каждое заседание их прерывается обедом, чтобы не отлучались.

Но эта кухня султанская. Повелитель и раньше не стремился к многолюдству на своих трапезах, изредка приглашая за стол кого-то из приближенных или родственников, что часто бывало одно и то же. Когда-то частенько с султаном обедал или ужинал его друг-советчик Ибрагим-паша, после одного ужина и был казнен. После смерти Хуррем Хасеки Султан чаще других бывал Дамат Рустем-паша, сын любимой дочери падишаха Михримах Султан.

Как умер Рустем-паша, его преемника Семиза Али-пашу на трапезу не зовут, Повелитель ест один. Для таких ограничений немало причин, но горе тому, кто решит не только сказать – подумать об этих причинах. Для всех султан здоров и бодр.

– Нет-нет, Аббас, это невозможно! – отрицательно мотал головой повар в ответ на просьбу своего помощника попробовать новый рецепт. – Не сегодня, это нужно делать, когда нет необходимости подавать блюдо Повелителю. Попробовать самим, несколько раз приготовить, чтобы убедиться, что все получается, как надо, и только потом подавать султану.

В султанской кухне каждый повар специализировался на приготовлении своего блюда, тот, кто хорошо готовил махмудийе (курочку в меду), понятия не имел о тонкостях приготовления шербетов, а кондитер не знал особенностей приготовления салмы… Для всего были свои люди, зато они уж знали все секреты, у такого не подгорит и не скиснет, не сбежит и не пересохнет, салма так салма, пахлава, халва, чорбасы (супчик), локма… все лучшего качества. И «имам баялды» («имам упал в обморок») получится таков, что и впрямь язык проглотишь или упадешь. На то и султанская кухня, чтобы быть в Османской империи лучшей.

Аббас зря уговаривал повара, отвечавшего за приготовление пахлавы, заменить сироп из лимонного сока, сахара и воды на такой же, но приготовленный на основе малины. Вот еще! Малина и орехи могут не сочетаться, и пахлава получится невкусной. Для Аббаса это просто проба сил (он горазд на выдумки, вчера приставал с идеей заменить сироп на разбавленный мед), а для Васима – дело жизни и смерти. Если не угодит, в лучшем случае выгонят, в худшем часниджир-баши (главный дегустатор блюд) решит, что хотел Повелителя отравить, тогда и вовсе казнят без раздумий. Васим так и сказал надоедливому помощнику:

– Вот будешь главным кондитером по пахлаве, хоть из горчицы сироп делай, а пока не смей ничего менять, и разговоры такие не веди, не то выгоню.

Разве мог он знать, что уже на следующий день именно Аббас будет готовить пахлаву для Повелителя, потому что сам Васим окончит свои дни, всего лишь попробовав то, что осталось нетронутым на тарелке, принесенной из покоев Повелителя.

В кухне оцепенение. Часниджир-баши сидел бледный, как смерть, с трясущимися руками, губами и всем, что вообще могло трястись. Такого в Топкапы не бывало, ни разу за все время пища Повелителя не была отравленной. Травили наложниц, однажды пытались расправиться даже с валиде, не раз это делали в отношении ненавистной всем Хуррем Султан, но чтоб Повелителя!..

Когда-то было – женщина, выдававшая себя за сбежавшую сестру шаха Тахмаспа, пыталась подсыпать яд в шербет султана, но Хуррем, невесть как учуявшая это (ведьма же!), буквально выбила чашу из рук отравительницы.

Но это уже после кухни, яд был всыпан прямо в покоях султана.

В этот раз все иначе.

Словно что-то предчувствуя, Повелитель распорядился выкладывать одно и то же блюдо на несколько одинаковых тарелок, чтобы никто не знал, с какой будет есть султан. Саму еду привычно пробовал часниджир-баши, но чтобы отраву не поместили на тарелку, их действительно стали подавать несколько.

Вот и в этот раз тарелок с салмой было шесть. Часниджир-баши попробовал салму, остался доволен, ее разложили по тарелкам и отнесли к Повелителю. Султан поужинал, в том числе отведав и салмы, а когда остатки и посуду принесли на кухню, страстный любитель салмы Васим ухватил кусочек с другой тарелки и…

Одно радовало – смерть была мгновенной, не мучился.

Мгновенно перетряхнули всех часниджиров, раскладывавших еду и подносивших тарелки к султанским покоям, но добиться ничего не сумели, потому что один из слуг вдруг схватил такой же кусочек и последовал за Васимом. Видно, не желал терпеть предстоящие пытки. Остальных все равно пытали, потому что преступник мог быть не один.

И теперь часниджир-баши мучился вопросом: как сообщить султану о произошедшем? Сообщил Ахмед-бей, кому, как не ему – главе разведки и безопасности, – расследовать это дело?

Виновный был известен, а вот кто его прислал, так и не узнали. Это плохо, потому что, как ни усиливай меры безопасности, отравить еду легче всего.

Повелитель запретил упоминать об этом вслух, но от Ахмед-бея потребовал тщательного расследования, не бывает преступлений без следов, с кем-то должен быть связан убийца, кто-то его привел на кухню, кто-то дал столь сильный яд.

– Все будет исполнено, мой султан.

– Ахмед-бей, враг очень силен и хитер, все знает о том, как организована работа кухни. Это может быть только свой.

Благодаря быстро принятым мерам слух о том, что Повелителя хотели отравить, ни по Топкапы, ни по Стамбулу не разнесся. Сулейман вовсе не желал, чтобы знали о такой попытке. Часниджира-баши назначили нового, не потому что прежнему больше не доверяли, просто он был не в состоянии что-либо делать, лежал пластом и только охал.

Сулейман, услышав о попытке отравления, замер, словно окаменел.

Его пытались отравить, и не раз. В первый раз спасла Хуррем, буквально заставив валиде дать Сулейману средство, которым спасали от яда ее саму.

Сулейману живо вспомнились те дни…

Повелитель при смерти! Это как гром с ясного неба, как внезапная ночь среди дня. Взвыли многие.

Хуррем просто окаменела. Случилось то, чего она опасалась больше всего. Если султан не выживет, то и сбежать не успеешь.

Гарем притих, валиде заперлась в своих покоях, не выходя, к себе никого не звала, сама ни к кому не ходила. Махидевран, напротив, ходила по гарему хозяйкой, все понимали, почему – будущая валиде-султан.

Янычары в своих казармах на всякий случай проверяли оружие.

Лекари суетились в покоях султана и рядом с ним, но ничего толком сказать не могли, лишь разводили руками и поили Повелителя общеукрепляющими снадобьями. И без того бледный Сулейман совсем побелел, он лежал, ни на что не жалуясь и просто ожидая смерти. Султан все слышал, но не мог ни открыть рот, ни пошевелиться.

Это очень тяжело, когда вокруг суетятся, не зная, что слышишь, обсуждают то как лечить, то насколько это состояние опасно, то что будет после смерти. Он и сам понимал, что ничего хорошего, потому что Мустафа мал, а янычары, которые за него, быстро сместят Ибрагима. У Ибрагима не столько власти и сил, чтобы противостоять янычарскому корпусу, но и сдаться просто так визирь не сможет. Значит, будет война внутри страны. Война внутри почти неизбежно означает нападение извне.

Сулейман не думал ни о Махидевран, ни о Хуррем, ни даже о детях, кроме одного – Мустафы, и то только потому, что тот наследник. Кто мог подумать, что при смерти окажется тридцатиоднолетний физически сильный и здоровый человек? Никто, а потому и к смене власти тоже не готовы.

Мысли умирающего султана были о том, что все старания предков, все их достижения будут бездарно потеряны из-за того, что кто-то сумел его отравить. И уже не столь важно, кто придет к власти, что будет с женщинами и детьми. Сулейман готовился к встрече с предками, которые обязательно укорят его в такой неготовности и потере.

Никто не знал, что это Хуррем принесла какое-то питье и убедила валиде попробовать. Помогло, но и Хафса, и сама Хуррем понимали, что говорить о средстве нельзя, его немедленно объявят колдовским и в отравлении обвинят саму Хуррем.

Но ей было неважно, кто что подумает, главное, чтобы помогло Сулейману.

Валиде влила противоядие в разжатые ножом зубы сына и долго сидела рядом, со страхом и надеждой наблюдая, как возвращается к нему жизнь.

По гарему разнеслось: Повелитель будет жить! Спасла его валиде, принесшая какое-то лекарство. Махидевран попыталась прийти к Хафсе, чтобы расспросить толком, но та не хотела никого видеть.

Утром Сулейман не просто открыл глаза, он даже сел на постели и смог поесть. Потом попросил позвать валиде. Хафса, сама едва пришедшая в себя от переживаний, пришла тут же.

Султан знаком отослал из комнаты всех, тихонько произнес:

– Валиде, благодарю вас, это вы спасли мне жизнь. Я не мог пошевелиться или что-то сказать, но все слышал. Слышал, как вы разжали мне зубы и влили в рот лекарство, после этого стало легче.

И Хафса не смогла солгать:

– Это не я, это Хуррем.

– Я слышал, как это делали вы.

– Но противоядие дала Хуррем.

– Почему она? – взгляд Сулеймана стал настороженным.

– Хуррем вынудила кизляра-агу узнать все симптомы болезни и поняла, что у нее были такие же, когда рожала Михримах. Ее тогда спасла Зейнаб. Хуррем приходила с противоядием сюда сама, но Ибрагим-паша не пустил. Тогда она явилась ко мне и просто заставила сделать это меня. Можешь благодарить свою Хасеки.

