Сергей Степанов

Любовь и разлука. Опальная невеста

Пролог

Осенью 1612 года Московский Кремль осадило народное ополчение во главе с князем Дмитрием Пожарским и Козьмой Мининым. За зубчатой кремлевской стеной укрылись иноземные захватчики и горстка русских бояр и дворян, находившихся в Кремле на положении заложников. Среди них был шестнадцатилетний стольник Михаил Романов, чьей жизни угрожала смертельная опасность. В осажденном Кремле разыгрывались леденящие кровь сцены. Поляки и немецкие наемники разграбили царские сокровища. Бедный шляхтич, пришедший в Москву в дырявой рубахе, теперь щеголял в мехах и парче. От свалившегося на них богатства грабители словно ошалели. Из озорства они заряжали мушкеты отборными жемчужинами размером в добрый боб и палили в воздух. Днем и ночью шел пир горой, благо дворцовые кладовые ломились от съестных припасов. Черной икры в бочках, копченых осетров, масла, сыра, жита, солода, хмеля, соленых грибов было запасено столько, что хватило бы на десять лет осады. Однако никто из поляков не помышлял о сбережении припасов. На пиво и мед глядеть не хотели, бочки опрокидывали наземь и выливали. В луженые глотки наемного сброда лились душистые фряжские вина. Каждый брал, что хотел, воображая, что изобилие никогда не иссякнет. Все было истреблено самым расточительным образом, по большей части даже не выпито и съедено, а зря брошено и затоптано в грязь.

Расплата за легкомыслие не заставила себя долго ждать. Когда вокруг Кремля сомкнулась осада, начался лютый голод. Иноземцы питались скверным и нечистым, истребили всех мышей и крыс. Голод породил людоедство. По ночам поляки выкапывали мертвецов из могил и жадно пожирали их. Сильный поедал слабого, отцы умерщвляли детей своих.

Михаил Романов страдал от голода так же, как и все обитатели Кремля. К счастью, у него была подруга Марья Хлопова. Вместе со своей бабушкой Федорой Желябужской, близкой к боярам Романовым, она пряталась от поляков в полуразрушенном дворце Лжедмитрия I. В другое время молодым людям не позволили бы близко подойти друг к другу, но в осажденном Кремле было не до соблюдения старинных обычаев. Марья Хлопова отличалась бойким и решительным характером. Вдвоем с Михаилом Романовым они бродили по Кремлю в поисках пропитания. Им повезло раздобыть дохлую ворону, которая считалась неслыханным лакомством. С трудом они уберегли драгоценную добычу от Салтыковых, сверстников и двоюродных братьев Михаила. Однако Романовым не удалось насладиться похлебкой из вороны. Едва ее сварили, пришла весть, что поляки капитулируют и выдают русских заложников народному ополчению.

С тяжелым сердцем бояре вышли из-за кремлевской стены на Каменный мост. Многие участники ополчения, особенно казаки, считали их изменниками и угрожали расправой. Начальнику ополчения князю Дмитрию Пожарскому едва удалось вырвать бояр из рук разъяренных казаков. Во время стычки на Каменном мосту Михаил Романов был на волосок от гибели, но Марья смело бросилась на защиту друга. Когда она перевязала нанесенную ему рану, Михаил пообещал, что не забудет свою подругу. В этот момент в его сердце зародилось любовное чувство, которое он пронес через всю жизнь.

Никто и помыслить не мог, что всего через несколько месяцев юного стольника Михаила Романова венчают на царство шапкой Мономаха. Опасаясь буйных казаков, Михаил и его мать великая старица Марфа уехали в костромскую вотчину Домнино. Их сопровождали несколько ближних людей, в том числе Федора Желябужская и ее внучка. Михаил смотрел на девушку влюбленными глазами, а его двоюродные братья Салтыковы дразнили их женихом и невестой. Великая старица Марфа не одобряла чувства своего сына. Дворянская дочь не ровня боярам Романовым, к тому же Марья Хлопова отличалась независимостью суждений, неподобающих покорной девице. Сестра Марфы – старица Евтиния, мать братьев Салтыковых – на каждом шагу шпыняла дерзкую девушку.

В это время в Москве собрался Земский собор. Долго спорили участники собора о том, кого выбрать царем. Перебрали всех кандидатов: и заморских королевичей, и русских князей. Предлагали даже «воренка» – сына Марины Мнишек от Тушинского вора. Но в итоге сошлись на Михаиле Романове. Бояре рассчитывали, что они будут легко управлять юным и неопытным царем. У стен Ипатьевского монастыря посланцы Земского собора встретили юношу и вручили ему алмазный посох, принадлежавший Ивану Грозному. Отныне он уже не Миша, каким знала его Марья, а великий государь и царь Михаил Федорович всея Руси.

Государь – это «земной бог», которого отделяет от подданных непреодолимая пропасть. Марью отсылают с глаз Михаила Федоровича. Но волею случая Марья все время оказывается в центре событий, связанных с первым царем из династии Романовых. Она встречается с Мариной Мнишек и ее сыном «воренком», которого считают претендентом на московский престол. Вместе с русским посольством Марья Хлопова путешествует в Польшу, где томится в заточении митрополит Филарет, отец царя Михаила Федоровича.

Прошло несколько лет. Романовы окончательно утвердились на троне. Марья выросла и стала невестой. По завершении Смуты она жила с родителями в скромной коломенской усадьбе. Знакомство с царем представляется ей странным сновидением. Ей кажется, что все это происходило не с ней. Однако Михаил Федорович напомнил о себе. Государю пришла пора вступить в законный брак. По древнему обычаю устроили смотр невест. Со всех концов русского государства свозили молодых девушек под страхом нещадной опалы тому из дворян, кто утаит дочь на выданье. Сначала их отбирали в воеводских избах, потом самых красивых отправили в Москву. Таких набралось полтысячи. Пожилые боярыни смотрели, как одеты юные девицы, как они выступают по царским палатам, могут ли поддержать беседу. Потом их испытали бабы-повитухи и оставили только двенадцать невест. Среди них была Марья Хлопова. Она и не надеялась на удачу, но царь Михаил Федорович помнил подругу юных лет и именно ей вручил расшитый жемчугом платок в знак того, что соизволил взять ее в супруги.

Марья Хлопова была провозглашена царицей. Во время церковной службы ее имя поминали сразу после царя. Правда, поминали не Марью, а Анастасию, ибо по традиции ее имя изменили на царское в честь Анастасии Романовой, первой жены Ивана Грозного. Царскую невесту взяли в «вверх» – в чертоги, построенные когда-то для Анастасии Романовой. Но жизнь во дворце только издали выглядела завидной. Кремль после Смуты отстроился, и в нем ничто не напоминало страшные месяцы осады. Однако Михаил Федорович и его невеста с тоской вспоминали голодные, но счастливые дни. Тогда они были свободны, а сейчас их связывали по рукам и ногам строгие придворные обычаи. В Кремле они чувствовали себя словно в золотой клетке.

Особенно тягостно было Марье, запертой в тереме, по которому, казалось, бродила тень Ивана Грозного. Никому из посторонних даже краем глаза не дозволялось видеть царскую невесту. Во время торжественных выходов ее закрывали от народа длинными полотнищами. Юной девушке даже не позволяли ходить, потому что по обычаю царей и цариц водили под руки. Когда Михаил Федорович принимал иноземных послов в Грановитой палате, Марья наблюдала за приемом из потайного окошка и горько размышляла о том, почему на Руси женщина остается теремной затворницей.

Марья пыталась вырваться из паутины запретов. Она уговорила царя предпринять опасное путешествие по кремлевским подземельям. Тайный ход вывел их на Красную площадь, где они попали в руки разбойников. Находчивость Марьи спасла царя, и они благополучно возвратились в Кремль. Однако Марья Хлопова не смогла избежать опасности, угрожавшей ей со стороны ближайшего царского окружения. Мать царя – великая старица Марфа – невзлюбила строптивую невестку. Врагами Хлоповой были братья Салтыковы, боявшиеся за свое положение при дворе. За спиной царя против Марьи Хлоповой сплели коварную интригу. Ее объявили хворой и к «государевой радости не пригожей». Пока Михаил Федорович находился на богомолье, его невесту изгнали из Кремля и отправили в ссылку.

Глава 1

Путь через Камень

Из Москвы прислали боярский указ ехать Марье Хлоповой с бабкой Федорой Желябужской и двумя ее сыновьями в Сибирь в Тобольский острог. Рухнули надежды, что царь Михаил Федорович во всем разберется и повелит вернуть любимую невесту. Видно, старица Марфа крепко взяла в свои руки кроткого сына. Среди общих слез и причитаний бабушка Федора держалась молодцом. Она дала себе клятву быть бодрой, сколько позволяли старушечьи силы.

Одно было утешение. Ссылали в Сибирь, край хорошо знакомый и Хлоповым, и Желябужским. Бабушка Федора несколько лет провела в Сибири вместе с мужем, служившим письменным головой в Тарском остроге. Люди, никогда не бывавшие в Сибири, пугались бескрайних просторов и диких лесов, полных свирепыми хищниками. Бабушка смеялась над глупыми баснями о лютых морозах, от которых пролитая вода якобы обращается в лед еще в воздухе. Федора рассказывала внучке, что в Сибири плохо родится хлеб, а яблок и груш вовсе нет. Зато зверь непуган, не истреблен охотниками, как под Москвой, где медвежью берлогу, пожалуй, за неделю не сыщешь. Дичи в изобилии, а рыба идет на нерест сплошным косяком так, что можно по ее спинам перебежать небольшую речку. Наслушавшись бабушкиных рассказов, Марья рвалась на сибирские просторы. «В ссылку! В ссылку!» – ликовала она, пугая дворню счастливой улыбкой.

По пути к ним присоединились два сына Федоры – Иван и Александр Желябужские. Так решили наверху. Почему в Сибирь ссылали Желябужских, не повинных в ссоре с Салтыковыми, не ведал никто. Впрочем, любой, кто был вхож в Кремль, знал, что бесполезно гадать о причине решения, спущенного сверху. Почему так, а не этак – не объяснить и не понять. Может, старица Марфа случайно вспомнила о сыновьях Федоры и захотела ей особенно досадить. А может, и не было никакой причины, по которой внезапно переменилась судьба дворян.

Иван и Александр Желябужские нисколько не походили друг на друга, будто не были родными братьями. «Вестимо! – перемигивались соседи. – Думный дьяк дневал и ночевал на службе, вот и вышли сыновья не в отца, а в проезжего молодца». Злые языки возводили напраслину. Федора была верной супругой, но так уж Господь устроил, что все ее сыновья различались обликом и нравом. Покойный Федор был приземист и кряжист, как столетний дуб. Средний – Иван невысок и сухопар. Младший – Александр выше братьев на полголовы, в плечах широк, станом тонок. Федор при жизни слыл молчуном, Иван изводил всех поучениями, а Александр любил песни и веселые прибаутки. Федор Желябужский знал пристрастия младших братьев. Собираясь с посольством к крымскому хану, он составил духовную грамоту и завещал Ивану драгоценные индийские шахматы, а младшему Александру – кинжал дамасской стали, подарок персидского шаха Аббаса.

Иван, унаследовавший шахматы, наружность имел постную, словно угодник на потемневшей от времени иконе, но при сем был весьма искушен в земных заботах. В своей вотчине завел строгие порядки и с мужиков взыскивал неукоснительно. Александр, любимец матери, щеголял в тонкого сукна однорядках, к которым пристегивал шитый цветными нитями стоячий ворот, и опоясывался кованым серебряным поясом, на который нацепил кинжал в драгоценных ножнах, усыпанных бирюзой. Был он скор на расправу, но отходчив. Его мужики быстро смекнули, что дворянский сын сгоряча заедет в ухо, но на правеж под батоги не поставит. Почуяв слабину, крестьяне неисправно вносили оброк, отговариваясь недородом и неурожаем. Александр смеялся над собой: «У меня в имении один конь гнед, а шерсти на нем нет, передом сечет, а задом волочет. Восемь амбаров без задних стен, а в одном амбаре восемь полтей тараканьих да восемь стягов комарьих». Заслышав это, старший брат кривился и выговаривал младшему: «Алексашка, нашел чем хвалиться! Поместье у тебя невелико, но и не мало. Сотня душ – это сотня хребтов. Ежели их умеючи пошевелить плетью, будешь кататься аки сыр в масле».

Но поучения старшего брата пропадали втуне. Александр расстроил поместье и потихоньку от брата чувствительно пощипывал матерную задницу. Федора души не чаяла в младшем и покорно оплачивала его долги из задницы – вдовьей доли наследства, оставшегося после думного дьяка. Младший сын знавался с кабацкими ярыжками и проигрывал им деньги в зернь. Старушка даже рада была, что младший едет с ними в ссылку. По крайней мере будет на глазах.

Александр был холост, Иван – женат и ехал в ссылку вместе с женой. По-старинному жена дяди величалась вуйкой, а сама Марья приходилась дяде сестриной. Так ее всегда называл старший дядя Федор. Но младшие братья говорили проще – племянница. Марья тоже обращалась к жене брата по-простому – тетка. Хотя какой она была теткой! Возрастом чуть старше Марьи. Впрочем, из тетки-сверстницы не вышло закадычной подружки. На ее глупеньком размалеванном личике были написаны испуг и недоумение. Совсем недавно она хвалилась неслыханным счастьем иметь среди близкой родни невесту великого государя, как вдруг ей велели сопровождать опальную государыню в страшную сибирскую землю. Тетка дичилась Марьи и поглядывала на нее исподлобья. Слезы из ее накрашенных сурьмою глаз текли черными потоками по густо намазанным румянами щекам. Потом она часами прихорашивалась, изводя уйму притираний, и все это для того, чтобы опять зарыдать по пустячному поводу.

Сухой начетчик Иван превращался в ласкового теленка, когда заговаривал о своей любезной супруге. Он не находил слов, восхваляя ее истинные и мнимые достоинства.

– Полотен и холстов у нее на домашний обиход наделано, ино окрашено на летники, кафтаны и сарафаны. Рубашки красные, мужские и женские, и порты велит при себе кроить, а всякие остатки и обрезки камчатые и тафтяные, и пух, и оторочки, и новые, и ветхое – все у ней прибрано в мешочки, а остатки связаны и упрятаны. Как чего поделать ветхое или для нового не достало, все есть в запасе и на торгу не ищешь втридорога.

Александр был иного мнения об ятровке. Когда старший брат ругал его за расточительство, он в ответ показывал на множество тюков, которые вез Иван Желябужский:

– Меня бранишь, а сам сколько истряс на бабьи телогреи? Копи, брат, копи. Складывай по грошику в кубышку. Аще что муж припасет, то жена пронырством изнурит. В четырех сундуках не умещается платье.

– Не во всех сундуках платье, – возражал Иван. – Везу с собой книги.

Иван слыл в семье книжником. Читал божественное, но были в его сундуках также книги мирские: переводные греческие хронографы и занятные вертограды. Собираясь в дальний путь, он прихватил «Русский дорожник» и новгородскую повесть «О человецах, незнаемых в восточной стране». Марье нравилось слушать его рассуждения о неведомых странах, но сам дядя навевал тоску длинными поучениями.

Опальным полагалось ехать в ссылку на навозных телегах, запряженных плохонькими лошадьми. Положим, худых крестьянских лошадей стрелецкий пятидесятник приказывал менять в ямских дворах на крепких и резвых коней. Но отменить унизительный обычай везти опальных на телегах было не в его силах. Братьев Желябужских бесило такое бесчестие. Они готовы были ехать дальше Сибири, но на конях, как подобает дворянам, а не на навозных телегах, как смерды. Александр быстро нашел общий язык с полусотником. Они балагурили всю дорогу. Пользуясь приятельскими отношениями, Александр выпрашивал коня и молодецки гарцевал на нем. Иван трясся на телеге рядом с женой и кусал губы от досады.

На каждой остановке толпы людишек сбегались поглазеть на опальную государыню. Они окружали телеги, назойливо лезли вперед, не обращая внимания на стрельцов, отгонявших их прикладами пищалей. Стояли недвижимо, как пни, или толкали друг дружку, шепчась, что на почерневшей соломе сидит сама государева невеста. Их жалость сильно досаждала Марье. Счастье, что зеваки принимали за царицу зареванную жену Желябужского. Немало было и тех, кто откровенно радовался беде знатных людей. Они смеялись и нахально тыкали перстом в опальных, отпуская похабные шутки насчет порченой невесты.

День за днем тянулась дорога к месту ссылки. Проехали Кострому, сделав остановку в Ипатьевском монастыре, где Михаил Федорович получил благословение на царство. В Костроме не знали, как встречать опальную невесту. В Ипатьевском бухнули в колокола, как при приезде государыни, а костромской воевода держался надменно и дерзко величал Марью дворянкой Хлоповой.

Похожая история повторилась на Каме во владениях именитых людей Строгановых. Сей чин – именитые люди и право писаться во всех царских грамотах с «вичем», то есть по отчеству – был пожалован Строгановым совсем недавно, при Василии Шуйском, за то, что они пожертвовали большие деньги на войну с поляками, немцами и русскими изменниками. Во всем Московском государстве не было иных именитых людей, кроме Строгановых, равно как и не было тех, кто мог сравниться с ними по богатству. Именитые люди возводили свой род к мученику Спиридону, коего ордынский хан велел привязать к столбу и тело его исстрогать. Якобы от этого исстроганного мученика за святую веру и пошло имя Строгановы. Подъезжая к строгановским владениям, братья Желябужские потешались над купчишками, вздумавшими равнять себя со столбовыми дворянами. На самом деле Строгановы были подлого происхождения, из поморских мужиков. Один из них – Аника разбогател при Иване Грозном, получив от царских щедрот немереные версты землицы по Каме и Чусовой и разрешение, где в тех местах рассол найдет, ставить варницы и соль варить.

Но когда ссыльные дворяне въехали в царство Строгановых, они невольно прикусили языки. Подлинно, в этих глухих местах было свое государство в государстве. Кроме деревень и сел, лавок и амбаров, Строгановы держали собственное войско и укрепленный город, чем не могли похвастать даже знатнейшие из бояр, потомки великих и удельных князей. Двор Строгановых, похожий на царские палаты с башнями, увенчанными коронами, раскинулся в Орле-городке среди большого посада. Были там и деревянные церкви, гораздо построенные. Город окружала деревянная стена, которая в самом опасном приступном месте, ближе к соляным варницам, была выложена камнем. Стены ощерились пушками, а при них находились пушкари, пищальники и воротники. Никто из Строгановых не захотел повидаться с опальными, что дало бабушке Федоре повод горько посетовать, что всего месяц назад именитые купчишки не знали бы, как угодить государыне. Братья Желябужские подавленно молчали, бросая косые взгляды на крепость Строгановых, когда ссыльных перевозили на левый берег Камы.

Гораздо теплее их встретили в Соли Камской. Город, стоявший на холме у впадения речки Усолки в Каму, ограждали стены с четырьмя глухими и пятью воротными башнями, потайным выходом в лес и тайником к Усолке. Внутри крепости возвышалась рубленая церковь Михаила Архангела, колокольня и осадные дворы. За крепостью в посаде располагались воеводский двор, казенные строения, деревянный Троицкий собор, четыре клетские шатровые церкви и жилые дома соликамцев. Соль Камская бурлила жизнью. Все спешили по делам, никто не сидел праздно. Вдоль Усолки выстроились тридцать варниц, из которых валили клубы черного дыма. И такой же дым валил из труб бесчисленных кузниц, где ковали железо для соляных промыслов.

Дядя Иван, который ежевечерне записывал разные любопытные сведения в дорожник, вознамерился осмотреть одну из варниц по Усолке. Александр от нечего делать пошел с братом, уговорив пятидесятника составить им компанию. Марья потребовала, чтобы ее тоже взяли. Пятидесятник удивился желанию девицы осмотреть варницы, но препятствовать не стал. Как оказалось, большинство варниц принадлежало все тем же именитым людям Строгановым. Братья Желябужские уже не осмеливались куражиться над купчишками. Иван смиренно попросил строгановского приказчика показать проезжим людям, как варят соль. Приказчик снисходительно хмыкнул:

– Вам-то, дворянам, какое до сего дело? Токмо тайны здесь нет. Покажу, коли любопытствуете.

Приказчик повел ссыльных к соляным колодцам, похожим на обычные колодцы с питьевой водой. Только вместо воды ворот поднимал со дна тяжелую бадью с рассолом. В некоторых колодцах вместо воротов были устроены деревянные солеподъемные трубы. По одной трубе закачивалась вода, размывавшая пласт соли, а по другой откачивался рассол. Затем рассол выливали в деревянные желобы, по которым он медленно стекал в варницы. Бревна варниц пропитались солью и были проконопачены овечьей шерстью. В сопровождении приказчика дворяне вошли внутрь одной из варниц и тут же выскочили назад. Марье показалось, что она заглянула в преисподню. Посредине варницы была выкопана яма, в которой нестерпимым жаром полыхал огонь. Над огненной ямой висел церен, напоминавший огромную жаровню. На церене, склепанном из железных полос, выпаривали рассол. Густой дым, разъедавший глаза, валил из ямы и поднимался столбом к отверстию в четырехскатной крыше. Сквозь дым с трудом можно было разглядеть полуголых, черных, как черти, людей, которые подбрасывали в яму дрова и помешивали длинными скребками рассол на церене. Выскочив из варницы, откашливаясь и утирая слезы с глаз, ссыльные слушали объяснения приказчика:

– Варничный год начинается в середине июня, когда сходит камская вода. Сначала очищаем от грязи подцеренные ямы и разводим огонь. Потом пущаем по желобам рассол. Смотря по жару и кипению дается оного три али пять напусков за одну варю, а расходу шесть или больше саженей дров. На следующий день соль соскребается с церена и сушится на засеках, а потом переносится в амбары. Опять разводится огонь, пущается рассол и начинается новая варя. В апреле месяце Кама разливается и судам мочно подплыть к амбарам. Грузим соль-пермянку и везем ее по Каме на матушку Волгу. Оттуда в низовые города по течению, а против течения в Ярославль и иные города тянем на бечевках бурлацкой силою.

Просторные соляные амбары на ряжах стояли у самой воды. Иван Желябужский полюбопытствовал, отчего у амбара двойные бревенчатые стены, и получил ответ, что сие сделано для того, чтобы стены не расперло от тяжести соли, коей амбары к весне заполнены по самую крышу. Распрощавшись со строгановским приказчиком, ссыльные направились домой. Дядя на ходу подсчитывал, сколько тысяч пудов соли будет лежать к весне в каждом амбаре. А ведь каждый пуд стоит не меньше алтына! Соль нужна всем: и в царских палатах несоленые яства испортят пир, и в самой худой крестьянской избе краюха ржаного хлеба с луковицей нейдут в горло без соли. Но особенно нужна соль посадским людям, чью каждодневную пищу составляет соленая и вяленая рыба. Целые горы рыбы вылавливают на Волге, и десятки тысяч пудов соли потребны, чтобы сохранить ее. Все накопленное в амбарах будет продано, обогащая именитых людей Строгановых.

Иван Желябужский сбился в счете, помолчал, обдумывая какую-то мысль, а потом неожиданно сказал:

– Заточить бы Строгановых в тюрьму, а их промыслы отписать на великого государя!

– За что? – удивился младший брат Александр. – Вины на них нет, в измене не обличены.

– Э! Был бы добрый человек, а государев указ на него найдется! – усмехнулся пятидесятник.

– Истину глаголешь! – подхватил Иван Желябужский. – Праведными трудами немочно такое богатство скопить. Учинят сыск, скажут с пытки про свое воровство. Просидят всю жизнь в тюрьме, останутся от их несметных богатств рукавицы да лапти, если и рукавиц не отымут. Как отпишут их вотчины на государя, к варницам и амбарам надобно приставить государевых служилых людей по отечеству или по прибору. К примеру, тебя, полусотник, дабы ты за соляными амбарами присматривал и государеву прибыль соблюдал. Соль указать продавать только от казны, всем же иным накрепко воспретить свободный торг. Цену назначить гораздо против прежней. Ныне пуд идет за алтын, а мочно истребовать гривну. Все равно заплатят, потому как мимо казны соли не купишь.

– Ну, ты, брат, прибыльщик! – подтрунивал младший над старшим. – Что давеча глаголил про пошлину на иноземное платье? Мол, надобно государю учинить указ брать в казну по два рубли в год с каждого, кто носит платье на немецкий лад. А про брады что глаголил? Брать по две деньги с бритой брады и давать на год бородовой знак в удостоверение, что уплочено! Смех один!

– Смейся, смейся! – огрызался старший. – Русское платье надобно носить, а кто по скудости разума щеголяет в немецких обносках, пусть платит в казну. И кто браду бреет по еретическому обычаю, пусть несет деньгу, ибо сказано в Писании, что человек создан по образу и подобию Божьему. Зри, како писали на старинных иконах Спасителя и святых апостолов. Писали их с брадами долгими! То-то же! Ныне иконники предали забвению благочестивую старину. Преподобного Захария Постника малюют упитанным немчином с толстым пивным брюхом, мало саблю на боку не приделали! Тьфу!

В отличие от Строгановых воевода Соли Камской дворянин Богдан Лупандин не стал избегать опальных. Более того, он зазвал на встречу чердынского воеводу Василия Бутурлина. Чердынь когда-то была стольным градом Перми Великой, торговавшей с Господином Великим Новгородом и волжскими булгарами. В давние времена славилась Чердынь закамским серебром, которое привозили сюда из Царьграда и Персии. Что до Соли Камской, то город был основан недавно, когда нашли рассол. Поначалу Соль считалась пригородом богатой Чердыни. Однако времена изменились. Соль Камская поднялась на соляных промыслах, богатела и отстраивалась с каждым годом. Чердынь хирела и беднела.

Чердынский воевода откровенно завидовал соликамскому, который жил припеваючи на милости именитых людей Строгановых. Опричь щедрых строгановских подношений, была еще благодарность от посадских людей, державших кузни, лавки и иные промыслы. Но и того мало! Кланялись соликамскому воеводе купцы, направлявшиеся в Сибирь и обратно. Ехали туда – кланялись сукном и разным красным товаром, возвращались обратно – приносили на воеводский двор мягкую рухлядь. Утешало чердынца лишь то, что Лупандин не был заносчив и любил задавать пиры. Вот и сейчас по-дружески зазвал повидать опальную государыню и ее родичей.

Соликамский и чердынский воеводы, раскрасневшиеся после обильного возлияния, держались за руки, как малые дети. За ними шаткой походкой выступал чердынский подьячий Неустрой Алимпиев. Подьячий шатался не столько от крепкого вина, сколько от тяжести трехпудовых железных оков, переброшенных через плечо.

– Стой, Василий Федорович! – крикнула бабушка воеводе Бутурлину. – Я же тебя с младенчества знаю и матери твоей рожать подсобляла. Неужто дерзнешь заковать государыню? Не позволю, покуда жива!

С этими словами бабушка решительно закрыла внучку всем своим телом. Александр Желябужский тотчас же встал рядом с матерью, сжав рукоять кинжала. Иван, поколебавшись, присоединился к ним. Опешивший воевода невнятно пробормотал:

– Ты… того… Федора… не бранись. Не поняла… Эй, Неустрой, покажи романовские оковы…

Оказалось, что чердынский воевода привез с собой местную диковину – трехпудовые оковы окольничего Михаила Никитича Романова, дяди государя. Когда Борис Годунов повелел сослать Романовых в глухие места, Михаила Никитича привезли в деревню Ныробку за Чердынью. Окольничий был крутого нрава, дрался с приставами и пытался бежать. Поэтому его везли закованного в тяжелое железо. В Ныробке для него вырыли яму, заложили сверху жердями и присыпали землей, оставив маленькое отверстие, через которое кидали узнику корки хлеба. Закованный в железо по самую шею, Михаил Никитич томился в земляной яме целый год. Прознав, что окольничего держат впроголодь, ныробцы тайно послали к яме своих детей со скудной деревенской едой. Но пристав Роман Тушин схватил сердобольных ныробцев и приказал увезти их в Казань. Там в застенке их запытали до смерти, доискиваясь, не в заговоре ли они с Романовыми? Не сумев уморить Михаила Никитича голодом, пристав Тушин своими руками задушил ныробского узника, за что был поставлен Годуновым в воеводы. Вспоминая печальную участь окольничего, Марья подумала, что Романовым есть за что мстить и чего опасаться. Повернись судьба иначе, кроткого Мишу задушили бы в яме, как его родного дядю!

– Ныне к той земляной яме ходят богомольцы со всей Перми Великой, надевают на себя сии тяжкие оковы и молятся, кто сколько выдюжит, исцеляяся от разных хворей, – объяснял воевода.

– На больную скотину тож возлагают оковы, и от сих чудотворных оков скотина выздоравливает, – добавил подьячий.

Прощаясь со ссыльными, воевода Лупандин сказал, что им придется задержаться в Соли Камской.

– Камень, превысочайший зело, преграждает путь в Сибирскую землю. Леса и топи там пропастные. Дабы чего худого не случилось, отправлю я вас с вожом Сибирской дороги Ортемкой Бабиновым. Ты, Федора, должна его помнить. Он приедет через несколько дней по своему делу.

У посадских людей Соли Камской была застарелая распря с хитрым Ортемкой. Раньше через Камень перебирались окольной и опасной дорогой. Царь и великий князь Федор Иоаннович дал указ проведывать прямой путь в Сибирь. Артемию Бабинову удалось найти сухопутную дорогу, и за эту заслугу царь Федор Иоаннович пожаловал ему освобождение от оброка и всяких податей. После смерти царя Федора посадские и уездные люди попытались вернуть Ортемку в тягло, но он исхитрился получить жалованные грамоты сначала от царя Бориса Годунова, а потом от Василия Шуйского. В Смутное время соликамцы добились своего и обложили вожа Сибирской дороги тягостными поборами, злорадно приговаривая, что с кого же еще брать, как не с него.

Бабинов не смирился. Шесть лет он бил челом в Москву и наконец добился жалованной грамоты от царя Михаила Федоровича. Соликамскому воеводе было указано списать грамоту слово в слово, а саму грамоту отдать на руки Ортемке Сафонову сыну Бабинову. За этой долгожданной грамотой он и приехал к воеводе. Благоговейно поцеловав свиток, он ликующим голосом провозгласил многая лета великому князю и царю Михаилу Федоровичу всея Руси.

Бабинов когда-то сопровождал через Камень Григория Желябужского, его жену и сыновей, о чем не преминул напомнить бабушке Федоре.

– Вот и свиделись, боярыня. Опять в наших краях? Такая же писаная красавица, какой была раньше! Ни капельки не постарела, ей-богу не вру! Слышал, Григорий Григорьевич отдал Богу душу? Царствие ему Небесное! Сыновья возмужали! Особливо Александр, коего помню отроком.

Хитрец окончательно подкупил бабушку Федору тем, что величал ее внучку государыней Анастасией Ивановной и держался так подобострастно, словно великая государыня заехала в глушь по своей государевой воле. Он старался быть подле Марьи, с готовностью отвечая на любой ее вопрос. Когда ссыльных повезли из Соли в сторону реки Яйвы, Бабинов рассказал государыне о тайной вогульской тропе через Камень.

– Промышлял я на Чанвье, ставил силки на пушного зверя. Однажды решил укрыться от непогоды в преогромной пещере, не ведая, что в ней устроено вогульское капище. В пещере валялось великое множество рогов сохатых и оленей, а среди них стояли деревянные болваны, коих вогуличи по дикому обычаю почитают богами. Узрел я вогуличей, с великим бережением принесших из дальних мест болвана Сотни-экву, каковую по-русски кличут Золотой бабой. Схоронившись, я видел, как они кланяются Золотой бабе и иным болванам и сжигают пред ними мясо и шкуры. Меня разобрало любопытство, как же они донесли тяжелого болвана через Камень? Не иначе есть тайная тропа. Когда вогуличи закончили свое моление, я осторожно последовал за ними, заламывая ветви деревьев, дабы найти обратный путь. Так они и вывели меня на другую сторону Камня.

Тайная вогульская тропа оказалась вчетверо короче пути по рекам, которым пользовались раньше. Бабинову дали в подмогу двух целовальников и сорок пашенных крестьян из Чердыни. Они два года расширяли узкую тропу, рубили толстые корни деревьев, расчищали завалы. Мостов мостили от Соли Камской до Верхотурья поперечных семь по пятьдесят сажень и длинных тридцать мостов по сто тридцать сажень.

– Протравили путь, – с гордость говорил Бабинов. – Государева дорога! И по той дороге ходит государева соболиная и денежная казна.

Дорога шла по диким местам. В глубоких логах текли ручьи, чьи берега поросли осокой в человеческий рост. Кое-где виднелись погрызы бобров. Поваленные ими деревья мокли в быстрой воде. Дорога вилась по водоразделу, минуя гиблые болота, но все равно встречалось много топких участков, по которым были устроены гати. На одном из мостов через грямячий ручей колесо телеги застряло в ходившем ходуном бревенчатом настиле.

– Худо мостили, Ортемка! – в сердцах буркнул Иван Желябужский, спрыгивая с навозной телеги.

– Известно, чердынцы работали! – посмеивался Бабинов. – Чуяли, что останется их Чердынь не у дел, когда откроется короткий путь. Так оно и вышло. Как государеву дорогу открыли, на всех иных дорогах и тропах указано было учинить засеки, дабы ни пешему не пройти, ни конному не проехать. Всему свое время! Была тайная тропа, теперь проезжая дорога. Скажи, боярыня, ведь сейчас глаже стало, чем в старую пору, когда ты с Григорием Григорьевичем ехала? Даст Бог, мои сыновья и внуки улучшат. Скоро на Руси дороги станут гладкими, яко в заморских странах.

– Ой, навряд ли, родимый, навряд ли! – кряхтела бабушка Федора, едва удерживаясь на подпрыгивающей телеге.

Невыносимо досаждали комары, пауты и мухи, но злее всех была вездесущая мошка, от чьих укусов зудела кожа. Провожатые говорили, что к середине лета мошка и комары заметно присмирели. Если так, то страшно было представить, как зверствовал гнус в начале лета. Впрочем, было что вспомнить добрым словом на этом трудном пути. На холмах вдоль дороги росли кедры. Стрельцы набили полные сумы крупными смолистыми шишками, и опальные лихо щелкали сладкие орешки. На дорогу, прямо под копыта лошадей выскакивали жирные зайцы и сидели, не таясь, шевеля длинными ушами. Стрельцы били их из пищали под ворчание Бабинова, что не дело тратить на такие пустяки драгоценный порох и свинец. Места здесь глухие, все привозят издалека и ломят втридорога.

Бабинов жаловался царице на свою тяжкую долю:

– Устроил я для пригляда за государевыми грузами дворишко худой на Яйве, сколько дозволили скудные средства. Одна беда, пашни там нет, кормимся привозным хлебом. И на такую пустошь никто не идет. А жадные соликамские посадские и уездные людишки во всякие подати воротят с собою вместе. Спасибо, великий государь велел меня обольготить!

Марья усмехалась, слушая его речи. Она уже успела убедиться, что вож Сибирской дороги был из людей, коим пальца в рот не клади. Встречные ямщики кланялись Артемию Сафоновичу ниже, чем соликамскому воеводе. Никто из ямщиков не называл дорогу государевой, говорили просто – Бабиновская. Когда подъехали к его вотчине на реке Яйве, братья Желябужские присвистнули. Хозяйству Бабинова позавидовал бы иной боярин. Все радовало глаз в этой пустоши. Пашня, которой якобы не было, колосилась отменной рожью. Имелись в вотчине и сенные угодья, и крепкие амбары, и церковь Введения Пречистой Богоматери, в которой шли повседневные службы. В алтарь церкви Бабинов положил жалованную грамоту Михаила Федоровича, даровавшую ему земли вверх по реке Яйве на двадцать верст и вниз по реке на пятнадцать верст.

Владения Бабинова находились посередине государевой дороги. От Яйвы путь вел к Махневу, где был устроен ям для ямской гоньбы. Весь ям состоял из нескольких жилых изб для отдыха ямщиков, низкой конюшни для подменных лошадей и хозяйственных построек. На ямскую службу старались принимать людей добрых, не пьяниц и животом прожиточных. Они целовали крест, что служить будут без обмана и государевы грузы возить будут немешкотно. И крест целовали не где-нибудь, а на Москве в Ямском приказе. Лихим посвистом ямщики давали знать о своем приближении и лихо осаживали взмокших лошадей у ворот яма.

– Не соизволит ли государыня глянуть на пещеры, вроде той, где было вогульское капище? – спросил Бабинов.

Марья устала после тряской дороги, но любопытство взяло верх. Спросили пятидесятника, тот не возражал. Отрядил стрельцов для сопровождения, а сам завалился спать на сеновале. Дяди пошли с племянницей, радуясь возможности размять затекшие от сидения на телеге ноги. Надо было пройти две версты, но таким густым буреломом, что молодые стрельцы выбились из сил. Марья, хоть и спотыкалась от усталости, чувствовала себя совершенно счастливой. Пусть ноги наливаются свинцовой тяжестью, зато она идет самостоятельно. Никто не подхватывает ее под руки, не закрывает государыню от чужих взоров. Не скачут впереди стольники, не разгоняют плетью толпы людей. Стрельцы давно отстали и даже не пытаются ее догнать. Воистину, стоило попасть в ссылку, чтобы ощутить забытый вкус свободы!