Сулейман чуть задумался, потом покачал головой:

– Пока никому ничего не говорите, что-то здесь не так…

– Она действительно переживала. Не думаю, чтобы сначала отравила, а потом пыталась спасти, да и не выгодно ей травить…

Это верно, последняя, кому выгодна смерть султана, – Хуррем, ей и ее детям в этом случае пришлось бы хуже всего. Тогда кто? Верно говорят: хочешь понять, кто преступник, подумай, кому выгодно. Но выгодно получалось янычарам и… Махидевран. Хафса с трудом сдержалась, чтобы не сказать, что Махидевран вчера едва ли не комнаты заново делила.

– Пусть Хуррем придет, поговорить хочу.

Валиде с тревогой посмотрела в бледное лицо сына:

– Мой сын, может, не сейчас? Вы еще слишком слабы.

– Я не буду расспрашивать об отравлении, просто хочу видеть…

Второй раз во время похода спасла собственная предусмотрительность. Понимая, что возможно отравление, его врач Хамон-старший постоянно давал противоядие, но сам Хамон заболел (здесь не было отравления, просто старость), а его сын, тоже врач, отсутствовал, ухаживая за умирающим отцом, враги султана сменили яд, и Сулейман едва выжил.

Правда, он сумел воспользоваться своим состоянием, сделав вид, что ничего не видит и не слышит, чтобы посмотреть, кто и как будет себя вести. Обманывать пришлось и Хуррем, что далось Сулейману тяжелей всего. Его Хуррем не просто не предала, но и сделала все, чтобы удержать власть до его выздоровления, на которое и надеяться-то не могла. А ведь могла бы посадить на трон одного из своих сыновей.

И вот теперь рядом ни Хуррем, ни Хамона, а его снова пытаются отравить. Мешает Великолепный… Кануни… Тень Аллаха на Земле… просто никому не нужный старик, который старается не подавать вида, чтобы не ослабла власть в Османской империи. Султаны никогда не показывали своей немощи, и Сулейман не показывал. Кому какое дело, кроме врачей, что невыносимо болят ноги, что ноет или колет правый бок, что до головокружения накатывает дурнота. Нет, настоящие правители умирали в походах, он тоже выйдет еще в один, обязательно выйдет, вот только поборет нынешнее головокружение, соберется с силами и выйдет.

Что делать, ждать, пока все же отравят?

Повелитель собирал Совет Дивана, чтобы объявить свою волю.

Все забеспокоились: неужели намерен уйти, оставив престол сыну?

Паши на Совет собирались возбужденные, но осторожно молчаливые. Опасней всего время перемен, можно ошибиться и оказаться в лучшем случае на обочине, в худшем покинуть этот мир.

Когда выкрикнули «Внимание!» и появился Повелитель, многие старательно скосили глаза, чтобы рассмотреть, как он движется. Сулейман, заметив это, усмехнулся: после сегодняшнего дня прибавится косых. Не стал томить, сразу объявил, зачем собрал:

– Не скрою, что прошлым вечером нас пытались отравить…

И снова смотрел, кто как отреагирует. Так и есть, ужас фальшивый, все прекрасно о попытке отравления знали, значит, секрет Топкапы для Дивана секретом не является. Что ж, говорить будет проще.

– Но мы собрали вас не для того, чтобы рассказывать о неудавшемся покушении. Мы назначаем нового великого визиря – Соколлу Мехмеда-пашу…

Едва успели визири вскинуть изумленные глаза на падишаха, едва сам Мехмед-паша успел проглотить вставший в горле ком, как Сулейман продолжил:

– … и объявляем подготовку к походу на императора Максимилиана Габсбурга, которого надо снова проучить за неуплату дани. Поход назначаем весной, подготовку к нему поручаем новому великому визирю.

Он больше не стал говорить ничего, не объяснил, почему вдруг решил сам возглавить поход, хотя болен, почему объявил о нем загодя…

Просто Сулейман решил уйти, чтобы не мешать, а если не погибнуть, то хотя бы умереть в походе. Это был его выбор, очень трудный и несколько странный. Выбор, который не решал никаких вопросов, кроме самоустранения, и открывал путь к трону шехзаде Селиму.

Все, что мог, Сулейман для Селима уже сделал – освободил путь к престолу.

Сулейман не знал только одного – того, что все эти годы его беспокойная дочь, не смирившись с гибелью мужа, проводила свое расследование, вернее, заканчивала то, которое начал Рустем-паша. На могиле мужа Михримах когда-то поклялась найти его убийц. И она обещание выполнила.

Султан не узнал о результатах, а знай он, возможно, распорядился бы престолом иначе…

Когда за расследование берется женщина…

Михримах не один день просидела, изучая оставшиеся после Рустема бумаги. Как ни старался он спрятать от настырной супруги то, что было опасно раскапывать, она сумела разглядеть разницу почерка двух писем. Михримах тоже умела анализировать, сам Рустем и научил. Она пошла по тому же пути, не подозревая, насколько это опасно…

Рустем-паша был умен и даже хитер, но он действовал по-мужски, значит, почти прямо. Михримах сразу поняла ошибку мужа и не стала ее повторять. Там, где мужчина потерпит поражение из-за своей прямолинейности, женщина, как гибкая лоза, как ручеек, найдет обходной путь, который пусть не короче, но более надежен.

Ни о чем рассказать самому султану Михримах не могла, не потому что не доверяла или тому было не до этих вопросов, просто казнь шехзаде Баязида изменила отношения между отцом и дочерью. Она не простила казни брата, Баязид был единственным достойным трона, казнив его, султан оставался с единственным наследником – все сильнее пьющим Селимом.

Селим действительно после расправы над братом запил по-настоящему, все же совесть какая-то оставалась. Это был самый негодный из наследников, между ним и Баязидом Сулейман выбрал более смирного и никчемного Селима. Даже не в троне дело, мог бы лишить Баязида права сесть на трон, мог при жизни отказаться от престола в пользу Селима, если уж так хотелось, но султан предпочел казнить сына.

Этого Михримах ему не простила, как ни старалась. Ни отцу, ни Селиму.

Чтобы не выплеснуть все это прямо в лицо султану, предпочла удалиться и страдать в одиночестве, прекрасно зная, что такое наказание для отца будет самым действенным.

Одиночество способствует размышлениям, а Михримах было над чем подумать.

Прежде всего, Михримах попыталась понять, кому была выгодна смерть ее мужа, казнь шехзаде Мустафы, гибель шехзаде Баязида и отравление султана.

Не могло быть, чтобы над этим не задумывался сам Рустем-паша, он был умен и опытен. У великого визиря были большие возможности, в его руках множество нитей, к его услугам множество тайных агентов. Зато у нее женская интуиция, о которой говорят, что способна заменить ум десятка мужчин, и умение мыслить по-мужски, недаром училась вместе с братьями.

А еще у Михримах имелось тайное оружие – кира Эстер, женщина, которая знала в Стамбуле все, особенно то, что тщательно скрывалось и являлось тайной за семью печатями.

Перед тем как задавать вопросы кире, Михримах попыталась разобраться сама.

Кому мешал старший из сыновей Хуррем шехзаде Мехмед, вопросов не вызывало – конечно, шехзаде Мустафе. Султан не стал расследовать слишком странную смерть сына, хотя все говорило о том, что его заразили оспой нарочно. Михримах показалось, что в отношениях родителей пробежал холодок, Хуррем не смогла простить мужу такое равнодушие, хотя и не укоряла.

Мустафу султан казнил за измену и связь с персидским шахом, но всего более за ту самую печать «Султан Мустафа». Но знает ли Повелитель о том, что письма от имени Мустафы написаны разной рукой? Скорее всего, не знает. Однако шехзаде сами письма не пишут, за них это делают доверенные секретари. Одна и та же рука в письмах разных лет означает, что секретарь Мустафы теперь служит кому-то, связанному с венецианским послом.

Случайность? Бывает и такое, но Рустем-паша явно что-то узнал, за что и поплатился.

Итак, требовалось найти связь между постигшими султанскую семью неприятностями и понять, кому они выгодны все сразу.

Смерть шехзаде Мехмеда выгодна шехзаде Мустафе, в этом сомнений не было, но не с того времени следовало разбираться, это было слишком давно, больше двадцати лет назад.

Устранение самого Мустафы выгодно Селиму, но не Баязиду, для него мало что менялось. Хотя… Баязид показал себя с лучшей стороны, когда гонялся по горам Румелии за лже-Мустафой, а потом его же и обвинили, мол, он этого лже-Мустафу придумал, чтобы захватить и отличиться. Никто не задумался, зачем это Баязиду, ведь шехзаде не казнил самозванца сам, как мог бы, а прислал в Стамбул. Этот человек мог рассказать о том, кто за ним стоит.

Самозванца тогда казнил Рустем-паша по приказу Хуррем Султан, что дало повод обвинить султаншу в укрывательстве, мол, знала, что самозванец может выдать ее сына, вот и убили, пока не успел этого сделать. Михримах знала, как все произошло, знала, что мать действительно приказала Рустему казнить лже-Мустафу, чтобы его не попытались освободить силой, пока Повелитель болен. Но Хуррем не подозревала о слухах о причастности Баязида, эти слухи появились после казни самозванца.

Да и зачем это Баязиду?

Лже-Мустафа ему ни к чему, а вот гибель Мустафы, пожалуй, выгодна… Селим слишком слаб по сравнению с Баязидом, из двух оставшихся в живых сыновей султан должен был выбрать младшего (Джихангир был не в счет, какой из него правитель?), но выбрал Селима. Почему? Этого не понимал никто, не понимала и Михримах. И только когда Баязид восстал против брата, стало ясно, чего боялся султан – вот такого же мятежа младшего сына, но только против самого Повелителя.

Теперь Михримах не была уверена, что эта боязнь безосновательна. Вполне вероятно, что Баязид мог бы сместить отца, чтобы взять власть. Но смещение означало бы смерть. «Двум клинкам в одних ножнах не бывать», – верно сказал когда-то отец их деда султана Селима. Боялся ли Сулейман своего сына Баязида? Пожалуй, да. Потому и держал как можно дальше, когда уже можно бы приблизить, потому и верил любым наветам на него.

Вспомнив о Баязиде и лже-Мустафе, Михримах вдруг задумалась, почему после казни Баязида не появился никакой лже-Баязид, хотя сторонников у настоящего в той же Амасье оставалось немало. Боялись султанского гнева или Мустафу любили больше Баязида?

Возможно, и так, любили больше, но не в Румелии же! Слишком многие в Румелии о Мустафе и не слышали, почему там, а не в Анатолии вдруг появился самозванец?

Нет, Баязид, похоже, сам пал жертвой чьих-то интриг и собственной самоуверенности. Тогда кто?

Этот вопрос не давал покоя ни днем, ни ночью. Михримах уже понимала, что нужно найти того, кто написал письмо, это единственная ниточка, которая позволит распутать клубок. Она знала этот почерк с одной буквой непременно больше других и с неровной точкой лучше своего собственного, но где же найдешь автора?

По ее просьбе кира Эстер добралась через своих людей до секретаря венецианского посла Марка Антонио Донини. Пристроенный туда слуга сумел сунуть нос во многие тексты переписчиков и самого Марка Антонио, но ничего нужного не обнаружил.

Благодаря подкупу архивариуса были изучены многие бумаги, оставленные прежними визирями, вплоть до самого Рустема-паши. И снова ничего. Вернее, обнаружено, что часть бумаг исчезла, но гарантировать, что они написаны тем, кого искали, нельзя.

Если уж иудейка не смогла найти нужного человека в Стамбуле, значит, его там не было.

Наверное, все важные события или находки в мире случаются нечаянно.

Это не было даже поиском, просто от Нурбану Султан из Кютахьи пришло письмо, в котором возлюбленная шехзаде Селима просила раздобыть и прислать арабское средство для женского здоровья. И не Михримах просила, они не слишком ладили всегда, а уж теперь Нурбану с каждым днем становилась все уверенней, ведь приближалось время, когда она станет главной женщиной империи.

Нурбану обращалась к Повелителю с просьбой найти лекаря-араба, у которого есть такое средство. А Сулейман, не желая этим заниматься, отмахнулся и приказал передать письмо дочери. На счастье Михримах, прежний великий визирь Семиз Али-паша умер, а новый – Соколлу Мехмед-паша еще только вступал в должность и привычно был в отъезде.

Получив послание нелюбимой невестки и не очень желая им заниматься, Михримах поморщилась, но как откажешься, если приказал Повелитель?

Проглядела почти мельком, уже протянула руку, чтобы отложить и передать евнуху, пусть ищет, как вдруг… Всего одно слово – имя лекаря-араба – написано арабской вязью, остальное по-итальянски, но в этом слове нашлась та самая буква и та самая точка!

Даже дыхание перехватило, несколько секунд сидела, замерев, словно боясь прогнать видение. Нет, письмо никуда не делось, стоило чуть развернуть лист, и становилась видна точка…

– Фирузе, пусть пошлют за кирой Эстер. Быстро, но тайно.

Ни служанку, ни саму Эстер учить не надо, появилась немедленно и словно из-под земли:

– Что вас беспокоит, госпожа?

Михримах жестом показала служанкам, чтобы вышли. Те вышли также беззвучно. Дождавшись, когда двери за Фирузе и еще двумя девушками закроются, Михримах просто протянула еврейке письмо. Та читала, не понимая, но только до имени, написанного по-арабски. Эстер тоже прекрасно знала почерк человека, которого они никак не могли найти. Вскинула глаза на принцессу, Михримах молча кивнула, подтверждая догадку.

– Чье это?

– Нурбану Султан просит прислать средство. Ты меня поняла?

Кира только кивнула, Михримах не сомневалась, что поняла, и поняла правильно.

Бывали дни, когда приходящих в гарем женщин безжалостно обыскивали, заставляя не только открывать лица (их не все и закрывали, поскольку красавицам гарема служили не одни мусульманки), но раздеваться. Тогда подозревали, что во дворец могут пронести что-то угрожающее жизни или здоровью Повелителя.

Но те, кто помогал женщинам гарема быть красивыми, никогда не переставали его посещать. Они приносили украшения и ткани, разные средства для сохранения молодости кожи, делали массажи, лечили и даже учили наложниц. А еще выполняли множество мелких поручений, покупая на рынке что-то по просьбам красавиц, иногда передавая записочки на волю.

Как бы ни был строг пропуск в гарем, киры Эстер он не касался никогда. Давным-давно, сразу после смерти валиде Хафсы Айше султан Сулейман за что-то дал этой еврейке такие привилегии, каких не было ни у кого. Она приходила и уходила, когда хотела, вернее, когда ее звали или у киры были интересные для султанши новости.

Больше всех еврейка бывала у Хуррем Султан, что не могло не вызвать подозрений остальных. Причем было понятно, что их связывает какая-то тайна. Никому невдомек, что тайна эта касалась самого султана и его матери, а Хуррем Султан просто была хранительницей секрета.

Связь с еврейкой Хуррем передала дочери, о тайне ничего не поведав. Не рассказала и сама Эстер, как ни пытала ее Михримах, как ни хитрила, ответ был один:

– Этого я не знаю. Говорят, что султанская семья чем-то обязана той семье, которая воспитала меня.

Все, дальше Михримах двинуться не удалось. Похоже, и сама Эстер не знала большего, но ее вполне устраивало свое особое положение при гареме. Ловкая, всезнающая и умеющая хранить не только свои секреты, к тому же свободно передвигающаяся по Стамбулу и имеющая много родственников и знакомых по всей Европе, Эстер была просто незаменима для Михримах, особенно в такой щекотливой ситуации, которая сложилась в этот раз.

Удивительно ли, что Михримах ждала прихода киры, как птицы ждут прихода весны?

Ждала не зря…

Уже через несколько дней кира Эстер, выложив перед Михримах Султан драгоценности, тыкала в них пальцем и шептала:

– Леон Верньер, он дальний родственник Нурбану Султан. Раньше служил у венецианского посла, но потом перешел к ней.

– С кем был связан?

– С Леонардо Витторио и Эстебаном Санчесом, оба и сейчас при посольстве.

– Это они?

– Думаю, да.

– Надо за ними проследить.

Кира кивнула:

– Уже делают, госпожа. Купите вот эти, – она подняла крючковатыми пальцами парные браслеты изумительной красоты.

– Да, пожалуй…

Наверное, предложи Эстер приобрести все драгоценности, Михримах, не задумываясь, сделала бы это. Ее мысли витали далеко от комнаты, где они сидели.

Итак, секретарь Нурбану был тем самым человеком, который написал одно из писем от имени Мустафы. Как узнать, служил ли он сам у шехзаде? Наверное, служил, если имел доступ к печати Мустафы.

Михримах вдруг стало жаль старшего сводного брата, Мустафа был весьма достойным претендентом на трон, конечно, он сам все время напрашивался на неприятности, сначала вел себя так, словно не сомневался, что вот-вот станет следующим султаном, а потом и вовсе точно уже стал таким. И если в Манисе ему было простительно, слишком молод, то в Амасье так поступал взрослый мужчина, который не мог не отдавать себе отчет в поступках и не понимать опасности и преступности своего поведения.

Мустафа заслужил, чтобы его самоуверенностью воспользовались! – решила Михримах. В конце концов, отец сказал, что он причастен к смерти Мехмеда. Значит, получил свое. А Баязид?

Однако сейчас Михримах волновали больше не Мустафа с Баязидом, а смерть Рустема-паши и брат Селим, который вот-вот станет султаном. Она знала, что если получит доказательства вины этих самых Леона, Леонардо и Эстебана к смерти мужа, то сделает все, чтобы они сгнили в тюрьме!

Но Селим… Знает ли он, что рядом с его обожаемой Нурбану находится человек, который погубил братьев? Знает ли сама Нурбану о том, что ее секретарь связан с послом?

Постепенно крепла мысль, что не только знает, но и сама связана. Нурбану венецианка, а венецианцы хитры и прозорливы, они много лет подкупали Ибрагима-пашу, да так ловко, что тому казалось, будто это он определяет внешнюю политику, а в действительности сначала Андреа Гритти, а потом оставленные им люди держали мудрого великого визиря на крючке.

От матери Михримах знала о роскошном перстне, полученном Ибрагимом-пашой в дар от Гритти-старшего. Дож Венеции раскошелился на подарок, который стоил его собственного трехлетнего жалованья. Видно, много получила Блистательная Синьора Венеция взамен. Взаимно получали и Ибрагим-паша, и венецианцы, которые при нем довлели в торговле Османской империи.