Вход в пещеру находился под громадной скалой. По словам Бабинова, пещер было числом семь, одна другой глубже. Вож велел сделать из валежника факелы, чтобы осветить государыне путь. Узкий вход вел в самую толщу камня. Стены в причудливых подтеках, словно подземный огонь растопил камень и он стек, а потом застыл толстыми сосулями. Сначала пещера напомнила Марье подземный ход от Набатной башни к храму Василия Блаженного. Но узкий проход внезапно расширился, превратившись в огромный зал. Пещера оказалась двухъярусной. Марья стояла на уступе стены, словно в тайной комнате над Святыми сенями, откуда она через смотрительную решетку наблюдала за приемом сибирского царевича.

Зал пещеры был выше и великолепнее Грановитой палаты. Потолок напоминал раковину улитки, закрученную бесконечной спиралью. Никакой зодчий из Фряжской земли не смог бы столь дивно изукрасить потолок и покрыть стены тончайшими каменными кружевами. Марья спросила, кто создал сие чудо. Бабинов неуверенно ответил, что по-разному говорят. Будто пещеры вырыл Великий Полоз, каковый может обмениваться обличьем с человеком, но суть змий зеленого цвета и от его огненного дыхания обычный камень обращается в драгоценный змеевик.

– Нелепицу глаголешь, истинную нелепицу! – вскипел книжник Иван Желябужский. – В старинных книгах обретено сказание о звере мамонте, каковый обитает под землей. Оный мамонт переходит с места на место, очищая и приуготовляя путь имущими рогами. Сей зверь есть великостью со слона и больше, видом черен, имеет у головы два длинных рога, коими роет ходы и пещеры. О пище его не что иное мнят, как токмо сама сущая земля. О прирождении мамонтов рассуждают, что оставили их отродия израильтян, переселенные десять колен. Жиды, идучи чрез горячие места, множество слонов с собой вели. Овые от стуж околели, а овые закопались под землю, обросли шерстью и тамо пообвыкли.

Марье вспомнился слон, вставший пред ней на колени в Варшаве. Огромный зверь мог бы вырыть своими бивнями пещеру. Только жиды здесь при чем? Али растеряли своих зверей на пути в Варшаву? Между тем дядя поднял что-то с пола пещеры и торжествующе воскликнул:

– Зри, о чем молвил!

Он держал в руках окаменевший череп с устрашающими клыками. Похож на медвежий, но такого исполинского размера, какого не видывали даже самые опытные ловцы.

– Не дерзну пререкаться, боярин, – сказал Бабинов. – Вдоль Чаньвы много пещер, а в тех пещерах зело великое множество костей. Видывал я также, как из брега реки вода вымывала рога неведомого зверя в доброе бревно толщиной и в сажень длиной. Подходяще для подземного мамонта. Токмо Великий Полоз тоже не басня для малых ребят. Зри, что я нашел в Чаньвинской пещере. Вогуличи потеряли на капище, а после долго искали и вельми рыдали о потере.

Бабинов достал из-за пазухи позеленевшую бронзовую бляшку, на которой сплелись в узор разные звери. В их хитросплетении можно было различить то ли лося, то ли человека, попирающего копытами ящера.

– Волшебный оберег! Не вогульского дела. Мыслю, делали стары люди, а уж из каких земель они пришли и сколькими коленами, того не ведаю. Прими, государыня, в дар волшебную вещичку! Только спрячь подальше, вогуличи за ней охотятся!

Когда вернулись в Махнево после осмотра пещеры, Марья показала бабушке старинный оберег. Федора осмотрела сплетенных зверей, перекрестилась и посоветовала поскорее выбросить опасный подарок. Кто ведает, какому кудеснику принадлежала сия вещица и не злая ли таится в ней сила? Иван Желябужский бурчал под нос, что Ортемка-де хорош! Храм Божий выстроил, сам же носит языческие амулеты, словно он не христианской веры, а поганой. Чтобы не расстраивать бабушку и дядю, Марья пообещала избавиться от оберега. Она решила не выбрасывать подарок в реку, как настаивал дядя, а отдать его вогуличам, раз они так по нему горюют. До встречи с вогуличами Марья спрятала оберег от чужих глаз.

На следующее утро двинулись из Махнево. Ямщики долго не могли поймать подменных лошадей, не желавших тащить тяжелые телеги. На лошадей устроили настоящую облаву, как на диких туров. Иван Желябужский принял участие в ловле, уворачиваясь от подкованных копыт. С немалыми трудами лошадей удалось втолкнуть в оглобли, и они понеслись как бешеные. Колеса частенько наезжали на камни, телеги подпрыгивали, и от этих толчков у ссыльных переворачивались все внутренности. Камней становилось все больше и больше. Они чернели и серели среди зеленой травы, громоздились каменными осыпями. Некоторые валуны были столь огромны, что дорога огибала их. Дорога ощутимо поднималась в гору. Лошади уже не мчались, с трудом таща за собой телеги. Ссыльным приходилось слезать и брести пешими по глинистой дороге. Сверху глина подсохла тонкой корочкой, но стоило поставить ногу, как она проваливалась в размокшую жижу, налипавшую на обувь пудовыми оковами. Стрельцы помогали идти бабушке и тетке. Марья мужественно отказалась от их услуг и шла сама, держась за облучок телеги.

Каменные отроги синели вдали, словно горбы подземного мамонта. К исходу дня дорога вывела на крутой скалистый берег реки Чикман, которая прорезала Чикманский камень. В урочище Молчан был ямской двор для смены уставших лошадей. Марья присела на поваленное дерево, любуясь чистыми быстрыми струями, бурлившими меж камней. Ноги гудели после трудного перехода, но на сердце было легко и покойно. Облака на вечернем небе громоздились белыми перинами. Ветер с реки обдувал раскрасневшееся личико девушки, отгоняя постылый гнус.

На берег вышел пятидесятник с несколькими стрельцами. Бабинов взялся показать московским людям, как в здешних реках ловят хариуса. Он срезал длинное гибкое удилище, прикрепил на конце тонкую нить, сплетенную из белого конского волоса, и закинул в воду крючок, не заботясь о том, чтобы насадить на него приманку. Не успел крючок с медной блесной коснуться бурной струи, как его схватила серебристая рыба. Бабинов ловко вымахнул ее из реки на гальку. Пятидесятник, забыв свой чин, запрыгал на берегу, хлопая руками по бокам. Он схватил удилище, закинул блесну, но она застряла между мокрых камней на речном перекате. Бабинов засмеялся и принялся объяснять пятидесятнику хитрости рыбной ловли наметом.

Марья решила прогуляться по берегу. Бабинов крикнул вослед:

– Государыня, в полуверсте речушка Талица. Не ходи далее! Там болванное место. Не приведи Господь, вогуличи объявятся.

Пятидесятник, увлеченный любимым занятием, ничего не сказал, а стрельцы, наблюдавшие за ловлей, даже не повернули голов. Марья скрылась за поворотом. Ей не верилось, что она впервые за последние полгода осталась одна. Никто не ловил предупредительно взглядов царицы, не бросался выполнять ее повеления. От нечаянной свободы кружилась голова. Пробираясь через бурелом, она дошла до устья речушки, наверное, той самой Талицы, о которой говорил Бабинов. Через речку можно было перебраться по камням, не замочив ног. Вскоре Чикман сделал резкий поворот на юг. Сверху было слышно, как бурлит стремительная вода, прижимаясь к береговым скалам.

Марья с удивлением увидела, что на скалистом берегу устроен частокол. На кольях были насажены черепа оленей. Обойдя вокруг частокола, девушка нашла низенькую калитку и, согнувшись почти пополам, проникла внутрь. Посредине поросшего травой двора высился крошечный амбарчик на двух суковатых пнях. Точь-в-точь как избушка на курьих ножках из сказок, которые она любила слушать до московской осады. Потом, когда в Кремле появились ляхи и немцы, было уже не до сказок. В стенке амбарчика имелось отверстие. Марья заглянула внутрь и увидела деревянную куклу, обряженную в меховую одежду.

Вдруг за ее спиной раздалась чужая речь. Она в испуге обернулась и увидела Бабу Ягу, какой ее описывали в сказках. Маленького роста, тощая, с темным морщинистым ликом, черными косами, выбивавшимися из-под мехового колпака. Изо рта Бабы Яги торчали два желтых зуба, темные глаза сверкали яростью. Старуха что-то выкрикивала невнятно. Можно было разобрать лишь несколько часто повторяющихся слов:

– Ура-сумьях… Ворсик-ойка!

В руках старухи была клюка, и она угрожающе тыкала ею в сторону девушки. Марья попятилась от избушки на курьих ножках. Баба Яга продолжала наступать, потрясая клюкой. Впрочем, теперь Марья видела, что то была не клюка, а короткое копье с острым костяным наконечником. При ближайшем рассмотрении Баба Яга также оказалась скорее не бабой, а стариком. Марью смутил его низенький росточек, черные косы, а главное – выщипанные борода и усы. И все же это был старый охотник-вогулич, вооруженный копьем и луком со стрелами. Он делал угрожающие выпады, пытаясь выдворить непрошеную гостью из родового святилища, где в культовом амбарчике ура-сумьях обретался Ворсик-ойка, или Богатырь-трясогузка, покровитель здешних мест.

Марья, не сводя глаз с копья, бочком двинулась в сторону низенькой калитки. Она уже собиралась выскользнуть за частокол, как вдруг вспомнила про оберег, подаренный Бабиновым. Лучшего случая отдать его вогуличам не представится. Она достала оберег и протянула его старику. Тот схватил его неуловимо быстрым движением таежного охотника, внимательно осмотрел, радостно вскрикнул и закружился в диком танце. Сделав несколько кругов вокруг ура-сумьяха, вогулич остановился напротив девушки и быстро-быстро заговорил. Марья пожала плечами, показывая, что не понимает вогульского наречия.

Старик начертил на земле три полосы, одну над другой. Ткнул копьем в среднюю линию, показал тонким перстом на себя, на девушку, на деревянную куклу Ворсик-ойка, потом обвел широким жестом окрестность. Показал, что все они принадлежали Среднему миру. Потом ткнул копьем в верхнюю линию и воздел татуированные с тыльной стороны руки к вечернему небу, показывая на Верхний мир. Ткнул в нижнюю линию, изобразил своим тонким и гибким телом змея-ящера на обереге и топнул по земле маленькими, почти детскими ножками в расшитых бисером кожаных чулках, показывая на своем темном морщинистом личике ужас перед Нижним миром.

Теперь маленький старичок-вогулич с его прыжками и ужимками казался Марье забавным и совсем не походил на злую Бабу Ягу. Она бы еще побыла с ним, но пора было возвращаться, пока ее не начали разыскивать. Однако не так-то просто было отделаться от маленького старичка. Вогулич стащил с ноги кожаный чулок и извлек из него грязную тряпицу. В тряпице был завернут камушек, который вогулич преподнес девушке на ладони, сплошь покрытой сложной татуировкой. Мутноватый камешек, размером со спелую вишню, имел слегка окатанные грани. Смотрелся он невзрачно, и было непонятно, почему вогулич прятал его как великую ценность. Марья отрицательно помотала головой и отодвинула от себя смуглую татуированную ладонь. Но вогулич упрямо совал камушек, показывая, что хочет отдариться. Пришлось принять его странный дар.

Выйдя за частокол родового святилища, Марья побежала, продираясь через бурелом и не обращая внимания на хлеставшие по лицу ветви деревьев. К счастью, ее никто не хватился. Стрельцы занимались уловом, запекали хариуса на углях. Вечер выдался теплым, и все расположились трапезничать вокруг костра на берегу Чикмана. Даже бабушку посадили на поваленное дерево, устроив старушку, чтобы дым отпугивал от нее назойливого гнуса. Вечно недовольную тетку тоже усадили с мужчинами. Здесь, в сердце Камня, московские обычаи не соблюдались. Марья, бабушка и тетка сидели вокруг костра вместе с дядями и приглашенным к трапезе пятидесятником и вожом Сибирской дороги.

Приготовленный без всяких приправ хариус таял во рту. Бабушке пришлось признать, что в Золотой палате подавали рыбу менее вкусную, чем под открытым небом. Мужчинам налили по чарке, отчего беседа полилась живее. Бабинов хвалил богатство здешних мест. По его словам, в недрах Камня скрывалась железная и медная руда, а по реке Койве можно было мыть золото.

– Эх, такие сокровища лежат втуне! – сокрушался Бабинов. – Прислал бы государь добрых рудознатцев проведать медные и железные жилы. Ныне немцы привозят слитки из-за моря, а свое железо даром пропадает.

– Далеко везти железо из ваших мест, – возражал пятидесятник. – Мы вот тащим телеги, груженные бабьими телогреями и книгами, и то едва доползли. Ну как тут железо волочь!

– Будто из-за моря путь легче! – гнул свое Бабинов. – Надобно своим пользоваться, а не гоняться за заморскими товарами. Слышал, на Москве покупают за деньги привозное вино. Немцы продают и увозят в свои страны полновесную монету. А что взамен? Вино выпить и выссать, а потом снова немцам платить?

– Добрых рудознатцев в Московском государстве нет, – вступил в разговор дядя Иван. – Придется выписывать из немецких земель. Обойдется в копеечку, а какую прибыль для казны обрести? Откуда ты ведаешь, что здесь водится руда? Всяк кулик свое болото хвалит!

Но вож Сибирской дороги не уступал. Он говорил о наболевшем:

– Вестимо, во всяких делах московские бояре за кроху умирают, а где тысячи рублев пропадают, то ни во что поставляют. Про железо и медь не от тихости ума молвил. Хаживал на зверя, натыкался в безлюдных местах на старинные медные копи. Осыпались уже, но зримо, что рыли медь. Бают, чудские копи. Жили по обе стороны Камня стары люди, а как русские пришли, они сгинули, словно затворились внутри гор. Редко когда стары люди выходят наружу, а ведают про них по особливым знакам. Встречаются в камне тесные проломы, из коих струится дымок. Приклонишь ухо и услышишь, как стары люди стучат по наковальням, куют медь и железо. Бывали отчаянные смельчаки, которые спускались вниз через лазы и попадали в пещеры, много больше и краше Махневских. Стены там из камня-змеевика, на полу растут каменные цветы, осыпанные красными и синими яхонтами. На потолке драгоценные смарагды, а уж лазоревки и королька с винтом, что грязи на проезжей дороги. Токмо немочно вынести самоцветы из подземного царства, а те, которые попадаются наверху, не столь дивной красы и добротности.

Когда Бабинов заговорил о самоцветах, Марья достала камушек, подаренный ей старичком вогуличем. И вот диво! В отблесках костра невзрачный камушек вдруг полыхнул красными и синими брызгами, как когда-то полыхнул кровавыми брызгами алмазный посох Иоанна Грозного, врученный Михаилу Федоровичу пред стенами Ипатьевского монастыря. Марья зажмурилась и услышала удивленный возглас Бабинова:

– Что у тебя, государыня?

Марье не хотелось признаваться, что она отдала вогуличу бабиновский подарок. Сказала, что нашла камушек среди гальки на берегу Чикмана. Бабинов попросил дать ему камушек, взвесил его на ладони:

– Схож с тяжеловесом, но не тяжеловес, точно. Те самоцветы иные. Непростой камушек!

Он передал камень Александру Желябужскому. Тот повертел его в руках и восхищенно цокнул языком:

– Полыхает словно алмаз! Может, алмаз и есть?

– Адамант сиречь алмаз суть наитвердейший камень на свете, – вмешался дядя Иван. – Ежели сей камень адамант, он должен резать стекло как масло.

Стекла в этих местах не было. Иван очистил от мха кусок скалы, торчащей из земли, и начертал на ней несколько букв. Камушек легко резал каменную поверхность. Дядя Александр решил испытать на скале кинжал шаха Аббаса. Однако клинок дамасской стали проиграл невзрачному камушку. Клинок оставлял на валуне едва заметные царапины, тогда как камушек делал глубокие и ровные борозды.

– Похож на алмаз, – признал Иван. – Дивлюсь, откуда он здесь? Алмазы добывают в Индии в Змеином ущелье, дно коего усеяно драгоценными камнями. Но спуститься в сие ущелье немочно из-за отвесных стен. Только белые орлы залетают туда поохотиться на змей. Дабы поднять алмазы со дня ущелья, индийские люди измыслили хитрость. Они кидают вниз куски жирного мяса, и алмазы прилипают к жиру. Орлы хватают куски, уносят их наверх и садятся на деревья съесть свою добычу. Но люди пугают орлов, и те роняют мясо вместе с прилипшими к нему алмазами.

У каждого нашлась история о чудесных камнях. Бабушка рассказала, что алмаз оберегает его владельца от яда. Царь Иван Васильевич говорил, что бояре отравили его, когда он забыл взять на пир свой посох из рога единорога, усеянный алмазами. Занедужив, он велел принести себя в подземную сокровищницу, показывал аглицкому торговому человеку Ереме Горсееву ларцы с жемчугами и самоцветами и испытывал при нем силу посоха. Царь приказал своему лекарю обвести на столе круг. Пуская в этот круг пауков, кои во множестве обретались в подземелье, царь видел, как некоторые из них убегали, другие подыхали. «Слишком поздно, алмазный посох не убережет теперь меня, ибо яд уже проник в мое тело. Алмаз самый дорогой из всех каменьев, но я никогда не пленялся им, ибо маленькая его частица может отравить в питье не только человека, но даже лошадь».

Марья вспомнила, что в подземелье, где они с Мишей искали книги Ивана Грозного, водилось множество тонконогих пауков и мокриц. Они действительно разбегались при их приближении. Только непонятно, от царского посоха, усыпанного алмазами, или от пламени свечи. Но она, конечно, ни словом не упомянула о путешествии по подземным кремлевским ходам.

Дядя Иван не поленился сходить за книгой, именуемой «Прохладный вертоград», и прочитал вслух, что алмаз своей крепостью до того крепок и тверд, что в огне не сгорит и иными вещами не может вредиться, но точню его твердость мягчится тем, что его кладут в козлиную кровь, непременно теплую и свежую. Но и в сем случае алмаз поддается токмо от великого множества ударов и быстрее разламывается наковальня, чем сей наикрепчайший камень.

Алмаз переходил из рук в руки. Все любовались его игрой, а громче всех восторгалась тетка. Она крутила алмаз, смотрела через него на огонь костра. Потом тетка положила камушек на скалу. Марья подумала, что она хочет проверить, как алмаз царапает каменную поверхность. Но тетка взяла булыжник и изо всех сил хлопнула им по алмазу, лежащему на скале. В мгновение ока алмаз разлетелся на мелкие крошки. Все ахнули.

– Ты что содеяла, курица? – вскочил со своего места Бабинов.

– Не настоящий алмаз! – надула губки тетка. – Сказано, что настоящий крепостию паче наковальни.

Александр Желябужский плюнул от досады:

– Прости, брат, на худом слове, токмо женился ты на дуре! И книга твоя дураком писана! Нешто ты не ведаешь, что алмаз зело тверд при истирании, но ломок при ударе, аки лед?

– Ведаю, но… – Иван недоуменно переводил взгляд с книги, лежащей у него на коленях, на разбитый в пыль алмаз. – Затмение нашло! Ведь в «Вертограде» писано, что славный римский муж Плиний учит, что алмаз крепче наковальни и молота.

– Плиний-млиний, – передразнил старшего брата Александр. – Тронешься скоро от своих книг! Давай их сожжем от греха! И лошадям будет легче.

Столь чудно начинавшийся вечер был безнадежно испорчен. Утром предстоял очередной переход через кручи. Чем выше в гору, тем болотистее становилась почва.

– Все в ваших местах не по-русски устроено! – изумлялся пятидесятник. – Под горой сухо, на горе топь. Рассказать в Москве, не поверят.

С вершины холма открывался дивный вид на Косьвинский камень. Но некогда было любоваться горой, синевшей вдали. Крутой спуск был не менее трудным, чем подъем. Оглобли телег подталкивали лошадей, которые скользили копытами по глине и припадали на ноги.

После затяжного спуска ссыльных ждало новое испытание. Широкая река Косьва бурлила между острых камней. Бабинов уверенно повел телеги через брод. Сначала было мелко, потом вода залила колеса. Лошади храпели, из последних сил вытягивая повозки, застревавшие в камнях. Сильное течение разворачивало телеги, норовя опрокинуть ссыльных в ледяную воду. Тетка на соседней телеге завывала от страха. Наконец, брод через Косьву был преодолен. Путники расположились на ночлег, занявшись сушкой промокших вещей.

– Отсюда путь направо, на Лялю и Падву, – говорил Бабинов. – Тут и таилась засада. Пытались хаживать с Косьвы прямо и, не ведая тайной вогульской тропы, попадали в самые пропастные места на Конжаковском Камне. Здесь еще цветочки, а вот там ягодки, токмо волчьи! Скала громоздится на скалу. Заберешься на вершину, под тобой облака. Не приведи Господь, застанет на перевале гроза. Молнии бьют не сверху, а снизу. И ветер столь лют, что немочно устоять на ногах, токмо встанешь на четвереньки, аки скотина, и чаешь окончания непогоды. И мыслю, мне бы тоже пропасть, когда отыскивал тропу, ежели не подобрал бы в Чаньвинской пещере волшебный оберег с Великим Полозом, каковый отдал тебе, государыня. То-то выли вогуличи, обнаружив пропажу. Знать, страшились идти мимо Конжака без оберега! Боялись, что заманят их внутрь камня.

– Кто заманит? – спросила Марья.

Бабинов нагнулся к ней, чтобы никто не услышал, и зашептал:

– Полоз, али ящер, что чеканен на обереге, хозяин здешних гор. Он умеет принимать человеческое обличье. Оборачивается стариком, и старухой, и малым дитем, но чаще пригожей девицей, которая подманивает охотников. И кто не соблазнится? Молодая девица неписаной красы, вроде тебя, великая государыня.

Марья улыбнулась на незамысловатую лесть вожа Сибирской дороги. Он же продолжал шептать, что пригожая девица облачена в зеленое русского покроя платье и носит черную косу до земли. Но приглядишься и узришь, что из-под подола хвост высунулся, по хребтине до половины черная полоска. И еще та примета, что бегут впереди нее зеленые ящерки, которые оборачиваются то в траву, то в камень-змеевик. Девица околдовывает мужиков. Умеет она завлекательно смеяться и притворно плакать. Слезы ее обращаются в самоцветы. Но все обман, ибо возьмешь их рукой, и они утекут меж перстами как капли воды.

– Нейдет из головы камушек, который ты, государыня, нашла на Чикмане. Ровно слеза из глаз девицы, хозяйки гор. Посверкал, а в руки не дался. Может, знак? На Конжак Камень нас не заманишь. Я вас проведу испытанным путем.

Однако страшный Конжак не захотел так легко отпускать проезжих. Когда ехали от Косьвы, день был солнечным. Конжаковский Камень казался мирным пристанищем белых тучек, облепивших его вершину. Но внезапно белые барашки посерели и выросли в стаю хищных волков, начавших стремительную погоню за путниками, уходившими от Конжака на Растес. Только что светило солнце, как вдруг стало темно. Поднялся сильный порывистый ветер. Стрельцы поспешили укрыться под раскидистыми ветвями кедров от надвигающегося дождя. Но вместо дождя из темных туч повалила снежная крупа. Каменистая дорога оделась снежным покровом, закружились снежные вихри.

– Господи, помилуй нас, грешных, – причитал стрелецкий пятидесятник. – Что за земля такая? Лето в разгаре, в Москве теплынь, а здесь метель!

– Не любо, полусотник? – смеялся Бабинов, привычный к резким переменам погоды. – Вестимо, здесь не Москва! Случается, что летом выпадет снег. Сибирь рядом, ее дыхание!

Снежные вихри пронеслись. Небо очистилось, и опять засияло солнце. Белая крупа быстро растаяла под солнечными лучами, и ничто не напоминало о снежной буре.

– Отпустил Конжак! – перекрестился Бабинов. – Ну, теперь недалече, дорога протравлена. Через три дня будем в Верхотурье.

Бабиновская дорога заканчивалась в Верхотурье. Когда выбирали место для острога, так и обозначили в росписи: «то место добре крепко, никоторыми делы влести не мошно». Действительно, город возвышался на скалистом обрыве извилистой и узкой реки Туры. Верхотурье было первым городом Закаменной страны, но его облик показался Марье мучительно знакомым. Как и большинство русских городов, переживших смутные времена, Верхотурье представляло собой пепелище. Только виною были не ляхи и литва, а сожгли город по пьяному делу ямские охотники, гулявшие в верхотурском царевом кабаке. Тем не менее кабак, ставший причиной пожара, был первой избой, отстроенной на пепелище. Он стал гораздо больше и все равно не мог вместить всех гуляк из погоревшей Ямской слободы.

Бабинов препроводил ссыльных в новосрубленную съезжую избу. В Верхотурье обыкновенно назначали двух воевод, но стольник Иван Головин только ожидал приезда товарища, а пока ему прислали на подмогу подьячего с приписью, имевшего право скреплять своей подписью разные грамоты. Подьячий не столько помогал воеводе, сколько зорко за ним приглядывал. Воевода распорядился подготовить место для ссыльных, посетовав, что после пожара придется разместить дворян в холодной пристройке на воеводском дворе. Пока жилье прибирали, ссыльные сидели в съезжей избе.

Воеводе предстояло управиться с одним делом, которое перевесило по важности даже приезд царской невесты. В Верхотурье прибыл князь Буйносов-Ростовский, возвращавшийся с тобольского воеводства. И рад был бы князь не задерживаться в этих местах, но в Верхотурье была устроена государева таможня, мимо которой никого не пропускали. Таможенному и заставным головам предписывалось накрепко доискивать мягкую рухлядь в возах, сундуках, коробах и сумках. Меха часто вывозили припрятанными в постелях, в подушках, в бочках винных. Выезжавшие из Сибири умудрялись запекать драгоценные шкуры в хлеба, засовывать их в полые санные полозья. Таможенные головы обыскивали всех – от простых людей до воевод, не стесняясь ни возрастом, ни полом. Радея о государевой пользе, лазали мужчинам в порты, а женщинам щупали пазухи.

Досмотр воеводского скарба должен был занять много времени. Холопы князя начали вносить в избу его вещи. Принесли кованый подзаголовник для самых ценных вещей, который предусмотрительный человек всегда держит при себе, а ночью кладет под голову. Четыре крепких холопа внесли сундук кованый холмогорского дела с нутряным замком. Потом холопы втащили второй сундук и наконец, пыхтя от усталости, третий. Вслед за сундуками в воеводскую избу торжественно прошествовал их хозяин. Марья невольно прыснула при виде князя Буйносова-Ростовского, облаченного в азям аглицкого сукна и козлиные калмыцкого дела штаны песочного цвета. Толстое брюхо князя было подпоясано бобровой опояской. Костюм довершали зеленые сафьяновые сапоги и отороченная соболем багрецовая шапка. Но самым поразительным в его наряде был объяренный охабень с пристяжным ожерельем, блиставшим драгоценными каменьями.

Наверное, ожерелье сохранилось с тех времен, когда князю Буйносову-Ростовскому выпала великая честь стать шурином царя Василия Шуйского. Но недолгим было боярское счастье. Царя Василия насильно постригли в монахи. Жену его тоже постригли, а князя отправили в ссылку на тобольское воеводство. От всех этих перемен в княжеской голове что-то перекосило. Когда ехали Бабиновской дорогой, Ортемка со смехом рассказывал о прихотях тобольского воеводы. Будто он завел порядки, как в царских палатах, а челядь свою нарек разными чинами. Кричал своим холопам: «Стольники, восходи!» – и те холопы приносили в избу блюда, а самый доверенный холоп, нареченный кравчим, пробовал еду и напитки, прежде чем подать их воеводе.

Бабушка улыбалась и говорила Бабинову, что князь хорошо знает порядки на царских пирах, потому как сам был кравчим. Сыновьям же она шепнула, чтобы они при встрече тайно предостерегли воеводу про слово и дело государевы. Князь несколько лет провел в Тобольске и не знает, что творится в Москве. Оное выражение придумано для бережения государевой чести. Ежели кто дерзнет словом оскорбить или хотя бы сравнить себя с государем, то найдется изветчик, скажет за собой слово и дело. Донесут про холопов, обряженных царскими стольниками. Горько пожалеет князь о своих причудах, когда возьмут его в пыточный застенок. Пожалеет, только будет поздно. Из застенка путь один – в Алевизов ров, на дне которого гниют обезглавленные трупы.

Князь Буйносов-Ростовский высокомерно поздоровался с воеводой и даже не кивнул головой подьячему с приписью. Он объявил, что в сундуках его меховое платье. Открыли сундуки, начали вынимать шубы на соболях и чернобурых лисах. Заплаканная жена Желябужского подалась к сундукам всем телом. Слезы на ее личике сразу высохли, глаза жадно пожирали шубы, которые доставали из сундуков. Что говорить о молодой дворянке, если верхотурский воевода едва сдерживал удивление, а таможенный голова, который всякое видывал, откровенно любовался драгоценным мехом. Из сорока сороков соболей, которые собирали с ясачных людей, только дюжина попадала в царскую казну. Остальные звери как будто оживали и разбегались на далеком пути из Сургута и Мангазеи в Москву. Великому государю доставались шкуры поплоше, а лучшие меха оседали в сундуках служилых людей.

На каждую шубу, извлеченную из княжеских сундуков, можно было купить деревеньку с мельницей и всеми угодьями. Вот только дивно, что драгоценные меха были крыты дешевеньким сукном.

– Побойся Бога, князь Иван Петрович! Ты бы еще рогожей велел покрыть меха-то! – съязвил подьячий. – Сколько шуб везешь про свой обиход? Зимой не сносить, разве что летом будешь надевать!

– Не твоя печаль – считать мои шубы, – огрызнулся Буйносов-Ростовский.

– Гони в шею своих портных, князь! Худо шили! – Таможенный голова слегка дернул длинный рукав шубы, и он оторвался.

– Князь Иван Петрович! – укоризненно заговорил воевода. – Дозволено везти с собой одно меховое платье. Ну, два на крайний случай. Почто хочешь вывезти меха под видом шуб? Ведь они шиты на живульку для сущего обману.

Подобные уловки были знакомы таможне. К ней прибегали многие воеводы, считавшие, что грех не попользоваться своим положением. Да и то сказать, что ждало воеводу по возвращении в Москву. Бывший сибирский воевода представал пред очи великого государя, его благодарили и жаловали за верную службу соболиной шубой из зверей поплоше, что попадали в казну. Но и худых соболишек жаловали, если воевода ни в чем не провинился, что было в редкость по сибирским делам. По всему выходило, что лучше самому о себе позаботиться, не надеясь на царскую милость. Вывезти наскоро пошитые шубы, а дома распороть их и продать меха иноземным купчишкам по такой цене, чтобы и детям и внукам хватило на безбедную жизнь. Но прежде всего надо было исхитриться провезти запретный груз через таможню.

– Ведомо ли тебе, князь Иван княж Петров сын Буйносов-Ростовский, что вывоз мехов мимо казны настрого воспрещен указом великого государя Михаила Федоровича всея Руси, да и допреж того все великие государи такие же грамоты присылали: и царь Борис, и царь Василий. Даже от самозванца ложного Димитрия был запрет, – грозно вопрошал подьячий.

– Мне ложный Димитрий не указ! И все царские грамотки ложные и вами, ворами, писаны. И я на те ложные грамотки плюю и ими гузно тру! – бушевал Буйносов-Ростовский, наглядно показывая, куда он употребит царские грамоты.

Воевода мигнул слуге, чтобы побыстрее увели опальных. Направляясь в отведенную им пристройку, Александр Желябужский сказал брату:

– Поладят они с князем без свидетелей.

– Угу, – отвечал ему Иван. – Только один сундук придется отдать.

Видать, князь Буйносов-Ростовский чуял неминуемую погибель одного сундука и от этой мысли приходил в исступление. Но как иначе спасти два других сундука? Только тогда их можно вывезти за Камень, когда их опечатают сургучом с оттиском соболя под деревом и вырезанной кругом надписью «Печать государева земли Сибирския города Верхотурья».

Через несколько дней ссыльных отправили речным путем в Тобольск. Бабинов должен был везти за Камень князя Буйносова, удрученного потерей трети мехов, а еще более встревоженного предупреждением Желябужских, что в Москве ему могут припомнить тобольские забавы со стольниками. Стрельцов отпустили восвояси. Пятидесятник места себе не находил от радости, что возвращается в любимую Москву. Теперь опальных должен был сопровождать отряд казаков на двух дощаниках.

Бабинов проводил ссыльных до села Меркушино ниже по Туре, где было устроено плотбище. Опальные дворяне погрузили свои пожитки в дощаники. Марья с бабушкой Федорой разместились на одном судне, братья Желябужские с теткой – на другом. Дощаники отчалили. Бабинов, стоявший на берегу, замахал им вослед:

– Прощай, государыня! Может, доведется встретиться!

Глава 2

Закаменная страна

– Велика ли Сибирь? – расспрашивала Марья Хлопова седого казака, ловко управлявшегося с поносным веслом. Стоило ему чуть шевельнуть длинным веслом, прикрепленным к носу дощаника, как судно отворачивало от коварной кошки – песчаной отмели, которыми изобиловала Тура.

– Сибирь-то? – неторопливо, как и все обитатели здешних мест, отвечал кормщик. – Однако какое велика? Шестьдясят саженей в поперечнике – вот и вся Сибирь! Доброго слова не стоит.

Марья недоуменно воззрилась на извилистую Туру. Кругом, сколько доставал взор, простирались немереные версты пустынных земель, а пожилой казак толковал о саженях. Дядя Иван, краем уха прислушивавшийся к беседе племянницы с кормщиком, усмехнулся:

– Он толкует о кучумовой столице Сибири. Скажи, Иванко, отчего вся Закаменная страна прозывается Сибирью?

Казак Иванко Дурыня, на мгновение опустив весло, почесал в седом затылке:

– Однако, не знаю, боярин. Старая Сибирь, али Кашлыком ее также прозвали, была начальным градом Кучумова царства. Тамо, под горою, речка Сибирка течет. Оттоле же и вся страна нарицается Сибирью.

Начитанный дядя заспорил с неграмотным казаком:

– Великий Рим был начальным градом Италии, однако же страна нарицается не Римом, а Италией от некого Итала, обладавшего странами вечерними, яко ж свидетельствуют хроники. Ты не слышал ли, может, царствовал в давние времена некий царь Сибир, по коему обрели нарицание и град Старая Сибирь и вся земля Сибирская?

– Не берусь сказать, боярин. Прежде того како нарицалась Сибирская страна, того испытать невозможно и в память никому не вниде.

При отплытии из Верхотурского острога Артемий Бабинов посоветовал держаться старого кормщика, присовокупив, что он человек бывалый, из старой Ермаковской сотни. Мало осталось казаков, которые вместе с атаманом Ермаком сыном Тимофеевым подвели Сибирскую землю под высокую государеву руку. Кто еще жив, бродят от старости и немощи меж чужих дворов, побираются Христовым именем. А кормщик еще крепок телесно и служит уже четвертый десяток лет.

Иванко Дурыня занимался доставкой государевых грамот и перевозкой ссыльных в Сибирь. По его словам, от царствующего града Москвы до первого сибирского города Верхотурья было две тысячи верст, а поспевают зимней дорогой с возами неспешно за шесть недель, а спешно – за три. От Верхотурья до Тобольского острога можно проплыть по большой воде за две-три недели, а если плыть дальше до Сургута, то еще четыре недели. Дурыня знал всех, кто служил в Сибири. Он долго расспрашивал Марью о здоровье Мирона Тимофеевича Хлопова, бывшего нарымского воеводы. Вспоминал Василия Хлопова, в незапамятные времена служившего письменным головой в Таре. Просил передать поклон Гавриле Хлопову, которого знал по Тобольску. Дядям сказал, что их отец Григорий Григорьевич был строгим начальником.

Марья пыталась выведать, какого рода-племени Дурыня, но узнала только, что он гулял когда-то с казаками по Дону и Волге. В устье Волги казаки подкараулили казенные суда, на которых плыли кизилбашские послы и бухарские купцы. Послы везли царю подарки от персидского шаха. Кизилбашских послов и бухарцев ограбили дочиста, подарки, предназначенные для царя, продуванили всей казачьей ватагой. Старый кормщик нисколько не раскаивался в содеянном и упирал на то, что ограбление произошло на реке.

– Подумаешь, чурок побили! Плывешь по воде, не зевай! Гляди лучше за своим добром, а то налетят добры молодцы и отобьют товар! Река и море вольные аки небо! Не земля, где все разделили и огородили!

Его рассуждения напомнили Марье рассказ дохтура Бильса о книге голландского немца Гуги Гроциева. Как там дохтур называл на латыни? Маре либерум – Вольное море! Каждый имеет право плавать и приискивать свое счастье. Но в Москве иначе смотрели на такую дерзость. От царя Ивана Грозного пришел указ изловить воровских казаков. Многих посадили на кол или повесили. Из Посольского приказа отписали шаху, что казнили смертью до четырех сотен воров. Остальные ушли вверх по Волге.

Казакам надо было придумать, где укрыться от царского гнева. Прошел слух, что гости Строгановы кличут в свои вотчины охотчих людей всякого звания. Строгановы пытались защитить свои варницы от нападений Кучума, сына владетеля Бухары, утвердившегося на престоле Сибирского царства. Требовались отчаянные храбрецы, чтобы справиться с набегами безбожных мурз и пелымских князьков, подручных Кучума. Гости зазывали казаков на службу и сулили им заступничество перед царем и воеводами.