У Османов правило: на рынках Стамбула торгуют турки, и только они, но товар поставляют другие, чаще всего именно иностранцы. Хуррем Султан не раз и не два говорила о взяточничестве любимого визиря султану, но тот только отмахивался или посмеивался, мол, в мою казну деньги собирает. Да, так и было, все имущество казненного чиновника переходило в казну султана, потому взятки с иностранцев поощрялись.

Ибрагима-пашу Сулейман казнил вдруг, этого не ожидал никто. Было за что казнить, но Ибрагиму много лет прощалось то, за что вдруг поплатился. Так бывает: последняя капля способна переполнить чашу и пролить ее содержимое потоком. Но была еще одна странность, которая тогда Михримах странностью не казалась.

Незадолго до Ибрагима погиб Андреа Гритти. Конечно, он вмешался в дела Венгрии и пострадал, но туда венецианец попросту уносил ноги, будучи в Стамбуле обвиненным в многочисленных злоупотреблениях. Почему всесильный визирь не защитил приятеля? Не мог или не захотел?

И сам Ибрагим за год до своей гибели вдруг поменял пристрастия – вдруг заключил договор с Францией о том, что именно она будет иметь все преимущества, которые раньше были у венецианцев. Все суда в Золотой Рог должны приходить под флагом Франции.

Михримах вдруг обожгло понимание, что и Ибрагим-паша когда-то мог поплатиться за то, что сменил источник взяток. Венецианцы предательства, тем более тех, кому так щедро платили, не прощают. Вдруг они представили Повелителю доказательства подкупа великого визиря? Чем больше думала, тем больше запутывалась, тем страшней становилось.

Михримах вдруг поняла, что мать могла знать если не все, то многое, столько лет боролась сначала против Ибрагима, потом против неведомой силы, вернее, ведомой, но невидимой. Начало казаться, что и Хуррем Султан тоже отравили венецианцы. Вполне возможно…

Если так думать, то жить страшно, но не думать не получалось.

Кира Эстер принесла плохие вести. Да, секретарь Нурбану Леон связан и с Леонардо, и с самим послом, но, похоже, Нурбану-султан об этом знает. Шехзаде Селим? Скорее нет, ему все равно. Нурбану старательно занимает супруга совсем другими делами, сама она уже немолода, а потому может быть у наследника только советчицей, Селим не Сулейман, он любвеобилен, но Нурбану старается поставлять ему на ложе каждый день новую наложницу, чтобы не привык к одной.

– Куда потом деваются девушки?

– Неизвестно.

– Но ведь, чтобы покупать все новых и новых красавиц, нужны большие деньги. Откуда они у Нурбану-султан? Узнай.

– Уже узнали. Именно оттуда, откуда вы и подозреваете, как и хорошие вина.

Нурбану сознательно спаивает и развращает шехзаде, которому родила сына? Да, это ей выгодно. Если Повелитель поймет, что сын слишком никчемен, а внук вполне готов править, он может передать трон сразу Мураду. Тот уже достаточно взрослый и хорошо образован. Тогда Нурбану сразу станет валиде.

А Селим? Ему достаточно хорошего вина, приятной беседы и красивой наложницы. Нет, однажды он очнулся и сумел победить брата Баязида, но лишь однажды.

Вот уж кому выгодны все несчастья султанской семьи – венецианцам и их ставленнице Нурбану-султан! Если это дело рук венецианцев, то лучшего султана, чем Селим с его любимой наложницей Нурбану, не найти.

– Следить за этими тремя, глаз не спускать, но и не перестараться, чтобы не поняли, что за ними следят. Я должна иметь веские доказательства, что именно они убили моего мужа, а еще, что через своего секретаря Нурбану связана с венецианским послом.

– Как прикажете, госпожа.

В ладонь киры перекочевал большущий перстень и мешочек с золотыми монетами. Любой труд должен быть оплачен, особенно шпионский.

Но когда еврейка удалилась, Михримах снова одолели сомнения. Нет, не в виновности или невиновности этих людей, не в том, что Нурбану связана с венецианским послом, а в том, что она сможет что-то сделать. Когда-то Хуррем пыталась доказать Повелителю, что его любимца активно подкупают, но султан только посмеивался. Ни взятки, ни связь с Венецией не считались преступлением.

Ей вдруг стало плохо от мысли, что и самому отцу выгодна никчемность сына. Селим, который находился под влиянием жены и винных паров, хотя и расстраивал султана, но был удобен, поскольку не замышлял сместить его с трона и отправить на вечный отдых, как отправлялись прежние султаны. Даже если человек болен, тоскует по своей жене, мечтает встретиться с ней в вечности, он все равно не хочет умирать.

Не хотел и султан Сулейман, тем более вот так – в своей постели, будучи беспомощным. Нет, он еще всем покажет! Вот встанет и…

Повелитель вдруг задумал идти в поход. Сама Михримах тому тоже поспособствовала, но не надеялась, что решится.

Кира разыскала того, кто продал яд Витторио и Санчесу. Конечно, прошло почти пять лет, но те, кто занимается ядами, занимаются этим всю жизнь. Мало того, оказалось, что Леонардо Витторио под именем Латифа был поваром на кухне в доме у Рустема-паши и Михримах Султан! А теперь он якобы повар в посольстве. Что ж, там тоже любят вкусно покушать.

Цепочка замкнулась.

«Я предам их в руки Повелителя, когда вернется, – подумала Михримах и почему-то добавила, – если вернется».

От этой мысли стало не по себе, в глубине души дочь уже понимала, что не вернется, что слишком слаб, слишком болен, чтобы выдержать далекий и долгий поход.

А еще понимала другое: даже если сегодня расскажет все Повелителю, тот ничего не станет делать, чтобы наказать виновных, а уж тем более заказчиков убийства. Кого наказывать – любимую наложницу единственного оставшегося в живых сына? Но Селим мог бы не догадываться о том, что творит Нурбану.

И все же главное не в этом. Султан болен, его дни сочтены, это знали все, кто видел султана чаще раза в год. От его имени управлялась империя, но сам Сулейман после казни Баязида словно начал умирать. Но умереть немощным и безвольным в своей постели блистательный султан, тот, чье имя вызывало трепет в стане врагов, кого опасались и император Великой Римской империи Карл Габсбург, и персидский шах Тахмасп, и египтяне, и Гиреи в Крыму, не мог! Великие полководцы погибают в боях или хотя бы умирают в походах.

Михримах вдруг поняла, что это даже важней расследования. Нет, султан ничего не узнает, пока не вернется из похода, в который его еще нужно вынудить отправиться. А если не вернется? Там будет видно.

Однако последний поход на Мальту, в котором Повелитель не принимал участия, провалился, и остров не взяли, и знаменитый Драгут погиб. Одни потери.

У Сулеймана невыносимо болели ноги, это беда многих султанов, султан Мехмед Фатих тоже страдал от подагры и умер в походе, приняв слишком большую дозу обезболивающих. А может, так и лучше?

Мысль была страшной, но упорно возвращалась. Мысли вообще имеют такое свойство – чем больше их гонишь, тем чаще приходят в голову. Эта уже не отпускала: Повелитель должен уйти в поход!

Конечно, это не ее дело, к тому же после казни Баязида Михримах сознательно отдалилась от отца, они редко беседовали, даже редко виделись.

Жестоко, однако Михримах принялась буквально закатывать истерики отцу, почти требуя, чтобы тот сделал, наконец, усилие и отправился в поход! Нельзя верхом? Можно ехать сидя или даже лежа в паланкине, но войско должно знать, что Повелитель с ними.

Получилось, Сулейман отправился в свой тринадцатый по счету, последний поход…

Последний поход

Сулейман болел уже постоянно. Изо всех сил старался, чтобы этого не замечали, редко появлялся перед народом, но если это приходилось делать, то его пудрили и румянили, тщательно подбирали цвета одежды, чтобы не была так заметна бледность.

Повелитель больше не ездил верхом, не гулял по саду, не интересовался делами в Диване, для этого есть великий визирь. Чаще всего сидел в одиночестве в своих покоях и о чем-то размышлял.

Не надо быть провидцем, чтобы понять, что вспоминает свою жизнь и правление, оценивает их и пытается найти себе оправдание. Удивительно, но если человек ради власти казнит сразу два десятка родственников, включая младенцев, ему поставят это в вину единожды, но если казнит троих с разницей в несколько лет, то вина возрастет многократно. Хотя нет, не троих – десятерых, к Ибрагиму-паше, шехзаде Мустафе и шехзаде Баязиду следовало прибавить и их семерых сыновей.

Наверное, его осуждали за то, как сделал это, и за то, почему. А еще за то, что казнил достойнейших, оставляя менее достойных.

Даже Михримах не желала понимать, она не простила отцу казни Баязида, не желала говорить об этом, удалилась в свой дом и не вернулась в Топкапы. По-прежнему занималась делами Фонда и даже гарема, но делала все, чтобы при этом не встречаться с отцом и не разговаривать с ним.

Это было нетрудно, султан распорядился закрыть покои Хуррем и жил теперь в двух своих комнатах, почти не выходя.

Болел и правый, и левый бок, накатывала дурнота, но сильней всего болели ноги, так сильно, что временами даже падал в обморок. Тогда вспоминался султан Мехмед Фатих, заглушавший боль в ногах (подагру) снадобьями, от них и погибший прямо в походе.