По обычаю собрали казачий круг. Не все прельстились сладкими посулами. Атаман Богдан Барбоша отказался идти в услужение гостям. Атаманы Ермак Тимофеевич и Иван Кольцо решили попытать счастья в строгановских владениях по Каме и Чусовой. Они приплыли в укрепленный Орел-городок в разгар очередного набега. Царевич Алей, сын Кучума, пожег Соль Камскую и много худого над православными христианами причинил. Казаки оборонили от татар Орел-городок, но им было зазорно сидеть в осаде. Стали они мыслить, как им дойти до Сибирской земли и до самого царя Кучума, дабы взять медведя в его берлоге. Собрали припас, потребный для дальнего похода, но тут вышла заминка. Максим Строганов соглашался дать порох и свинец только на кабальных условиях.

– Просил у нас кабалы, дабы вернули припас с лихвой, – ухмылялся старый кормщик. – С казаками вздумал шутки шутить! Приступили мы к нему с гызом, пригрозили дом и жита разграбить. Атаман Иван Кольцо тряхнул купчину за грудки, молвил ему просто, по-казачьи: «Мужик, не знаешь ли – ты и теперь мертв, возмем тя и расстреляем по клоку». Испужался Максимка, велел отворить амбары. Набрали мы на брата по три фунта пороха и свинца, по три пуда муки ржаной, по два пуда круп и толокна, по пуду соли и двум полоти. Так нагрузили струги, что стали они под берегом тонуть. Пришлось приправить по бортам набой и излегчить принимать запас.

Марья уже знала от Дурыни, что казачий струг – это легкое суденышко, предназначенное для плавания по мелководным рекам. Струги были меньше дощаника, на котором они плыли по Туре. Малый струг был длиной пять саженей, большой – ертаульный, плывший впереди всей ватаги, шесть саженей. Струг вмещал двадцать казаков с припасом. Был струг открытым всем ветрам и волнам, палубы не имел, а просмоленные бочки с припасом лежали у казаков под ногами.

Сибирский дощаник, весьма похожий на коломенки, которые строили на Руси, был девяти печатных саженей в длину и шесть аршин в ширину. По бортам устроено восемь гребней, то есть весел, к носу сдвинуто парусное дерево. В отличие от струга, дощаник имел палубу, даже двойную, был покрыт берестами двойными и тесом добрым в черту, дабы сверху и сбоку капель не мочила. В этом тесном, покрытом досками и проложенном берестой пространстве укрывались от непогоды ссыльные. Дурыня обычно сидел на открытой палубе за сапцом – кормовым веслом, переходя, когда нужно, на нос к поносному веслу, и неторопливо рассказывал Марье:

– С Камня реки текут надвое: в Русь и в Сибирь. На нашу сторону течет Ница и Тагил. И по них живут вогуличи. Грамоты и веры у них нет, хлеб не родится, а живут охотой на зверя. Тагил-река пала в Тобол. По Туре же и по Тоболу живут татары, ездят в лотках и на конях. А Тобол пал в Иртыш, а Иртыш пал в Обь. А Обь-река пала в море двумя устьи, а по ней живут остяки и самоеды, ездят на оленях и псах и кормятся рыбами.

Дощаники несло быстрое течение Туры. При попутном ветре распускали прямой парус, пошитый из четырехсот аршин полотна, но Тура была до того извилиста, что часто поворачивала против ветра и парус приходилось сворачивать после самого короткого пробега. Один раз казаки, плывшие на втором дощанике, не успели вовремя убрать парус, и дощаник сел кормой на песчаную отмель. По команде старого кормщика казаки отвязали набойный павозок – маленькую лодочку, предназначенную для сношения с берегом. На павозок погрузили тяжелый якорь с толстым канатом, бросили его в глубоком месте. Канат прикрепили к вороту на носу и попытались стащить судно с отмели. С первого раза этого сделать не получилось. Кормщик велел облегчить дощаник. Казаки выгрузили на берег бочонки с рыбой, холщовые мешки с сухарями и мукой. Бережно, чтобы не подмочить ненароком, перенесли в сухое место пищали и порох. Так же бережно отнесли на берег тетку, которая визжала и цеплялась мертвой хваткой в казаков, а оказавшись на берегу, ругалась, что холопы осмелились дотронуться до ее дворянского тела. Только к вечеру удалось освободиться из песчаной ловушки. Старый кормщик снисходительно усмехался, глядя на усталые лица молодых казаков:

– Зело измельчали людишки! Мы с Ермаком Тимофеевичем струги на руках перетаскивали через Камень. Бабиновской дороги тогда не было, тащили бечевой до истока реки Серебрянки, а потом волоком до ручья Баранчук. И того волоку два дни. Богатырский был народ, а ныне на казаков смотреть скучно! Но и порядок, конечно, у атамана был заведен строгий! За провинность чинили наказание жгутами, а кто вздумает отойти от ватаги, тому по-донски указ: насыпав песку в пазуху и посадя в мешок – в воду.

Кормщик знал каждую кошку на реке и чуть ли ни каждое дерево на берегу. Он мог поведать историю каждого утеса, за которым казаков поджидали татары. Когда доплыли до Туринского острога, кормщик рассказал, что раньше это место слыло Епанчиным юртом по имени татарского мурзы Епанчи.

– Догребли до Епанчина юрта и вступили в бой с татарами. Они стреляли в нас из луков с берега, а мы подплыли на стругах и побили их из пищалей. Татары бежали, оставив мертвых, а живого языка мы не изымаша. Атаман зело гневался, что ни одного татарина не изловили и не ведаем, куда дальше плыть. Был средь нас десятник Васька Суриков, мой приятель. Мальцом отдали его в ученье к богомазу, только Васька сбежал, избывая побоев. Подался на Дон гулять с казаками, а потом попал с нами за Камень. Под Епанчиным его ранили стрелой в ногу. Он хворал недели две, а дабы не маяться без дела, попросил меня содрать большую бересту и вырезал ножом, как мы одолели татар. Вырезал наши струги и казаков, палящих из пищалей в татар. Начертил на бересте, как татары зашли в реку и стреляют в нас из луков, а иные на горке уже спины поворотили и побегли прочь. Васька Суриков помер давно. Остались его дети, уже взрослые. Недавно гостил у них, спрашивал про ту бересту. Говорят, пропала безвестно. Жаль! Зело дивно начертано, словно живые. И атаман, и его есаулы, и вся казацкая сила. Но, быть может, обретется еще та береста.

Плавание по Туре было мучительно однообразным. Поросшие лесом берега казались бесконечной стеной, уже начавшей желтеть. Одна излучина сменялась другой, и мнилось, что речным поворотам не будет конца и края. Александр Желябужский тоскливо глядел на реку и сетовал, что ежели бы дали ему какого ни на есть коня, он поскакал бы напрямую и через час одолел бы путь, который по извилистой реке занимает целый день. От гнетущей скуки спасали только рассказы седого кормщика. Он забежал в своих повествованиях на Тобол и Иртыш, до которых дощаникам со ссыльными было еще плыть и плыть. Сидя у кормового весла, кормщик неторопливо рассказывал:

– У самого устья Тобола на Иртыше нас повстречала орда царя Кучума. Татары учинили засеку на Чувашском мысу, и были с татарской ордой множество остяков и вогуличей. Узрев оное несметное полчище, некоторые из наших восхотели бежать под покровом ночи. Собрались мы в казачий круг и думали думушку крепку заедино, как нам быть. Плыть назад немочно. Зима на носу, реки вот-вот должны были встать. Порешили дать брань. Утром поплыли к горе. На вершине сидел сам царь Кучум с двумя пушками, но, видать, пушки были, а добрых пушкарей не припас. Татары так и не выпалили ни разу, только скатили пушки на наши головы, когда мы полезли наверх. Я едва увернулся. Остяки и вогуличи постреливали по нам из луков, а мы в ответ нещадно секли их из пищалей. Испугавшись огненного боя, князцы низовых остяков первыми отложились от Кучума, а за ними вогуличи тайно утекли в своя жилища за Яскалбинскими непроходимыми болотами. Когда удалось ранить царевича Маметкулку, который хоронился в засеке, татары не выдержали и побежали. Так атаман Ермак Тимофеевич одолел царя Кучума!

Казаки заняли столицу Кучума, находившуюся в двенадцати поприщах от Чувашского мыса. Старая Сибирь занимала вершину крутого холма над Иртышом и была защищена земляными валами шестидесяти саженей в поперечнике – об этом и толковал Дурыня, когда его спросили, велика ли Сибирь. От стольного града Кучума у него остались самые печальные воспоминания. Вопреки надеждам Ермака в Сибири не оказалось никаких припасов. Всю зиму казаки голодали и страдали от болезней.

– Великий глад припал! – горестно говорил Иванко Дурыня. – Многие от гладу изомроша. Пристали к Сибири на тридцати стругах, а когда отплыли весной от лешего места, вся ватага на семи стругах уместилась. Остальные струги лежат под горой. Сейчас уж сгнили все, сквозь их дна деревья проросли. Когда проплываю мимо, всегда сворачиваю к тем стругам, дабы помянуть товарищей. Всех, кто сложил буйну головушку: атамана Ивана Кольцо, Никиту Пана, есаула Богдана Брязгу, которого вместе с Иваном Окулом и Саввой Болдырем порубили на зимней рыбалке, Матвея Мещярекова…

Пожилой кормщик шевелил губами, стараясь припомнить всех погибших товарищей, потом безнадежно махал рукой:

– Однако не перечислить всех сгинувших!

Осень вступала в свои права. Сибирские лиственницы, так похожие на русские елки, пожелтели и готовились сбросить свои иглы. По ночам начало подмораживать. Привычные к холоду казаки ночевали на дощаниках, а для опальных дворян разжигали костры на берегу. Костры устраивали по таежному обычаю, клали друг к дружке две сухие лесины, которые тлели всю ночь напролет. От таежного костра исходило ровное устойчивое тепло, но он почти не давал света, так что враг не мог увидеть огня. В один из длинных вечеров, проведенных за таежным костром, кормщик поведал о гибели Ермака.

После голодной зимы, проведенной в Кучумовой столице, поредевшая казачья ватага быстро отправилась. Весной остяки принесли рыбу, летом появились овощи. Памятуя ужасный голод, казаки запасались продовольствием. Ермак обратился к купцам, которые привозили рис и сушеные фрукты из Бухары. Но царь Кучум, уступив казакам в открытой схватке, пытался вытеснить их из своих владений при содействии голода. Кучум запретил бухарским купцам привозить припасы на Иртыш. Бухарцы прислали к Ермаку посланца, который передал, что купцы тайно пройдут мимо кучумовых застав к устью Вагая и там будут ждать казаков.

– Теперь мыслю, заманили они, однако, атамана в ловушку, – сокрушался кормщик. – Все чурбаны заодно. Ведь Кучум родом из Бухары. Абдулла, правитель Бухары, был его закадычный друг и приятель. Бухарские люди замыслили отомстить атаману за то, что мы пограбили их на Волге.

Не подозревая обмана, Ермак взял пятьдесят казаков и с малыми силами поплыл вверх по Иртышу. Чтобы пробраться к устью Вагая, казакам пришлось прорыть перекоп через Агитскую луку. Приплыли к условленному месту, но бухарцев там не оказалось. Раздосадованные казаки вернулись к перекопу и заночевали. В ту роковую ночь разыгралась страшная буря. Ветер выворачивал с корнем вековые деревья, по Иртышу ходили высокие волны. Ливень хлестал уставших от тяжкого дня казаков.

– Каюсь, даже стражу не выставили! Думали, кто сунется в такую непогоду! А хитрый лис Кучум только того и ждал. Напал на нас сонных. Побили на стане Якова, Романа, Петра одного и Петра другого, Михаила, Ивана. Остальным удалось забраться на струги и отплыть. На середине реки хватились – Ермака Тимофеевича с нами нет. Однако не успел атаман добежать до струга и упал в воду. Был он одеян двумя панцирями. Один старый, казацкий, а второй – подарок царя Ивана Васильевича, присланный с сеунчами, когда Ермак Тимофеевич и Иван Кольцо поклонились государю Сибирской землицей. В знак прощения и милости прислал царь тот панцирь. Бит в пять колец мудростно, длиной в два аршина, на груди и меж крылец – печати царские, златые орлы, по подолу и рукавам опушка медная на три вершка. Но тяжел, выплыть в нем немочно.

Старый кормщик прервал свой рассказ, погрузившись в тяжелую думу о погибших товарищах. Марья сидела напротив, не видя его лица в темноте. У соседнего таежного костра ворочалась бабушка. Всхрапывали дяди. Была слышна осторожная поступь казака, ходившего дозором поодаль. Марья прервала молчание вопросом:

– Пропал атаман? Неужто исчез бесследно?

– Однако через неделю его тело принесло иртышской водой к берегу. Татарин Якыш, Бегишев внук, ловил рыбу переметом. Узрел человеческие ноги у берега, накинул переметную веревку и вытащил тело. Понял по панцирю, что не простой казак, позвал других татар. Старый Кайдула-мурза опознал Ермака Тимофеевича. Мурза велел снять с атамана панцирь и бросить его нагое тело на лабаз. Дали знать всем окрестным татарским юртам. Оттуда приезжали абызы и мурзы покуражиться над мертвым атаманом. Каждый приезжавший вонзал стрелу в его тело. Последним приехал царь Кучум с кондинскими и обдорскими князьками. Стреляли стрелами в атамана, пронзали его копьями и попирали ногами. Потом разделили меж собой его доспехи и платье. Один панцирь отдали в приклад шайтану на Белогорье. Другой панцирь взял Кайдула-мурза. Кафтан достался Сейдяку, пояс с саблей отдали думному Караче. Зарыли Ермака под кудрявой сосной на Баишевском кладбище, но могила его доселе неявлена. Спрашивал я у Кайдулаевых детей, где они схоронили атамана, но татары положили на своем Коране смертный завет не вещать про то русакам. Сказали только, что берут с его могилы землю и дают пить с водой тем, кто болен утробою. И от того питья выздоравливают. Однако я еще встречусь с Кайдулаевыми детьми, выведаю у них место погребения атамана, – с угрозой пообещал кормщик.

Проделав семьсот верст по Туре, дощаники доплыли до Тюменского городка. Кормщик хвалился, что собственными руками заложил град Тюмень вместе со своим товарищем Черкасом Александровым из старой ермаковской сотни и царскими воеводами Василием Сукиным и Иваном Мясным. Мыс между Турой и Тюменкой, где срубили острог, был обжитым. Неподалеку лежали развалины Чинги-Туры, про которую говорили, что ее основал сам Чингисхан. Про хана никто доподлинно не ведал, а название Тюмень пошло от татарского слова тумен, что обозначало десять тысяч воинов, или тьму – великое множество. На этом бойком месте всегда толклась тьма-тьмущая разного торгового люда. Чрез древний Тюменский волок шли караванные пути из Бухары и Самарканда на Волгу, здесь сходились струговые и сухопутные пути к северным землям.

На берегу речки Тюменки ревели верблюды. Бухарские купцы, продав свой товар, собирались домой и сворачивали войлочные юрты. Александр Желябужский не утерпел, пошел подразнить диковинных скотов. Махал руками перед мордой плешивого верблюда, а тот жевал свою жвачку, невозмутимо поглядывая на дворянина. Жевал, жевал, а потом плюнул в дядю, измарав вонючей зеленой жижей его однорядку. Александр ругался немилосердно, грозился прийти утром и перерезать всех верблюдов. Но на следующее утро на Тюменке уже не было ни верблюдов, ни погонщиков. Караван ушел, торопясь в дальний путь до снега.

Кроме татар, Тюмень населяло множество ливонских немцев, литовских людей и ляхов. Повсюду слышалась знакомая польская речь. Немцы попали в Сибирь после Смуты. Кого пленили, кто сам подался за лучшей долей. В Сибири их всех, не разбирая роду и племени, поверстали на царскую службу. Русских недоставало, а литвы и немцев – их что песка на речном берегу. Иван Желябужский сошелся с несколькими немцами. Сначала толковали чин чином, потом разговор перекинулся на веру. Немцы были лютеранами, и дядя начал страстно обличать их ересь. Бабушка Федора, заслышав доносящееся с берега Тюменки имя Мартина Лютера, сильно обеспокоилась:

– Ну что Ване неймется спорить и блажить, ровно в причинном месте свербит! Сказано, изыди прочь от еретика и пребудет на душе покой! Государь Иван Васильевич Грозный во время Ливонской войны заспорил в Нарве с пленным пастором. Сказал ему со смехом: «Ну-ка, немецкий поп, расскажи мне без утайки про свою веру, а мы послушаем и, может статься, свою исконную православную веру переменим, ежели ты нас в свою обратишь». Тот по немецкой дури рад стараться. Обманулся спокойствием царя и начал дерзко толковать про своего Лютера. Царь послушал, послушал, но когда пастор сравнил Лютера со святыми апостолами, взъярился, хлестнул его по лицу плетью и крикнул: «А пошел ты со своим Лютером к такой-то матери!» Не приведут к добру эти споры!

Бабушка как в воду глядела. Прения о вере закончились дракой. Немцы спихнули Ивана в реку. Хорошо, что прибежал Александр и отбил брата. Бабушка ворчала:

– Ах, сынки! Непутевые! Одному верблюд платье обблевал, другого чуть не утопили. Когда вы остепенитесь, горе луковое!

Ссыльные рассчитывали основательно отдохнуть в Тюмени, но оба тюменских воеводы князь Никита Мезецкой и Иван Щелканов в один голос понуждали плыть не мешкая, пока не встала река. Нетрудно было догадаться, что воеводы боялись, что опальная царица зазимует в Тюмени. Пиши потом в Москву, оправдывайся. В Кремле не желают слышать о таких пустяках, как сибирские морозы, а требуют, чтобы царские указы исполнялись без отговорок. Правда, воеводы предупреждали, что, по слухам, на Тоболе объявился бродячий царевич Искерка, сын царя Кучума. Из местности, нарицаемой Пять мечетей, он мутит вогуличей и подбивает их отложиться от великого государя. Но они, воеводы, посылают в Тобольск малый коч с сыном боярским Петром Албычевым и десятью казаками, дабы того бродячего царевича изловить и смуту пресечь. Пусть дощаники плывут под охраной малого коча, и тогда татары не посмеют их тронуть.

Опальным пришлось подчиниться. Через два дня они вновь погрузились на дощаники. Малый коч был готов следовать впереди. Отплытие задерживал сын боярский Петр Албычев, прощавшийся на берегу с женой. В старину детьми боярскими называли младших дружинников, верой и правдой служивших своему боярину, который обязался блюсти их как собственных детей. Когда удельные князья и бояре склонились пред Москвой, их дружинники перешли на службу великому государю. Честью они считались пониже настоящих дворян, к тому же многие были беспоместны или малопоместны. В Сибирской земле поместий и вовсе не жаловали. Земли-то вдоволь, только крепостных крестьян не водилось, а без рабов зачем поместье? В Сибири дети боярские были кормовыми, получали государево жалованье кормом и деньгами наравне с городовыми казаками и употреблялись для разных воинских посылок.

Сын боярский был высок ростом и могуч телом. Ликом пригож, взгляд орлиный, осанка гордая. Русая бородка вилась красивыми колечками, непокорные кудри выбивались из-под шапки. Тетка глянула на него украдкой, зарделась и уже взора оторвать не могла, забыв про мужа. Петр привык к восторженным бабьим взглядам. Он стоял, небрежно обняв за плечи молодую жену, а та прильнула к его широкой груди и рыдала навзрыд.

– Ну, женка, хватит слезы лить. Пора мне в путь-дорогу, – сказал Албычев.

Он подвел рыдающую жену к пожилому ливонцу, взял ее руку и положил ее ладонь в его ладонь. Ливонский немец передал сыну боярскому кошель с деньгами.

– На два года, как уговаривались! – предупредил сын боярский.

Пожилой ливонец солидно кивнул головой. Петр Албычев решительной поступью направился к кочу. Его жена кинулась вслед за ним, но ливонец крепко держал ее за руку. Она упала на землю и заголосила, оглашая отчаянными стенаниями берег Туры.

– Ишь, как баба по тебе убивается! – усмехнулся кормщик. – Изрядно взял?

– Погуляем в Тобольске, – весело хлопнул по кошелю сын боярский. – Ну, отплываем, дед, а то за бабьими проводами до темноты не управимся!

Ссыльные решили, что сын боярский пристроил жену в услужение немцу. Оказалось, так, да не совсем так. Кормщик объяснил, что сын боярский уступил права мужа на два года с условием, что немец вернет жену по истечении оговоренного срока, а буде приживет с ней дите, то оставит его сыну боярскому и его жене. Желябужские, жившие в молодые годы в Сибири, слышали об этом обычае. Но тетка была поражена до глубины души.

– Как? – возопила она, простирая руки к небу. – Муж отдал свою венчанную жену, дабы она возлегла на ложе с другим мужчиной? О сем даже слушать гнусно, а не токмо делать!

Кормщик, наоборот, никак не мог взять в толк причину ее возмущения. Он не видел в сделке ничего постыдного и пытался втолковать дворянке, что не оставлять же бабу одну на время отлучки мужа.

– Мало баб в Закаменной стране! Вот я женат, так мне повезло. В основном же здесь людишки одинокие и холостые. Сами бабью работу правят – хлеб пекут, ести варят и мелят сами. Были бы у них женки, они хотя бы избных работ не знали. Указал бы государь прислать нам гулящих блядей из разных русских городов – их бы здесь поверстали в законные жены, а то иные поимают за себя в жены родных сестер, а иные и горше того творят: на матерей своих блудом посягают.

– Тьфу, греховодники! – плевалась тетка.

Александр Желябужский пихнул брата в бок и тихонько предложил:

– Право, сдал бы ты свою жену на два году, а лучше бы навечно. Хотя бы тому немчину, с которым давеча о Лютере лаялся. Нам легче – визгу меньше. И немчина злая баба укротила бы с его Лютером!

Во время плавания Петр Албычев часто переходил с коча на дощаник. Он вел неторопливые беседы с кормщиком, сравнивая достоинства судов. Малый коч уступал размерами дощанику, зато был приспособлен для хождения по морю. Дно имел не плоское, как у дощаника, а круглое, позволявшее устойчиво держаться на волнах. Хитрое устройство коча облегчало плавание во льдах. Если коч попадал в ледяной плен, его просто выдавливало на льдину благодаря круглому дну. И вообще, коч делали добротнее и прочнее дощаников, которым предстояло доплыть до Тобольска и там быть разобранными на дрова. Впрочем, у старого кормщика возникли сомнения по поводу добротности малого коча, над которым начальствовал Петр Албычев.

– Верховых снастей у тебя всего шесть ног, и те не из доброй пряжи, а из отрепья. Гляди, не вырвало бы парусное дерево, – предупреждал он сына боярского.

– Не хуже тебя ведаю, что на шести ногах по парусному погодью никакими мерами идти немочно. Говорил об этом воеводам, но они в кочевое дело не вникают. Им в Студеное море не выходить, с волнами не бороться. У меня одна надежда. В этом году до моря все равно не доплыть, до Тобольска бы успеть добраться. А там, может быть, доправим веревки.

– Отчего так припозднились?

– Будто не ведаешь! Тюменские воеводы не велели строить коч, пока не придет грамота от тобольского воеводы. А в Тобольске ждали указа из Москвы. В приказе Казанского дворца дали указ строить коч, повезли грамоту в Тобольск мимо Тюмени. Потом тобольский воевода отписал тюменскому воеводе. Пока грамоты возили туда и обратно, лето ясное подкатило к середке. Лес для коча надобно рубить матерый и добрый, без ветрениц и не щеловат. Сушить его надобно загодя. Но ведь не было указа заготавливать лес. Нарубили наспех сырого. Уже сейчас смола между досками не держится. Коч, что твое решето. Другая беда – из казны выдали всего десять рублей.

– Построить добрый коч обойдется в осьмнадцать рублей, как мочно за десять? – дивился кормщик.

– Думаешь, я не толковал воеводе, что ни один уставщик за такие деньги не возьмется строить, хоть ставь его на правеж вместе с плотниками? Куда там, воевода слышать ничего не пожелал и полушки не прибавил. Насилу нашли уставщика, обещали ему от казны поставить сто дюжин скоб и двадцать пять четвертных гвоздей. Дали скобы без обману, а гвоздей не дали. Я к уставщику – покупай, мол, за свои деньги. А он уперся, душный козел, весь мой прибыток, грит, в тех четвертных гвоздях.

– Как же поладили?

– Никак! Построил без гвоздей. И чую я, утопнем в Студеном море-окияне. Бросит коч на кошку и заморозит. А на берегу иссечет нас воровская самоядь. Сгинем все из-за тех скаредных гвоздей!

Подобные разговоры велись каждый день. Постепенно Марья начала примечать, что Петр Албычев приходит на дощаник не столько для разговоров с Иванкой Дурыней, сколько для того, чтобы исподволь поглазеть на нее. Перехватив его горящий взгляд, Марья возмутилась. Как смеет сын боярский пялиться на великую государыню! Вздыхал бы лучше по своей молодой жене, которую уложил в постель к старому немчину! Но вскоре она привыкла и даже скучала, если в какой-то день Петр не появлялся на дощанике.

Теперь она сама незаметно поглядывала на молодца и невольно любовалась его статью. Михаил Федорович не достал бы ему до плеча, а уж какой царственной осанкой мог похвалиться сын боярский! Петр Албычев много раз проплывал Туру, Тобол и Иртыш. Спускался по Оби в Студеное море-окиян и ходил на кочах мангазейским морским путем. Бывал он и в других землях. Однажды Иван Желябужский спросил его про Бухару. Сын боярский обстоятельно объяснил, что путь туда неблизкий:

– Вверх по Тоболу до самого истока надобно тащить дощаник бечевой. Потом конный путь. Лес поредеет, пойдет степь, потом песок. Колодцев мало, и вода солоноватая. Лучше нанять верблюдов, токмо дорого просят. Едешь по песку, потом будет перевоз через Сырдарью, именуемый Чиркайлы, чрез пять рукавов Кувандарьи. Ну, там и Бухара. Град немалый, обнесен земляной стеной с воротами. Избы земляные, но бусурманские церкви из камня, а купола золоченые. Бани даже для простого народа выстроены роскошно! Только топят слабо, с нашими черными баньками не сравнить. Ну и чарку нельзя после баньки по христианскому обычаю. Бусурманская земля! От тамошнего султана поставлены люди, которые в дома входят и разыскивают, нет ли питья, кроме воды и кумыса. Ежели найдут вино, разбивают посудину и порют кнутом на базаре.

– Неужто ты не выпивал после баньки? – изумился кормщик.

– Выпивал, и вина ни разу у меня не нашли. Вот только запах из уст унюхали, и пришлось мне коротко с ихним кнутом познакомиться, – хохотнул Петр Албычев.

– Русские купчишки приезжают туда? – осведомился Иван Желябужский.

– Ездят из Астрахани. Торгуют красной кожей, бараньими шкурами, деревянной посудой. Персияне привозят краски, шерсть, аргамаки. Индийские купцы меняют рабов на русские товары. Из Китая приходят караваны, когда у Бухары нет войны с Ташкентом. До Китая девять месяцев пути через перевалы, но в Чинском государстве не был, врать не буду.

Краше благородной Бухары, по словам Петра Албычева, была златокипящая Мангазея на мангазейском морском ходу. Об этом граде он рассказывал с упоением. Летом там был день без ночи, а зимою ночь без дня.

– Два месяца солнца не видать. Токмо нет в нем нужды! Летом приплывают в Мангазею торговые и промышленные люди, разбредаются по тундре на промыслы. Зимой возвращаются с богатой добычей на веселую гулянку. Самое притонное место есть златокипящая Мангазея. Зачем там солнце?

Он так живописал привольную жизнь в тундре под яркими всполохами северного сияния, раздирающими черное небо, что младший из Желябужских слушал его часами. Сын боярский частенько беседовал с братьями. С бабушкой тоже водил разговоры, даже с теткой, прихорашивавшейся перед его появлением, перебрасывался прибаутками. А вот с Марьей не заговорил ни разу, чем вызывал ее досаду. Но они все же поговорили, а произошло это после того, как суда выплыли из Туры в Тобол.

Величавая река несла свои холодные воды мимо низменных заболоченных берегов. Марья сидела у борта дощаника, глядя на болото, из которого торчал частокол мертвых сухих деревьев. Вдруг она услышала громкий крик:

– Пади!

Так, бывало, кричали царские стольники, сопровождавшие царицу на ночное богомолье. Помахивая плетьми, неслись они на горячих скакунах вдоль темных улиц, и редкие прохожие падали ниц, завидев царский возок, запряженный десятью могучими конями. Но то было давно, в прошлой жизни, оставшейся за Камнем. Зачем кричать здесь, на реке Тобол? Не успела Марья удивиться, как на нее навалилось что-то грузное и повалило на палубу. Оказавшись прижатой лицом к грубо отесанным доскам, Марья безуспешно пыталась освободиться.

– Татары! – послышался тревожный крик, сопровождавшийся резким свистом. Дощаник круто развернулся от берега. Затем раздался громкий выстрел из пищали, второй, третий. Марья потеряла им счет. Наконец, мертвая хватка, припечатавшая ее к доскам, ослабла. Девушка перевернулась на бок и увидела, как несколько казаков, стоявших на коленях у правого борта, палят из пищалей по прибрежным зарослям, а другие быстро заряжают пищали и передают их товарищам, поддерживая беспрерывную стрельбу. Со второго дощаника и с коча также непрерывно стреляли по берегу. Тобол заволокли клубы порохового дыма.

Отплыв на безопасное расстояние, казаки прекратили стрельбу. Пороховой дым рассеялся. Марья, у которой звенело в ушах от выстрелов, с трудом расслышала слова Петра Албычева:

– Прости, государыня! Недосуг было просить пригнуться. Вишь оно что! – Он кивнул на стрелу с белым оперением, впившуюся в доску в полувершке от головы девушки.

Марья повела плечами. Но странное дело! Надо было топнуть ногой в гневе, а ее вдруг охватила сладкая истома. Никогда раньше с ней такого не случалось, и сейчас она удивленно прислушивалась к новым ощущениям. Она бы поклялась, что Албычев, прижав ее к доскам, как будто ненароком коснулся своими губами ее девичьих кос. От такой дерзости ее лицо зарделось. Хорошо, что все мужчины смотрели на берег.

– Вон они за кустами! – Кормщик ткнул перстом в заросли у воды. Марья напрягла зрение и с трудом разглядела всадников, промелькнувших между голых кустов.

– Искерка! Бродячий царевич! – узнал Петр Албычев.

– Далеко, однако. Как различил? – засомневался кормщик.

– Искерка, как пить дать! Мне ли его каурого коня не знать!

Царевич Искер был одним из многочисленных сыновей царя Кучума, имевшего сотню жен. Марья не преминула с гордостью сказать, что ее дед Григорий Желябужский пленил Кучумово семейство. Старый кормщик пренебрежительно отмахнулся:

– Не выдумывай, боярышня, чего не ведаешь доподлинно.

– Доподлинно ведаю! Бабушка рассказывала про дедушку. Ведь правда, бабушка? – обратилась Марья за помощью к бабушке Федоре.

Но Федора Желябужская что-то невнятно пробормотала, не желая вступать в спор. Казак посмеивался в седые усы:

– Не ведаю, какие басни Григорий Григорьевич рассказывал на Москве, токмо Кучумово семейство пленил письменный голова Андрей Воейков, который служил после твоего родича Василия Хлопова. Мне тоже довелось поучаствовать. Мы со стрельцами вышли на Обь-реку, выше Чат три днища, где на лугу на Ирмени был стан Кучума. Войско его побили, шесть татарских князей, десять мурз, пять аталыков, братии двои, внуков на бою убили. Взяли живыми пять царевичей, восемь царевен и восемь цариц.

– Токмо Кучум ушел! – насмешливо заметил Иван Желябужский, недовольный тем, что кормщик развенчал семейное предание об отце – победителе Кучума.

– Однако утек! – виновато вздохнул Дурыня. – И ведь не тот уж был царь, как во времена Ермака Тимофеевича. Одряхлел Кучум, ослеп, в седле не держался, а все-таки утек в лодке за Обь. Всю реку обыскали, на плотах по притокам плавали, но так и не нашли царя. Кучум бежал с немногими людьми к калмыкам, но те прогнали его, потому что царь, как последний конокрад, повадился угонять их скот. Ушел он в Ногайскую землю жить и кормиться нищетой, но ногаи помнили еще его отца и сказали Кучуму: «Вор ты славный, Маметкулеев сын. Отец твой много зла нам содеял, и ты тако же нам учинишь». Убиен был Кучум от ногаев, людей его похолопили, а кучумовичи, коих мы пленили на Ирменском лугу, ныне, слышно, в Москве.

Да, Дурыня правду сказал. Почти все сыновья и внуки Кучума жили в Москве. Царевич Мотла Кучумович и его братья считались выше честью, чем знатнейшие князья. Их старались ублажать поместьями и вотчинами и в прибавку положили денежный корм помесячно. Кучумовичей поженили на боярских дочках, за которыми были даны великие пожитки. Однако в Боярской думе царевичи не сидели и к обсуждению важных дел их не подпускали, так как имели от них опаску. Служба у них была почетная и нехлопотная. Как на праздники идет царь в церковь, они ведут его под руки, да на всякий день бывают пред царем на поклонении. Вот и все! Однако не все кучумовичи смирились с судьбой. Кое-кто предпочел голодную, но вольную жизнь.

– Бродячий царевич Искер приезжал в Москву поглядеть на государево жалованье, – припомнила бабушка. – Лет десять назад приезжал. Хотели мы его крестить и женить на нашей родственнице. Токмо он уехал доискиваться отцовского царства. Знать, не погляделось государево жалованье.

– Может, не жалованье, а невеста не приглянулась? – пошутил дядя Александр.

Между тем Петр Албычев разглядывал стрелу, пущенную в Марью.

– Татарская! – изрек он.

Оказалось, что коч тоже обстреляли из луков. Сравнив стрелы, Петр Албычев нахмурился. Стрелы, застрявшие в бортах коча, были вогульскими.

– На охоте они стреляют костяными стрелами с тупыми наконечниками, дабы не повредить шкурку пушного зверя. А эти наконечники железные, боевые с зазубринами, дабы нельзя было выдернуть. Стрелы для человека. Худо дело! Бродячий царевич склонил вогуличей к измене.

На борту дощаника состоялся военный совет, в котором приняли участие сын боярский, кормщик и братья Желябужские. Петр Албычев предложил не гоняться понапрасну за царевичем, который привел с собой всего пять или десять татар. С такими ничтожными силами Искерка ничего не добьется, если не замутит вогуличей. Надобно, не мешкая, исполчиться на вогуличей и привести их в смирение, пока измена не распространилась по другим волостям. Кормщик полностью поддержал сына боярского:

– Добро измыслил! По-казацки! Так и Ермак Тимофеевич поступал. Нам ждать не приходится, а надобно их упредить.

Узнав от сыновей о решении наказать вогуличей, бабушка Федора запротестовала, говоря, что не след ввязываться в стычки по пути в Тобольск.

– В Тобольске сидит воевода, то его дело пресекать измену. Нам бы плыть, не приставая к берегу, а не искать брани.

Но сыновья не послушались матери. Изнывавший от безделья Александр рвался в бой. Даже обычно осторожного Ивана охватило воодушевление. Он глядел на берег и бормотал под нос:

– Рекох Господь: «Явлю отступникам гнев ярости своей… Изблюю их из уст моих…»

Готовясь к бою, казаки осматривали свое вооружение, проверяли порох и пищали. Петр Албычев вручил пищаль Александру Желябужскому. Дядя гордо сказал, что не дворянское дело палить издали по супостату.

– Сойдусь с вогуличами, отделаю их ручным усечением. Они ростом мелкие и невоевиты. Я их десятерых иссеку, – говорил он, размахивая булатным клинком.

Петр Албычев резко оборвал его бахвальство:

– Не хвались, идучи на рать, а идучи срать! Может статься, ты и одолеешь вогулича в рукопашной, токмо до него еще надобно добраться. Пока добежишь, он тебя утыкает стрелами. Они с детства неразлучны с луком. Пятилетний ребенок стреляет лучше самого меткого русского. Не единожды стрельцы и казаки испытывали их детей и всякий раз бывали от них посрамлены. То малые дети, а уж про взрослых охотников и толковать нечего. Я своими очами видел на охоте, как вогулич, падая с оленя, успел натянуть тетиву и пронзить стрелой летевшего высоко в небе гуся. А в другой раз мы, усмиряя их мятеж, пробрались ночью в стойбище. Я замахнулся копьем, дабы поразить спящего вогулича, и поверь мне, хоть от моего удара даже зверь лесной не уйдет, токмо спящий вогулич проснулся и уклонился. Наше счастье, что их мало и не ведают они огненного боя. А будь они многочисленнее и имей они пищали, то не они бы нам, а мы бы им платили ясак. Возьми-ка пищаль и не дури со своим длинным ножичком.

Старый кормщик собирался в поход вместе с казаками. Петр Албычев остановил его:

– Дед, ты еще не навоевался?

– Хочу вспомнить ермаковское время…

– Сам рассуди, ежели татары и вогуличи нас побьют до смерти, кто баб довезет до Тобольска? Опричь тебя, некому.

– Однако так, – вздохнул Дурыня, нехотя откладывая пищаль.

Ранним утром следующего дня суда скрытно подошли к берегу и высадили казаков во главе с Петром Албычевым. Несколько человек вместе с кормщиком и Иваном Желябужским остались на дощаниках, готовые отплыть в случае неудачи. Потянулись часы тягостного ожидания. Сквозь утренний туман послышались приглушенные выстрелы. Бабушка начала быстро-быстро креститься, вознося молитвы за сына. Потом выстрелы стихли, и до полудня не было никаких известий. Наконец на берегу появился один из казаков и крикнул, что вогульский юрт взят с боем. Перебравшись на дощаник, гонец выложил подробности. Казаки подкрались к вогульским чумам почти бесшумно, но в последнюю минуту собаки на стойбище подняли лай. Царевич Искерка с татарами успел вскочить на коней и ускакать. Мужчины-вогуличи тоже скрылись и хоронятся на расстоянии выстрела из пищали. Далеко не уйдут, поелику в чумах остались их бабы, дети и пожитки.

– Не ранен ли мой сынок? – с тревогой расспрашивала Федора.

Оказалось, никто из нападавших не получил даже царапины. Вогуличи почти не стреляли из луков.

– Не хотят они воевать за Искерку, – ухмыльнулся кормщик. – Их старики помнят, что при царе Кучуме им несладко жилось. Томил их царь тяжким ясаком и в бусурманскую веру норовил обратить.

– Выходит, не совсем они пропащие, раз от бусурманства отрекаются. Надо их скорее крестить, – рассудил дядя.

– Не хотят они святого крещения. И в Магометову веру не желают. А хотят они кланяться своим болванам в лесных трущобах, как их отцы и деды кланялись. Ну а паче всего они хотят, дабы оставили их в покое и не брали с них ясак белкой и соболями. Однако то дело невозможное и ни при каком царе тому не бывать, – убежденно сказал кормщик.

К вечеру вернулись все участники похода с вестью, что вогуличи покорились и сейчас явятся приносить шерть – торжественную клятву быть под государевой рукой прямо и неизменно. Дядя Александр позвал брата посмотреть обряд шертования. Женщинам на всякий случай велели оставаться на дощанике, только подогнали его ближе к берегу, чтобы удобнее было наблюдать. Вскоре на берег высыпали вогуличи – человек тридцать, почти неразличимых по возрасту и полу. Все они были безбородыми и носили одинакового покроя одежду – совик, или гусь, пошитый из оленьих шкур мехом наружу. Под гусем носили малицу, тоже из оленьего меха, только шерстью внутрь. Вогуличи мягко ступали по земле маленькими ногами, обутыми в меховые сапоги, или, лучше сказать, чулки, расшитые бисером. Кисти их рук были покрыты татуировкой, на шее болтались костяные бусы, черные косы перехвачены кожаными ремешками.

Вогуличи быстро поставили на берегу легкие чумы, крытые вываренной берестой. Петр Албычев бойко переговаривался с ними на вогульском наречии. По его приказу они врыли в землю еловый столб и расстелили под ним медвежью шкуру. Кормщик, внимательно следивший за приготовлением к шертованию, пояснил, что вогуличи почитают медведя:

– Верят, яко по убиению от их рук ведмедь не будет почтен, то за свое убиение отомстит. Петр мудростно измыслил, что велел постелить медведю, ибо вогуличи клянутся ведмедем зело с опаской и ту клятву пострашатся нарушить.

Между тем приготовления к обряду завершались. Казаки скрепили крест из двух жердей и водрузили его на вершину столба. Один из вогуличей, ловко орудуя костяной иглой, сшил из бересты жабу, покровителя юрта. Берестяную жабу подвесили к подножью столба. Кормщик крикнул:

– Клинок не забудьте. По казацкому обычаю. Как Ермак Тимофеевич шерть принимал.

Петр Албычев попросил у дяди Александра кинжал и воткнул его в еловый столб под крестом. Но чего-то еще не хватало. Сын боярский спросил женщин:

– Не найдется ли у вас золотишка?

На дощанике замялись. Бабушка Федора давно пожертвовала обители свою золотую кузню. Марья бросила золотые украшения, уходя из Кремля. Только на тетке было надето множество колечек, подвесок и обручей, но она берегла свое золото как Кощей Бессмертный. Марья была уверена, что она пожалеет, но тетка сняла с запястья тяжелый золотой обруч и кинула его сыну боярскому. Петр положил обруч в деревянную чашку и сказал кормщику:

– Дед, доставай бочонок, не скупись!

Старый кормщик оторопел:

– Какой бочонок?

– Будто не ведаешь, старый?

– Вино велено беречь на вогульские расходы. Потчевать вогуличей, когда они ясак принесут.

– А сейчас что? Вогуличей будем угощать, дабы шерть обмыть! Доставай скорей, а то силой возьму!

Кормщик покорился, недовольно бурча под нос. Из-под досок появился маленький бочонок, встреченный криками радости. Казаки перемигивались в предвкушении выпивки. Вогуличи тоже улыбались, радуясь редкой возможности отведать огненной воды, к которой их пристрастили сборщики ясака.

Началось шертование. Вогуличи трижды огибали столб, кланялись кресту и берестяной жабе, проходили под булатным клинком и что-то выкрикивали на своем наречии. Марья поняла, что под кинжалом, сработанным дамасскими ремесленниками, тобольские вогуличи присягают на верность государю всея Руси. После хождения вокруг столба Петр Албычев подносил к устам вогуличей деревянную чашу, на дне которой лежал золотой обруч, давал отпить зелена вина и приговаривал:

– Кто изменит, а ты, золото, чуй!

Потом пили с золота и без золота. Пили шертованные вогуличи и их женки. Детям тоже дали глотнуть огненной водицы. Казаки отхлебывали прямо из бочонка и, утирая усы, горланили песни. Петр Албычев пил вино, окруженный хихикающими вогульскими женками и девками.

– Фу, неумытые рожи! – ревниво цедила тетка, не спускавшая глаз с сына боярского.

Вогулкам действительно не помешала бы баня. Но изголодавшихся мужчин не останавливали их закопченные лица и испачканные руки. Александр Желябужский гоголем прохаживался мимо девок, теребивших Петра Албычева. Сын боярский похохатывал:

– Что, Алексашка? Любы тебе вогульские девки? Хочешь, женим? В Сибири многие живут с татарскими, вогульскими и остяцкими некрещеными женками.

Александр покосился в сторону дощаника, представил, как обрадует мать некрещеной невесткой, и вздохнул. Подвыпивший вогулич подвел к Петру свою жену и что-то горячо толковал, показывая связку беличьих хвостов.

– Чего ему надобно? – спросил Александр Желябужский.

– Говорит, что я богатырь, – со смехом отвечал Петр. – Хочет иметь таких же детей и предлагает на ночь свою женку. Дюжину белок сулит, ежели я с ней возлягу, а ежели она потом понесет, обещает прислать в Тобольск пару соболей.

Марья ушла под навес дощаника, прилегла около бабушки. Казалось бы, какое ей дело до немытых девок, которых тискал сын боярский, но отчего-то накатила жуткая досада. Она заткнула уши, чтобы не слышать шум гулянки. На берегу долго горланили русские песни, что-то заунывное пели вогуличи, взвизгивали их женки и девки, плясали казаки. Постепенно шум стих. Раздавался только богатырский храп спящих вповалку людей.

Если бы бродячий царевич Искер унаследовал отцовское коварство, он с несколькими татарами подкрался бы к спящим и перебил бы их, как когда-то Кучум перебил стан Ермака. Но Кучумы родятся редко, а на его детях природа знатно отдохнула. И уж если коварный Кучум не устоял перед казацкою силою, то его детям и внукам было суждено либо водить под руки русского царя по Кремлю, либо бродить по лесным трущобам.

На следующее утро коч и дощаники отплыли от вогульских чумов. Надо было торопиться. По Тоболу уже пошла ледяная шуга, со дня на день река грозила встать. К счастью, дальний путь подходил к концу. И вот наступило хмурое утро, когда Тобол внезапно раздался вширь, влившись в Иртыш.

– Доплыли, слава Господу! – перекрестился Дурыня. – Вот и Тобольский острог!

Глава 3

Тобольский острог

Тобольск, стольный град Сибири, стоял на плоском холме, который на тридцать сажень возвышался над Тоболом и Иртышом. Холм имел три мыса, у одного из которых – Чувашского – была одержана решающая победа над Кучумом. Под горой теснился посад из сотни русских изб и татарских юрт. Посад населяли казаки, татары, литва, немцы, а также непременные обитатели всех сибирских городов – бухарцы. Впрочем, в Тобольске можно было встретить кого угодно. Первым, кто вышел на берег Тобола поприветствовать дощаник со ссыльными, был худой голенастый человек в дырявом плаще и в шляпе с поредевшим плюмажем. Он отвесил галантный поклон, смахнув шляпой сор с речной гальки и весело крикнул «мерси боку», когда кормщик кинул ему полушку. По словам кормщика, галантный кавалер был францужином, каким-то ветром занесенным в Сибирь.

Плоскую гору, господствовавшую над посадом, рассекал глубокий лог, который старожилы называли взвозом. Казалось, какой-то сказочный богатырь взрезал пышный каравай и вынул из него узкий ломоть. По крутому взвозу ссыльные побрели к острогу. Подниматься по глинистой тропе было скользко. Оставалось только восхищаться неустрашимостью казаков Ермака, которые карабкались на Чувашский мыс под градом стрел и уворачивались от чугунных пушек, сброшенных на них татарами. По левую сторону взвоза виднелись развалины старого острога, срубленного из лодейного леса по приказу письменного головы Данилы Чулкова, первого тобольского воеводы. Старый острог был мал, выстроен наспех в виде носа из разобранных на доски стругов. Позже острог перенесли на правую сторону взвоза. Новый острог был обнесен высоким оплотом из тысячи заостренных бревен, а по углам стояли дозорные башни, с которых открывался вид на Княжий луг в излучине Иртыша.

Снизу острог казался сказочным градом Китежем, но наверху не оказалось ничего сказочного. Деревянная Троицкая церковь, воеводские хоромы, съезжая изба с застенком, несколько хозяйственных построек. В съезжей избе хранилось нечто любопытное. На второй день пребывания опальных в остроге бабушка Федора встретила старого знакомого.

– Степан, ты, что ли? – окликнула она пожилого стрельца, пересекавшего двор острога.

– Признала, боярыня? – снял шапку стрелец. – Не ждал, что снова увижу тебя.

– Сама не гадала, что вернусь на старости лет в Сибирь. Знать, так Господу было угодно. А ты, как погляжу, все здесь?

– Мне, матушка, куковать в Сибири до самой смерти. Как сослали при царе Борисе, так и живу. Обвыкся ужо. И внучка твоя пообвыкнется. Здесь, почитай, все ссыльные, – и живые души, и неодушевленные! Показать твоей внучке колокол?

– Покажи. Пусть подивится.

Стрелец повел их к съезжей избе. По дороге бабушка шепнула, что стрелец – сын Никитки Качалова, причастного к гибели царевича Дмитрия. Стрелец провел их в сени. На земляном полу стоял корноухий колокол с витиеватой надписью «Первоссыльный неодушевленный». Четверть века назад колокол висел на колокольне Спасского собора в Угличе, куда ухищрениями Бориса Годунова был сослан царевич Дмитрий. Мальчик считался незаконнорожденным, так как был от последнего, седьмого по счету брака царя Ивана Грозного с дворянкой Марьей Нагой, а церковь признавала только три брака. Зато нравом царевич пошел в отца. Зимой велел мальчишкам слепить на дворе снежных баб, обрядил их в шубы, назвал именами великих бояр и посносил им головы деревянной сабелькой, приговаривая, что, когда станет взрослым, велит казнить всех своих врагов. Услышав об этом, бояре ахнули и сразу же припомнили, что Иван Васильевич, будучи юным отроком, развлекался сбрасыванием щенят и котят с островерхих кремлевских теремов, а когда вошел в возраст, начал человецев уроняти. В Кремле со страхом шептались, что подрастает второй Иоанн Грозный.

Но в погожий майский день, пятнадцатого дня, царевича Дмитрия нашли на дворе с перерезанным горлом. Обезумевшая от горя мать велела ударить в набат, оповещая угличан о свершившемся злодействе. Собралась толпа народа, пред которым мать обличила убийц – дьяка Битяговского и Качалова, приставленных Годуновым к царевичу. Разъяренная толпа побила до смерти годуновских приспешников. Из Москвы прислали князя Василия Шуйского, тогда еще боярина, который должен был произвести розыск о гибели царевича. Шуйский повел дело так, будто смерть царевича Дмитрия приключилась по воле Божьей. Царевич-де играл в тычку ножичком, а как прихватила его падучая болезнь, коей он с детства маялся, бросило его оземь, било долго и ножиком покололся в горло. Угличане вышли виноваты в том, что учинили бунт и расправились с царскими слугами. Виновных били кнутом на площади, отсекали им уши, а слишком говорливым, усомнившимся в смерти царевича от падучей болезни, урезали языки. По обычаю был наказан набатный колокол. Его сбросили с колокольни, дали двенадцать ударов кнутом, вырвали язык и отсекли одно ухо. Под великий плач и стенания сотни угличан отправили в ссылку в Сибирь. Повезли и корноухий колокол. Сделали на нем надпись и заперли в приказной избе.

– Поделом наказан! – сказал стрелец, показывавший первоссыльного. – По сему набату угличане учинили озорство и побили безвинных батюшку и дядю. Осиротили меня.

Выйдя из съезжей избы, Марья призадумалась. Угличан обвинили в бунте, а доверенных людей Годунова, приставленных смотреть за царевичем Дмитрием, признали невинно пострадавшими от неистовства толпы. Почему же Борис Годунов сослал в Тобольск сына своего верного слуги? Наверное, чтобы спрятать концы в воду. Исполнители его воли погибли на месте, а их родню на всякий случай сослали подальше.

Марья вскоре убедилась, что первоссыльный неодушевленный открыл дорогу множеству ссыльных. Из них была набрана половина служилых людей Тобольска. Даже тобольский воевода, начальствующий над всей Сибирской землей, находился здесь в почетной ссылке. Боярин князь Иван Семенович Куракин был поставлен воеводой недавно. Прежде того бояр в Тобольске не бывало, да и боярина Куракина в такую даль отправили неспроста. Когда-то он сам покушался занять престол и плел заговоры вместе со своими сообщниками Василием Шуйским и Василием Голицыным. Трое бояр положили между собой прежде всего сбросить Лжедмитрия, а потом уж решить, кому из них венчаться шапкой Мономаха. Царем стал Шуйский, а когда самого Шуйского свергли, князь Куракин встал за польского королевича Владислава Жигимонтовича. Многие бояре хотели королевича, наказали же одного князя. Возможно, не в королевиче было дело, а в том, что князь Куракин сам хватался за царский венец.

Теперь он пытался загладить свою вину верной службой государю Михаилу Федоровичу. Опальную невесту он встретил настороженно. Ни о чем не расспрашивал, лишь обмолвился, что знает ее дядю Гаврилу Хлопова, служившего с ним в товарищах во Владимирском судном приказе.

– Востер умом и боек, но запальчив сверх меры, – неодобрительно покачал головой воевода.

Марья не могла не согласиться с отзывом князя. Верно, запальчив дядя! Поссорился с Михаилом Салтыковым и навлек опалу на всех. Впрочем, Марья редко видела воеводу. Он сидел в съезжей избе вместе с дьяками Иваном Булыгиным и Богданом Губиным и вершил дела, так запутанные предшественниками, что в них не разобрался бы премудрый царь Соломон во всей славе своей. Отчаявшись понять, где украдено, князь таскал за бороду подьячего Гришку Чаплина по прозвищу Несмеян, бил его по щекам, а тот только угрюмо молчал, покорно снося княжеские побои. Чаплин повидал на своем веку многих воевод – князя Голицына, князя Троекурова, князя Буйносова-Ростовского и прочих рюриковичей и гедеминовичей. Подьячий знал, что боярин Куракин побудет в Сибири два-три года и вернется на Русь, а он, Несмеян Чаплин, останется на своем теплом прикормленном месте.

Еще одной головной болью тобольского воеводы был царев кабак. В Тобольске и Верхотурье кабаки устроили для государевой прибыли, однако сибирские воеводы доносили, что от кабаков больше вреда, чем пользы. Воевода уже отписал в приказ, что тобольские служилые и всякие жилецкие люди начали на кабаке пить беспрестанно, а иные и пропились. Из приказа ответили, что кабак заведен давно, еще до московского разоренья, и быть ему непременно по-прежнему. Воеводу укоряли, что вместо приискания прибыли для казны он и старое хочет разорить. Несмотря на гневную отповедь, князь Куракин твердо решил добиться закрытия кабака, в котором не только пропивались, но еще и проигрывались. Азартные игры были строжайше воспрещены, но в кабаке открыто играли в зернь. Много раз зерньщиков накрывали с поличным, пороли на съезжей, а игральные кости ломали и выбрасывали. Но дня не проходило, как в кабаке снова метали кости, спуская свое имущество и попадая в неоплатную кабалу.

Александр Желябужский мог подтвердить это на собственном печальном опыте. Он пошел в кабак вместе с сыном боярским Петром Албычевым. Приятели пили и угощали кабацких ярыжек, а когда стали хмельны, к ним подсели зерньщики и сманили испытать судьбу. Поначалу судьба улыбалась друзьям, кости ложились удачно, подзадоривая ставить на кон все больше и больше. А потом Петр как-то незаметно спустил деньги за отданную литовцу жену. Александр денег не имел и поставил на кон кинжал в ножнах, изукрашенных бирюзой. Метнул кости нетвердой рукой и только охнул, когда кинжал перекочевал к кабацким зерньщикам. Приятели понуро вышли из кабака, сын боярский божился, что они еще отыграются. Александр не слушал утешений, потрясенный мыслью, что в одночасье спустил в зернь подарок шаха Аббаса покойному брату.

Через месяц-другой воевода, немного разобравшись с неотложными делами, впервые пригласил ссыльных в свои палаты. Зима уже разгулялась вовсю, на дворе кружила метель. В избе, отведенной ссыльным, было холодно. Кусок льда, вставленный в окошко, не таял. Мерзли все, особенно бабушка Федора. В воеводских палатах можно было отогреться. Здесь было жарко натоплено, в окне – слюда, на столах – зажженные свечи.

Вечерние посиделки у воеводы стали постоянными благодаря индийским шахматам, которые принес дядя Иван. Игра в шахматы считалась азартной. Если за шахматной доской заставали служилых людей, то чинили им такое же наказание, как за игру в зернь. Но для своих гостей воевода делал исключение. Увидев шахматы, некогда принадлежавшие царю Ивану Грозному, воевода потерял дар речи, а когда вновь его обрел, сразу предложил продать диковинку или обменять на его собственные шахматы, пусть не столь изящные, зато вырезанные из бивня зверя мамонта. Иван Желябужский не поддавался, только любопытствовал, где резали фигуры из бивня и не видел кто живого мамонта?

Проигравшийся в зернь дядя Александр сидел на лавке у стены тише воды ниже травы, в отличие от старшего брата, который держался в воеводских палатах, словно у себя дома. Играя в шахматы с воеводой, Иван Желябужский расспрашивал о дивьих людях, обитающих у Лукоморья:

– Правду ли пишут в книгах, будто у Лукоморья живут самоеды по пуп мохнаты до долу, а от пупа вверх яко и прочии человеки. Вверху у них рты на темени, а коли едят, то крошат мясо али рыбу да кладут под колпак. И как почнут есть, движут плечами. А иные безголовы, а лицо зубасто имеют на груди, а ноги столь велики, что они могут ими покрываться.

Князь Куракин только руками разводил, слушая дядю:

– Врут много в книгах али пишут, не разобрав толком, что слышали. Самоядь обитает в тундре у Студеного моря. Ростом они невелики и плосковидны. Носы малы. Но резвы вельми и стрельцы скоры и горазды. Платье носят оленье и накрываются с головой от ветра и холода. Кто посмотрит издали с корабля на берег, тот решит, что у них лица на груди. Они всегда на лыжах, дабы не провалиться в глубокий снег, и с корабля может показаться, что у них великие ноги.

Дядя не унимался, выспрашивая все новые подробности о людях Лукоморья:

– Читал я, что самоеды умирают зимой на два месяца. Сядут где приспеет, а у них вода из носа изойдет и примерзнет к земли, как ледяной поток. Ежели его сопхнут с места, он умрет. А не сопхнут и оставят лежать примерзшим, он оживает, когда солнце на лето вернется. Тако на всякий год оживают и умирают.

Воевода, обдумывая очередной ход, рассеянно отвечал:

– Зимой их чумы заносит снегом по крышу. Вьюги у Студеного моря тянутся многими неделями. Самоеды пережидают непогоду, накрывшись шкурами, и обогреваются плошками, в коих тлеет рыбий жир. Часто мрут от голода и холода, и тогда целые стойбища находят застывшими и заиндевевшими. Но никто из них уже не воскреснет, как Лазарь, пихай его с места или оставляй лежать.

За игрой в шахматы воевода рассказывал дяде Ивану, что в трех днях пути от Тобольска начинаются земли остяков, простирающиеся до Студеного моря. В низовьях Оби остяки соседствуют с самоядью, точнее, беспрестанно с ней воюют за рыбные места. Самоядь суть не единый народ, их девять племен и родов, говорят на разных языках, но образ жизни имеют схожий. Часть самоедов шертована и обещалась быть в повиновении. Но в тундре изрядно воровской самояди, которая не покорилась и живет своевольно. Воровская самоядь часто нападает на кочи, выброшенные на берег, сечет до смерти или уводит в рабство промышленных людей. Впрочем, шертованная самоядь тоже не упускает случая ограбить кочи и ладьи, потерпевшие крушение.

Князь Куракин также поведал о землях, лежащих встреч солнцу. Тобольскому воеводе подчинялись Тюмень, Сургут, Мангазея, Нарымский, Томский и Кетский остроги. Восточнее Томского и Кецкого острога русские вышли на могучий Енисей. На самом Енисее острогов еще не было, но уже имелись зимовья промышленников. Так повелось, что первопроходцами неведомых земель были вольные промышленные люди. Никто не давал им указа приискивать новую землицу, никто не платил им жалованья и не награждал за службу. Они шли, влекомые страстью к наживе и тягой к вольной жизни. И только когда они проведывали пути и налаживали менную торговлю, по их следам приходили государевы служилые люди, ставили острог и начинали собирать ясак с окрестных племен.

По Енисею жили тунгусы, люди оленные. Среди промышленников ходили слухи, что если идти еще дальше навстречу солнцу через тунгусскую землицу, то можно добраться до великой реки Лены, населенной множеством якут. Грамоты и веры у них нет, зато скота великое множество. Но до неведомой Лены и якутов было еще далеко, а прежде предстояло покорить свирепых тунгусов. В прошлом году несколько тунгусских родов ложно изъявили готовность принести шерть, но когда к ним явились сборщики ясака, они отреклись от своего обещания и отняли у сборщиков все, что при них было. Промышленники жаловались, что тунгусы обсадили их по зимовьям и на промыслы не пускают. Русских мало, а тунгусы бродят скопом и похваляются побить русских до последнего человека и называют урочища и реки своими. Не видя защиты от инородцев, многие промышленники разбрелись с промыслов на Русь.

Пора было готовить поход в тунгусские земли, но Куракин еще не решил, кому он поручит казачий отряд. Хвалили Петра Албычева, который привез опальную царицу, но про него было ведомо, что сын боярский строптив и своеволен. Поэтому воевода пребывал в сомнении. Имелось одно обстоятельство, понуждавшее медлить с походом. До Енисея можно было добраться волоком с верховий реки Кеть, на которой стоял острог. Однако кецкий воевода Чеботай Челищев доносил, что путь преграждают непроходимые пороги. Челищев не подозревал, что недоверчивый князь Куракин втайне от него послал из Тобольска двух служилых людей и одного промышленника, наказав им обстоятельно описать все удобства и неудобства дороги до земли тунгусов. Разведчики донесли, что дорога действительна трудна, но пороги можно пройти в крытых лодках, которые употребляют зыряне.

Князя Куракина удивлял ничтожный ясак, который Чеботай Челищев собирал на Енисее. В прошлом году было прислано два сорока худых соболишек, в этом году собрали всего пятьдесят недособолей, добытых летом и не имевших полного волоса. Между тем лазутчики доносили, что тайга вдоль Енисея богата зверем. Тунгусы даже подбивают соболиными шкурками свои лыжи, дабы они не скользили при подъеме в гору. Как при таком изобилии можно было довольствоваться недособолями? Кецкий воевода отговаривался, что у него недостаточно казаков, чтобы навести страх на тунгусов. Однако Куракин думал, что дело не в нехватке служилых людей. Он подозревал, что воевода вошел в стачку с тунгусами, дабы обирать меха в свою пользу.

Князь направил извет в Москву. Неожиданно быстро пришел указ учинить строгий розыск об измене кецкого воеводы, а для розыска был прислан подьячий Маттин, утверждавший, что он сын дворянина Сукина. Марья вздрогнула, увидев его во дворе острога. Вспомнилась последняя встреча, когда подьячий шепнул бабушке о смерти Марины Мнишек. Подьячий поклонился ссыльной невесте и юркнул в съезжую избу. При князе Куракине он не посмел называть себя Сукиным сыном, да воевода бы и не позволил ничтожному приказному доискиваться родства со столь славным дворянским родом. Впрочем, подьячий хоть и держался униженно, но дал понять воеводе, что от него многое зависит. Шурша столбцами отписок, он с пристрастием вопрошал:

– Воевода Кецкого острога Чеботай Челищев бил челом князю Трубецкому и атаману Заруцкому на мангазейских казаков, что они построили зимовье в его землях и обирают ясак.

– Когда сие было? – удивился воевода. – Ивашка Заруцкий давно подох на коле, одни косточки остались от воровского атамана.

– Косточки косточками, а бумага бумагой. А против той бумаги мангазейцы прислали челобитную от остяков, чтобы давать им ясак в Мангазею. И на ту челобитную им был послан указ королевича Владислава Жигимонтовича, дабы воеводы в Мангазее и в Кецком остроге сами порешили, кому с каких земель обирать ясак.

– Они до сих пор спорят. Приезжают сборщики из Кецкого острога и собирают ясак. Потом приезжают из Мангазеи и тоже взыскивают неуклонно. И сие они в безделицу измыслили, потому как нахрапом много не возьмешь. Народ там кочевой. Уйдет от насильства, где его потом сыщешь?

– Воевода Кецкого острога отписал, что по указу королевича Владислава Жигимонтовича ясак велено собирать ему, а мангазейцам до тех земель дела нет.

– Челищев совсем оборзел! Шлет в казну недособолей и как будто не ведает, что ныне на престоле государь Михаил Федорович.

– Знать, воевода присягал королевичу, – ядовито заметил подьячий.

– Многие присягали, время такое было, – отвечал Куракин, недобро сверля глазами дерзкого приказного.

Князь заподозрил неладное. Отпустив подьячего, вызвал Несмеяна Чаплина. На сей раз его за бороду не таскали, напротив, воевода был милостив и в конце разговора отпер денежный сундук и зазвенел серебром. Иван Желябужский, ставший своим человеком у воеводы, частично был посвящен в замыслы князя. Поздно вечером Марья услышала, как дядя вошел в переднюю комнату и растолкал брата, спавшего на лавке:

– Алексашка, проснись! Есть разговор.

– Чаво тебе?

– Видел старого подьячего? Он ведь в Посольском приказе служит. Помнишь, покойный брат рассказывал, что он доносил на него, когда они с посольством ездили.

– Гнида!.. Они все затейные изветчики в Посольском, – зевнул Александр.

– Ты проснись и подумай дурьей башкой. Зачем сюда прислали посольского? До какой границы отселе доскачешь? Неужто в Посольском будут разбирать спор о том, кто два раза ясак обирает. Князь-воевода велел Чаплину дознаться, по какому делу посольский приехал. Несмеян сводил московского гостя в кабак.

– В кабак? – сразу оживился дядя Александр. – С Чаплиным пили? Однако Несмеяна никто не перепьет.

– Несмеян сам не пил, только подливал и слушал, как подьячий нес несообразно про Евтинию Салтычиху и про ту, чье имя не смею назвать. Говорил пьяным обычаем, будто вхож к ним и они ему якобы всякие тайные дела доверяют. А какие дела – того даже спьяну не открыл, как Несмеян ни старался ему наливать. Когда он упился вконец, Несмеян отнес его на двор, ну и обыскал его вещи. И нашел тайное, зашитое в платье.

– Что?

– Ядовитые коренья, истертые в порошок. Князь-воевода имеет подозрение, что замыслено отравить государыню. Токмо он, князь-воевода, не хочет быть в ответе, ежели с государыней худое случится.

– Отравить племянницу! – Было слышно, как дядя Александр вскочил с лавки. – Я сейчас ему башку сверну!

– Тихо, тихо! Без тебя, костолома, обойдутся! У князя-воеводы ума палата! Подьячий думает, что будет вести розыск из Тобольска. Ага! Князь-воевода надумал послать его в Кецкий острог дознаться, отчего убыток меховой казне? По всему выходит, что у Чеботая такие дела с тунгусишками, что с розыска о недособолях навряд ли кто-нибудь живым воротится. Случайно перевернется лодка на порогах, и поминай как звали! Князь-воевода говорит, что скоро учинится замирение с ляхами и приедет из польского плена митрополит Филарет, отец великого государя.

– Что с того? – недоуменно отозвался дядя Александр.

– Великой старице Марфе и ее сестрице не будет полной воли при государевом отце. Но то дело нескорое, а ты бы, Алексашка, по совету князя-воеводы взял бы государыню племянницу и мою жену и съездил бы от греха подальше в Верходемянскую волость навстречу кодской княгине Анне. Это в трех днях езды от Тобольского острога. Князь-воевода уже приказал приготовить для вас оленей и нарядил казаков для охраны. Найдешь там своего приятеля Петруху. Он ясак собирает.

– Петруха на ясак уехал? То-то я его уже неделю не видел. Свидимся, поохотимся! – обрадовался Александр.

– Пока ездите, князь-воевода подготовит московского гостя для похода. Возьмут его под белы рученьки и отправят потолковать с Чеботаем и его подручными тунгусишками.

Бабушка Федора поначалу и слышать не желала о том, чтобы отпустить внучку. И только когда Иван намекнул матери об опасности, нависшей над Марьей, бабушка уступила и даже начала торопить с поездкой. В день отъезда погода выдалась как на заказ. День был безветренным, плотный наст на Иртыше сиял под ярким солнцем, легкий морозец румянил щеки.

На льду реки стояли олени, пригнанные накануне. Марья подошла к одному из оленей, запряженному в нарты, погладила его по заиндевевшей морде, а он в ответ лизнул ее руку своим шершавым языком. Смешил дядя Александр, пытавшийся оседлать оленя. Рогатый зверь сгибался под тяжестью дяди и упрямо ложился на снег. Казаки втихую посмеивались над дворянином, потом один из них сжалился и крикнул дяде, что олень не лошадь – надо садиться не на слабую спину, а на крепкую шею. Дядя послушно пересел, и олень двинулся вперед. Но все равно дядя ехал верхом неуверенно, а когда забывал, что он не на коне и опускал ноги, то зарывался ими в снег.

Марья сидела на нартах, покрытых шкурами. Олени легко неслись по насту, позвякивая колокольчиками, подвешенными к шее. Рядом бежал остяк, правивший нартами, и время от времени покрикивал на оленя. Остяков она еще не видела и прежде всего поразилась их платью, пошитому из кожаных лоскутов. Кожа была тонкой и облегала остяка, как чешуя рыбу. На остановке она спросила одного из казаков, из чего пошито остяцкое платье, и с удивлением услышала, что из рыбьей кожи.

– Наипаче с налима, – пояснил казак, – такоже с осетра и стерляди одереша кожу и шьют их рыбьими жилами. Кожаны и чулки себе утворяют. Богатые шьют сапоги из оленьей кожи, а бедный человек и зимнюю лютость претерпевает в рыбьем кожане. Они привычные, государыня. Он бежит за нартами и тем согревается.

Марье показали Старую Сибирь, находившуюся верстах в двенадцати от Тобольского острога. Как она ни вглядывалась в заснеженный холм, не увидела и признака Кучумовой столицы. Только под горой горбились сугробы на сгнивших ермаковских стругах. По Иртышу были устроены ямские дворы, представлявшие собой одинокие юрты из врытых в землю бревен. Не было ни конюшен, ни сенников. Оленей распрягали и пускали кормиться на берег. Они ходили всю ночь и острыми копытами выкапывали мох из-под снега.

– Ловко! – восхищался дядя. – Олень сам кормится. А все-таки слаб рогатый зверь против коня. Надобно устроить сенники на ямах и коней завести. Луга тут, должно быть, отменные!

Казаки соглашались, что кони по здешним местам были бы сподручнее. Олень хорош для тундры, а здесь ему мало корма. В поисках мха олени разбредались далеко-далеко. Утром их искали по звону колокольчиков и иной раз не могли собрать до обеда. Получалось, что езды на оленях было всего несколько часов.

– Кони сподручнее, и луга добрые. Только косить некому, – вздыхали казаки.

С Иртыша свернули на речку Демьянку, пробивавшуюся через дремучий лес. По берегам стояли заснеженные деревья, как молчаливые часовые, охранявшие путь в белое царство. Когда-то эти места принадлежали большому сборному князцу Нимньюяну, или Демьяну, чей род угас. По казацким преданиям, Ермак Тимофеевич послал в эти края отряд над началом пятидесятника Богдана Брязги. На легких стругах они добрались до града, который был велми крепок, и в сборе там съехалось воевать до двух тысяч остяков, вогуличей и татар. Три дня казаки не могли взять крепость и уже думали возвращаться восвояси. Однако Демьянова рать дрогнула раньше. Лазутчик-чувашин донес, что остяки и вогуличи молились литому из золота божеству, которого называли Христом и русским Богом. Литой Бог сидел в чаше с водой, а кругом горел жир и курилась сера аки в аду. Вогуличи и остяки ворожили, и у них выходило, что лучше сдаться живыми, – на том и порешили.

На небольшой поляне на берегу Демьянки стояло зимовье – приземистая избушка, едва различимая под огромным сугробом снега на крыше. Зимовье было обитаемым, из заволоков тянуло дымком, запах которого разносился далеко по речке.

– Однако Петр засел с аманатами, – высказал предположение один из казаков.

– Петруха здесь? – обрадованно вскричал дядя Александр и, ударив ногами по мохнатым оленьим бокам, рванул через глубокий снег к зимовью.

– Эй, поопасайся! – раздались вслед ему встревоженные выкрики казаков.

Тишину зимнего леса разорвал оглушительный выстрел пищали. Дядя кубарем слетел с оленя и крикнул из сугроба:

– Петруха, окстись! Свои!

– Алексашка? Ты? – неуверенно спросили из зимовья.

– Пошто товарища чуть не застрелил?

Дверь избушки приоткрылась, на пороге возник сын боярский Петр Албычев с дымящейся пищалью в руках. Увидев Александра, он опустил пищаль и в сердцах сказал:

– Благодари Господа, что я стрелял для острастки по снегу. Увидел человека на олене, подумал, что остяк, и решил пугнуть. Однако, Алексашка, помни сибирский обычай – не суйся дуриком к аманатской избе.

В избушке стояла такая нестерпимая вонь, что Марья зажала рукою нос. Тухлый запах исходил от рыбы, которой были наполнены туеса из березовой коры. Впрочем, запах нисколько не мешал ни сборщикам ясака, ни их аманатам – трем плененным остякам, сидевшим в углу избы. Один из остяков ел тухлое месиво, громко чавкая и отрыгивая. Его правая рука была покалечена, он загребал еду грязной левой рукой и жмурился от наслажденья. Он единственный был в одежде из потертой и дырявой налимьей кожи. Двое других аманатов носили меховое платье.

Петр Албычев пояснял Александру Желябужскому:

– Однако в глухих трущобах ясака без аманатов не собрать. Обычай известный. Имаешь лучших из инородцев в заложники, запираешься с ними и ждешь, пока за них дадут выкуп. Однако ухо надо держать востро. Когда ясак принесут, из зимовья выходить нельзя. Меха принимают через бойницы с великой опаской, чтобы копьем не проткнули или стрелой не пронзили. За аманатами в избе тоже глаз да глаз. Сидишь с ними взаперти многими днями, а то и неделями, они притворяются спящими, и тебя в сон клонит. Сколько наших перебили сонными! В таком разе, ежели нет мочи бодрствовать, надо наложить на заложников-аманатов путы, дабы худого над тобой не промыслили. Остяки объясачены давным-давно. Взяты в число, их по всей волости всего тринадцать человек, и ясак они сами давали без аманатства. Но сейчас год голодный, они заартачились. Плачутся, что соболиного промысла у них нет, была в лесах белка и они, сироты, ее ловили и белкой государев ясак выплачивали, а в этом году белка сошла неведомо куда. Пришлось взять аманатов, и то двух лучших взяли, а третьего калеку. – Сын боярский кивнул на чавкающего остяка. – Сидим с ними и еды их любимой припасли. Надеюсь, скоро их выкупят.

Надежды сына боярского оправдались. Около зимовья появились несколько остяков. Они издали перекрикивались с Петром Албычевым, потом один из них получил разрешение подойти к аманатской избе. Сын боярский высунул из узкой бойницы рогатину, остяк положил на нее связку мехов. Албычев втащил меха в избу, осмотрел их и остался недоволен. Он крикнул что-то грозное и выкинул меха наружу. Остяк подобрал связку и молча скрылся.

– Бойко ты болтаешь по-остяцки, – заметил дядя Александр.