Однажды вспомнив об этом, усмехнулся: может, и самому пойти в поход? Снадобья он уже принимал, причем боль отпускала ненадолго, лекарств требовалось все больше, а перерывы спокойствия становились все меньше.

И все же бывали дни, когда Сулейман чувствовал себя лучше, тогда требовал, чтобы пришел внук – шехзаде Мурад, старший сын Селима. Умный, красивый молодой человек чем-то напоминал Сулейману Ибрагима. А еще в нем было что-то от Хуррем. Может, потому султана так тянуло к этому шехзаде?

Но было в Мураде и то, что отталкивало, – его похожесть на отца, шехзаде Селима. Нет, не внешне, Мурад взял многое от красавицы-матери, но характером странен. Молодой, красивый, прекрасно образованный принц, на которого заглядывались все, словно старик, равнодушен ко всему.

Поняв, что внук безразличен даже к охоте и женщинам, султан встревожился, вызвал к себе Нурбану, накричал на нее, чего никогда не делал. Та все поняла правильно: Повелитель готов оставить трон внуку, если тот будет достойней своего отца. Это устраивало Нурбану куда больше, чем главенство в гареме пьющего Селима, все же главная женщина империи – валиде, мать правящего султана. Если трон будет передан ее Мураду, то и ждать ничего не нужно, сразу попадешь в валиде.

Нет, между султаном и наложницей его сына тайного сговора не было, просто он выказал свое недовольство внуком, рожденным ею, Нурбану ухватилась за эту мысль и сделала все, чтобы положение исправить.

Она сделала многое, чтобы Мурад получил прекрасное образование, теперь предстояло разбудить молодого человека. Тогда и была куплена красавица Сафийе, венецианка, тоже из рода Баффо, из которого была и сама Нурбану, в прошлом Сесилия Баффо. Нурбану не призналась султану, что у Мурада своя проблема, он не пил, как отец, зато пристрастился к дурманящим средствам.

Задача отвлечь шехзаде от дури и разбудить в нем страсть и была поставлена перед юной умопомрачительной красоткой Сафийе. Красотка оказалась строптивой, то есть принца разбудила, но пожелала стать его законной супругой, а до тех пор делала все, чтобы не забеременеть.

Пришлось откровенно сказать ей, что без наследника не будет и трона, а такового может родить другая… Мурад, конечно, влюблен в строптивую красавицу, но одно дело быть влюбленным, а другое зачинать детей. Это можно и без сумасшедшей любви, просто по минутной страсти. Сафийе все поняла и «исправилась», но родила одну за другой двух дочерей.

Нурбану решила больше не рассчитывать на капризную венецианку и принялась подсовывать сыну других. Тот действительно «проснулся» и теперь попросту не вылезал из гарема, наслаждаясь объятьями самых разных красавиц, но при этом неизменно возвращался к своей Сафийе. Околдовала…

А правнука султан все же дождался. Не надеясь на мужское потомство Селима, он выдал замуж его дочерей, Эсмильхан-султан за Мехмеда-пашу Соколлу, которого намеревался сделать великим визирем. Подарил на свадьбу роскошный дворец, осыпал золотом, дал множество привилегий, просил только об одном:

– Родите мне правнука. Чтобы умный был и способный.

Мехмед-паша и Эсмильхан расстарались, внучка сразу забеременела, повитухи говорили, что сын будет.

Мехмед-паша стал великим визирем и сераскером (главой) нового, тринадцатого по счету, похода султана Сулеймана. Султан давно сам не бывал в походе, непонятно, как и сейчас выдержит, потому что на коне уже не держится, из-за головокружения может случиться беда, но одно известие, что поход возглавит сам Повелитель, подняло боевой дух армии.

Османы только что провалились на Мальте, при осаде крепости погиб Драгут – надежда флота, Повелитель даже приказал не упоминать этот остров в разговорах ни под каким предлогом. Приказание выполнили, словно ни Мальты, ни похода на нее не существовало. Конечно, ошибок при попытке захватить остров было допущено столько, что их хватило бы на несколько лет и походов, но упрекать султан мог только себя. Если хочешь, чтобы все было по-твоему, – делай сам.

Может, потому он решил идти на Максимилиана?

Так думали многие, но Мехмед-паша, общавшийся теперь с султаном ежедневно, понимал другое: Сулейман просто не желает умирать в своей постели беспомощным стариком. Это означало бы не просто физическую смерть, но и смерть моральную. Побед давно не было, последний поход был одного сына против другого, на Мальте провал… Пока он жив, все помнят славную победу под Мохачем, захват Родоса и Белграда, то, что Сулейман закончил, наконец, противостояние с Тахмаспом, вынудив того подписать договор… Пока он жив, не смеют вспоминать неудачи и казни, но стоит умереть…

Чтобы вспоминали победы, умереть нужно в походе. Настоящий правитель-воин только так и умирает.

Все это понимал умный Мехмед-паша, но это означало, что у великого визиря неизмеримо прибавлялось проблем. Помимо обязанностей сераскера похода, он должен еще не просто создавать условия Повелителю, неспособному из-за болезни держаться в седле, но и сделать все, чтобы армия не догадалась о физической слабости своего султана.

Впервые в жизни Сулейман уходил в поход не в седле, а прячась за шторками паланкина. Его так и везли всю дорогу – на мягких подушках в паланкине, который опускали до самой земли перед входом в шатер, чтобы дильсизы могли подхватить Повелителя под руки и проводить на ложе. Больные ноги не держали, султан больше лежал, чем даже сидел, но упорно отказывался даже обсуждать возможность своего возвращения.

Мехмед-паша Соколлу вынужден был терпеть, создавая условия для такого участия в походе, но он не ворчал, понимая состояние султана, знавшего куда более блестящие времена. Старость ждет каждого, кто сумеет до нее дожить, стоит ли осуждать желание великого человека умереть великим, а не немощным. Если сил не осталось, требовалось хотя бы делать вид, что они есть.

Сулейман никогда не любил осаждать крепости. А кто любит? Одно дело бой, когда можно быстро отреагировать, изменить движение, как-то повлиять на ход событий, а осада?.. Если крепость хорошо построена и оснащена, если у нее, помимо толстых стен, умелые защитники, сделаны запасы еды и на территории вырыты колодцы, то под стенами такой крепости можно сидеть полгода.

Когда-то прадед Сулеймана Мехмед Фатих сумел взять Константинополь – крепость крепостей. Но этот город слишком велик, чтобы защищаться, как крепость. Крепостные стены не могут простираться на многие версты, они становятся уязвимы. Хороши только крепости средних размеров, в которых можно заготовить достаточно пропитания для достаточного числа защитников и нет обузы в виде женщин и детей.

Но Сулейман не собирался сидеть под стенами Сигетвара, хотя сам же распорядился свернуть сюда, отклонившись от намеченного маршрута, сознательно вредя собственным позициям. Зачем? Он не участвовал в боях на Мальте, стоивших Османам больших потерь и, в общем-то, позора, а также гибели самого сильного из ее нынешних флотоводцев Драгута. Сигетвар словно стал камнем преткновения, сдвинув который Османы больше не знали бы поражений.

Было ли так? Конечно, нет. Сигетвар почти ничего не значил в том походе, в который отправился Сулейман.

Тринадцатый поход… У христиан это число считается несчастливым, очень несчастливым, но что Сулейману до христиан?

Сигетвар вовсе не был неприступной крепостью, однако взять его сразу не удалось, мало того, подкоп под стены тоже не удавалось сделать быстро, почва не позволяла копать быстро. Султан уже который день не показывался своим подданным, его видели только сераскер похода великий визирь Мехмед-паша Соколлу, врачи, его дильсизы-охранники и ближайшие слуги.

Сулейман разговаривал мало, лежал, иногда в забытьи из-за обезболивающих, но чаще просто потому, что не желал ни с кем говорить. Медленная и ужасная смерть для того, кто столько лет провел в седле, кто не привык передвигаться ни в карете, ни в паланкине, кто воинскую доблесть считал для правителя не менее важной, чем собственно умение управлять и создавать законы.

О чем думал этот человек, сказавший, что земля, на которую ступили копыта его коней, навсегда останется подвластной Османам, который бросил вызов всей Европе и напугал ее настолько сильно, что европейцы даже на время забыли собственные распри? Никто не в силах проникнуть в мысли другого, если тот не пожелает сам. Сулейман не желал, он никогда не допускал в свои мысли других. Лишь два человека имели на это право – Ибрагим-паша и Хуррем. Но обоих давно нет на свете, Ибрагима он сам казнил тридцать лет назад, а Хуррем-султан умерла восемь лет назад.

Как давно это было! И как недавно. Кажется, только вчера можно было посоветоваться с Ибрагимом по поводу любого поступка, услышать из его уст эхо собственных мыслей и убедиться, что принял верное решение.

Хуррем поступала иначе, она женщина, а потому хитрей. Ибрагим очень любил продемонстрировать свое превосходство, даже склоняя голову, выглядел так, словно делал одолжение. А уж наедине… Всегда казалось, что Сулейман действует по подсказке, что это разумный, очень разумный Ибрагим предусмотрел все. Почему Сулейман ни разу не дал понять, что давно все знает и понимает сам? Словно боялся, что если хоть раз это сделает, то потеряет единение душ с Ибрагимом. А оно было важно.