– Так мы ж с Пелыма, там полно остяков. Схож их язык с речью вогуличей. Те и другие называют себя манси, сиречь люди. А вот у самоедов иное наречие, мне неведомое. И по-тунгусски ни слова не знаю. Однако освою их язык, как пойдем в поход.

– Жаль, не отпустит меня с вами воевода, – загрустил Александр.

– Такая уж твоя доля! А мы погуляем на славу или головы сложим. Уж как обернется! Однако не пойму, зачем князь-воевода прислал тебя с государыней и ее теткой?

– Велел ждать княгиню Анну. Она приведет остяцкую рать для тунгусского похода.

– Я должен ее встретить и рать осмотреть. Однако княгиня замешкалась. Поедем ей навстречу? Что нам париться в аманатской избе! Ясак принесут не сегодня, так завтра.

Действительно, ясак принесли через несколько часов. Вновь появился остяк и после недолгих переговоров боязливо приблизился к аманатской избе. На рогатину были положены новые меха. На сей раз сын боярский остался доволен их качеством. Осторожно приоткрыв дверь и держа наготове пищаль, он крикнул аманатам, чтобы они выходили из избы. Двое заложников быстро выскользнули из избы и побежали к лесу. Третий остался сидеть в углу, чавкая гнилой рыбой.

– Пошто он не бежит? – спросил Александр.

– За него ясака не дали. И не дадут никогда. Он бедняк. Покалечила его рысь. Только обуза для родичей! Придется его так отпустить. Эй, пошел вон! – крикнул сын боярский.

Покалеченный остяк вжал голову в плечи и крепко обнял здоровой рукой туесок с рыбой.

– Ишь ты! Не хочет! – удивился Александр.

– Знамо, не хочет уходить. Ему любо сидеть в заложниках до лета. А что, милое дело! Тепло, и кормят от пуза!

– Такой тухлятиной! – передернулась Марья, едва сдерживая тошноту.

– Государыня, не суди по себе, – поклонился сын боярский. – Пропадают они этой зимой. Не истерпя голода, собак переели, а иные ясачные людишки своих женок и детей продали в холопы. Для них гнилая рыба великое лакомство. Однако не век же его кормить!

Албычев взял заложника за плечи, легко, как ребенка, оторвал его от земляного пола, поставил на порог избы и дал ему мощный пинок. Остяк пролетел несколько шагов и упал в сугроб, не выпустив из рук туесок с рыбой. Штаны из налимьей кожи лопнули по шву. Придя в себя, он поднялся и сделал попытку вернуться, но сын боярский был начеку и наставил на заложника пищаль. Только после этого остяк неохотно поплелся в лес, прихрамывая и что-то жалобно бормоча.

Утром Албычев уговорил ссыльных выехать из Верхнедемьянского зимовья навстречу княгине Анне. Дядя Иван недолго сопротивлялся, тетка глядела на молодцеватого сына боярского с нескрываемым обожанием и покорно со всем соглашалась, Марья тоже с радостью покинула вонючую аманатскую избу. Они рассчитывали встретить княгиню на следующий день, однако прошел день, миновал второй, но Иртыш был все таким же пустынным. На третий день пути от случайно повстречавшегося остяка они узнали, что княгиню ожидают в Белогорье. После долгого спора решили не возвращаться обратно, а ехать к Белогорью. Тут уж дядя помрачнел. Поездка затягивалась, что могло вызвать гнев князя-воеводы. Албычев успокаивал своего товарища, говоря, что задержка случилась не по их вине.

Всю дорогу сын боярский развлекал опальных рассказами об остяцких князцах, которые раньше были покорны Кучуму, а после его изгнания перешли под руку московских государей. Перейти-то перешли, но при всяком удобном случае норовят изменить. По этой причине им опасались полностью доверять. В окрестностях Сургута правил остяцкий князек Бардак с сыновьями. Бардаковы люди вместе с русскими участвовали в походах на нарымского князя Воню. Также Бардаку было поручено привести под государеву руку кунную и асицкую самоядь. Но он должен был посылать на подмогу своих людей, а самому ему ходить не велели, потому что Бардак не добре укрепился и была опаска, как бы он государевым людям подводу не сделал. И точно, совсем недавно Бардаковы сыновья Кинема и Суета заворовали и погромили государеву казну. Из Сургута против изменников были посланы подьячий Иван Афанасьев и новокрещен Иван Парабельский, которые сумели отбить казну.

– В пелымских вогуличах такая же шаткость великая и измена, как и в обских остяках, – объяснял Петр Албычев. – Когда на Москве началась смута, вогуличи начали толковать, чтобы, выпустоша пелымские города, идти на Пермь и на Русь. Но наш воевода Петр Исленев велел схватить зачинщиков человек с десять и повесить в Пелыме, остальных пороли кнутом. Это их вразумило, но только на время. Взять ту же княгиню Анну. Изменная стрела, а не баба!

Они проезжали островки против Самарской протоки, названной так по имени остяцкого князца Самара, который собрал на битву с русскими восемь подручных ему князцов. Но казакам удалось застать остяков врасплох, спящими без опасения в укрепленном Самарском городке. По остякам открыли огонь из пищалей и убили большого князя и его приближенных. Прочие в страхе разбежались. Марья смотрела на заснеженные холмы, поднимавшиеся над Иртышом. На вершине самого высокого холма белели валы заброшенного Самарского городка.

– Здесь надо поставить ям для ямской гоньбы, – поделился мыслью дядя Иван.

– Место неудобное, – заспорил Петр Албычев. – Самарские горы зело круты и неплодны, и на них болота и озера есть, и камень мелкий, и лес непотребной.

После гибели Самара большим князцом был поставлен кодский князец Алач, явившийся к казакам с изъявлением покорности. Ему наследовал князец Игичей, а после его смерти его вдова княгиня Анна. С ней они должны были вскоре повстречаться. Через три или четыре часа, проехав пятнадцать верст, отряд добрался до Белогорской горы. Поросшая кедрачом гора поднималась над плоским белым пространством двух скованных льдом рек.

– Здесь Иртыш пал в Обь и больше не зовется Иртышом, а только Обью. Ах вот почему остяки замешкались! Кланяются своим скверным истуканам! – крикнул Петр Албычев, указывая рукой на столбы белого дыма, поднимавшиеся из заснеженного леса к небу.

Кодские князьки были крещеными и даже выстроили в Кодском городке храм Живоначальной Троицы с приделом Николая Чудотворца и церковь во имя соловецких угодников. Но князцы были некрепки в православной вере. Священник доносил, что княжеское семейство к проклятым шайтанам мольбу прилагает и в скверное их требище в дар платье и лошадей дает. У кодских князцов имелся семейный истукан – некий Палтыш-болван, который почитался по всей остяцкой земле. Почетнее и сильнее Палтыш-болвана был только Белогорский шайтан. На крутом холме издавна было мольбище большое, куда на поклон шайтану съезжались остяки с низовий и верховий Оби. Здесь стояла древняя богиня, нагая, с сыном, на стуле сидящим. К ней стекались богатые дары. Остяки и вогулы приносили на мольбище часть своей добычи, а кто жалел и не давал дары, того богиня наказывала мучительной смертью.

– Панцирь Ермака Тимофеевича тоже отдали в приклад Белогорскому шайтану, – сказал Петр Албычев. – А потом, когда шайтана разбили, панцирь забрал князь Алач.

Шайтан был повержен при осаде остяками Обского городка. Во второе лето по смерти Ермака из Москвы был прислан полковой воевода Иван Мансуров с сотней ратных людей. Узнав о гибели атамана и увидев, что на берегу Иртыша татарского войска яко песка, воевода не стал испытывать судьбу и поплыл дальше до Оби. Здесь он заложил Обский городок и остался на зимовку. Но спокойно перезимовать не удалось. К острогу подступили шесть остяцких князьков со своей ратью. Бились целый день. К вечеру остяки отступили, а утром принесли одного из своих идолов. Поставив его под березу, остяки кланялись идолу и молили его о подмоге. Во время моления русские пальнули из пушки и метким выстрелом разнесли идола на мелкие куски. Остяки устрашились и бежали прочь.

– Сказывают, Золотую бабу, которой вогуличи поклоняются, тоже прячут в Белогорье, – вступил в разговор дядя Александр.

– Не ведаю и врать не буду, – пожал плечами Петр Албычев. – Когда приплыли казацкие струги, остяки и вогуличи попрятали большую часть своих болванов. И до сего дня многое собрание кумирское спрятано. Видать, Золотую бабу тоже укрыли. Никто толком не ведает, какова она обликом. Одни глаголют, будто баба – это литой Христос, привезенный из греческой земли от Владимирова крещения. Они по невежеству поклоняются ему яко идолу. Иные же глаголют, будто это нагая баба, которая держит в утробе сына и там виден еще один ребенок – ее внук. Впрочем, давненько не слышно про Золотую бабу. Сейчас тут болваны попроще, из железа и меди: Старик Обский и Медный Гусь. Старик вроде водяного, ему устраивают угощение при начале рыбной ловли. У него два жилища. Три года он стоит на Белогорье, а на следующие три года его переносят на остров. Медный Гусь появился совсем недавно, но уже пошла слава, что он знатно прорицает. При нем живут знающие шайтанщики, которые о всяких делах с болваном беседуют. Остяки испрашивают совета у Медного Гуся, и тот чинит им отповедь устами шаманов.

Люди у костров издали заметили приближающихся казаков. С полсотни человек выехали навстречу на оленях. Среди встречавших были русские во главе с сотником Черкасом Рукиным. Сотник низко поклонился государыне, сдержанно приветствовал Александра и как с равным поздоровался с сыном боярским. Марья подумала, что сотник, наверное, в родстве с Черкасом Александром, которого атаманы Ермак Тимофеевич и Иван Кольцо послали к царю Ивану Васильевичу с вестью о покорении Сибири. Сам Черкас Александр жил в Тобольске, Марья видела его и подивилась, что этот нестарый еще на вид казак уже стал частью ермаковских преданий.

Албычев сразу же учинил смотр остякам, которые должны были идти в поход против тунгусов. Сын боярский в сопровождении Рукина ходил вокруг остяков, осматривал их вооружение – натягивал тетиву луков, пробовал на палец остроту рогатин, испытывал силу оленей, пригибая их за рога к снегу. Остяки были одеты и вооружены по-разному. Несколько бедняков носили платья из налимьей кожи, остальные были облачены в меховые малицы. У кого-то копья имели железные наконечники, а кто-то довольствовался костяными. Албычев сокрушенно качал головой:

– Однако воинство! Надобно сказать княгине, чтобы вооружила их как следует. Разве нет у нее доброго оружия.

– Мает она усе, – усмехнулся Рукин. – Бачил в Кодском городке в церкви Троицы усю ратную сбрую: панцири и шеломы, луки бухарские. Тильки поскупилась княгиня. Мает думку, что сгибнут ее люди в походе и пропадет ратная сбруя. Остяки привыкли жить в тундре, а в тайге им воевать не за обычай. Зря мы их тащим на Енисей, полягут все. Скажи об этом княгине. Вон она сама едет, изменная стрела!

Из леса выехало множество остяков на оленях. Пока они ехали, Марья наконец узнала, почему княгиню называют изменной стрелой. Рукин поведал, что лет семь назад в самый разгар московской смуты у одного остяка нашли стрелу, на которой стрельное железо было терто, а поперек вырезаны одиннадцать шайтанов. Начался розыск, что сие значит. С пытки остяк сознался, что стрелу дала ему кодская княгиня Анна. Она подбивала отложиться от Москвы и вошла с этой целью в тайные сношения с кондинскими вогуличами и остяками Сургутского уезда, Белогорья, а также с обдорским князцом Мамруком, который ответил княгине, что готов быть с ней в изменной думе вместе с остяками и самоедами. Стрела с вырезанными шайтанами являлась древним знаком войны.

– Гадали они думку собраться всем вместе остякам и вогуличам и идти к Березову городу войною в осень, как будут темные ночи, да на проезде побивать всяких русских людей, – рассказывал Черкас Рукин. – Тильки открылось их воровство. Однако с заводчиками измены обошлись милостиво. Княгиню подержали за приставом в Березове, потом отпустили. Сейчас она притихла, тильки надолго ли? Мабуть, опять режут шайтанов на изменных стрелах?

Остяцкая княгиня, окруженная большой свитой, приблизилась к опальным. Княгиня Анна сидела в нартах, которые сопровождали ее сын Михаил и внук Дмитрий. После смерти мужа кодским князцом провозгласили ее сына, но достаточно было взглянуть на его заплывшее жиром лицо с узкими щелками глаз, чтобы понять, что он только называется правителем. Марья подумала, что порядки в остяцком княжестве напоминают московские. На престоле безвольный Михаил, за которого правит властная мать. Впрочем, кодский князец выглядел вполне довольным жизнью. За ним следовали многочисленные женки, слуги и прислужницы, покорно выполнявшие любую прихоть. Что касается хлопот по управлению подданными, то он с радостью сбросил их на мать.

Михаил был облачен в парадный наряд большого остяцкого князца. На его голове блистал шлем с железным клювом, закрывавшим переносицу. Грудь князца защищали пластины панциря, на боку висел нож со старинной бронзовой рукоятью, на шее – серебряная гривна и зерцало со священными изображениями предков, а поверх зерцала помещался золотой православный крест. Тучное тело князца покрывал халат из полотна многих земель, а поверх халата была накинута меховая епанча. Его сын Дмитрий представлял точное подобие отца – такой же тучный, несмотря на молодые годы. На нем был кафтан из красного аглицкого сукна, какие носили первые щеголи на Москве. Кафтан опоясывал пояс с карабелой – короткой польской саблей с перекрестием для захвата вражеского клинка. Вместе с княгиней, облаченной в соболиную шубу, крытую зеленым венецианским бархатом, Алачевы являли собой три поколения остяцких владык.

Княгиня Анна, поддерживаемая под руки прислужницами, слезла с нарт и поклонилась государыне. Марья поняла, что княгиня ждала встречи с ней. Старухе было любопытно увидеть невесту Белого царя, сосланную за непонятную провинность. Княгиня говорила по-русски, правда, выговаривала слова непривычно для уха. Князец Михаил понимал русскую речь, но говорить либо не мог, либо ленился, а вот Дмитрий говорил как прирожденный русский и все время норовил встрять в разговор старших. Княгиня Анна прикрикнула на внука:

– Молчи, Митька! Ступай играть с девками!

Молодой князец покорно отошел к нартам, на которых восседали отцовские жены и прислужницы. Вскоре оттуда донеслись звуки возни, сопение и приглушенный женский смех. Казаки загоготали, показывая рукавицами на женские нарты. Только князец Михаил сидел недвижимо, даже головы не повернул, чтобы посмотреть, как тешится сын с его женками. Княгиня Анна пригласила гостей пожаловать в ее юрту. Большая юрта напоминала роскошный шатер. Вряд ли у персидского шаха или турецкого султана имелось столько драгоценных мехов, сколько было небрежно брошено на пол. Повсюду свисали занавесы из равдуги и полотнища, расшитые яркими узорами. Пощупав полотно, тетка недоуменно спросила княгиню, что за ткань, и получила ответ, что она соткана из крапивы.

Ни стола, ни лавок в юрте не было. Гостей усадили на шкуры. Марья почувствовала, как у нее затекают ноги. Дядя Александр и тетка тоже маялись, а вот Петр Албычев и Черкас Рукин привыкли сидеть, поджав ноги. Внесли серебряные блюда персидской чеканки с грудами вареной оленины. На других блюдах лежала мороженная осетрина, наструганная тонкой прозрачной стружкой. В доме княгини употребляли ржаную муку, что было редкостью для здешних мест. Из муки пекли лепешки с топленым молоком и сметаной. Прислужницы принесли кумыс в серебряных чашах и херес, который черпали из дубового бочонка с выжженными на пузатом боку латинскими литерами. Князец Михаил знал толк в иноземных винах. Ему подливали чарку за чаркой, пока он не захмелел. Княгиня, привыкшая к слабостям сына, зорко наблюдала за тем, как он пьянеет, и едва Михаил сомкнул очи, крикнула слугам, чтобы они унесли князца почивать. Внуку она велела идти к девкам, и он с удовольствием покинул пиршество.

Оставшись наедине с гостями, княгиня завела разговор о походе на тунгусов. Черкас Рукин с улыбкой предложил ей отправить в поход внука.

– Митьку? Что ты, что ты! – замахала руками княгиня. – Куда ему? Он совсем дите!

– Испортишь внука, если будешь держать у своего подола. Ось он якой упитанный! Еле в юрту пролезает.

– Нет, нет! Куда ему воевать. Пусть дома сидит.

Петр Албычев не был настроен шутить, подобно товарищу. Он без обиняков высказал княгине свое недовольство:

– Твои люди худо вооружены и одеты. Прикажи дать им теплые малицы, иначе они померзнут в платье на рыбьем меху.

– За теплым платьем дело не станет, а оружия совсем нет, – отвечала Анна.

– Не лукавь, княгиня! Всем ведомо, что у тебя в Кодском городке ратной сбруи больше, чем в Тобольске.

– Осталось мала-мала от мужа, но оружие надобно, чтобы держать в смирении Ур ех.

Заметив недоумение на лице Марьи, сын боярский разъяснил:

– Так остяки называют самоедов.

– Да, да! – кивнула княгиня. – Мы Хурун ех, люди городов, а они – Ур ех, то есть дикие люди. Они нам не ровня! Когда мы приезжаем в тундру для торговли, дикие люди должны кланяться нам в землю и не смеют глядеть на нас, пока им не позволят. Входя в их нечистые чумы, мы приказываем подстилать нам под ноги оленьи шкуры. Мы не притрагиваемся к их платью, а если берем в руки их вещи, то прежде окуриваем их бобровою струей, чтобы очистить от скверного.

Нижнее Приобье было местом ожесточенных стычек между остяками и самоедами. Граница между ними проходила верстах в тридцати от Обдорского городка. Остяки вытеснили самоедов к большому сору Вангада и перебили их всех до единого. Потом отсеченные головы побежденных были отнесены к ручью Хоронэуподы и насажены на колья. Самоеды были вынуждены признать владычество остяков и при заключении вечного мира выбрали из своей среды одного сородича и принесли его в жертву. Сваренное тело положили в деревянное корыто и поднесли его победителям. Но сейчас положение изменилось. Самоеды сумели объединиться и забыли о покорности.

– С недавней поры Ур ех дерзают нападать на своих господ! – сетовала княгиня.

– А ты больше держи их в железах и томи работой! – проворчал сын боярский. – Сколько у тебя рабов-самоедов в Кодском городке?

– Иначе нельзя обращаться с Ур ех, дикими людьми, пожирателями сырой оленины, – убежденно сказала княгиня Анна.

Женщины устроились на ночь в юрте. Княгиня уступила государыне свою мягкую постель за равдужной занавеской, а сама легла рядом. В темноте мерцали красноватыми отблесками угли костра, разведенного на камнях в центре юрты. Старуха прислужница следила за тем, чтобы костер не погас и дым поднимался вверх к отверстию в середине натянутого на жерди потолка. Старуха ворошила угли и монотонно напевала по-остяцки. Марья спросила княгиню, о чем она поет?

– Однако это старинные сказания о нашем народе Хурун ех – людях городов. О том, как они брали Соровый городок у Белогорской горы. У наших врагов был волшебный пояс, который предупреждал их о нападении. Предводитель Хурун ех – хурун урт – очень хотел завладеть волшебным поясом. Однажды пояс попал в его руки. Он улегся на пояс и спрашивает: «Кто теперь сможет у меня пояс отнять?» Смотрит, а пояс уже на лиственнице висит. Стал дерево пилить, а из нее кровь пошла…

Марья поежилась, представив себе лиственницу, сочащуюся кровью, и попросила рассказать другую былину. Княгиня крикнула что-то старухе, та послушно запела о другом. Княгиня перевела в нескольких словах. Жил на Нижней Оби богатырь по прозванию Лонха лал’ ас вусты хуй, что значило «На лыжах незастывшую Обь переходящий человек». Прозвище ему дали за чудесную способность бегать на лыжах так быстро, что вода была для него, словно твердый наст. Решил он отобрать у самоеда Сос-Торума невесту, косатую красавицу, дочь старика Размашистой руки. В жарком поединке богатырь отрубил самоеду ноги по колено. Безногий самоед вырвался из свадебного полога, обернувшись горностаем. Остяцкий богатырь бросился за ним в погоню и всякий раз, когда настигал горностая, отсекал часть его туловища. От зверька осталась одна самоедская голова, которая скатилась в кровавую реку. Избегнув меча остяцкого богатыря, голова самоеда взмолилась: «Пусть люди самоедской земли принесут сюда в качестве кровавой жертвы хвостатых и шерстистых собак. Ты же не говори в чуме, наполненном женами, что тебе удалось содрать с богатыря Сос-Торума его головную кожу».

– Нет ли у вас сказаний без крови? – взмолилась Марья.

– Будь по твоей воле, царица! – сказала княгиня, крикнув старухе, чтобы она замолкла. – Поведаю тебе о великом потопе. Сама расскажу, что слышала девочкой от старых людей. За семь дней шаманы начали прорицать о приближающемся времени огня и воды. Они били в бубны, гадая о том, как можно спастись. По их совету люди стали строить лабыт лаур полет пор – семислойные плоты, сделанные из семи бревен в семь слоев, покрытых семислойным пологом из кож осетра и стерляди. И вот свершилось пророчество шаманов. Недалеко от Березова-городка росла священная береза с семью отростками от вершины. Однажды береза упала и из-под ее корней начала бить вода. Люди укрепляли это место, но никак не могли остановить поток. Вода била вместе с огнем и кипела, как сосуд на костре. Напуганные люди сели на свои семислойные плоты, и их понесло вниз течением Оби. Женщин и девок на плоты не брали, их все равно пожирала вода с огнем. Спасались только мужчины и невинные девочки, еще не знавшие мужчин. Семь дней вода кипела. Нижние слои плотов разбивались, верхние слои пологов сносило. Много народу тогда погибло, но благодаря шаманам сохранился род людской.

После обильного угощения Марью клонило в сон. Она спросила сквозь дрему:

– Ваши шаманы… умеют предсказывать будущее?

– Однако духи открывают им все тайны. Все сбывается. Особливо правильно предсказывает Медный Гусь. Сходим к нему завтра, царица? Я спрошу о том, вернутся ли из похода мои люди. А ты спроси Гуся, о чем пожелаешь.

– Добро! – пробормотала Марья, закрыв отяжелевшие веки.

Перед ее глазами катилась окровавленная горностаевая голова, которую подхватили бурные потоки воды, извергавшиеся из-под корней березы. На семислойном плоту ее понесло вдаль, покачивая на волнах. Голос остяцкой княгини доносился откуда-то издали, потом затих. Она погрузилась в глубокий сон.

Утром княгиня Анна вместе с Марьей отправилась к Белогорскому шайтану. Их сопровождала свита, а за свитой вели красивого оленя, облаченного в дорогой зипун. Марья спросила княгиню:

– Пошто скотина в зипуне?

– Раньше приносили в жертву человека… Не всегда… только по важным случаям… Ну сейчас тоже можно, когда русских рядом нет… А зипун на олешке, чтобы Медный Гусь ведал, что жертва вместо человека.

Женщин на остяцкое мольбище не допускали. Княгиня думала, что для невесты Белого царя сделают исключение, но шаманы оказались непреклонны. Впрочем, они не хотели ссориться с могущественной кодской княгиней и поступили хитро, сказав, что окажут великую милость и вынесут Медного Гуся к священному кедру за оградой. Священный кедр рос на краю обрыва. Его ветви были увешаны лоскутами ткани, кожи и меха. Каждый мог помолиться у дерева и пожертвовать что-нибудь в знак почтения к духам. Пока посланцы бегали к шаманам и обратно, княгиня завязала на ветке кедра лоскут бархата, который, не задумываясь, оторвала от длинного рукава своей шубы. В завершение она достала нательный крестик и поцеловала его, прошептав то ли молитву, то ли заговор, воздавая должное и остяцким духам, и Богу христиан.

Из-за частокола появился шаман в малице из волчьих шкур, весь обвешанный звериными зубами. Его темное лицо, каждый вершок которого покрывала татуировка, было сосредоточенно. Двое прислужников несли за ним тяжелого идола, закутанного в красное сукно.

– Медный Гусь! – благоговейно шепнула княгиня Анна.

Прислужник расстелил на снегу шкуру росомахи и осторожно поставил на нее тяжелое божество. Шаман ударил в туго натянутый бубен и закружился вокруг Медного Гуся. Потом он остановился, трижды поклонился идолу и сдернул сукно. Взору открылась бронзовая птица, державшая в когтях круг с золоченой стрелкой посредине. По краям круга шли выпуклые латинские цифры. Марья сразу же вспомнила боевые походные часы со слоном, стоявшие в светлом чердаке Анастасии Романовой. Бронзовая птица, принесенная из святилища, весьма походила на изделие нюрнбергских мастеров, учеников славного Питера Хюнберна, изобретателя часовой пружины. В кремлевском тереме позолоченный слон переступал ногами и поднимал вверх хобот. Любопытно, что делает птица, если, конечно, ее хитроумный механизм не испорчен.

Марья шагнула к часам и поискала глазами рычажок для завода. Он оказался примерно на том же месте, что и в часах со слоном. Она взялась за него перстами, повернула несколько раз вокруг оси, взводя пружину. Шаман в ужасе пытался перехватить ее руку, но она оттолкнула его и поставила стрелки на полдень, украшенный позолоченным солнцем. Раздался перезвон с хрипотцой – все-таки часы немного попортились. Птица подняла голову, открыла клюв и распустила пышный бронзовый хвост, оказавшись не гусем, а павлином. Двенадцать раз клюв открылся и закрылся в такт хриплому пению. Возвестив полдень, павлин сложил хвост и замер.

Марья обернулась. Шаман и его прислужник окаменели от изумления. Княгиня Анна пала на колени. Девушка пыталась ее поднять, но княгиня лобзала полу ее шубы и шептала, путая русские и остяцкие слова:

– Вижу, что ты есть царица… Великие шайтаны тебе повинуются…

Весть о том, что невеста Белого царя заставила двигаться и говорить Медного Гуся, разнеслась быстрее, чем Марья и княгиня Анна спустились с Белогорской горы. Остяки падали в снег, едва завидев царицу, не смея поднять на нее взгляд и дрожа от страха. Даже казаки, услышав о чуде, поглядывали на государыню с трепетным изумлением. Дядя Александр, которому Марья поведала о том, что на самом деле произошло близ белогорского святилища, громко расхохотался. Боевые походные часы были ему не в диковинку, но вот их появлению в остяцкой земле он поразился безмерно и спрашивал, точно ли немецкого дела вещь и похожа ли на ту, что стояла в кремлевском тереме. Петр Албычев и Черкас Рукин, как оказалось, никогда не видели часов. Им долго пришлось растолковывать, как они устроены и зачем нужны. Зато появлению немецкой диковинки в Белогорье они нисколько не удивились. Сын боярский заметил:

– Государыня, иноземные корабли давно пытаются пройти из Студеного моря в Обь. Не зная пути, они садятся на мель или гибнут во льдах. Видел я в устье Оби остов корабля, который в три раза больше нашего коча. Все железо и медь растащили самоеды, остался один колокол, который они не смогли унести из-за тяжести. Мы привезли корабельный колокол в Тобольск, и литовские люди определили, что надпись на нем сделана на голландском языке. Много иноземных вещей можно выменять у самоедов на берегу Студеного моря.

– Шо напророчил Медный Гусь, государыня? – спросил Черкас Рукин.

– Не знаю. Хвост только распустил и прохрипел полдень. Вот и все пророчество!

– Остяки теперь думают, что ты великая кудесница, – сказал Петр Албычев. – Может, предскажешь нашу судьбу, государыня? Вернемся мы из похода на тунгусов али нет?

Марья горько вздохнула:

– Что я могу предсказать, когда даже собственной судьбы не ведаю!

Глава 4

Мангазейский ход

В Тобольск весна приходила гораздо позже, чем в родные для ссыльных места. Зато сибирская весна была дружной и стремительной. Враз потеплело, снег растаял сначала на буграх, а потом в низинах. Потекли бурные ручьи. Тобол и Иртыш вскрылись, начался ледоход. Марья смотрела из острога на бесконечные вереницы льдин, плывших вниз по реке, а ночью вздрагивала от грохота и скрежета, которыми сопровождалось их столкновение.

Едва реки очистились от льда, отряд Петра Албычева и Черкаса Рукина, состоявший из казаков и остяков, собрался в поход на тунгусов. Отряд провожали всем острогом. Прощаясь с сыном боярским, тетка всхлипывала, пряча мокрые глаза от подозрительного мужа. Не только она горевала об отъезде Албычева. С полдюжины посадских баб зарыдали во весь голос, когда сын боярский взошел на коч. За ним вели подьячего Сукина, заранее распростившегося с жизнью. Не думал Костяные Уши, что его отправят к тунгусам. Подьячего привели прямо из застенка, где его держали по приказу воеводы.

Марья старалась не показывать своих чувств, но и ей было очень грустно. Нечасто она видела Албычева, разве что во время поездки к Белогорью, за которую князь Куракин едва не велел заковать сына боярского в железо и смилостивился только потому, что не нашел лучшего предводителя для похода на тунгусов. И все же что-то неуловимое связывало ее с сыном боярским. Оттого и вскипало сердце, когда она слышала голосивших посадских баб, прощавшихся с Албычевым. Еще было досадно, что неустрашимый воин не осмелился подойти к государыне. С дядей Александром он прощался долго, обнимал приятеля, хлопал его по плечам и спине, а дядя чуть не плакал, провожая товарища в дальний поход и досадуя, что он сам остается в остроге. А вот Марье сын боярский только поклонился издали, приложив руку к сердцу, защищенному пластинами панциря. Кочи отплыли и вскоре над рекой послышалась песня, сопровождаемая ударами весел о воду. Кочи плыли вдоль залитого половодьем Княжего луга, становясь все меньше и меньше. Все тише и тише становилась доносившаяся издали песня, а потом и кочи, и звуки песни слились с водной гладью.

После отъезда закадычного дружка Александр Желябужский совсем заскучал. Не с кем было погулять и порыбачить. Со старшим братом не перекинешься веселой шуткой, сразу заведет длинное нравоучение, подкрепляя его изречениями святых отцов церкви. От тоски Александр вновь стал захаживать в тобольский кабак, где нашел себе нового дружка. Звали его Еремкой Савиным, художеством он был морской плотник, присланный из Архангельска по кочевому делу. До Тобольска он добрался морским ходом через Мангазею. При первом знакомстве Александр спросил:

– Из поморов будешь?

– Поморы на море, а мы губяне с Кандалакшеской губы, – гордо ответил Еремка.

Губянин щедро угощал дворянского сына, что весьма способствовало укреплению их быстро установившейся дружбы. Денег у него куры не клевали. На завистливые расспросы дворянского сына, откуда монеты, Еремка пространно объяснял, что губяне каждый год ходят морем в Берген и покупают у норвежских людей селедку. Выходит гораздо выгоднее, чем ловить самим. Улов раз на раз не приходится, а на рыбном базаре в Бергене дело верное, только выбирай. Отоварившись в Бергене, губяне перепродавали селедку в Архангельском городе, откуда купцы везли обозы с мороженой рыбой в Москву на радость простому народу. Архангельские купцы втрое наживаются на селедке, но и губяне не остаются внакладе. С той норвежской торговли многие поднялись и оправились. Когда Александр поведал об этом старшему брату, Иван Желябужский произнес желчное нравоучение:

– Воистину мир перевернулся! У кандалакшского губянина, который суть черносошный мужик, водится денежка, а сын московского дворянина состоит при нем в прихлебателях! Ты бы, Алексашка, не якшался с подлыми людишками, помня дворянскую честь!

Несмотря на предостережения брата, Александр Желябужский продолжал ходить в кабак и угощаться от щедрот губянина, не брезгуя его подлой породой. Однажды он пожаловался приятелю на отчаянное безденежье. Губянин усмехнулся:

– Под лежачий камень вода не течет! Пошто лежишь на печи в Тобольске? Поищи счастье в Лукоморье, где стоит златокипящая Мангазея!

Александру не впервые доводилось слышать о привольной жизни в златокипящей Мангазее, где полгода день и полгода ночь. Еще до похода на тунгусов Петр Албычев повествовал чудеса об остроге на реке Таз. Кабацкие завсегдатаи также с горящими глазами рассказывали об этом притонном месте. По словам губянина, в златокипящую Мангазею приезжает великое множество двинян, мезенцев, пинежан, устюжан и промышленников из других поморских городов и посадов. В Мангазею попадали морским ходом, который называли старым, потому что поморы открыли дорогу в Сибирь задолго до Ермака. Путь шел морем из устья Двины на Канин нос, на Тресковую, на два острова, что у Верендеевских мелей, через узкий Югорский шар на Карскую губу. Старый морской ход был для отчаянных смельчаков, которые, поговорив с товарищами и помолясь Богу, выходили в море, презирая опасности. Большую часть года Студеное море пребывало скованным толстыми льдами, таявшими летом на самое короткое время. Поморские парусные ладьи хорошо ходили только при попутном ветре, которого приходилось долго дожидаться. Страшные бури топили суда, навсегда уносили их в открытое море или выкидывали на берег. Однако коварству северной природы поморы противопоставляли хорошее знание местности.

– Ямал почти всегда закрыт льдами, – объяснял морской плотник. – Святые угодники надоумили не ходить вокруг носа, а устроить на Ямале волок между речками Зеленой и Мутной. Там цепочка озер, много рыть не пришлось. Протащишь ладью волоком и дальше по речке в Обскую губу. Там всегда дует попутный северный ветер. Развернешь парус и летишь как на крыльях до заворота на реку Таз. От заворота уже рукой подать до Мангазеи.

Если верить рассказам губянина, Мангазея по своим размерам превосходила Тобольск. В острог въезжали через проездную Спасскую башню. На стенах стояли девять затинных железных пищалей, обращенных жерлами в сторону тундры. Две церкви сияли золочеными маковками под незаходящим летним солнцем. На ручьях Осетровке и Ратиловке, впадавших в Таз, стояло на якорях по тридцать кочей. На берегу теснились избы и амбары, выстроенные на подушке из щепы и бересты, чтобы уберечься от вечной мерзлоты. Тундру наполняли тысячи промышленников, потянувшихся за северным счастьем. Здесь нищий в одночасье становился богатеем.

– Прикинь! – считал на пальцах губянин. – Пошатаешься по Лукоморью одно лето, выменяешь у самоедов две дюжины седых соболей али пару черных лисиц. Седых соболей потом продашь в Мангазее рублей по пяти каждый, а за черных лисиц можно взять рублей по пятьдесят! А на Руси добрая изба стоит десять рублей, пять лошадей – тоже десять. Одна торба мехов, и поднял хозяйство!

От этих расчетов в рублях и лисах у разгоряченного Александра Желябужского голова кружилась сильнее, чем от вина. Вернувшись из кабака, он подлетел к старшему брату с просьбой замолвить за него словечко перед князем-воеводой, дабы тот отпустил его на промысел в Мангазею. Иван Желябужский оторопело воззрился на брата:

– Алексашка, ты совсем разум пропил? Князь-воевода просит у великого государя указа, чтобы навсегда разорить это притонное место, а ты хочешь в Мангазею?

– Чем ему не угодила Мангазея? – недоумевал Александр.

– Рек премудрый царь Соломон в книге Екклезиаст, глава первая, стих осьмнадцатый: «Во многия мудрости многия печали; и кто умножает познания, умножает скорбь». По-простому сказать: много будешь знать – скоро состаришься. Сиди в Тобольске смирно!

Князь Куракин мрачнел всякий раз, когда слышал о Мангазее. Острог в тундре был построен при Борисе Годунове. Из Тобольска в богатые зверем земли был послан князь Мирон Шаховской и Данила Хрипунов с отрядом казаков. Поход сопровождался несчастьями. В Обской губе попали в жестокую бурю, три коча погибли, две коломенки прибило к берегу, мука и толокно подмокли, а соль потонула. Казаки раздобыли у самоедов оленей, нагрузили нарты поклажей. Отряд шел на лыжах. По пути на казаков напала тундряная и кровавая самоядь, убила до тридцати человек. Раненый князь Шаховской и шестьдесят казаков, пав на оленей душой и телом, чудом сумели уйти от погони.

Долго не было вестей от князя, и его сочли погибшим. В Тобольске подозревали, что самоеды учинили погром при подстрекательстве и даже при участии русских торговых людей, не желавших пускать царских воевод на вольные земли. Дабы вытравить крамолу, из Тобольска направили усиленный отряд на девяти кочах, двух морских лодках и двух дощаниках. Отряд состоял из трехсот человек литвы, казаков и стрельцов и вез две скорострельные пищали, а к ним четыреста ядер. Когда эта грозная сила добралась до реки Таз, выяснилось, что князь Шаховской жив и успел заложить острог, названный Мангазеей по Мангазейской земле, а отчего такое название, никто точно не помнил. Вроде бы по самоедскому роду, кочевавшему в этих местах.

В острог зазвали лучших из самоедов и сказали им жалованное царское слово, что «прежде сего приходили к ним в Мангазею и Енисею вымичи, пустозерцы и многих государевых городов торговые люди, дань с них брали воровством на себя, а сказывали на государя, обиды, насильства и продажи от них были им великие, а теперь государь и сын его царевич, жалуя мангазейскую и енисейскую самоядь, велели в их земле поставить острог, и от торговых людей их беречь, чтоб они жили в тишине и покое». В Мангазейский острог посадили воеводу, двух подьячих съезжей избы, таможенного голову, палача, пять толмачей, знавших самоедский язык, стрельцов и казаков. Приплывай и занимайся промыслом, только плати пошлину и не торгуй заповедным товаром.

За игрой в шахматы князь Куракин объяснял Ивану Желябужскому:

– Про свою нужду дозволено брать в тундру один топор, да ножей по два или по три, по саадаку и по рогатине, а больше того им оружия брать не для чего. А паче всего нельзя торговать заповедным товаром – пищалями, зельем, саблями, луками, стрелами, доспехами, копьями. И меха не дозволено покупать, покуда самоеды не сдадут ясак толмачам и целовальникам.

– Вестимо, прежде всего надобно соблюдать государеву прибыль, а нужда подлых людишек суть дело десятое, – кивал головой дядя.

– Ты, Иван Григорьевич, верно мыслишь. Государь и бояре имеют неустанное попечение о народе. Вот только беда – наш народишко корыстен и неразумен, упорно норовит обмануть казну.

– А воеводы на что? Воеводы должны строже взыскивать! – советовал дядя.

Легко сказать! Таможенный голова и подьячий в Мангазее не могли уследить за промышленными людьми, уходившими на промыслы за тысячи верст. Заповедный товар выгружали с кочей, не доплывая до острога, и переносили в тайные зимовья в глубине тундры. К тому же толмачи, целовальники и подьячие были нечисты на руку. Сданных в качестве ясака добрых соболей и лис они подменивали на худых и негодных, записи в таможенных и ясачных книгах подчищали. И хотя они божились, что просто исправляют ошибки, сделанные полуграмотными сборщиками, почему-то на всех подчищенных местах появлялись цифры гораздо меньшие, чем были первоначально.

Что касается мангазейского воеводы Ивана Биркина, то он вовсю торговал медом и вином, которые ему дозволялось курить только для домашнего обихода. Князю Куракину донесли, что в прошлом году мангазейский воевода продал жаждущим промышленным людям и приученным к огненной воде самоедам сто пятьдесят ведер вина и пятьдесят пудов меда и нажил в свою пользу восемь тысяч рублей. Услышав о такой прорве денег, князь Куракин остолбенел. Стряпчий Биркин в Смуту отличился совсем уже бескрайним двуличием, перещеголяв даже тех, кто всем царям успел послужить. Сослали его в тундру, но он и там не растерялся! Ай да стряпчий! Ай красавец! За восемь тысяч рублей можно было заново отстроить Тобольск и Тюмень с посадами!

Младший из Желябужских не мог взять в толк, чем досадила воеводе златокипящая Мангазея. А вот старший хорошо понимал, почему князь-воевода недоволен мангазейцами с их вольными порядками. Неведомо было, сколько поморов промышляло в тундре, каким товаром они беспошлинно торговали и как много мехов вывозили мимо казны с Оби и Енисея. А чего не понимал Иван Желябужский, то ему разъяснял князь Куракин:

– Спору нет, старый морской ход гораздо короче сухопутной дороги через Камень, а потом по рекам. Сам знаешь, сколько вас везли по Туре и Тоболу. И то лишь малая часть пути, а до низовий Оби еще плыть и плыть. Теперь сравни с морским ходом – из Двины до устья Оби всего один месяц пути, а из Печоры и того быстрее – две недели. Но тем и худо, что ход короткий. Рвутся в Сибирь неведомые люди, едут без указа и воеводского пригляда. Нет уж, пусть дорога через Камень длинна, зато все приезжие как на ладони! А паче всего беда, что морской ход доступен аглицким немцам из Архангельского города!

Англичане появились в Поморской земле еще при Иване Грозном. Лондонское «Общество купцов, искателей открытия стран, земель, островов, государств и владений, неизвестных и доселе не посещаемых морским путем» поставило цель открыть северо-восточный проход в Китай, чтобы покончить с торговой монополией испанцев и португальцев. По расчетам космографов, до Китая можно было добраться вдоль северного берега Азии. Общество искателей открытий снарядило эскадру из трех парусников. Жестокий шторм разделил эскадру. Два корабля достигли Новой Земли, потом повернули к побережью и зазимовали в устье Варзина. На следующий год поморы нашли корабли, спокойно покачивающиеся на приколе, целые и невредимые, со всем экипажем на борту, умершим от цинги.

Третье судно под командованием капитана Ричарда Ченслера, отбившись от эскадры, продолжало самостоятельное плавание. Обогнув мрачный мыс, который Ченслер нарек Нордкапом, корабль попал в Белое море и бросил якорь в Двинской губе против Николо-Корельского монастыря. Англичане узнали, что Двинская земля принадлежит московскому государю. Капитан Ченслер отправился в Москву и поднес Ивану Грозному грамоту английского короля Эдуарда VI, обращенную ко всем «Государям, обитающим страны северные и восточные за ледовитым морем, а также Восточную Индию».

По возвращении в Англию капитан Ченслер опубликовал «Книгу о великом и могущественном царе Русском и великом князе Московском», из которой англичане почерпнули любопытные сведения о далекой северной стране. Ченслер сообщил соотечественникам, что Москва больше Лондона с предместьями, правда беспорядочно застроена. Царский дворец не произвел на него впечатления – «низкая постройка, очень похожая на старые английские строения», а Золотая палата, где в его честь был устроен пир, показалась ему меньше, чем парадная зала его величества короля. Зато походный шатер царя, крытый парчой, удостоился самых лестных слов: «я видал шатры королей английского и французского, которые великолепны, однако же не походят на этот».

Ричард Ченслер и его спутники поведали, что северная страна богата корабельным лесом, прекрасным льном, медом и воском, великолепными мехами и множеством иных товаров. Соблазненные его рассказами лондонские купцы учредили Московскую торговую компанию, получившую патент от королевы Марии Тюдор, или Кровавой Мэри. Московская компания имела отделения в Архангельске, Холмогорах, Вологде, Ярославле и многих других городах, в Москве у них был каменный двор в Зарядье на Варварке. Компании дозволялось вести беспошлинную торговлю по всему государству, опричь Казани и Астрахани, куда можно было «ходить им не инако, как с царского повеления».

Московская торговая компания продолжала попытки найти северо-восточный проход в Китай. Однако дело оказалось гораздо сложнее, чем казалось на первый взгляд. Лучший капитан Московской компании Генри Гудзон смог пробиться через сплошные льды только до Новой Земли. Отчаявшись выполнить возложенную на него миссию, капитан Гудзон перешел на службу в Америке, где открыл залив, названный его именем. Неудачи с поиском северо-восточного прохода заставили иноземцев обратить свои взоры на сушу. Сибирь манила своими богатствами, а кроме того, по всем расчетам, должна была граничить с Индией и Китаем.

Князь Куракин опасался, что иноземцы воспользуются мангазейским ходом и укрепятся в Сибири, после чего драгоценные меха мимо царской казны потекут в Лондон и иные города. Тобольский воевода предостерегал царя Михаила Федоровича: «По-здешнему, государь, по сибирскому смотря делу, никаким обычаем немцам в Мангазею торговать ездить позволить не можно; да не токмо им ездить, ино бы, государь, и русским людям морем в Мангазею от Архангельскаго города ездить не велеть, чтобы, на них смотря, немцы дороги не узнали». Князь Куракин предлагал поставить острожек у волока между Мутной и Зеленой реками на Ямале и перекрыть старый морской ход.

В Москве вполне соглашались с князем-воеводой в том, что отнюдь нельзя дозволять иноземцам ездить в Сибирь. Когда англичане обратились с просьбой допустить служащих Московской компании в Обскую губу, им ответили вежливым отказом: «Которые люди в Сибири породились и тамо поросли, и те про Обь реку и ее устье не ведают, откуда она вышла и куда пошла. А к устью самому, где Обь река сошлась с морем, сказывают, горы ледяные, никакими мерами ничем никакими судами пройти нельзя».

Однако купцы Московской компании своими глазами видели, как поморы возвращаются из устья Оби, доверху нагрузив свои ладьи драгоценными мехами. Воевода князь Куракин прекрасно понимал, что англичане не смирятся с отказом. Играя в шахматы с Желябужским, князь прикидывал, что могут предпринять иноземцы. У них большие корабли, которые ходят против ветра. Им не нужно месяцами выжидать ветреного погодья, как вынуждены делать поморы. С другой стороны, иноземные корабли тяжелы и имеют глубокую осадку. Не зная подводных камней и мелей, они обречены на гибель. Значит, им нужно досконально выведать все хитрости старого морского хода из Поморья в Приобье. Русским людям следует беречь эту тайну как зеницу ока, но ведь найдутся алчные предатели, которые за золото поделятся с немцами опытом, накопленным поколениями поморов.

Всем своим подозрительным сердцем князь Куракин чуял приближение немцев. Воеводе доносили, что на побережье Студеного моря видели остовы трехмачтовых кораблей, потерпевших крушение. Сын боярский Петр Албычев привез из тундры судовой колокол с голландской надписью. В Мангазее находили свинцовые пломбы амстердамских купцов, а про мангазейского воеводу доносили, будто он принимает за свое вино иноземную монету, невесть откуда взявшуюся. Прямых доказательств пока не было, но воевода Куракин был уверен, что они обязательно появятся. Подозрения воеводы вскоре полностью подтвердились, а главным изветчиком, сам того не желая, стал Александр Желябужский.

Не послушавшись наставлений брата, Александр Желябужский бил челом воеводе об отпуске в Мангазею. Сделал он это вечером, когда князь Куракин позвал братьев поиграть в шахматы. Старший Иван ахнул, досадуя на глупость младшего. Вопреки его опасениям, воевода не гневался. Князь Куракин по-отечески расспрашивал младшего из братьев, отчего ему вздумалось приискать удачи в Мангазейской земле, и отговаривал от опрометчивой затеи:

– Напрасно думают, будто по Лукоморью текут молочные реки в кисельных берегах. Летом в тундре нестерпимый гнус, от коего невмоготу не токмо людям, но даже оленям. Зимою лютая стужа и свирепые вьюги. Глаголют нелепицу про златые цепи на деревьях, а там и лес не растет! Кто рассказывает сказки про Лукоморье? Кабацкая голь, коей нечем прикрыть срамоту.

– Однако люди находят свое счастье. Морской плотник Еремка Савин не зря хвастает. Его карманы полны звонкой монеты. Не меди и даже не серебра, а иноземного золота, – осмелился было возразить Александр и вдруг осекся, пораженный переменой в облике воеводы.

Князь Куракин вскочил из-за стола, смахнув на пол шахматные фигуры, украшенные самоцветами. Ноздри его раздувались, очи сверкали. Он гневно воскликнул:

– Иноземное золото? У плотника! Эй, стража! Здесь государево дело!

По приказу воеводы подьячий Несмеян Чаплин, прихватив несколько стрельцов, отправился в кабак за плотником. Еремку схватили, заломили назад руки и тщательно обыскали. Чаплин положил перед воеводой несколько золотых кружков. Воевода внимательно осмотрел монеты:

– Новой чеканки, я таких еще не видывал.

Иван Желябужский впился взглядом в золотой кружок, на одной стороне которого был отчеканен щит, увенчанный короной, а на другой – король с державой и скипетром в руке. Вокруг шла надпись «Faciam eos in centem unam».

– Кажись, аглицкий король Якуб, – опознал Желябужский. – Надпись на латыни.

– Кто из наших знает по-латыни? – спросил воевода у подьячего.

– Бартош кумекает, – ответил Чаплин.

Позвали литовского ротмистра Бартоша Станиславова, сосланного в Тобольск и принятого там на русскую службу. Ротмистр бойко перевел надпись:

– «Мы сделаем их одним народом». Англичан и скоттов. Король Якуб скоттского рода, сын казненной королевы Марии Стюарт. Сей соверн называют юнайтом по латинской надписи.

– Ну-ка, Несмеян, давай сюда морского плотника! – распорядился князь.

Стрельцы втолкнули в палату Еремку. Он дерзко стоял перед воеводой, но напускная бравада плохо скрывала страх. Воевода приступил к допросу:

– Сказывают, ты знаток морского хода?

– Есть маленько. Мы, губяне, сызмальства хаживаем вдоль Зимнего и Летнего берега. И далее плаваем на ладьях. Старый ход на Мангазею тоже знаком.

– Слышал про иноземные корабли на Оби и Енисее?

– Нет, князь-воевода. С моря по Енисею кораблями или кочами про проход немецких людей не слыхали и на Карскую губу за большим льдом ездить не можно.

– Откуда у тебя аглицкие деньги?

– Мы, губяне, плаваем в Берген…

– Ври пуще про норвежскую селедку!

– Кочевое дело тоже прибыльное. Губяне мастера не из последних…

– Статочно ли дело, чтобы плотницким ремеслом нажить соверны! За золотой соверн дают двадцать шиллингов серебром. Так ведь?

– Маленько промахнулся, князь-воевода, – ухмыльнулся Еремка. – Вздорожало золотишко за последнее время. Ныне за один юнайт дают двадцать два шиллинга. Но ежели хочешь купить юнайты, то я не побрезгую принять русской медной монетой.

– Завтра поутру велю тебе отсыпать полным весом, – мрачно пообещал воевода. – Сразу скажешь правду, откуда соверны.

Утро было тихим и ясным. Улыбаясь летнему солнышку, Марья распахнула дверь и увидела, что у съезжей избы повис на вывороченных руках знаток морского хода. Его спина была исполосована кнутом, кожа висела кровавыми клочьями. Чтобы Еремка очухался после кнута, палач вылил на него ушат ледяной воды. Еремка хрипел и мелко дрожал.

– Али холодно? – участливо осведомился подьячий Чаплин, распоряжавшийся пыткой. – Сейчас мы тебе поднесем огоньку.

Палач зажег березовый веник и медленно провел им по окровавленной спине. Еремка взвыл страшным нутряным криком. Запахло жареным мясом. Марья брезгливо наморщила носик и захлопнула дверь. Часа через два пришел дядя Иван, поманил брата на двор, отвел его в дальний угол острога и зашептал:

– Алексашка, благодари князя-воеводу за милость! Он согласился принять твои слова про золото за прямой извет о государевом деле. Иначе подняли бы тебя на виску рядом с твоим приятелем. Повинился губянин. Поведал с огненной пытки, что аглицкие купцы из Архангельского города заплатили, чтобы он расставил по берегу тайные знаки и обозначил проходы в Обскую губу.

Иван Желябужский не сказал брату, вышедшему из доверия, что воевода решил послать верных людей, дабы убрать тайные знаки. Желябужский посоветовал сделать иначе – переставить знаки на самые гиблые места у кошек и подводных камней. Князь Куракин похвалил дворянина за вострый ум:

– Дельно измыслил, Иван Григорьевич! Поплывут иноземцы, сядут на мель и разобьют свои корабли. Мангазею же надобно сотворить пусту!

Глава 5

Китайская грамота

– Избыли немцев! – радостно потирал руки Иван Желябужский.

Тобольский воевода князь Куракин невесело вздыхал:

– Нелегко их избыть. Разве одни только аглицкие немцы рвутся в Сибирь? Голландские, брабантские и иных земель немцы им не уступят. Знаешь Исаака Массу?

– Посла Соединенных Штатов?

– Масса большой человек! Шутка ли сказать – посол Высокомочных Господ Штатов Генеральных Славных Единовладетельных Вольных Соединенных Нидерландов. Он поведал мне, что амстердамский негоциант, или гость по-нашему, Исаак Лемэр снарядил шесть кораблей. Три корабля отправил в плавание вокруг мыса Доброй Надежды, а три корабля послал в Студеное море мимо острова Вайгач. Гость хотел испытать, какие корабли быстрее доберутся до Китая. Сам Масса не верит, что можно пройти северным морским путем. Зато он уверен, что до Китая и Индии легко добраться по сибирским рекам. Он давно выведывает сведения о Сибирской земле, которую именует Татарией. Втихую расспрашивает поморов, щедро платит изменникам, которые сидят подьячими в приказе Казанского дворца и тайно списывают для него отпуски с воеводских грамот. Исаак Масса показал мне свою книгу о Татарии, напечатанную в Амстердаме. Переводил из книги, будто при царе Борисе Годунове тунгусы ходили за Енисей навстречу солнцу и вышли на большую и быструю реку. Там они встретили людей, чей язык не могли понять. Неведомые люди часто повторяли слово «ом». На реке они видели квадратные паруса, подобные индийским. Они были поражены чрезвычайно красивым видом страны и клялись, что там много редких растений, цветов, фруктов, деревьев, птиц и диких животных. Тунгусы взяли с собой несколько человек из той страны, но все они умерли по дороге от страха или от перемены воздуха. Тунгусы были очень огорчены их смертью, потому что это были понятливые люди, хорошо сложенные, с узкими глазами и плоскими лицами бурого оттенка.

– Отчего люди той страны повторяли слово «ом»? – спрашивал Иван Желябужский.

– Никто не ведает. Быть может, они хотели сказать, что в их стране часто гремит гром или бьют в колокола? Посол Штатов думает, что там начинается китайская земля.

– Немцам дай палец – откусят всю руку. Неужто великие бояре этого не понимают?

– Ты, Иван, еще молод годами. Знай, что посольское дело сродни игре в шахматы. Морской плотник подобен пешке. Его удалось убрать, но от потери пешки супостату малый урон. Погоди, вступят в битву тяжелые ладьи и боевые слоны, а наипаче всего кони, каковые будут скакать по шеломам нашей рати. Как бы не прошли они по Сибири до сопредельных царств. Князь Иван Ульянов каждую неделю ездит к великому государю и говорит ему, что для него Русь – дом родной, и столько хлеба он у себя дома не едал, сколько с русскими людьми съел. Норовит перехитрить бояр. Хоть он теперь рыцарь и королевской тайной комнаты дворянин, а как был торговым мужиком, так и остался. Вместо глаз два золотых соверна.

Иваном Ульяновым на русский лад называли английского посла Джона Уильяма Мерика. Он привык отзываться на Ульянова, так как с детства жил в Архангельске. Джон вырос среди русских и русский язык знал как родной. Он начал службу в Московской компании с низших ступеней и добрался до должности управляющего, или большого гостя, как его почтительно именовали архангельские купцы. В Английской земле на древность рода не смотрели, был бы человек полезен для королевской службы. Отъехал большой гость Иван Ульянов в Англию по торговым делам, а вернулся назад уже послом его величества короля Якуба, рыцарем и тайным камергером. До назначения королевским послом Иван Ульянов запросто носил удобное немаркое платье и не гнушался пройтись пешком. Теперь он выезжал в золоченой карете, запряженной цугом в восемь лошадей, в сопровождении свиты из шести дворян и двенадцати слуг.

Посол его величества короля Великих Британий Иван Ульянов и посол Генеральных Штатов Исаак Масса люто ненавидели друг друга, ибо их страны соперничали на морях и стремились первыми разведать удобные морские пути. Злоязычный Масса, имевший обширные знакомства среди московского дворянства и купечества, распускал грязные сплетни об Иване Ульянове. Когда сходились свиты послов – пышно разодетые англичане и облаченные в строгие черные камзолы голландцы, начинался обмен колкостями и угрозами. Англичан особенно бесило, что голландцы, стремясь опорочить их товары, нарочно ставили на самое скверное сукно фальшивые английские клейма – бесхвостого льва с тремя опрокинутыми коронами. Во время войны каждая из сторон пыталась убедить бояр запретить продажу противнику мачтового леса, чтобы вывести из строя его военный флот. В Москве вежливо выслушивали англичан и голландцев, но продолжали продавать мачты и тем и другим.

Стремясь упрочить свое положение в Москве, английский и голландский послы вызвались стать посредниками в переговорах со шведами. На поле у деревни Столбово близ Тихвина, где был назначен съезд послов, разбили шатры, крытые серебряной парчой. Стояли трескучие декабрьские морозы, и послы стучали зубами, отгороженные от холода лишь парчовыми стенками. Шведы и русские отказывались вести переговоры напрямую. Предложения делались через посредников, ответы передавались через них же. Послы неоднократно разъезжались из-за непреодолимых разногласий, потом снова возвращались. Голландцы не выдержали и покинули съезд. Английский посол Иван Ульянов оказался более упорным и довел переговоры до конца. При посредничестве англичан был заключен мир, по которому шведскому королевству отходили исконно русские города Ивангород, Ям, Остров, Копорье, Орешек, Корела и вся Ижорская земля. Таким образом, был потерян выход в Балтику. Шведский король Густав Адольф особо подчеркивал, что Столбовской мир навсегда отрезал русских от моря.

Несмотря на потери, в Москве оценивали Столбовской мир как выгодный. Шведы возвращали Великий Новгород и всю Новгородскую вотчину, а главное, Московское государство, заключив мирный договор со Швецией, получало возможность сосредоточить все силы для войны с Польшей. Русским послам князю Мезецкому было пожаловано боярство, а дьяку Зюзину – чин окольничего. Посреднику Ивану Ульянову подарили парадное платье из персидского шелка на соболях, шитое жемчугом и драгоценными камнями, вместе с высокой меховой шапкой. Кроме того, его наградили восточными тканями, серебряным ковшом и золотой цепью с портретом царя Михаила Федоровича на медальоне.

Однако Иван Ульянов рассчитывал на другое вознаграждение за свои услуги. Он вновь поднял вопрос о пути в Индию и в Китай. Уж как его ублажали в Кремле! Трижды устраивали для него обеды в Золотой палате. Ульянов благодарил, улыбался, но, как английский бульдог, намертво вцепившийся в добычу, от своего не отступал. По поручению государя переговоры о дороге в Китайское государство вели боярин Федор Шереметев и князь Дмитрий Пожарский. Вновь и вновь они повторяли послу, что дороги неизведаны. Но посол был не только упрям как бульдог, но и хитер как лиса. Иван Ульянов намекнул боярам, что парламент готов одобрить субсидию Московскому государству в размере ста тысяч фунтов стерлингов. Такими деньгами разбрасываться не приходилось, тем более что, по сведениям из Варшавы, поляки собирались возобновить войну. Русским послам, отправленным в Англию, дали наказ ответить ближним королевским людям, что буде Якуб-король учинит на польского Жигимонта вспоможение казной, деньгами и золотом, то великий государь покажет королю ответную братскую любовь. Послам велели передать, что «ныне боярин и воевода князь Иван Семенович Куракин послал служилых людей проведать дорогу в Китайское государство через Алтын-царя кочевую орду».

Князь Куракин не стал посвящать в эти тонкости Ивана Желябужского, рассудив, что хотя молодой дворянин и стоит на правильной дороге, в отличие от своего непутевого младшего брата, однако всего знать ему отнюдь не положено. Еще до приезда ссыльных в Тобольск воевода установил сношения с Алтын-ханом, владетелем Западной Монголии. Хан искал дружбы с русскими против джунгар. Он писал, что если бы Белый царь повелел своим ратным людям пойти войной на воров, то и Алтын-хан начал бы их воевать со своей стороны. И тогда дорога бы очистилась и впредь послы ходили бы без урыва. От Алтын-хана узнали, что от его владений до Китайского государства всего пять недель пути. Китай обнесен высокой стеной, и мунгальских людей туда пропускают неохотно. Торгуют около стены, а богатое ли государство Китай, того Алтын-хан доподлинно не ведает, только думает, что великое и богатое.

Князь Куракин послал к Алтын-хану двух казаков из недавно основанного Томского острога. Один из казаков – Ивашка Петлин – немного говорил по-мунгольски. Когда научился и в каких краях побывал, о сем Ивашка благоразумно помалкивал. Князю Куракину такие познания казались весьма подозрительными, но другого подходящего человека не нашлось. В товарищах с Петлиным послали казака Ондрюшку Мадова, никакими языками, опричь русского, не владевшего. На простом русском языке ему наказали приглядывать накрепко за товарищем и буде сыщется измена – ну, казак сам ведает, как следует поступать с государевыми ослушниками. Однако обошлось без измены. Воевода уже получил донесение из Томского острога, что казаки благополучно вернулись вместе с послом от Алтын-хана и отправлены в Тобольск. Пока оставалось неизвестным, удалось ли им побывать в Китае, но это должно было выясниться в самом скором времени.

В мае месяце, когда спала вода и луга зазеленели травой, Марья, выйдя во двор острога, увидела, что рядом с крыльцом на земле, скрестив ноги, сидит смуглоликий безбородый иноземец. На его голове красовался островерхий желтый колпак. Он был облачен в одеяние, похожее на поповскую рясу, только темно-красного цвета. Из-под рясы выглядывали босые ноги с прикрепленными ремешками кожаными подошвами. Иноземец, зажмурив узкие глаза, мерно раскачивался из стороны в сторону и произносил нараспев:

– Ом мане падме хум! Ом мане падме хум! Ом… ом… мане… мане…

Марья сразу же поняла, что перед ней человек из той неведомой страны, где произносят слово «ом». Только это не подражание звуку колокола, а молитва на незнакомом языке. Поодаль от раскачивающегося иноземца стояли такие же безбородые смуглолицые люди, наблюдавшие за его молитвой. Среди них были двое казаков, одетых в русское платье. Плечистый казак снял шапку и низко поклонился Марье. Его окликнули из съезжей избы: «Ивашка Петлин, ступай к дьяку».

Любопытная тетка весь день проторчала на дворе. Время от времени она вбегала в избу и возбужденно рассказывала, какие диковинки привезли казаки. Сгружали тюки бледно-розового и бледно-сиреневого шелка, ларцы и завернутые в рогожу вазы. Тетка божилась, что видела на вазах расписных Змеев Горынычей. Когда диковинные вещи перенесли в съезжую избу, казаки заперлись с князем. Воевода расспрашивал о посольстве, дьяк Иван Булыгин записывал роспись. Несколько дней составляли чертеж земель, которые проехали казаки, отмечали города и удобные для стоянки места, подсчитывали расстояние в верстах и в днях пути конным и пешим ходом. Занятый делами воевода не приглашал дядю сыграть в шахматы. Ссыльным оставалась лишь гадать, что происходит в съезжей.

Марья развлекалась наблюдением за смуглоликим иноземцем. Она узнала, что смуглоликого зовут Тархан-Лабой или Ламой и он отправлен в русские земли в качестве посла Алтын-хана. Тархан-Лама не выказывал ни малейшего расположения к разговору с девушкой. Стоило Марье подойти к нему, как он начинал вращать деревянный барабан, который постоянно носил с собой, и погружался в оцепенение. Но однажды после очередной неудачной попытки завести разговор с Тархан-Ламой с крыльца съезжей избы спустился Иван Петлин и что-то сказал ламе на его языке. Хотя казаки недавно приехали в Тобольск, им уже рассказали об опальной невесте. Петлин объяснял ламе, что к нему обращается государыня. Посол Алтын-хана впервые взглянул на Марью, и не просто взглянул, а почтительно заговорил, прижимая руки к груди.

– Говорит, что счастлив приветствовать наложницу Белого царя и желает ей благополучно дождаться, когда Белый царь снова откочует в Тобольск, – с улыбкой перевел Петлин.

Наверное, посол Алтын-хана решил, что у государя много жен и они ждут его в каждом остроге. Марья прыснула в ладошку. Лама угодливо захихикал.

– Что у него в руках? – спросила Марья.

– Молитвенная мельница. Внутри бумажки с молитвами. Он крутит, и это считается все равно как читать молитвы, – пояснил казак. – В Мунгальской земле около храмов стоят в ряд мельницы размером с бочку. Мунгальские люди подходят и крутят их. На храмах крестов нет. Стоят на храмах невесть какие звери каменные. А в храмах неизреченное диво: как вступишь в храм, против дверей сидят три болвана великие женского пола, вызолочены сусальным золотом с головы до ног, а сидят на зверях на каменных, а звери всяким образом выкрашены красками. А поют в тех храмах две трубы великие, сажени по полуторы труба. Как затрубят в трубы, да станут бить в бубенцы, да припадут на колени, да руками сплеснут, да запоют – страх великий возьмет!

– Он монах? – спросила Марья, кивая на Тархан-Ламу.

– Лаба. Как у нас старцы, то у них лаба, или лама. Постригают их маленькими, лет десяти, а плоду женского не знают от матери. Бороды и усы бреют и щиплют, ходят без штанов, а мясо едят по все дни. Мантии на них камчатые, а сборы у мантий, что у наших старцев, а клобуки у них желтые. А говорят так: ваша-де вера одна с нашею была, а старцы-де ваши черны, а мы-де старцы белые; да не ведаем, как наша вера от вашей отскочила.

– Ты не говори об этом моему дяде Ивану Григорьевичу. Осерчает, если услышит, что их вера с нашей схожа, – предупредила Марья.

– Спасибо, государыня, за предостережение. Однако нам надобно идти. Князь-воевода звал.

Князь Куракин призвал Тархан-Ламу, чтобы перевести грамоту китайского царя Тайбуна. Воевода расспрашивал, при каких обстоятельствах казакам вручили царскую грамоту. Иван Петлин рассказывал, как они шли каменной щелью промеж камня: страсти человека изымут! А у выхода из щели стоит мунгальский город, а в нем княгиня Малчикатунь, а кто идет от нее в Китайскую землю, тому она дает свою печать. Покажешь стражу печать, ино пропустят за рубеж в Китайскую землю, а не будет от княгини печати, ино не пропустят за рубеж.

– Говоришь, по рубежу построена стена. Сдается мне, что Китай – государство малое, – хмыкнул Куракин. – Ну, сколько можно обнести кирпичной стеной? От силы с нашу волость али с уезд!

– Нет, князь-воевода! Прости за встречу, только той стене нет конца и края. Мы, как ехали, сочли сто башен, а к морю и к Бухарам, сказывают, башен многое множество; а башня от башни стоит по стрельбищу. Сквозь ту стену пять ворот под одну башню. В той башне сидит дьяк от царя китайского Тайбуна, а послан досматривать печати от княгини. Ворота проездные низки и узки, на коне наклонясь проедешь. Кроме тех ворот на стене иных нет.

– Где живет царь Тайбун?

– В Большом Китае. Город велик и бел, что снег, а объехать можно только за четыре дня. Да в том же Большом Китае стоит кремль, где сам царь Тайбун живет. Кремль украшен всяким узорочьем мудрым, а двор царский стоит посреди, а у палат верхи золочены.

– Сказывай еще раз, пошто не были у царя Тайбуна?

– Мы царя не видели, потому что идти к нему было не с чем. И мне посольский дьяк сказал, что у них чин таков – без поминков-де перед царем Тайбуном не ходят. Сказывал так: хотя бы с вами, с первыми послами, ваш Белый царь послал бы невеликие дары, то наш царь пустил бы к себе. А ныне царь Тайбун только даст грамоту к вашему царю.

Иван Петлин тяжело вздохнул. Воеводе незачем знать, как надменно разговаривал с казаками посольский дьяк – чиновник министерства церемоний. Оно и к лучшему, что их не допустили в Запретный город. Дьяк передал через Тархун-Ламу, который ездил с казаками в качестве толмача, что иноземным послам предписывается падать ниц пред Сыном Неба. И государевым послам пришлось бы пройти через такое унижение. Даров с казаками не послали, но и это вышло к лучшему. Тархан-Лама объяснил, что китайцы считают всех, кто живет по ту сторону стены, северными дикарями, а любые дары рассматривают как дань Сыну Неба. Правда, лама смеялся, что хитроумный Алтын-хан обратил в свою пользу спесь китайцев. Он посылает им небогатые подарки, а взамен получает от царя Тайбуна вдесятеро больше. Ну и пусть китайцы вписывают его в свои книги как данника. В степь они не сунутся, а их книги все равно никто не прочтет.

– Попроси ламу перетолмачить грамоту царя Тайбуна, – распорядился воевода.

– Он уже пробовал, не дается, – отвечал казак.

Тархун-Лама помотал головой, показывая, что не может перевести. Лама знал монгольскую и тибетскую письменность, говорил на китайском, но читать иероглифы не умел. Воевода недоуменно крутил грамоту в руках:

– Вот китайская грамота! Неведомо, что писано! Отправлю в Посольский приказ, авось там прочтут.

Князь Куракин положил бумагу в лакированную шкатулку и убрал ее подальше. Отчаявшись прочитать китайскую грамоту, он велел казакам ждать его решения. Иван Петлин и его спутник Андрей Мадов освободились от ежедневного сидения в съезжей избе, и Марья получила возможность удовлетворить свое любопытство, расспрашивая казаков о чужих землях. Иногда она мысленно сравнивала Ивана Петлина с Петром Албычевым, ушедшим в тунгусский поход. Сын боярский смотрелся былинным Бовой-королевичем, но и казак был могуч. Он почтителен и скромен, но в его голубых глазах прячется спокойная решимость. Разве беда, что Иван Петлин простой казак! Иван Заруцкий тоже был простым казаком, а стал атаманом, который правил половиной Московского государства. Он остался верен своей любимой, когда от нее отступились даже родные и соплеменники. Марья вспоминала, с каким обожанием смотрел атаман на Марину Мнишек перед мучительной казнью, и невольно завидовала полячке.

Ивану Желябужскому не нравилось знакомство племянницы с простыми казаками, а тем более со смуглолицым монахом желтой веры. Чтобы подразнить дядю, Марья удвоила внимание к казакам, приглашая их в избу, отведенную ссыльным. Тетка фыркала, но внимательно прислушивалась к беседам племянницы с казаками, особенно когда речь заходила о фарфуре и аксамите из Китая. По словам казаков, царь Тайбун ничего им не подарил, зато Алтын-хан расщедрился, надеясь скрепить союз с Белым царем. Во владениях хана продается множество дивных вещей, привезенных из-за великой стены, но в самом Китае товара гораздо больше. Иван Петлин обстоятельно перечислял:

– На один лян серебром, а по-нашему рубль, можно купить столько, что лошадь не увезет. В городах ряды многие, а в рядах лавки каменные, выкрашены всякими красками и разными травами выписаны. Товары в лавках всякие, кроме сукон. Есть бархаты и камки на золоте и всяких цветов, только каменья дорогого нет. И чего только не продают? Попугаев и пав разных. С соколами на руках ходят сокольники. В других лавках полно овощей всяких, сахаров разных, и гвоздики, корицы, анису, яблок, дыней, арбузов, мускату, миндальные ядра, инбирь, ревень и иных овощей много, которых мы и не знаем, какие они есть.

– Харчевней и кабаков полно, а на кабаках питья всякие разные. Ярыжек и женок блядок много, – хохотнул Мадов.

– Молчи, Ондрюшка, не забывай, что ты перед государыней речь держишь, – остановил его Петлин.

Выезжая из Томского острога, казаки захватили с собой товар, какой обыкновенно обменивали на меха у остяков и тунгусов. Особенным спросом пользовались яркий бисер и колокольчики, которыми остяцкие и тунгусские женки обшивали свое платье.

– В Мунгальской земле над нашим русским товаром посмеялись, – с обидой заметил Петлин. – Им все привозят из Китая по дешевой цене, а уж за стену нечего и соваться. Там все впятеро дешевле против русского. Мое дело казачье, то воеводам и боярам решать, но мыслю своим скудным умишком, что ежели начнем с ними торговать, заполонят они русскую землю своим товаром, а наше художество вконец задавят.

Казаки так смачно описывали богатые лавки, что тетка не выдерживала и вступала в разговор, допытываясь, что носят китайские женки. Петлин отвечал, что люди в Китайском государстве мужской пол и женской чисты, а платье имеют своим образцом: рукава широки, что у летников, а исподнее платье сходно с русским полукафтаньем. Но то женки простые и купецкие, а китайских боярышень они не видали, потому что их носят в крытых носилках.

– Впереди бегут батожники человек с двадцать, потом один холоп с большим желтым солнечником из тафты, а два холопа несут носилки. Сказывают, китайские боярышни сами ходить не могут, им ноги с детства пеленают.

– Как так? – ахнула Марья.

– Когда китайская боярышня родится, ей прижмут носки к пятке и туго свяжут лентами. И так до матерого возраста пеленают, дабы ступни не росли. Мы спрашивали китайских людей, для чего калечат девок? Они нам ответствовали, что знатной девке не для чего самой ходить, ее холопы носят. И то калечество в их земле почитается красой.

Марья хотела было возмутиться, но вдруг ей пришла в голову мысль, что наверху в Кремле почти такой же обычай. Царице не дают и шагу ступить. Только русскую царицу водят под руки, а в Китайской земле калечат ноги, дабы знатная девка сама не ходила. Вот и вся разница. Поразмышляв над рассказом казака, она попросила:

– Ты в Москве про китайский обычай не сказывай. Кто их знает наверху, еще учнут пеленать ноги царевнам!

– Государыня, буду нем как рыба, – обещал казак.

Как-то Марья пожаловалась Петлину, что бабушка Федора простудилась и не встает с постели. Казак посоветовал обратиться к ламе, слывущему великим знахарем. Лама лечит целебным настоем, который китайские люди называют чаа. По виду сушеная трава, но где ее собирают, китайцы хранят в строжайшей тайне, как и место изготовления фарфура. Алтын-хан угощал их китайским напитком и даже послал с ними мешок чаа в подарок великому государю. Правда, на вопрос, помогает ли волшебный напиток, Петлин отвечал уклончиво. Его товарищ Мадов выразился определеннее:

– Херня! Не бражка – много не выпьешь. Мы у Алтын-хана больше на кумыс налегали.