Хуррем хитрей, та ничего не навязывала, просто наводила на нужную мысль и оставляла додумывать. А если что-то и подсказывала прямо, то делала вид, что наконец сообразила после его подсказки, словно это он высказал мысль, которая не сразу была ею понята, а вот теперь… Он попадался на этот обман, удивлялся, вспоминал, когда это он мог такое сказать. Только к концу ее жизни понял, что она просто свои мысли выдавала за его.

Не всегда поступал так, как Хуррем подсказывала, не всегда подсказанное ею было верным, все же из гарема трудно увидеть всю Османскую империю, какой бы глазастой ни была. Но чаще подсказывала верно, была разумной, как разумен не всякий визирь.

Врач сокрушенно качал головой:

– Почему вы настояли на участии в походе? Вам же трудно в нынешнем состоянии, разумней было остаться в Стамбуле.

– Это неподобающе для падишаха, я должен быть во главе армии, даже если поеду на носилках.

– Что вы такое говорите, Повелитель? – врач был в числе немногих, кому дозволялось говорить с Повелителем, не опуская голову вниз и не елозя взглядом по носкам монарших сапог. Иначе толку от врача не будет.

– Эта боль убьет меня. От лекарств я становлюсь сонливым и безвольным, но если не принимать, то нога болит так, что на нее невозможно наступить.

Соколлу, слышавший эти слова, подумал, что султан и без того давно не делает самостоятельно ни шага, его под руки выводят и сажают в паланкин, сквозь прорези занавесей которого Сулейман отныне видит мир. С одной стороны, присутствие беспомощного султана сильно стесняло сераскера похода, с другой, сам факт присутствия Повелителя поднимал боевой дух воинов.

В том, что это последний поход, не сомневался никто, но великого визиря беспокоило, как закончить этот. Сделав ненужный крюк к Сигетвару, они потеряли время и упустили выгодную позицию, теперь с победой можно распрощаться. Самое лучшее было бы убраться от этой крепости, забыв о ее существовании, но пока жив султан, он этого не позволит, а время идет, и шансы на победу тают на глазах. Зачем было выходить на Максимилиана войной, чтобы теперь сидеть у стен небольшой и совсем ненужной им крепости?

Великий визирь в очередной раз задумался над тем, как убедить Повелителя двигаться дальше навстречу императору Максимилиану. Но даже не представлял, как начать такой разговор с султаном. У того один и тот же вопрос:

– Не взяли?

Это все о стенах Сигетвара. Они стояли под стенами этой крепости уже месяц, теряя драгоценные августовские теплые и сухие дни.

Соколлу попробовал внушить, что подкоп под стены требует времени, пройдет не один день, пока это сделают, но Сулейман только кивнул:

– Время не имеет значения, пусть копают сколько нужно.

Хотелось кричать в ответ, что это для него не имеет, ему все равно, а вот остальным нет. Еще неделя под стенами Сигетвара сделает весь поход бесполезным, император Максимилиан займет позиции, с которых его будет просто невозможно выдавить. К чему тогда и покидать Стамбул?

Но посмотрел на султана, которого изводила немыслимая боль, и понял, что никакие разумные и неразумные доводы не помогут, умирающий правитель сосредоточился на этой мысли: взять Сигетвар!

Взгляды двоих встретились. Не очень долгие, но это были взгляды понимающих друг друга людей.

Мехмед-паша Соколлу отправился проверять готовность стана к ночи (он всегда сам проверял это, не надеясь на ответственных военачальников), а султан жестом слабой руки подозвал врача:

– Где мое лекарство от боли? Что-то сегодня слишком болит…

– Все готово, Повелитель. Просто ваше тело уже привыкло к такой дозе, но усиливать опасно. Смертельно опасно.

– Неважно, все равно же умру. Надоело замирать от боли. Давай лекарство.

Когда Мехмед-паша вернулся в шатер Повелителя, взгляды двоих снова встретились…

– Значит, в раю?..

– Что? – склонился к султанскому лицу врач, но отвечать было уже некому… Султана Сулеймана не стало.

Врач выпрямился:

– Все…

Мехмед-паша приложил палец к губам, приказывая молчать.

– Поспите, теперь можно, – усмехнулся он, обратив внимание на красные от бессонницы глаза лекаря. Тому досталось за последние недели…

– А?..

– Я сам обо всем позабочусь. Неделю нужно делать вид, что все в порядке. А то и больше, пока не прибудет султан Селим.

Лекарь, у которого в голове гудело так, что плохо соображал, озабоченно сдвинул брови:

– Куда прибудет?

Конечно, великий визирь не раз обдумывал ситуацию, вернее, только о ней и думал. Понимая, что султан долго не протянет и едва ли вернется из похода, он давно отправил своего человека в Кютахью, где пьянствовал Селим, предупреждая, чтобы тот был готов выехать в любой день. Отнесется ли сам Селим к этому предупреждению серьезно? Может, стоило бы предупредить лучше тещу, Нурбану?

Подосадовав на себя, Соколлу решил немедленно отправить гонца именно к ней, а лекарю со вздохом ответил:

– В Стамбул. Не можем же мы провозгласить султаном Селима здесь, у этой крепости!

Три гонца скользнули в ночь. Они будут мчаться, загоняя лошадей, не зная ни сна, ни отдыха, чтобы шехзаде Селим поспешил в Стамбул в мечеть Аюбе, дабы опоясаться мечом Османов и стать одиннадцатым султаном Османской империи вместо своего умершего отца.

Но пока этого не произойдет, надо опасаться. Конечно, Селим единственный наследник, и все же лучше поостеречься. Недаром говорят, что лучше сначала привязать своего осла, а потом поручать его Богу.

Переживай, не переживай, а поступать, как решил заранее, пришлось.

На следующее утро начался решающий штурм крепости, османы применили все имеющиеся в их распоряжении средства – и греческий огонь, и пушки, и заложенные под стены заряды. Крепость была взята, ее защитники во главе с Миклошем Зрини попытались прорваться, но это удалось всего четверым. Славная гибель, достойная героев.

Но это оказалось не все. Когда основная масса осаждавших уже прорвалась внутрь практически уничтоженных стен, окрестности вдруг вздрогнули, и остатки крепостных построек стали оседать, погребая под собой всех, кто не успел выбраться. Это взорвался заминированный пороховой погреб. На счастье турок, запасов пороха у защитников оставалось не так много.

Крепость Сигетвар перестала существовать.

И никто не знал, что Сулейман Великолепный не порадовался победе, доставшейся так тяжело, он уже ничему не радовался.

Продолжать поход не имело смысла, и все же Мехмед-паша, сколько мог, скрывал ото всех смерть султана Сулеймана, пока из Стамбула не пришла весть, что новый султан опоясан мечом и приказал возвращаться.

Селим, с трудом очнувшись и поняв, что он теперь султан, испугался. Не мог дождаться, когда же вернется из похода Мехмед-паша Соколлу, чтобы на него переложить все обязанности, а главное – ответственность. Соколлу был назначен пожизненным великим визирем.

Селиму повезло: не будь у него такого советчика, вернее, правителя, не усидеть бы новому султану на троне. У Соколлу была вся полнота власти, кроме разве самих титулов, которые его мало волновали. Они с новым султаном поделили поровну – Селиму трон и восторженные крики толпы, Мехмеду-паше власть и обязанности. Оба остались довольны. Мехмед-паша Соколлу правил до самой своей смерти не только восемь лет, оставшихся Селиму, но и пять лет султанства его сына Мурада. И хотя именно с супруги Селима Нурбану начался знаменитый «женский султанат», когда женщины из гарема переставляли министров, как шахматные фигуры на доске, и диктовали свою волю даже во внешней политике, Нурбану все же прислушивалась к зятю – Мехмеду-паше и не вмешивалась в его дела.

Кто знает, что было бы с Османской империей, не окажись у руля Мехмед-паша? Возможно, она пришла бы в упадок гораздо быстрей… Но в том, что творилось после его смерти, Мехмед-паша Соколлу не виноват.

Хотя в Стамбуле были готовы к известию о смерти Повелителя и смене султана на троне, все равно пришедшая весть оглушила. Михримах все поняла и без донесений Мехмеда-паши, который с ней не считался и не был склонен вообще обращать внимание на любимую дочь султана. Ее место в гареме.

Когда в Стамбуле вдруг появился Селим, стало ясно, что вызван он не просто так.

Новый султан… новая хозяйка гарема… Нет, Селим не желал ничего менять, он щедро раздал подарки янычарам, перепоручил дела великому визирю и даже Михримах предложил оставаться на прежнем месте.

Но Селим это не все, в гарем приехала Нурбану, которой вовсе не нравилось, что хозяйкой в гареме по-прежнему будет Михримах. Конечно, по обычаю положено, чтобы гаремом руководила сестра султана, а не его наложница, однако обычаи давным-давно нарушены, у султана Сулеймана после смерти его валиде не сестра встала во главе гарема, а жена. Да и после смерти Хуррем Султан тоже не Фатьма Султан или Шах Султан, султанские сестры, а его дочь Михримах заправляла тем, что от гарема оставалось.

А у Селима настоящий гарем, с множеством икбал и детей, только сыновей восемь. И Нурбану, сын которой Мурад был старшим и непременно должен стать следующим султаном, давно держала гарем Селима в руках и вовсе не желала передавать эту власть Михримах.