Тем не менее Марья решила попробовать. Призвали Тархун-Ламу, объяснили, что надо вылечить бабку государыни. Лама почтительно покивал головой, щуря узкие глаза, и приказал слугам принести мешочек чаа и бронзовый сосуд. Он бросил в сосуд несколько щепоток чаа, налил воды и подвесил сосуд над огнем. Пока он колдовал над напитком, Марья пыталась определить, сколько лет ламе. Круглое безбородое лицо делало эту задачу почти непосильной. Ламе можно было дать и двадцать, и шестьдесят лет. Петлин тоже не знал, сколько лет послу Алтын-хана:

– Кто его ведает? Только мыслю, он не стар. В Мунгальской земле выбирают кутуфту, главного над всеми лабами, – по-нашему патриарха. По их вере им даже цари поклоняются. Только у нас патриарх стар и сед, а кутуфт ныне двое, и оба еще молодые, у них нет ни усов, ни бороды. Одному лет двадцать, а другому – тридцать. Сказывают, когда родится кутуфта, то сразу умеет читать и писать и знает больше самых ученых лам. А еще врут, что прежний кутуфта умер, да в земле лежал лет пять и опять ожил. То солгано! Человек-де умрет, как опять оживет?

По словам Петлина, умерший кутуфта на самом деле воскресает не телом, а душой. Но он затруднялся объяснить, как это происходит, и прибегнул к помощи ламы. Тархан-Лама долго говорил. Казак слушал, потом перевел с некоторым затруднением, переспрашивая и подбирая слова:

– Он говорит, что кутухта не умирает, но если ему случится взойти к небу, то его тело остается на земле, где люди сжигают его огнем. Потом он воскресает в другом теле, например в ребенке, и живет среди народа. Он отличается от простых людей тем, что приносит с собой учение Будды.

– Будда кем будет? Ихним богом? – спрашивала Марья.

– Мыслю, что он у них вроде нашего Исуса, – почесал в затылке казак. – Лама сказывал, что Будда родился в Индийской земле. Был он индийским боярином или даже удельным князем, а потом оставил свою вотчину со всем достатком и отправился странствовать нищим и нагим. Ну как наш Алексей Божий человек. Во время хождения по святым местам он узрел свет и стал зваться Буддой, сиречь Просветленным. Последовавшие его учению нарицаются бохдисатвы, по-нашему угодники. Но мудреного много в желтой вере, всего не ведаю и путаю часто.

Между тем вода в сосуде вскипела. Тархан-Лама налил в сосуд молока, положил ложку масла, насыпал немного хорошо поджаренной затирухи и горсть крупы. Взболтав сосуд, он перелил чаа в фарфуровую чашку и с поклоном подал ее, присовокупив слово «Кусно!». Вопреки обещаниям ламы, волшебный напиток чаа, сваренный с молоком, маслом, затирухой и крупой, не пришелся бабушке по вкусу. Федора попробовала и сморщилась:

– Горько, внученька! Наш сбитень куда слаще!

– Ты выпей, авось полегчает!

Но бабушка сделала всего несколько глотков и зашлась в кашле:

– Тьфу! Прости, внученька, не могу.

Пришлось вылить чаа в помои. Узнав, что напиток не помог, Иван Петлин вздохнул и попросил прощения за глупый совет. Что касается его товарища, то он ни капельки не удивился:

– Ума не приложу, зачем Алтын-хан всучил нам мешок с этим… как его… чего мы не чаяли? Хотел я высыпать эту дрянь, токмо Ванька не дозволил. Мол, в Москве разберут, что с ним делать. Какой русский человек будет пить сушеную китайскую траву? Моча мочой и по цвету и по вкусу. Лечиться надобно по-казацки. Государыня, дозволь отсыпать твоей бабке пороха. Пусть она кинет шепотку пороха в чарку вина и размешает. Хворь как рукой снимет!

Видимо, тетка наябедничала мужу, что государыня просила монаха желтой веры сварить неведомое зелье. Иван Желябужский был не в себе от ярости и кричал, что, будь он на месте воеводы, отправил бы иноверца восвояси, не поглядев, что он посол хана. Казаков же надобно засадить в темницу, особливо Ваньку Петлина, который явный отступник от православной греческой веры и по ночам крутит молитвенную мельницу вместе с ламой. Дошли ли его крики до воеводы или нет, но князь Куракин велел казакам собираться в Москву, дабы дать отчет боярам и государю о поездке в Чинское государство. Тархан-Лама должен был ехать вместе с ними, а там уж бояре приговорят, что ответить послу Алтын-хана.

Перед отъездом Иван Петлин, улучив минуту, когда никого рядом не было, подошел к Марье и тихо шепнул:

– Не прикажет ли государыня кланяться кому в Москве? Али передать тайно?

Казак явно намекал, что возьмется исполнить тайное поручение. Марья подумала, что представляется удобная возможность передать весточку Мише. Только нужно ли? Государь о ней забыл, а напоминать о себе не позволяла гордость. Поколебавшись, она ответила:

– Ничего не надобно передавать. А ежели спросят, отвечай, что я счастлива в Тобольском остроге и ни о чем не прошу.

Глава 6

Хвостатая звезда

«В лето 7127 года бысть знамение велие: на небеси явися над самою Москвою звезда. Величиною она быше, как и протчие звезды, светлостию же она тех звезд светлее. Она же стояще над Москвою, хвост же у нее бяше велик. И стояше на Польскую и на Немецкие земли хвостом».

Хвостатая звезда нависла над Московским государством, зримая из самых дальних его пределов. Осенними вечерами все жители Тобольска выходили из своих изб и с трепетом смотрели на темное небо. Устрашились все без исключения: от осужденного на казнь морского плотника, посаженного в земляную яму и видевшего небо сквозь деревянную решетку, до воеводы князя Куракина, поднимавшегося на самую высокую башню острога. Ссыльные тоже выходили во двор острога и, задрав головы, глядели на хвостатую звезду. С каждым вечером хвост звезды становился все длиннее и длиннее, словно собирался опоясать темный небосвод. Иван Желябужский зловеще бормотал:

– Сбывается пророчество: «Близ есть при вратах!». От самой же звезды поиде хвост узок и от часу ж нача распространятися, яко на поприще.

Бабушка Федора, кашляя от холодного воздуха, рассказывала, что в царствование Ивана Васильевича Грозного над Москвой явилась такая же хвостатая звезда. Царь Иван Васильевич вышел на Красное крыльцо, долго смотрел на небо, изменился в лице и сказал ближним людям: «Вот знамение моей смерти!» Царь повелел привезти из Холмогор до шестидесяти волхвов, дабы точно узнать свою судьбу. Он отвел им особые палаты и каждый вечер посылал князя Богдана Бельского толковать с волхвами о небесном знамении. Предсказания были неутешительными. Волхвы определили, что самые сильные созвездия и могущественные планеты небес сошлись против царя и предрекают ему неминуемую кончину. Тревожимый мрачным пророчеством, царь опасно занемог. Все внутренности его начали гнить, а тело пухнуть. Лежа на одре в беспамятстве, Иван Грозный громко призывал убитого им сына и ласково разговаривал с ним.

– Волхвы возвестили, что государь умрет марта семнадцатого дня, – тихо рассказывала бабушка, кутаясь в телогрей на белках. – В тот день государю заметно полегчало. Он почувствовав себя бодрее, обрадовался, пошел в баню, а волхвам велел объявить, что они не могут предсказать даже собственную судьбу, потому что завтра их сожгут на костре. Но еще не миновал день, как государь Иван Васильевич умер на руках у Тимохи Хлопова, назначенного служить у царской постели.

– Ежели явлено небесное знамение, то даже царям неподвластно его переменить, – наставительно изрек Иван Желябужский.

Стоя во дворе Тобольского острога, Марья Хлопова мысленно переносилась в Москву. Миша, должно быть, тоже смотрел на хвостатую звезду, томимый тяжелыми предчувствиями. Так оно и было, но только в Тобольске не знали, что в Москве страхи, порожденные небесным знамением, уже приобрели вполне определенные очертания.

В Смутное время часто звучало имя королевича Владислава Жигимонтовича. Самого королевича никто из русских людей в глаза не видывал. Владислав был юным отроком пятнадцати лет от роду. Но прошли годы, королевич достиг совершеннолетия и вознамерился силой подтвердить свои права на царский престол, обещанный ему в Смуту. Сначала польские и литовские войска взяли Вязьму, откуда королевич рассылал грамоты, именуя себя государем всея Руси. Грамоты рассылались с «лисовчиками», которые из Вязьмы прошлись по русским деревням, повернули на север к Карскому морю, потом еще раз повернули к Торжку, сожгли город и кружным путем вернулись назад.

Однако лихими кавалерийскими набегами войны не выигрываются. В начале лета из Вязьмы выступило основное польско-литовское войско, усиленное наемниками со всех стран Европы. Считалось, что армией командует Владислав, но король и сейм приставили к двадцатилетнему королевичу опытных наставников – великого гетмана Литовского Яна Кароля Ходкевича и великого канцлера Льва Сапегу. Гетман Ходкевич был прославленным военачальником. Но среди десятков громких побед, одержанных им над шведами и турками, имелось одно-единственное поражение, столь досадное, что гетман багровел при воспоминании о нем. Он, обучавшийся военному искусству в Италии, уступил какому-то торговцу Козьме Минину. Шесть лет назад гетман вынужден был отступить от Москвы. Сейчас Ходкевич жаждал смыть свой позор, взяв столицу московитов.

К несчастью для литовского гетмана и канцлера, молодой королевич плохо слушал их советы. Вокруг Владислава вились фавориты, льстиво уверявшие, что трусливые московиты побегут без оглядки при его приближении. Ходкевич задумал подойти к Москве с плохо защищенного юга через Калугу, но королевич Владислав, подстрекаемый льстецами, и слышать не хотел о военных маневрах, отдалявших его от вожделенного царского престола. Он настаивал на прямом ударе с запада. В результате армия застряла под Можайском. Поляки не ожидали, что русские укрепят город да еще успеют срубить два острожка перед основной крепостью.

Воевода Федор Волынский сидел в Можайске, отбиваясь от поляков, а из острожков делали вылазки князь Дмитрий Черкасский и князь Борис Лыков. Войско королевича, покопав осыпи, стреляло по обеим острогам и по городу из наряда. Несколько раз ходили на приступ, но были отбиты. Так провозились три месяца. Наконец, королевич, утомившись бесплодной осадой, предложил идти прямо к Москве. Не хотелось гетману Ходкевичу оставлять врага в тылу, но лето катилось к концу и надо было что-то предпринимать. В сентябре польское войско разбило лагерь в Тушино на знакомом для многих поляков и немцев месте, где они служили Тушинскому вору.

Когда поляки неожиданно объявились под Москвой, в царских палатах собрали совет из бояр и воевод. Было решено стоять против литовского королевича накрепко. Спешно укреплялись стены Белого города, перед воротами рубились острожки и копались рвы. Все участки стены и прилегающие к ним улицы распределили между воеводами. Положение осложнялось тем, что к полякам шла подмога. С юга подходило двадцатитысячное войско запорожцев, или черкасов, как их называли русские. Запорожских казаков удалось уговорить участвовать вместе с поляками в походе на Москву. Черкасы более чем вдвое увеличивали силы королевича. А тут еще пугающее небесное знамение!

Государя Михаила Федоровича вывели на Красное крыльцо, с которого когда-то смотрел на хвостатую звезду смертельно больной Иван Грозный. Обычно при царском выходе на всех ступеньках крыльца толпились сотни стольников, спальников, стряпчих. Но в этот промозглый вечер царя сопровождали мать, тетка и немногие ближние люди.

– Словно стрела, пущенная из ляшских пределов, – мрачно сказал кравчий Михаил Салтыков, глядя на черное небо.

– Типун тебе на язык! – накинулась на племянника старица Марфа. – Нашел чем утешить великого государя!

Михаил Федорович подумал, что двоюродный брат прав. Хвостатая звезда напоминает стрелу, обращенную острием на Московское государство. И откуда она взялась? Все было тихо и благостно! Со шведами замирились. Король Жигимонт, с такими потерями взявший Смоленск, вроде бы расхотел воевать. Как вдруг литовский королевич вспомнил, что московский престол обещан ему. Грозится снять шапку Мономаха вместе с головой. Да разве ему, Михаилу Федоровичу, нужна царская шапка! Чего доброго в царской власти? С утра до ночи голова болит от забот. Приходится слушать скучные челобитные, которые невнятно зачитывают дьяки. Конечно, матушка и бояре подскажут, что отвечать, но не по душе ему царская служба. Жаль, что литовский королевич латинской веры. Если бы Владислав Жигимонтович согласился принять православный греческий закон, он с радостью отдал бы ему алмазный посох Ивана Грозного, от коего одни беды и несчастья. Тогда можно было бы навсегда уехать из Кремля, жить в своей костромской отчине Домнино. Можно было бы, наконец, жениться на Машеньке. Ведь дворянская дочь Хлопова стала бы ровней опальному. Они родили бы деток, растили бы их себе на радость, ездили два раза в год в Ипатьевский, жертвовали посильную лепту братии и вечно благодарили бы Господа за тишайшую жизнь.

Мечты царя прервали слова боярина постельничего Константина Михалкова:

– Пусто в Кремле! Чую, неспроста! Королевич ныне в Тушино. Не повторились бы тушинские перелеты.

Тушинскими перелетами с издевкой называли перебежки бояр от Василия Шуйского к Тушинскому вору. Бояре отъезжали от царя Василия к Лжедмитрию в Тушинский лагерь, целовали крест на верную службу, получали от вора чины и награды, а через короткое время возвращались к Василию и опять целовали крест. Поскольку дорога от Москвы до Тушино была недальней, бояре успевали утром послужить одному царю, а вечером – другому. Некоторые боярские роды устроились хитрее. Старший брат сидел в Боярской думе с Василием Шуйским, а младший думал думу с Тушинским вором. Поддерживая постоянные сношения, бояре сравнивали пожалования и потом каждый бил челом, что брат-де получил от лжецаря больше, чем он, боярин, от истинного государя. В тушинских перелетах участвовали почти все бояре, не исключая Романовых. Поэтому для старицы Марфы слова постельничего были как нож по сердцу.

– Зябко на Красном крыльце. А паче бросает в дрожь от ваших двуличных речей! – гневно сказала она. – Сама отведу государя в палаты, а вы злословьте тут, лукавые слуги!

Мать взяла сына под руку и увела его с крыльца. Старица Евтиния спросила боярина постельничего, какие слухи ходят по Москве? Михалков, нервно теребя усы, ответил:

– Чернь волнуется! Открыто толкуют, что Москве непременно быть взятой от королевича. Кто бежит из града, а иные дерзко измыслили расправиться с боярами. Собираются перебить ближних людей и пограбить их имение. Поеду-ка я к своему двору, дабы защитить его от подлого люда.

Когда Михалков удалился, Борис Салтыков с презрением сказал:

– Празднует труса боярин постельничий! Как вотчины и поместья выпрашивать, так всегда подле государя! А как пришла беда – след простыл!

– О себе тоже надобно подумать, – возразила ему мать. – Проведайте свои дворы, не разбили ли их лихие люди, пользуясь темной ночью.

Оставшись одна на Красном крыльце, старица Евтиния крепко задумалась. Излиял Бог на Московское царство фиял гнева своего! Воеводы божатся, что прогонят ляхов, но острый бабий глаз видит, что мужики растерялись. Совсем недавно они уверяли, что королевич крепко застрял под Можайском и опасаться его нечего. И вдруг королевич в Тушино, а воеводы только руками разводят. На кол посадить мало за такое упущение. Токмо теперь не о том следует мыслить.

В смутное время немало царей переменилось. Бояре научены на горьком опыте, как спастись в первые, самые опасные дни, когда режут и грабят без разбора. Сыновья отсидятся в хорошо укрепленных дворах, а она, старица, укроется за стенами обители. И не ляхов надобно опасаться, а своих же русских, холопов и посадских, жаждущих свести счеты с богатыми и знатными. Когда все успокоится, Владиславу Жигимонтовичу понадобятся ближние люди. Он должен вспомнить заслуги ее мужа боярина Михаила Глебовича, собственноручно запалившего свой дом, чтобы пресечь восстание против поляков. Муж жив, она только делает вид, будто не знает, куда он сгинул. Боярин получил от короля богатые владения в Смоленской земле и шлет весточки с надежными людьми. Понятно, все делается скрытно, но когда царский престол займет королевич, боярин Михаил Глебович вернется с великой славой и честью.

Не пропадут Салтыковы, даже выше поднимутся. А вот Романовым, соперникам королевича по престолу, придется худо. Сестру, конечно, сошлют в дальний монастырь. Но и то сказать, не пристало старице править из своей кельи Московским государством. Пусть сидит взаперти и молится Богу. Племянника наверняка постригут в монахи и увезут в Польшу, как его отца Филарета, а скорее всего тайно удавят или отравят. Жаль Мишу, он безвредный и кроткий. Но разве пойдешь против небесного знамения? Евтиния глянула на темное небо и прошептала:

– Закатилась звезда Романовых, взошла звезда королевича!

Государь Михаил Федорович чувствовал, что заходит его звезда. В царской опочивальне не осталось слуг, которые разоблачали бы его от тяжелых одеяний. Михаил Федорович попробовал раздеться сам, но по непривычке не справился с тугими петлями. Он сидел на золоченом стульчике, покорно ожидая, вдруг кто-нибудь вспомнит про него и поможет приготовиться ко сну. Внезапно скрипнула дверь, и через тесный проем протиснулся воин в латах. Государь вздрогнул и метнулся в дальний угол спрятаться за парчовую занавеску. Он испугался, что явились по его душу, как когда-то приспешники Самозванца ворвались в палаты Федора Годунова. Задушили царевича, а потом издали показали его тело народу и сказали, что Федька якобы сам отравился в страхе перед истинным царем Дмитрием, под колокольный звон вступавшим в Кремль. Наверняка у литовского королевича полно лазутчиков. Укрывшись за занавеской, государь беззвучно творил молитву: «Господи, аще меня задушат, и ты причти мя с Филиппом, митрополитом московским; аще зарежут, и ты причти мя с Захариею пророком; а буде в воду посадят, и ты, яко Стефана Пермского, освободишь мя!»

Чья-то рука резко отдернула занавеску. Михаил Федорович зажмурился, ожидая смертельного удара.

– Прости, государь! Не ведал, что ты один. Где же твои спальники?

Государь открыл глаза и вскрикнул от радости. Перед ним стоял князь Дмитрий Пожарский, облаченный в латы.

– Спальники? Кто их ведает? Отпросились. Иные рекли, что хотят воевать с ляхами, а иные ничего не рекли… так утекли.

– Упросились повоевать с супостатом? Похвально! Но что-то не видал ближних людей на стенах, – усмехнулся Пожарский.

– Не судья я им! Знать, испугались небесного знамения. И какой богобоязненный человек не затрепещет хвостатой звезды? Читали мне из «Шестокрыла» о семи планетах и двунадесяти зодеях и о прочих звездах, и о злых часах, и о нарожении человечестем, в которую звезду, или час зол или добр, богат или нищ, долголетству жития и сокращения смертию. Глаголют, что все зависит от расположения звезд и планет.

– Великий государь! Аз ратный человек, учился буквам, а эллинских борзостей не ведал и риторских астроном не читал. Токмо мыслю, что благополучие царств не от звезд происходит, но от вседающего Бога; о сем пророк Исаия глаголет: «Аще послушаете мене – блага земли снесте, аще ли не послушаете – оружие вы поястъ!»

– Видать, ослушались мы слов Господних. Наслал он на нас неисчислимую латинскую рать. Скажи, князь Дмитрий Михайлович, только правду скажи. Устал я от лживых речей. Удержим Москву?

– Должны удержать, государь! Воевода князь Дмитрий Мамстрюкович Черкасский и воевода князь Борис Михайлович Лыков со товарищи спешно поворотили из Можайска на Москву. Правда, литовский королевич тоже получил подкрепление из черкасов. Век себе не прощу!

– Не кори себя, Дмитрий Михайлович. Был еси на нашей службе против недруга нашего литовского королевича и гетмана, многие над ними происки чинил, и многих польских и литовских людей побивал, и нашим и земским делом радел и промышлял.

– Благодарствую, государь! Мой черный недуг виноват. Но сейчас я оправился.

Пожарский упрекал себя за то, что ему не удалось предотвратить подход двадцати тысяч черкасов. Князю было приказано выступить на Оку и прикрывать броды, но по дороге к Серпухову он сильно занемог. Сказалось давнее ранение в голову, мучившее его со времени первого ополчения, когда он сражался с поляками на улицах полыхавшей Москвы. Ратные люди остановились в растерянности, не зная, как идти в бой с больным воеводой. Тогда государь велел больному Пожарскому возвращаться в Москву, а товарищу его, князю Григорию Волконскому, дал наказ крепко держать рубеж на Оке. Князь Волконский считался опытным воеводой. Однако ему противостоял матерый украиный волк Петро Сайгадачный, гетман войска его королевской милости Запорожского. Гетман ехал на коне, лениво посасывал люльку, а над казацкими пиками гремела песня:

Ой, на горе та женци жнуть,

А по-пид горою козаки идут.

А позаду Сагайдачный,

Що променяв жинку на тютюн та люльку нэобачный.

Был Петро Конашевич Сайгадачный домашним учителем в Киеве, женился на гарной дивчине Анастасии, а потом из-за семейных неурядиц подался в Сечь, променяв жинку на казацкую вольную жизнь. Был выбран обозным, потом кошевым атаманом и первым начал писаться гетманом Запорожским. Воевал с крымцами, на казацких чайках выходил в море биться с турками, а сейчас торопился походом на Москву. Гетман перехитрил князя Волконского, поджидавшего его у Зарайска, и переправился у Рославля Рязанского. Перейдя Оку, черкасы захватили Ярославль, Переяславль, Романов, Каширу и Касимов и без помех явились к Донскому монастырю. Воеводы вышли было из Москвы, но при виде рати черкасов на московских людей напал ужас великий и они без боя пропустили гетмана в лагерь Владислава Жигимонтовича.

Под ликующие крики «Виват!» и «Хай живе!» съехались на конях польский королевич и украинский гетман. За спиной каждого стояла свита. Украинская старшина не смешивалась со шляхтой, а великий гетман Литовский Ян Ходкевич незаметно держал руку на рукояти сабли. Он начал свою воинскую карьеру с подавления казацкого восстания Наливайко, и среди запорожцев могли найтись свидетели его жестокости. Но сейчас поляки и запорожцы были заодно. Литовский королевич и украинский гетман картинно обнимались и целовались взасос, а их войска потрясали саблями, грозя москалям скорой и немилосердной расправой.

– Великий государь, я с важной вестью! – поклонился Пожарский. – К нам переметнулись два францужина, мастера минного дела, нанятые ляхами. Клянутся, что в войсках королевича великая скудость. Многие наемники грозятся все бросить и уйти. По словам францужинов, приступ назначен сегодня ночью. Будут палить из мушкетов и шуметь вокруг стен Белого города, но токмо для обмана. Настоящий приступ будет против Тверских и Арбатских ворот, потому как литовские лазутчики донесли гетману, что эти ворота ниже других и плохо укреплены. Ляхи и немцы собираются заложить под ворота петарды, а минировать вызвался мальтийский кавалер Бартоломей Новодворский, который взорвал стены Смоленска.

– Господи, спаси и сохрани от повторения сей беды!

– Твоим государевым счастьем отобьемся! Однако, государь, от Тверских до Петровских ворот, до Трубы и до Сретенских ворот стоят всего пять сотен и полсотни ратных людей, а от Никитских ворот до Арбатских – четыре сотни с полусотней. Дозволь приказать твоим именем скрытно переместить на Тверские и Арбатские ворота стольника и воеводу князя Василия Куракина да князя Ивана Засекина с их ратными людьми.

– Делай, как сочтешь нужным. Стойте крепко, а я буду возносить за вас молитвы всю ночь!

Князь Пожарский выехал из опустевшего Кремля. От ажурной Кутафьей башни он двинулся по Воздвиженке к стенам Белого города. Когда-то Москву опоясывали несколько рубежей обороны – валы и деревянные стены Земляного города, или Скородома, каменные стены и проездные башни Белого города, Китай-город и Кремль. Однако пожар уничтожил деревянные стены Скородома, и сейчас крайним рубежом обороны был Белый город. Пожарский подъехал к Арбатским воротам. Ему не мешала непроглядная темень, каждая сажень была хорошо знакома, и он бы проехал этот путь даже с закрытыми глазами. Шесть лет назад они с покойным Козьмой Мининым устроили ставку второго ополчения на площади у Арбатский ворот и отсюда руководили осадой Кремля.

После капитуляции поляков Пожарский думал, что уже больше никогда не облачится в боевые латы, но оказалось, что старым воеводам опять нашлось дело. Угнетало, что ляхи и немцы опять в Москве, словно их не изгоняли. Радовало, что русские люди вновь поднялись на супостата. Простые ратники готовы лечь костьми, дабы не пропустить литовского королевича в Москву. Воеводы и стрелецкие головы тоже молодцы. Хотя государь не поставил одного начальника над всеми, никто из воевод не пререкается, не ссылается на свою великую породу. При царе Иване Грозном войско неделями не могло выйти в поход из-за местнических споров. Воевода полка правой руки бил челом, что ему невместно быть ниже воеводы большого полка. Их меняли местами, но тут же следовало челобитье от воеводы полка левой руки, что он выше породой большого воеводы. Государь гневался, грозил упрямцам жестокими казнями, объявлял, что в походах назначено без мест, но так и не мог переупрямить бояр. Сейчас иначе. Понимая, что решается судьба Московского государства, воеводы отложили местнические счеты до лучших времен.

Подъезжая к воротам, Пожарский встретил окольничего Никиту Годунова, дальнего родича царя Бориса. Окольничий держал оборону от Арбатских до Никитских ворот. Князь осведомился, подошло ли подкрепление. Пожарский только для вида спрашивал позволения государя прислать подкрепление. На самом деле он распорядился перебросить ратников на Арбатские ворота еще до того, как поехал в Кремль. Ждать царского указа не было возможности, так как нападение поляков ожидалось с часу на час. Годунов ответил на вопрос князя о подкреплении:

– Не ведаю пока. На вратах начальствуют Данила Леонтьев и дьяк Антонов. Но дьяк – человек нератный, всем заправляет мурза Урусов, который застрелил Тушинского вора.

– Поехали со мной, проверим.

Боярин и окольничий двинулись вдоль стены. Из темноты донеслось:

– Салам, киняз! Халегез ничек? Юлларыгыз уңдымы?

– Благодарствую, Иван Арсланович! Слава Богу, ныне в добром здравии. Ты поздорову ли будешь?

– Рахмат! Якши!

Татарский мурза Иван Урусов прославился тем, что вместе с братом Петром убил второго Лжедмитрия. Князь Пожарский осведомился:

– Пришло подкрепление?

– Мала-мала.

На ломаном русском языке Урусов объяснил, что князь Василий Куракин привел ратников. Их поставили в острожке, который прикрывал подход к Арбатским воротам. Двух томских казаков с пищалью, которые пришли с князем Куракиным, оставили на самих воротах. Пожарский удивился казакам из неведомого Томска и решил, что неправильно понял выговор татарина. Но когда к нему подвели двух дюжих воинов, оказалось, что казаки действительно были из Сибири. Они назвали себя Иваном Петлиным и Ондреем Мадовым.

– По каким делам в Москве?

– Мы, князь, хаживали в Китай по приказу тобольского воеводы князя Ивана Семеновича Куракина. Приехали в Москву с послом от Алтын-царя!

– Так это вас посылали через Алтын-царя в кочевую орду? Мы о том уведомили аглицких думных людей. Проведали дорогу в Китай?

– Проведали, князь. И китайскую грамоту привезли. Токмо мнится, что сейчас в Москве не до китайской грамоты. Такое творится! Мы тоже не утерпели, упросили князя Василия Семеновича, брата тобольского воеводы, взять нас на стены. Ты, князь, не гляди, что у нас на двоих одна пищаль. Ондрюшка меткий стрелок, привык бить белку в глаз, – поклонился Иван Петлин.

– У, шайтан! – прошептал Урусов, вглядываясь во тьму сквозь бойницу. Мурза поднял руку в знак предостережения.

– Что? Изготовились супостаты? – вполголоса спросил Пожарский.

Урусов кивнул, не отрываясь от бойницы, и в ту же минуту ночную тишину нарушил пронзительный звук медных труб, пропевших сигнал к общему штурму. За три часа до рассвета войско королевича пошло на приступ стен и ворот Белого города. Темноту рассекали огненные вспышки, сопровождавшиеся оглушающими выстрелами. По стенам Арбатских ворот били пули, высекая искры и обломки кирпича. После долгого обстрела противник начал наступление. В темноте, окутанной плотными клубами порохового дыма, не было видно ни зги. Только по крикам, заглушаемым выстрелами, можно было догадаться, что перед деревянным острожком, преграждавшим путь к воротам, закипел жаркий бой. Взрыв петарды осветил окрестности. На мгновение стали видны шеренги наступавших, на чьих плечах лежали длинные лестницы. Затем по ушам ударила волна грохота, а сверху обрушился ливень земли и мелкого камня. От взрыва петарды острожек загорелся. Быстро разгоравшееся пламя позволило увидеть, как наступающие рубят топорами ворота острожка. На стоймя врытые колья были наброшены лестницы, по которым взбирались ратники.

Через полчаса жаркой сечи острожек пришлось оставить. Русские ратники отступили за каменные стены Белого города. В сражении наметилась краткая передышка. Нападавшие, захватив острожек, готовились к новой вылазке, русские подсчитывали потери и приготавливались отразить нападение.

– Кто ломал топорами стены острожка? Ляхи? – спросил Петлин.

– Венгерская пехота, – ответил Пожарский.

– Не доводилось видывать! – удивленно покрутил головой казак. – У вас на Москве каждой твари по паре.

Пожарский невесело усмехнулся. Иноземцы слетались в Москву как мухи на мед. Взять тех же францужинов, которые выдали замысел ляхов. С виду мирные овечки, плакались, что их обманом завлекли в далекую Московию. А заплатили бы им обещанное, такого бы натворили!

Между тем томские казаки снаряжали пищаль. Их старинное оружие скорее походило на аркебузу, которых давно уже не делали. Наверняка пищаль осталась со времен похода Ермака. Ондрюшка Мадов натрусил немного пороха из рожка, бережно насыпал его на полку. Петлин ловко высек кресалом огонь, подал тлеющий трут, чтобы Мадов мог запалил фитиль. Наблюдая за ними, Пожарский подумал, что из такой старинной пищали поневоле надобно бить зверя точно в глаз. Промажешь – зверь десять раз уйдет, пока снова зарядят оружие. Осторожно высунув дуло пищали из бойницы, казак осмотрел поле битвы. Пожар освещал узкое пространство между захваченным острожком и стенами Белого города. Подкрасться незамеченным было невозможно.

Однако среди поляков нашелся безумец, презревший смертельную опасность. С высокого тына спрыгнул человек в пурпурном плаще с восьмиконечным белым крестом. Ему подали тяжелый груз, он с трудом взвалил его на плечо и медленно двинулся к Арбатским воротам. Один из защитников ворот смолянин Игнатий Уваров сразу узнал мальтийского рыцаря.

– Новодворский! – в тревоге вскричал он. – Бля! Палите по нему, пока он не взорвал ворота!

– Сабур бабай! – презрительно сплюнул Урусов.

Сабур по-татарски – глупый. От сего имени знатный род Сабуровых, крещеных татар. Действительно, идти с тяжелой петардой под перекрестным огнем было отчаянной глупостью. Урусов вскинул украшенную серебряной чеканкой пищаль, из которой был убит Тушинский вор, и выстрелил в рыцаря. Однако рука мурзы, застрелившая Самозванца, на сей раз дрогнула. Пуля пронзила развевающийся плащ, не задев мальтийского кавалера. Не из пустого гонора рыцарь шел в бой в широком плаще. Трудно было попасть в его жилистое старое тело, закутанное в бесчисленные складки. Свинцовые пули, на излете попадавшие в доспехи, выкованные самыми искусными мальтийскими оружейниками, скользили по закругленным стальным пластинам и теряли свою силу.

– Добрая броня! – восхищенно цокнул языком казак Петлин.

И еще по одной причине рыцарь надевал в бой алый плащ, окрашенный дорогим кермесом, который не могли себе позволить ни пахолики, ни даже полноправные товарищи, носившие синее платье. Не из щегольства, свойственного юнцам, старый Новодворский перебрасывал через плечо шкуру пятнистого леопарда с оскаленной пастью и надевал стальной шишак с пышными перьями. Многоопытный рыцарь знал, что в этом устрашающем наряде он выглядит выше и мощнее любого воина. В клубах порохового дыма, озаряемый багровым заревом пожара, рыцарь в развевающемся пурпурном плаще казался исчадием ада. Защитники Арбатских ворот невольно опускали пищали и крестились, завороженные неминуемым приближением вестника смерти с пороховым зарядом на плечах. Медленной поступью Новодворский подошел к воротам и остановился перевести дух. У самых ворот он был в безопасности. Чтобы выстрелить в него, приходилось перегибаться через стены под градом выстрелов со стороны поляков, прикрывавших мальтийского кавалера.

– Годун! – воскликнул Урусов.

Годун по-татарски означало хитрый, умный. От сего слова род Годуновых, основанный татарским мурзой Четом, выехавшим на русскую службу. Окольничий Никита Годунов, решив, что мурза призывает его, откликнулся:

– Чего тебе, Уруска?

– Э, не тебя… Годун батыр, – сказал Урусов, указывая на рыцаря под воротами.

Между тем старый рыцарь, едва передохнув, вбивал в ворота крюк, орудуя кулаком в железной перчатке, как молотом. Забив крюк, он повесил на него петарду и вынул из складок плаща фитиль.

– П…ц! – прошептал Игнатий Уваров. – Сейчас еб…т как в Смоленске.

– Господи, благослови, – перекрестился Ондрюшка Мадов. – Держи меня за ноги, Ивашка!

Казак высунулся наружу, и поляки стразу же открыли бешеную пальбу, пытаясь сбить его со стен. Петлин крепко держал его за кушак. Князь Пожарский крикнул казакам:

– Бейте в щель в латах между плечом и рукой.

Мадов почти всем телом перегнулся через стену. По стене ударяли пули, обдавая его голову кирпичной крошкой. Не обращая на них внимания, казак долго целился. Новодворский зажег фитиль и поднес его к высоко подвешенной петарде. Мадов, выжидавший этого момента, выстрелил из старинной пищали. Рыцарь схватился за плечо, фитиль выпал из его рук.

– Бик якши! – в восторге воскликнул Урусов.

– Знай Сибирь-матушку! – ухмыльнулся казак, втянутый товарищем обратно под прикрытие стены.

– С нами Бог! Вперед! На супостата! – приказал князь Пожарский.

Русские гурьбой бросились на врага, укрывшегося в острожке. Впереди всех мчался смолянин Уваров, потрясая огромной секирой. Добежав до тына, он обрушил на головы поляков мощные удары, мстя за разрушенный Смоленск и погибших товарищей. Вслед за смолянином набежали стрельцы, вступившие в рукопашную схватку. Смяв противника, они карабкались через высокий тын, подсаживая друг друга. Теперь уже полякам и венгерцам пришлось защищать острожек, в котором они проделали большие проходы. После нескольких минут яростной схватки поляки дрогнули и отступили из острожка. Стрельцы продолжали теснить их, пока враг не обратился в беспорядочное бегство.

Уже светало. Ратники вернулись, радуясь победе. Все были разгорячены битвой, ликовали и размахивали руками. Урусов тронул за железный локоть князя Пожарского:

– Киняз, сеунч пора!

Пожарский подозвал Игнатия Уварова, который стоял, опершись на славно поработавшую секиру.

– Мчись с сеунчем в Кремль. Передай великому государю, что польские, литовские и немецкие люди с петардами и с лестницами приступили к острожку у Арбатских ворот и ворота острожные выломили петардами, а острог просекли и проломали во многих местах. Но мы польских, и литовских, и немецких людей многих побили и петарды и лестницы поимали.

Слово сеунч по-татарски означало радостную весть. По обычаю с сеунчем посылали отличившихся в битве воинов, и было это большой честью и немалым прибытком. Игнатия Уварова допустят с сеунчем в государевы хоромы, выслушают радостную весть, велят записать ее в особую книгу и там же запишут, что гонцу дана награда за сеунч: серебряный ковш, камка черевчатая добрая и сорок куниц ценою в двадцать рублей. Впрочем, за весть об отбитии врага от Арбатских ворот не жалко подарить и сорок сороков соболей. В стане русских царило ликование. Поляки предавались унынию.

После ночного штурма в окружении королевича долго спорили, выискивая виновника неудачи. Как всегда, победа находит множество отцов, поражение остается горькой сиротинушкой. Никто не хотел брать на себя вину. Корили гетмана Ходкевича, поверившего лазутчикам, которые донесли о ветхости Арбатских ворот. Удрученно толковали, что опять повторилась неразбериха, не позволившая мальтийскому кавалеру Бартоломею Новодворскому проделать брешь в обороне русских. В Смоленске у Авраамиевых ворот куда-то исчезли горнисты. Урок не пошел впрок, и в Москве у Арбатских ворот рыцарь тоже оказался в одиночестве.