Но и Михримах не желала принимать обязанности главы беспокойного женского царства гарема. Ей не хотелось разбирать ссоры многочисленных наложниц брата, мирить наложниц его сыновей, возиться с дочерьми, пока не вышедшими замуж… Нет уж, пусть Нурбану, она чувствует себя в этом галдящем водовороте, полном завистливых взглядов, шипения и ненависти, как рыба в воде.

Михримах прекрасно понимала мать, почти уничтожившую гарем, и вовсе не понимала Нурбану, не просто допустившую, но и покупающую мужу новых наложниц. Однако, вспомнив красотку, с которой не встречалась со времени смерти Хуррем, вдруг поняла, что та попросту в возрасте. Сколько Нурбану? Она на три года моложе самой Михримах, то есть… ого, сорок один год! Да, в таком возрасте станешь покупать для ложа супруга молоденьких дурочек.

Но если с красотками мужа Нурбану как-то справлялась, стараясь, чтобы те не блистали сообразительностью, это Селиму просто не требовалось, он в отличие от отца не вел с наложницами бесед и не читал им стихов, то с любимой наложницей сына прекрасной Сафийе, которую сама ему и нашла, явно предстояло побороться. Настоящая красавица Сафийе была большой ошибкой Нурбану, наложница честолюбива, слишком честолюбива, чтобы не представлять опасность, когда Нурбану станет валиде. В том, что непременно станет, она не сомневалась.

Воевать или договариваться со всем этим женским миром, рвущимся к власти любой ценой, Михримах не хотелось совсем.

Сначала подготовка к походу, потом сам поход, когда приходилось каждый день ждать тяжелых вестей (не из-за побед или поражений, в победе никто не сомневался, а из-за болезни Повелителя), потом смерть и похороны султана, беспокойство с гаремом и обустройством множества женщин и детей, галдящих, строптивых, часто капризных и даже наглых, на время заслонили у Михримах мысли о результатах расследования.

Что делать теперь?

Повелитель умер, она не стала показывать результаты своего расследования перед походом, чтобы не мешать отцу, решила все довести до конца и представить доказательства, когда отец вернется. Не вернулся…

Показать Селиму?

Но один-единственный разговор с братом все поставил на свои места.

– Селим, ты бы был осторожней с Нурбану, слишком она…

Договорить не успела, брат усмехнулся:

– Рвется к власти? Знаю. Но ее власть, Михримах, в отличие от вашей с матерью, дальше гарема не распространяется. Пусть лучше хозяйничает в гареме, чем путается под ногами в Диване. Нурбану знает свое место, а потому куда менее опасна, чем наша с тобой матушка. А делами в Диване займется Мехмед-паша, он не бестолковей твоего мужа, справится.

Михримах смотрела на Селима и понимала, что ничего не скажет, бесполезно.

Оставался его разумный визирь Мехмед-паша, все равно братец перенаправит к нему. Она уже ничему и никому не верила. Мехмед-паша не был замечен ни в каких связях ни с венецианцами, ни с кем-то еще, но он женат на дочери Селима и Нурбану Эсмельхан-султан.

Вообще-то, внучку выдал замуж сам Сулейман, отчаявшись обрести внуков от Мурада, не проявлявшего никакого интереса к девушкам, он женил Мехмеда-пашу Соколлу на Эсмельхан. Конечно, Мехмеду-паше не передашь трон, но хотя бы сделать великим визирем можно, все же родственник.

На Селима надежды никакой, Нурбану попросту враг, а с кем Мехмед-паша? Готов ли он пойти против тещи, только чтобы добиться правды? Зачем она ему, эта правда?

И все же Михримах решила попытаться.

В Топкапы у нее оставался кабинет рядом с материнским, не принимать же многочисленных просителей и того же Мимара Синана в гареме? Там Михримах занималась делами, встречалась с архитектором, выслушивала просьбы, принимала пожертвования… Конечно, их далеко не столько, сколько было при жизни матери – Хуррем Султан.

Отправила евнуха с просьбой к великому визирю прийти в кабинет, чтобы поговорить о не завершенных при прежнем великом визире Семизе Али-паше делах. Просьба не должна вызвать подозрений, кому же, как не великому визирю, закончить начатое своим предшественником.

Соколлу не удивился, но пришел не тотчас – был за городом.

Он смотрел на принцессу и удивлялся их схожести с Хуррем Султан, дочь точно повторила мать не только внешне, но и манерой говорить, и даже знаменитым серебряным голоском, конечно, не таким нежным, какой был у Хуррем Султан, но все же… Наверное, поэтому она была так дорога султану Сулейману.

Дел действительно было немало, о них толково рассказала принцесса. Мехмед-паша быстро разобрался, обещал распорядиться, снова и снова удивляясь этой женщине. Но самое главное она приберегла под конец.

– Мехмед-паша, Семиз Али-паша не завершил расследование отравления Рустема-паши…

Вообще-то, Али-паша вовсе ничего не расследовал, даже не задумывался о причинах смерти предшественника, он был рад оказаться великим визирем, а почему вдруг умер Рустем-паша, преемника волновало мало.

Великий визирь вскинул удивленные глаза на принцессу:

– Михримах-султан, прошло пять лет, неужели расследование до сих пор ведется? И кого вы подозреваете?

Если бы не было последней фразы и легкой напряженности во взгляде Соколлу, Михримах призналась бы в собственном расследовании, но именно напряженное ожидание визиря и тревога в его глазах заставили прикусить язычок.

– Я думала, Али-паша расследовал, он говорил, что сделает это обязательно. Рустем-паша не был столь болен, чтобы вдруг умереть от водянки.

Сказала и требовательно уставилась в глаза Мехмеду-паше. Тот чуть смутился:

– Я был мало знаком с Рустемом-пашой, Михримах Султан, вам видней. Но Али-паша ничего не говорил о расследовании.

Михримах поняла, что почти выдала себя, и поспешила исправить положение. Она горестно вздохнула:

– Значит, обманул, ничего не расследовал…

– Я еще раз посмотрю бумаги, оставшиеся после Али-паши, может, что-то найдется?

Голос все же напряженный, он явно боится самой мысли о расследовании! Пришлось снова вздыхать:

– Не думаю, если за столько лет он ничего не нашел, значит, или не искал, или ничего не было.

Последнюю фразу подбросила нарочно, Соколлу попался на этот крючок, быстро, слишком быстро согласился:

– Наверное, ничего не было, потому Али-паша вам ничего говорить и не стал. Не хочется напоминать о смерти любимого супруга.

– Благодарю вас, паша, за сочувствие. Я осталась совсем одна, у дочери своя семья, у брата, – она развела руками, оглядевшись вокруг, – империя.

– Если что-то понадобится, я всегда помогу.

Михримах улыбнулась, и хотя под яшмаком улыбку не видно, Соколлу, несомненно, уловил ее.

– Еще раз благодарю. Отец знал, кого выбирать в визири для нашего Селима. Простите, все никак не привыкну называть брата Повелителем. Думаю, мне не место в гареме, да и в Стамбуле тоже.

– Почему?

Чуть не сказала, что опасно, но снова выдавила из себя улыбку, на сей раз грустную.

– Я принадлежу прежнему миру, вокруг совсем не осталось тех, кому я помогала и с кем вместе росла. Пожалуй, мне пора в имение, доживать там.

– У вас есть дом в Стамбуле.

– Там одиноко. Но я подумаю. Благодарю вас за заботу об отце и брате. Вы были хорошим помощником султану Сулейману, будьте таковым и у Селима. У вас прекрасная жена Эсмельхан-султан, передавайте ей от меня привет и пожелания счастья, прежде всего материнского, остальное будет.

– Благодарю.

И все равно в глазах осталось легкое недоверие, Мехмед-паша был слегка напряжен. Нет дыма без огня, не бывает меда без пчел, значит, в чем-то замешан – решила Михримах, но желания снова раскапывать прошлое уже не осталось. Она знала одно: жаловаться и просить покарать убийц своего мужа ни султана, ни великого визиря, ни кого бы то ни было другого не будет, справится сама. Главное – она знает, кто виноват, а желающих за звонкую монету привести ее приговор в исполнение найдется немало.

Конечно, заказчики останутся безнаказанными, но Михримах и не надеялась покарать их.

Прошло не так много времени, и однажды утром два человека в разных районах огромного Стамбула были найдены с перерезанным горлом. Мало того, у обоих на груди приколоты записки: «Знаешь за что».

Почерк у записок одинаков – с одной буквой чуть больше остальных и немного смещенной в сторону точкой. Этот почерк совпадал с почерком одного из убитых.

Секретарь, доложивший великому визирю об убитых, не мог не обратить внимания на то, как побледнел Мехмед-паша. Оба убитых были венецианцами, с чего бы бледнеть паше? Неужели имел с ними какие-то дела?

Но когда через неделю пришло известие еще об одном венецианце, убитом в Кютахье, на груди которого нашли залитую кровью точно такую же записку, Мехмед-паша бросился к сестре султана.

Михримах-султан встретила нежданного гостя тревожно:

– Что случилось, Мехмед-паша?! Что-то с Повелителем?

– Нет, Михримах-султан, султан, хвала Аллаху, здоров. Мне нужно поговорить с вами о ваших делах.

– Если вы о гареме, то им будет управлять прекрасная Нурбану-султан. Я лишь занимаюсь делами Фонда своей матери.

– Фонд ни при чем, отпустите служанок, говорить будем наедине.

Михримах приподняла бровь, старательно изображая удивление. Слишком старательно, не стоило бы так. Это не укрылось от проницательного визиря.

– Михримах-султан, вам знакома эта фраза: «Знаешь за что»?

– Конечно, знакома.

Кажется, визирь такого не ожидал, на мгновение замер. А Михримах стоило усилий не выдать своего удовлетворения его замешательством.

– Как она звучит по-арабски?

Михримах произнесла, пожав плечами.

– Разве вы не знаете арабский? У вас нет переводчика?

Мехмед-паша уже взял себя в руки.

– Вы написали те записки?

– Какие записки, паша, говорите прямо, вы задаете слишком странные вопросы.

Его глаза сузились, как у хищника перед броском, но Михримах выдержала взгляд. Мехмед-паша не стал дольше разговаривать, он лишь склонил голову, прощаясь (все же перед ним принцесса), и шагнул к двери. Шагнул и замер, потому что его догнал тихий, спокойный голос Михримах:

– Паша, я наказала убийц своего мужа. Больше никого наказывать не стану, это не мое дело. Смерти не боюсь, но если что-то случится со мной, моей дочерью или внуками, очень многие узнают и о вине тех, о ком мы молчим.

И снова паша только кивнул. О чем здесь говорить?

Шел от принцессы и думал о том, что Михримах была бы куда лучшим султаном, чем тот, что сидит на троне, и та, что надеется управлять гаремом. Но этой удивительной женщине Аллах не позволил стать Повелителем, женщины не правят миром с трона, сидеть на нем дозволялось только Хуррем Султан.

Великий визирь вдруг представил, что будет в гареме, когда власть в нем возьмет Нурбану-султан. На мгновение остановился и вдруг круто повернул в сторону султанских покоев Топкапы.

Султан мучился похмельем. Топкапы не его дворец в Манисе или Кютахье, там множество понимающих состояние хозяина слуг, готовых вместо шербета подать вино, но так, чтобы никто не догадался. Здесь не догадываются, целый день приходится ждать, чтобы вечером выпить, а потом с утра мучиться снова.

Селиму было плохо и от похмелья, и от тяжелых мыслей о собственной ответственности, и от отсутствия рядом женщин гарема. Повелитель называется, некому позаботиться, пока Нурбану не переехала, а та не торопится, видно, чтобы понял, как без нее плохо.

Что за вредная женщина, всегда умела им командовать!

Но Селиму и впрямь было плохо, не самому же распоряжаться всеми этими поварами, служанками, напоминать, чтобы принесли шербет или вино, приготовили хамам! В Кютахье это делала Нурбану, в Топкапы Михримах. Но Нурбану пока не приехала, а сестра удалилась в свой дом и от дел тоже. А тут еще этот великий визирь…

Селим поморщился от одного вида Мехмеда-паши, решать какие бы то ни было вопросы не хотелось. Доверил же все великому визирю, к чему спрашивать? Сразу махнул рукой:

– Решай сам. Как решишь, так и будет!

Соколлу откровенно изумился:

– Повелитель, я по поводу гарема…

Закончить фразу не успел, султан буквально замахал руками:

– Вот это уж сам! Без меня, без меня!

Не хватало ему с головной болью из-за похмелья мучиться еще и мигренью из-за гарема.

Мехмед-паша склонил голову.

– Как прикажете, Повелитель.

– Скажи, чтобы… вина принесли.

– Как прикажете…

Михримах очень удивилась второму за утро визиту великого визиря:

– Нашли настоящих виновников или решили препроводить меня в тюрьму, чтобы не сказала лишнего?

Не обращая внимания на ее колкость, Мехмед-паша сообщил:

– Повелитель желает, чтобы вы управляли гаремом.

На мгновение повисла тишина, два взгляда снова схлестнулись.

– Повелитель или вы?

– И я.

Михримах усмехнулась:

– Хотите держать меня на глазах?

Великий визирь остался спокоен:

– Хочу, чтобы в гареме был порядок и не пришлось заниматься еще и этим.

И снова повисло молчание.

– А… Нурбану-султан?

– У вас получится лучше.

– Хорошо…

– Михримах-султан, но если вы когда-нибудь…

Она не дала договорить, чем избавила визиря от нескольких неприятных мгновений.

– Мы же договорились.

Они ни о чем не договаривались, но бывает все понятно без слов.

Уже через час султану сообщили, что его покои в гаремной части дворца будут готовы к вечеру, а хамам вот-вот.

– Кто это приказал?

Евнух удивленно покосился на Повелителя:

– Михримах-султан, она же распоряжается в гареме.

Хорошо, что в отсутствие Нурбану Михримах взяла заботы о нем на себя, как и положено сестре. Могла бы и раньше.

Расслабленному и умиротворенному после хамама и опохмелки Селиму Мехмед-паша сообщил словно между прочим:

– Я передал ваш приказ Михримах-султан, чтобы приняла управление гаремом на себя.

Приняла управление… это, конечно, слишком, но ведь Нурбану пока нет… Ладно, пусть пока так… пока… а там посмотрим…

Селим очень не любил утруждать себя решением трудных вопросов. Приедет Нурбану, и женщины сами разберутся…

Михримах-султан управляла гаремом все восемь лет, которые ее брат Селим был султаном, и только после его смерти, когда в 1574 году двенадцатым султаном Османской империи стал Мурад, Нурбану, наконец, получила вожделенную власть валиде.

Мехмед-паша Соколлу был великим визирем и при Мураде до самой своей смерти в 1579 году. Он на полгода пережил Михримах, и за все это время у них не было споров, и они ни разу не вспомнили тот самый разговор о мести. Михримах прекрасно понимала, что убедить Селима в виновности его любимой жены Нурбану (султан женился на наложнице в 1571 году) не получится, а наказанием для венецианки стала ее собственная невестка – наложница Мурада Сафийе.

А еще Нурбану из-за откровенно провенецианской политики ненавидели генуэзцы, которыми та и была отравлена через девять лет после того, как исполнила свою мечту стать валиде.

Каждому свое…

И мало кто знал и даже задумывался над тем, каково было одиннадцатому султану.

Почти двадцать лет он был третьим в очереди, а значит, его жизнь могла длиться, только пока жив отец султан Сулейман. Любой из старших братьев – Мустафа или Мехмед, пришедший к власти, должен бы уничтожить и самого Селима, и его сыновей.

Потом десять лет был наследником второй очереди следом за Мустафой, это после смерти шехзаде Мехмеда.

Потом после казни Мустафы еще семь лет просто ждал уже в качестве старшего наследника. И всего лишь раз показал, чего стоит, когда младший брат Баязид вдруг решил, что он достойней. Селим сумел сразить брата, заставив того бежать к персам.

А потом…

Это было его болью и извечным страданием, хотя Селим никогда и никому не признавался. Султан Сулейман сумел выкупить Баязида и его сыновей и сторонников у шаха Тахмаспа. Опального принца должны привезти в Стамбул. Селим впервые в жизни осознал, что трон может попросту уплыть. Помогла осознать Нурбану, она так встряхнула мужа, что тот, наконец, проснулся.

Проснулся и понял, что если Баязид доберется до Стамбула, то зеленый шелковый шнур в качестве удавки будет ждать его самого: Баязид победы над собой не простит. Селим опередил, воспользовался своим положением: Баязида и его отпрысков задушили в Казвине, не стали везти в Стамбул.

Понял ли отец, что двигало сыном? Конечно, Сулейман понимал все. Испугался? Наверное, во всяком случае, шехзаде Селима старался держать подальше от Топкапы. Власть способна перессорить кого угодно, а если эта власть еще и замешена на крови и грозит потерей жизни, тем более.

Селим остался один, как когда-то остался один у султана Селима его сын Сулейман. Но Сулейману не пришлось убивать ни братьев, ни племянников, за него это сделал отец. Не пришлось в начале своего пути правления, пришлось в конце. И хотя то сделал не Сулейман, а Селим, тень легла на отца, сын действовал по его приказу и с его согласия.

Каково было Селиму? Никто не узнал, шехзаде, казнив брата и племянников, с большим рвением принялся заливать свои проблемы вином.

Знал ли он, что творит за его спиной Нурбану-султан? Наверняка, Селим вовсе не был глуп. Удивительно, но Нурбану, которая в 1571 году стала законной женой Селима, после этого не предприняла попытку отправить его на тот свет, чтобы не мешал, султан умер сам, умер нелепо – будучи в подпитии, поскользнулся в хамаме, ударился головой и скончался от кровоизлияния в мозг.

Нурбану правила вместе с сыном еще пять лет, а вот наложница внука Сафийе ее от дел отстранила: не только двум клинкам не бывать в одних ножнах, но и двум валиде в одном гареме. В Османской империи начался настоящий «женский султанат».

Почему Селим ничего не предпринимал даже против уже немолодой Нурбану (в год его восшествия на престол красавице было минимум сорок лет)? Неужели все это время они действовали вместе? Неужели Селим и Нурбану, прикидываясь беспомощными и глупыми, расчетливо и уверенно убирали с пути одного за другим, расчищая дорогу к трону?

Но об этом рассказ в следующий раз…

Content

Наталья Павлищева
Жизнь без Роксоланы. Траур Сулеймана Великолепного

Мне без тебя целый мир пуст…

Борьба за власть по-семейному

Трудности выбора

Что делать с тем, кто всем мешает?

Когда за расследование берется женщина…

Последний поход