Поляки злобно поглядывали в сторону запорожских казаков, вяло действовавших во время приступа. Запорожцам не было равных в жарких делах. Они не устрашались нападать на Синоп и Измаил, жгли Очаков и Перекоп, брали штурмом Кафу и Варну, считавшиеся неприступными крепостями. Москву они взять не сумели или не захотели. Хитрый гетман Петро Сайгадачный заранее получил плату за свои услуги – двадцать тысяч червонных и семь тысяч половинок доброго сукна, и ему был безразличен исход похода. Поляки шептались, что все схизматики заедино. Может, и верно! После московского похода Сайгадачный отправился со всем запорожским войском в Киев, где встречал патриарха Иерусалимского Феофана. Казаки кланялись в ноги патриарху, обточиша его стражбою, яки пчелы матицу свою. Но патриарх гневался и бранил гетмана за то, что он ходил на Москву, помогая латинянам против православных. Гетман, обучавшийся в Острожской греко-славянской академии на Волыни, из стен которой вышел первопечатник Иван Федоров, делал вид, что не понимает по-гречески, и простодушно спрашивал патриарха Иерусалимского:

– Батька, шо такэ? Цела ж та Москва!

Спустя полтора месяца весть о победе над поляками дошла до Тобольска. Иван Желябужский торжественно вещал:

– Недаром на небе явилось Божье знамение, сулившее радость православным людям!

Марья удивилась его словам:

– Ты же давече рек, что хвостатая звезда суть плохое знамение.

– Чаяли, что плохое. Однако мудрые философы толкуют, что ежели звезда стоит главою над каким-то государством, тому государству Господь подаст все блага и тишину. А на кои государства она стоит хвостом, в тех же государствах бывает всякое нестроение. Звезда стояла главою на Москву, хвостом же на ляшские и немецкие земли. Значит, будет тишина и покой в Московском государстве, а у ляхов и немцев будут кроворазлитие многое и междуусобные брани.

Глава 7

Возвращение патриарха

Для поляков неудачный штурм Арбатских ворот означал провал всей кампании. Сейм согласился финансировать войско королевича только в течение одного года. Иноземные наемники, привлеченные надеждами на легкую добычу, чувствовали себя обманутыми, так как обещанное жалованье задерживали. Наемники рассчитывали поживиться в столице московитов, но теперь об этом нечего было мечтать. Великий гетман Литовский Ян Ходкевич лучше кого бы то ни было знал, что без денег любая победа оборачивается поражением. В битве при Кирхгольме гетман Ходкевич притворным отступлением выманил из укреплений шведскую армию, а потом бросил на нее тяжелых гусар, или «летучих ляхов», прозванных так за крылья, притороченные к седлам. При быстром движении крылья из перьев издавали резкий свист, пугавший лошадей противника. Панцирные гусары смяли ряды шведов, почти втрое превосходивших их по численности. Шведский король в панике бежал с поля боя. Великому гетману Литовскому прислали поздравления все европейские монархи, папа римский и даже турецкий султан Ахмед и персидский шах Аббас. Но крылатые всадники не были бестелесными ангелами. Они требовали денег, а казна Речи Посполитой была пуста. Победоносная польская армия попросту разбежалась, подобно потерпевшим поражение шведам.

Понимая, что без золота продолжение войны невозможно, канцлер Лев Сапега настоятельно советовал королевичу вступить в переговоры с московитами. Как ни противился Владислав, ему пришлось согласиться. Первый съезд с русскими послами назначили на речке Пресне. Комиссарами на переговорах от Речи Посполитой были литовский канцлер Лев Сапега, бискуп каменицкий Адам Новодворский, брат раненого мальтийского рыцаря, а также пограничный староста велижский Александр Корвин Гонсевский. Московское государство представляли наместник псковский боярин Федор Шереметев, наместник суздальский князь Данила Мезецкий и дьяк Артемий Измайлов. Боярин и князь был поименованы наместниками для пущей важности – так всегда делалось при важных переговорах.

Комиссары и послы съехались ближе к вечеру, настороженно оглядывая друг друга. Опасаясь подвоха, никто не сошел с коня. Так и вели переговоры в седлах. Из литовских людей чаще всего говорил канцлер Лев Сапега, искусный дипломат, принимавший участие еще в переговорах с царями Федором Иоанновичем и Борисом Годуновым. Тогда Сапеге удалось заключить двадцатилетнее перемирие, но оно не продержалось и половины срока. Канцлер Сапега завел длинную речь, построенную по всем правилам риторики, которую он в числе семи свободных искусств изучал в Лейпцигском университете. Канцлер защищал права королевича Владислава на московский престол. Он перечислял по пунктам все выгоды подчинения королевичу. Новодворский мерно кивал головой в епископской митре, одобряя каждый пункт. Его горячий конь норовил подняться на дыбы, но рука князя церкви была крепка и удерживала норовистое животное. Лев Сапега говорил:

– Не в столь давние времена, когда в Москве правил царь Иван Васильевич, Великое княжество Литовское заключило унию с Польшей. Так создалась славная Речь Посполитая. Отчего бы и вам, московитам, не последовать доброму примеру? Великое княжество Московское станет полноправным участником унии. Поглядите на нас, литовцев. Мы подчиняемся собственным законам, закрепленным в Литовском статуте. Мы имеем свою Раду, без согласия которой король ничего не может предпринять в пределах великого княжества. У вас, московитов, тоже будет своя Боярская дума из знатных людей и Земский собор из представителей разных сословий. В Московском княжестве вы будете судимы по своим судебникам, как это происходит сейчас. Не стоит бояться за греческую веру, ибо в Речи Посполитой каждый волен молиться по своей склонности. Правду ли я говорю? – Канцлер обратился за поддержкой к епископу Каменецкому.

– О, да! Мы уважаем чужую веру, тем более что вы христиане, пусть и заблудшие, – кивнул митрой Адам Новодворский.

Боярин Федор Шереметев вежливо выслушивал речи канцлера. Боярин был многоопытен. Будучи близок к Романовым, он пострадал от гонений, воздвигнутых на них Борисом Годуновым. Все правление лжецаря боярин провел в почетной ссылке на воеводстве в Тобольске. После смерти Бориса он был возвращен, целовал крест Самозванцу, потом свергал его, ставил царя Василия и его свергал. Потом вместе с боярами просил на московский престол польского королевича – что скрывать, было и такое.

Слушая канцлера, Шереметев думал, что литовские люди поздно спохватились. Не дали королевича, когда его столь горячо ждали. Многие хотели Владислава, да шведским принцем тоже не побрезговали бы. Кого угодно из сыновей соседних государей были готовы принять на осиротевший московский престол, лишь бы прекратилась Смута. Но с той поры много воды утекло, а еще больше – крови. Нет доверия льстивым речам о терпимости к православию. Не отступнику Сапеге, дважды переменившему веру, толковать о православном законе! На длинную речь канцлера боярин дал краткий ответ:

– Мы государя выбрали, крест ему целовали, венчан он уже венцом царским, и мы не можем от него отступиться.

– Достойно сожаления, что вы предпочитаете тиранию, хотя фортуна предоставляет московитам счастливую возможность насладиться шляхетскими вольностями! – гнул свое канцлер.

– Вольности нам не нужны. Не было, нет и не будет в Московском государстве обычая жить свободно, – парировал Шереметев.

– Мы рабы великого государя, а ваши вольности нам как телеге пятое колесо, – подтвердил князь Данила Мезецкий.

– Не все так мыслят, – возражал Сапега. – Нам известно, что царь Василий Шуйский при избрании на престол дал крестоцеловальную грамоту не казнить бояр без согласия Боярской думы. До нас также дошли слухи, что с молодого Романова, коего вы безосновательно именуете царем, также были взяты письменные обязательства, ограничивающие его тираническую власть.

– Никоторых писем с великого государя имано не было, – твердо отвечал Шереметев. – Царю и великому князю Михаилу Федоровичу всея Руси вручена самодержавная власть, коей пользовались его царственные предки. Он волен казнить и миловать, а иной воли нам не надобно.

Боярин не кривил душой. Правда, на Земском соборе толковали, что неплохо было бы взять с царя письменное обещание править в согласии с боярами и собором. Но разговоры ничем не закончились и жезл единодержавия был вручен Михаилу Федоровичу без всяких условий. Шереметев считал, что негоже ограничивать власть самодержца. Вольности не подходят русскому человеку – в этом боярин был уверен так же твердо, как в том, что солнце восходит с востока. Дай волю холопу, и он безобразно загуляет. Освободи от тягла крестьянина, и он, чего доброго, вообще перестанет пахать и сеять, предаваясь праздности. Оставь без воеводского пригляда купчишку – он непременно начнет плутовать, а дворянин, пожалуй, на коня не сядет и сабли из ножен не вынет, когда его позовут в поход. Единственно, родовитым боярам можно было бы прибавить воли, однако и они в своем большинстве не знают порядка – перессорятся, перестанут слушаться государевых указов, а то и измену замыслят.

Нелегко было при царе Иване Грозном, но много хуже стало в Смуту, когда каждый норовил поступать по собственному разумению. Нет уж, насытились сим блюдом из безначалия и своеволия! Едва не пропали совсем! Детям и внукам наказали не тщиться жить своим умишком, во всем покоряться великому государю и, буде он прогневается, смиренно сносить самые лютые казни, памятуя, что они для пользы.

Иное дело, что Шереметев не ожидал, что «сильные во Израиле», как он называл умудренных летами бояр и воевод, будут оттеснены от государя мальчишками и старыми бабами. Сейчас Московское государство уподоблялось богатому, но безалаберному дому, в коем главенствуют бабы, чего быть не должно, ибо бабам место на своей половине. Однако Шереметев не терял надежды. Только бы договориться с ляхами, а там вернется из плена Филарет Никитич, смирит свою жену Марфу Ивановну, ее сестру Евтинию, братьев Салтыковых и толпу припадочных людишек, набежавших неведомо откуда и жадно припавших к царскому престолу.

Переговоры велись до поздней ночи. На темном небосводе появилась хвостатая звезда. Адам Новодворский, воздев перст к небу, говорил:

– Смотрите на звезду с лучом. Стоит она над вашим Московским государством, и вы по той звезде увидите, что над вами сделается за ваше упрямство и непокорность королевичу Владиславу.

– Знамение небесное – тварь Божия, ему, Творцу, и работает, а рассуждать про то никому не надобно, – не сдавался Шереметев.

Устав пререкаться с московитами о правах королевича, Лев Сапега завел разговор о денежной контрибуции. Шереметев горячо возражал:

– Вы толкуете о своих убытках, а какие нам учинились убытки, того и в смету нельзя положить! Когда ваши сидели в Кремле, королю Жигимонту было отослано без счета всяких узорочей и дано твоим же, Лев Сапега, депутатам и полковникам, ротмистрам и русским изменникам, кои были с вами, по меньшей мере… Эй, дьяк, дай-ка грамоту.

Дьяк Измайлов подъехал к боярину и подал ему лист. Шереметев, пытаясь разглядеть буквы в холодном свете хвостатой звезды, не столько прочитал, сколько сказал по памяти:

– Золотом и серебром и всякою рухлядью по меньшей цене на 912 113 рублей и 27 алтын, а золотыми польскими 340 379 золотых и 13 грошей.

– Сколько, сколько грошей? – засмеялся Александр Гонсевский. – Вы больше потеряете, когда королевич двинется на Москву. Что еще у вас есть не спаленного и не опустошенного, от того останется только земля да вода!

Грозится ясновельможный пан! Шесть лет назад пан Гонсевский присвоил себе чин московского старосты, боярина и начальника Стрелецкого приказа. По наущению предателя Михаила Салтыкова староста московский приказал сжечь дотла царствующий град. Не случайно Гонсевский вскинулся, увидев в руках Шереметева длинный столбец. В том столбце явлено, что пан Гонсевский увез в Польшу царский венец Бориса Годунова и корону Самозванца. Шапку Годунова украшали два огромных самоцвета – лазоревый яхонт и синий яхонт, один оценивался в девять тысяч рублей, другой – в три. Корону Лжедмитрия не успели доделать, но на ней уже был укреплен алмаз необыкновенной величины, а под ним редчайший смарагд. Все камни достались пану полковнику, а еще он заполучил два носорожьих рога, принадлежавших Ивану Грозному. Тем рогам не было цены, худшие по качеству и стертые на конце ценились в немецких землях в двести тысяч угорских золотых. Напрасно пан Гонсевский смеялся, услышав про тринадцать грошей. Все до полушки подсчитано и записано дьяками!

Ни о чем не договорившись, комиссары и послы разъехались со стрелки. На обратном пути князь Мезецкий обеспокоенно говорил Шереметеву:

– Ох, не замиримся с ляхами! Вести приходят одна хуже другой. Рыцарство не желает мира с московскими людьми. Сагайдачный с товарищами присылали сказать королевичу, чтоб им из Московской земли вон не ходить, да и донцы с королевичем ссылаются, что все хотят ему служить.

Шереметев успокаивал суздальского наместника:

– Не робей, Данила Иванович! Ляхи берут нас на испуг! Да, шляхта не хочет мира, но без денег воевать не сможет. Немцы-наемники тем более. Черкасы токмо показывают вид, что воюют. Шли назад мимо Серпухова, посады сожгли, а в крепости от них отсиделись. Черкасы не упустят случай пограбить, однако не станут драться насмерть с православными, как бьются с басурманами.

Как и предсказывал боярин, поляки после ухода запорожских казаков не осмелились на второй приступ. Войско королевича двинулось прочь от Москвы. Когда шли мимо Троицкого монастыря, королевич на всякий случай приказал братии открыть ворота перед истинным государем. Архимандрит и келарь вместо ответа велели бить по ляхам из наряда. Провожаемый грохотом пушек, королевич ушел в Польшу. Его уход облегчил переговоры. Следующий съезд послов и комиссаров состоялся в деревне Деулино по Углицкой дороге в трех верстах от Троицкого монастыря. Поляки настаивали, чтобы дворян при съезде было по сто человек конных да по пятьдесят пеших с каждой стороны. Русские возражали, что Деулино бедная деревушка и не сможет прокормить такую прорву дворян. Лев Сапега, поглядывая на стены Троицкого монастыря, плотоядно облизывал губы и просил, чтобы русские великие послы прислали полякам рыбы.

– Рыбки им захотелось! – негодовал князь Мезецкий.

Полякам был дан ответ, что рыбы никакой из городов из-за прихода литовских людей к Москве не прихаживало ниоткуда. Польским комиссарам не довелось попробовать осетров и белорыбицы. В отместку они строили всякие козни.

– Глянь, Федор Иванович, что измыслили! – ахал дьяк Измайлов, подавая боярину Шереметеву польскую верющую грамоту, в которой королевич Владислав Жигимонтович титуловался царем и великим князем всея Руси.

– Вымарай титул сейчас же! – приказал боярин.

– Дегтем вымараю имя королевича! – пообещал дьяк.

При каждой встрече комиссары Речи Посполитой грозили продолжением войны. Они намекали, что полки гетмана Радзивилла, занятые прежде шведскою войною, теперь свободны и придут на помощь к королевичу. Послы бестрепетно отвечали, что в русских городах теперь много людей в сборе, а на весну и из других государств на помощь много людей придет.

– Все равно ваши казаки иного вора добудут, к нему наши воры пристанут, так у них и без королевича будет другой Дмитрий, – увещевал русских послов Александр Гонсевский. – Знайте, что в Польше растет сын тушинского Дмитрия, учится грамоте.

– Воренка, сына ворухи и Тушинского вора, давно повесили, – отмахивались русские послы.

– Повесили, да не того! Подлинного царевича подменили казаки. Покоритесь лучше королевичу, пока не подрос новый искатель московского престола.

Намеки Гонсевского очень обеспокоили русских послов. Они знали, что пан полковник был великий искусник на пакостные дела. Однажды ему уже удалось стравить русских служилых людей и казаков, развалив первое ополчение. Кто знает, какие хитрости он припас во славу своего короля? Давно толковали, что во дворце Льва Сапеги тайно воспитывается отрок Ян Луба, которого выдают за царевича Ивана Дмитриевича.

Послы спорили до хрипоты. Сапега грозился все бросить и ехать в Литву на сейм просить посполитого рушения на упрямых московитов. Несколько раз польские комиссары делали вид, что прерывают переговоры, и покидали Деулино. За ними посылали дворян, уговаривали возвратиться. Русские послы тоже отъезжали и выжидали за деревенской околицей, когда прискачут шляхтичи и будут просить их вернуться. Так всегда происходило во время съезда великих послов. На самом деле перемирие было нужно обеим сторонам. Вопрос заключался лишь в цене. В очередной раз отъехав из Деулино, боярин Шереметев предстал пред очи государя Михаила Федоровича.

– Не обидится ли великий канцлер? Не отъедет ли домой? – тревожился царь.

– Нет, государь. Ляхи хотят перемирия, но дорого просят. Требуют уступить им Смоленск, Белую, Дорогобуж, Рославль, Чернигов, Стародуб, Новгород Северский, Почеп, Трубчевск, Серпейск, Невль, Себеж, Красный да волость Велижскую с тем, что к той волости исстари потянуло. Знают, что пока в плену Филарет Никитич, у нас руки связаны.

– Что поделаешь, так Бог судил! – вздыхал царь. – Придется отдать им все, что попросят. Лишь бы вызволить батюшку из неволи!

Наконец с польскими комиссарами удалось договориться. Составили условия перемирия сроком на четырнадцать лет и полгода. Русские хотели на двадцать лет, но польские комиссары заупрямились, и пришлось уступить. По условиям перемирия к Речи Посполитой отходили захваченные поляками города, в том числе Смоленск. Зато поляки обещали вывести отряды лисовчиков и чаплинцев и заставить покинуть московские пределы черкасов, а самое главное – вернуть ростовского митрополита Филарета Никитича и других знатных пленников.

В крестьянской избе села Деулино собрались послы и комиссары. На золотом блюде внесли два креста – римский для поляков и православный для русских. Один за другим к блюду подходили участники переговоров, брали крест, православный или латинский, и прикладывались к нему губами в знак верности заключенному перемирию. Только велижский староста Гонсевский показывал свой гонор, требуя развести прямые рубежи между Велижем, Белою и Торопцом. Староста положил под крест память рубежам, но боярин Шереметев в сердцах скинул с блюда бумагу, сказав, что она к посольскому делу непристойна. Гонсевский вспыхнул, схватился за саблю. Великий канцлер Сапега бросил несколько слов на латыни, и староста смирился. Со слезами на глазах Гонсевский взял крест и поцеловал его.

Условия Деулинского перемирия были очень тяжелыми. Однако договор подвел черту под многолетней Смутой, истерзавшей Московское государство. Все русские города облетела радостная весть, что Смута закончилась, и всюду люди ломали шапки, обнажали головы на морозе и истово крестились, благодаря Господа за то, что им довелось дожить до мирного времени. Когда весть о перемирии достигла Тобольска, ликовали и русские, и пленные литовцы, надеясь вернуться домой. Ради счастливой вести воевода Куракин простил приговоренного к казни морского плотника, и он тоже радовался перемирию и своему спасению.

В Тобольске обсуждали предстоящее возвращение Филарета Никитича, а в Москве уже готовились встречать дорогого гостя. В июне месяце первого дня боярин Шереметев и князь Мезецкий в сопровождении дворян и стрельцов приехали на условленное место под Вязьмой. Вскоре появились польские комиссары, сопровождаемые свитой из шляхтичей. Послы и комиссары съехались на лугу, обменялись несколькими словами, потом вернулись к свите. По сигналу трубы на луг выпустили пленников. Они шли навстречу друг другу в высокой траве, на краткий миг остановились посередине луга, глянули друг другу в очи и быстрым шагом двинулись к своим. Едва Филарет Никитич приблизился к послам, как они пали на колени.

Филарета Никитича было указано встречать тремя встречами. Первой встречей должны были приветствовать в Можайске боярин Василий Морозов да окольничий Федор Бутурлин. Второй, более почетной встречей в Звенигороде – боярин князь Дмитрий Трубецкой да боярин князь Дмитрий Пожарский. Однако окольничий Федор Бутурлин бил челом государю, что ему меньше князя Дмитрия Пожарского быть невместно. Кроткий государь переменил порядок, указав на первой встрече быть Пожарскому, а на более почетной – Бутурлину. Но Бутурлин не успокоился и бил челом на Пожарского, что князь Дмитрий написан в первой встрече в больших, а он, Бутурлин, на второй встрече писан в числе других, а ему, Федору, меньше князя Дмитрия быти не мочно.

Для рассмотрения челобитной созвали Боярскую думу. Федор Бутурлин положил перед боярами старинную грамоту, из коей следовало, что дед Пожарского был губным старостой. Неведомо, где окольничий раздобыл сию грамоту, в роду Пожарских такую не сохранили. Губой называли округ, входивший в уезд. Губных старост выбирали из местных дворян, ниже были только земские старосты, коих ставили из лучших черносошных крестьян. Спросили Пожарского, что он ответит против уличающей грамоты.

– Да, дед ходил в губных старостах, – признался князь. – Невысоко место, спору нет! Но Пожарские всегда честно служили, куда их выбирали.

Бояре крепко задумались, уставя в пол длинные брады. Бутурлин был прав, его род выше Пожарских, чьи предки служили всего лишь губными старостами. Но порядок встречи государева отца был уже расписан, переменять заново некогда. Царь Михаил Федорович умоляюще посмотрел на окольничего:

– Федор Леонтьевич! Уступи ради великой радости! Пусть встреча батюшки будет без мест, а отечеству твоему в том порухи нет.

Месяца июня 14-го дня на память святого пророка Елисея государь, царь и великий князь Михаил Федорович всея Руси встречал отца своего Филарета Никитича за Тверскими воротами в четырех верстах от города. С великим государем шли служилые люди по отечеству – бояре и стольники, и стряпчие, и жильцы, а также приборные люди – стрелецкие головы, сотники, стрельцы и пушкари. Митрополит ехал в санях чести ради. Лошади с трудом волокли расписные сани по летней дороге. Полозья взрывали песок, поднимая клубы пыли. Государь вступил прямо в пыльное облако, трепеща от желания увидеть отца. Последний раз он видел его еще до отъезда Филарета под Смоленск, где русские послы превратились в пленников. Филарет помнил сына отроком и сейчас, когда рассеялась пыль, узрел его уже взрослым, обросшим мягкой бородкой и облаченным в царские одеяния. Царь поклонился в ноги отцу, припал губами к его руке и залился радостными слезами. Филарет нежно гладил сына по парчовым бармам и не мог произнести благословение из-за охватившего его волнения. Все чины Московского государства от мала до велика стояли на пыльной Волоцкой дороге, со слезным умилением наблюдая встречу отца и сына.

Все последующие дни устраивали пиры и раздавали награды за верную службу. Воеводе Михаилу Шеину за беспримерную оборону Смоленска пожаловали шубу да кубок. Думному дьяку Томиле Луговскому за то, что он был в Литве вместе с митрополитом Филаретом, и восьми дворянам, разделявшим с ними тяготы польского плена, также пожаловали шубы и кубки, смотря по достоинству, одним кубки с кровлей, другим – без кровли.

В череде пиров не было забыто важнейшее дело, предрешенное задолго до возвращения Филарета, но требующее сугубой подготовки. Ради него в Москву заранее вызвали иерусалимского патриарха Феофана. Его встречали через неделю после возвращения Филарета. Проницательный грек знал, зачем его призвали, и повел речь в Золотой палате перед государем, боярами и Освященным собором:

– Аз, смиренный Феофан, патриарх святого града Божия Иерусалима и всея великия Палестины, совокупясь со всем Освященным собором твоего великого Российского Царствия, молили и просили отца твоего преосвященнаго Филарета, чтобы он был на превысочайшем патриаршеском престоле богохранимого царствующего града Москвы всея Великия России и пас бы святую Божию церковь по преданию святых апостол.

Когда иерусалимский патриарх закончил речь и толмачи перевели ее на русский, великий государь послал за своим отцом боярина Михаила Салтыкова. Сын встретил отца в проходных сенях, подошел под благословение и просил пожаловать в Золотую палату. Думный дьяк Иван Грамотин зачитал слезное прошение, чтобы преосвященный Филарет моление патриарха Иерусалимского и всего Освященного собора не преслушати и быти на престоле патриаршеском Российского Царствия. Филарет Никитич по обычаю отвечал:

– Недостоин быть пастырем великого престола. Понес я в плену многия скорби и озлобления, преждевременно меня изнурившие. Ныне одно у меня желание – посвятить себя безмолвному житию.

Михаил Федорович слушал, как его отец нарицает себя недостойным, и вспоминал, как он сам многократно отказывался принять царский посох. Не только по обычаю отвергал, а на самом деле не хотел принимать и сейчас бы с радостью отказался. Батюшка – другой закалки человек. Он наверняка хочет в патриархи и быстро даст себя уговорить. Оно и к лучшему, будет на кого опереться в тяжком государевом деле. Бог велел подчиняться родителям. Не зазорно царю склониться пред патриархом.

Между тем Филарет Никитич указывал на свою старость, говорил, что такое великое и неизреченное дело решается по смотрению Божьему, а не по самохотному стремлению. После новых усиленных просьб ему было сказано с упреком, что он подвергся Божьему гневу за непослушание мольбам Собора. Наконец митрополит со вздохом дал свое согласие. Он низко поклонился государю Михаилу Федоровичу, поцеловал правые колено, руку и ланиту патриарху Феофану, облобызался с архиереями. Протодиакон взял кадильницу и начал кадить иконам, великому государю, патриарху и всему духовному чину, а певчие в это время пели многая лета преосвященному патриарху Московскому и всея Руси.

Того ж месяца июня в 24-й день на праздник Рождества Ивана Предтечи был совершен чин наречения святейшего Филарета в патриархи. В Успенском соборе, где собрались знать и духовенство, Филарет отслужил литургию. По окончании службы два митрополита, взяв его под руки, возвели на золоченый патриарший престол и трижды усадили на него под пение «Ис полла эти, деспота». Греческое «деспота», или владыка, пелось с особенным надрывом, гулко отражаясь от каменных столпов собора, и возносилось ввысь. С Филарета сняли литургические одеяния – саккос и прочее – и возложили на него крест золотой с перемандом, золотую панагию воротную святительскую, мантию и белоснежный клобук. Иерусалимский патриарх вручил московскому патриарху первоствятительский жезл.

Когда духовенство вышло из собора, Михаил Федорович звал отца, весь Освященный собор и бояр хлеба есть. В Грановитой палате были накрыты столы. В столы смотрели стольники: в большой стол Иван Морозов, в кривой стол князь Василий Ахамяшуков-Черкасский. Государь сидел вместе с отцом, иерусалимский патриарх отдельно. Около государя стоял кравчий Михаил Салтыков. Под его присмотром подавали утей верченых, зайца в репе, жареных лебедей, куру в лапше и потроха гусиные. Государь потчевал патриарха Феофана, прося его отведать порося живое рассольное под чесноком. После порося на стол поставили кострец лосиный под взваром, желудки с луком и поставец сморчков. Иерусалимский патриарх с ужасом смотрел на сморчки в сметане, недоумевая, как их можно есть. Московский патриарх вкушал грибы с наслаждением, вознаграждая себя за годы польского плена, когда не было возможности отведать русских блюд. Гости ели руками, по два человека из одной мисы. Так было на пирах и в домашнем обиходе. Вкушать из одной мисы считалось знаком доверия и дружбы.

Государю Михаилу Федоровичу наливал мед и вино чашник Иван Плещеев, патриарху Филарету – дьяк Андрей Измайлов. У поставца, заставленного серебряными и позолоченными кубками, трудилась дюжина чашников, не поспевавших цедить вино в кубки и чашки. Запыхавшиеся стольники носили столетние меды и лучшее вино из погребов Питейного двора. Тысяцкий князь Черкасский распоряжался, кому из бояр говорить слово. Поднимали чаши за здравие обоих государей, особо пили за гостя из святого града Иерусалима.

Когда пили за здоровье великого государя и святейшего патриарха, полагалось осушать кубок до дна. В доказательство каждый гость перевертывал выпитый кубок и ставил его себе на голову, показывая, что не осталось ни капли. Феофан, привыкший разбавлять ключевой водой сладкое кипрское вино, быстро пьянел от крепчайших медов. Под сводами Грановитой палаты стоял неумолкаемый шум, гости разгорячились и кричали, не стесняясь великих государей. Дворяне, получившие в награду шубы, сравнивали меха и спорили об их достоинстве.

После третьей ествы раскрасневшийся патриарх Филарет Никитич встал из-за стола и провозгласил, что поедет вокруг града на осляти. По византийскому обычаю новопоставленный епископ объезжал свои владения. На Руси объезд превратился в подобие шествия на осляти, которое совершалось в Вербное воскресенье в память входа Господа Иисуса Христа в град Иерусалим. Патриарху Феофану был знаком этот обычай. Он сам каждый год въезжал в святой град на молодом осле, не знавшем ярма, и проезжал по тем же узким и кривым улочкам, по которым в евангельские времена проезжал на осле сам Иисус Христос. К удивлению иерусалимского патриарха, Филарету Никитичу подвели серую кобылу, к чьей голове были подвешены длинные суконные уши. «Конечно, где найдешь осла в этой северной стране!» – спохватился Феофан.

Филарет Никитич выехал из Кремля, осеняя народ воздвизальным крестом. Шествие на осляти двинулось в Китай-город, объехало каменный Белый город. У Арбатских ворот была прочитана молитва: «Господи Боже наш, иже от не сущих», потом двинулись в Чертолье, а через час вернулись в Кремль. Водить осла под узцы полагалось царю, поелику патриарх воплощал собой Царя Небесного, коему подвластны владыки земные. Лишь однажды при поляках обычай нарушили. Осла вел простой дворянин, и это крайне возмутило русских людей. Царь Михаил Федорович не собирался нарушать обычай. Когда шествие на осляти вернулось в Кремль, государь покорно встал у морды лошади и взял в руки украшенную серебром уздечку. Иерусалимский патриарх Феофан, увидев царя на месте конюха, с воодушевлением изрек:

– Воистину зрю симфонию властей, коей славилась Византия. Духовная и светская власть озаряют землю, словно солнце и луна, сменяющие друг друга на небосводе.

– Симфония и есть! – отозвался Филарет Никитич. – Отцу с сыном что делить? Будем править в полном согласии!

Государь благодарно взглянул на отца. Обычно суровый, Филарет мягко улыбался. После многолетней разлуки он вернулся в родные края, увидел сына, объехал родной город. Отец казался совершенно счастливым – проси, чего хочешь. Сын решился. Он отвел лошадь с ослиными ушами на два шага от свиты бояр и шепнул:

– Батюшка, не откажи! Молю о своей невесте Машеньке Хлоповой!

Глава 8

Верхотурье

На исходе короткого сибирского лета из Москвы пришел указ ехать ссыльным на жительство в Верхотурье. Ссыльные не знали, радоваться им или горевать. Верхотурье ближе к родным местам, но ведь не домой же возвращают. Бабушка Федора, внимательно выслушав царский указ, горько вздохнула:

– Сказано в указе: «Ехать Ивану Желябужскому с матерью, братом, женою и племянницей». Вот оно как! Племянницей величают, а не государыней Анастасией Ивановной.

Сборы были недолгими. Тетка на удивление быстро увязала в большие тюки свое платье, Иван Желябужский спрятал индийские шахматы и собрал книги. Перед самым отъездом князь Куракин попросил Ивана привести племянницу в воеводские палаты. Марью разбирало любопытство. Столько времени прожила в Тобольске, а воевода и двумя словами с ней не обмолвился. Теперь же он захотел поговорить с глазу на глаз, велев дяде отойти в дальний угол. Видать, князь почувствовал, что в Москве произошли важные изменения после возвращения Филарета Никитича. Воевода обращался к опальной невесте уклончиво, не называл Марьей Хлоповой, но и государыней Анастасией не величал:

– Не забудь мою услугу, что спас тебя от врагов, подосланных устроить погибель. Хочу предостеречь, что вороги не оставят своих козней. Они ведают, что в Тобольске ты под надежной защитой. Ежели пришлют кого с ядовитыми кореньями, он враз окажется в дикой тунгусской землице. Мне, князю Куракину, не приходится бояться Салтыковых. Но в Верхотурье тебя некому будет защитить. Чует мое сердце, неспроста тебя переводят! Будь осторожна! Дай Бог тебе легкой дороги!

Ссыльным предстояло проделать обратный путь, но теперь по большей части не водой, а сухопутным путем. Дорога до Тюмени по летнему времени была легкой и даже приятной. Но в Тюмени их настигла осень с нудными дождями. Ссыльные колебались, не подождать ли, когда встанет река. Однако нетерпение было столь сильным, что решили ехать немедля. Дорога вдоль извилистой Туры была ужасной. Когда выдавались погожие деньки, лошади бежали рысью, но часто шли дожди и непролазная грязь заставляла тащиться с изматывающей душу медлительностью. Наконец-то ссыльные почти добрались до Верхотурья.

Дядя Александр заметил на скале над Турой отрока, удившего рыбу. Как заядлый рыбак, он не утерпел и направил коня через густые кусты.

– Клюет? – спросил он.

Отрок в бедном крестьянском платье поклонился дворянину и молча подал ему крупных тайменей, нанизанных на кукан.

– Добрый улов! – похвалил дядя и бросил полушку. – Держи!

Возвращаясь к телегам, он зацепился за ветку, порвал епанчу и громко чертыхнулся.

– Не поминай лукавого! – в испуге перекрестился Иван Желябужский.

– Вольно тебе было сворачивать с проезжей дороги? – укоряла сына бабушка Федора. – Разодрал платье! Ладно, ужо починим в Верхотурье.

Показалось село Меркушино, где ссыльные сделали последнюю остановку перед Верхотурьем. Плотбище под селом почти опустело, последние кочи и дощаники были достроены. Несколько плотников лениво прикрывали бревна, готовясь к зиме. Ссыльные потрапезничали в жарко истопленной плотницкой избе. Дядя Александр в сенях скинул разодранную епанчу. После трапезы Марье захотелось вдохнуть свежего воздуха. Из сеней шарахнулась чья-то тень. Когда Марья вышла на крыльцо, она увидела убегавшего паренька. По удочкам в его руках она узнала рыбака, встретившегося им по дороге. Затем она услышала удивленный возглас дяди. Александр разглядывал свою епанчу. Прореху на платье зашили так искусно, что шов был почти незаметен. Когда дядя развернул епанчу, с нее что-то упало на пол и закатилось в угол. Он наклонился и поднял медную полушку.

– Что за диво? – спросил Александр хозяина избы.

– Не иначе, наш дурачок зашил, – пояснил плотник. – Он портной на славу! Большие деньги мог бы нажить, только убогий на голову. Сошьет кому-нибудь платье и убежит, чтобы плату не брать. Сколько лет живу, такого дурачка еще не видывал! А питается рыбной ловлей.

– Вот и мою полушку вернул, что я ему за рыбу дал. Как кличут убогого?

– По-разному. Кто Ванькой, кто Сенькой. Как ни назови, он на все откликается. Дурачок своего подлинного имени не помнит. Его родители бежали из Руси от великой смуты, только вскорости померли и оставили сироту лет пяти от роду. Он, верно, и с ума съехал от горя.

– Истинно дурачок! – подхватила тетка. – За таких жирных тайменей можно было алтын выторговать, а он полушку вернул! Говоришь, он портной добрый! Н-да, шов ровный, не всякая златошвея так искусно поправит. Вот что, вели ему прийти к нам на двор в Верхотурье. Найдется для него работа.

– Скажу, боярыня, непременно скажу. Завтра же придет. Вы покормите его объедками. Сгодятся помои, которые скотине выносят. Платить ему не надо, все равно он денег не возьмет.

Марья недоумевала, о какой работе толковала тетка. Но тетка давно все обдумала. Она везла тюк мехов, часть из которых потихоньку купила в Тобольске, часть выпросила в подарок у кодской княгини. Тетка надеялась, что не вечно же им скитаться по Сибири. Придет время, смилуется великий государь и вернет ссыльных домой. Если не провинившуюся невесту, то хотя бы ее безвинную родню. Следовало заранее придумать, как вывезти мимо таможни драгоценные меха, коими славилась Закаменная страна. Припомнив случай с воеводой Буйносовым-Ростовским, тетка решила усовершенствовать испытанный способ. Не жадничать и не зарываться, как князь, а пошить шубы только для себя и мужа. Говорил же таможенный голова, что по одной шубе на человека разрешается вывозить. Тетка тешила себя надеждой, что история с воеводскими мехами не повторится.

Дурачок Сенька исправно явился на зов и взялся за пошив шуб. В первый же день, проверив его работу, тетка осталась недовольной, потому что Сенька по привычке шил надежно и крепко. Сдержав гнев, тетка объяснила, что шить надобно так, чтобы потом легко можно было разобрать шубу на шкурки. Дурачок покорно выслушал, но на следующий день опять сшил крепко-накрепко.

– Прямо измывается надо мной! – негодовала тетка.

Она так и не смогла переупрямить дурачка и в конце концов смирилась и даже начала поговаривать, что пусть будут настоящие шубы. Надо же хоть чем-то вознаградить себя за сибирскую ссылку. Иван Желябужский не вникал в хитрые замыслы жены, склонившись над своими книгами. В Верхотурье ему не с кем было играть в шахматы. Воеводы опасались водить дружбу с ссыльными. Они не были столь независимы, как боярин князь Куракин, да и то сказать: тобольский воевода без малого государь в своем дальнем остроге, тогда как Верхотурье находилось под постоянным приглядом московских дьяков.

Ссыльным отвели худую избенку, кормовых платили Федоре Желябужской по два алтына в день, а остальным членам семьи по десять денег. Бабушка негодовала, что ее внучке, государыне, корма положили столько же, сколько всем прочим. Но в съезжей избе на ее укоризненные слова ничего не отвечали, а кормовые выдавали с большой задержкой.

Единственным занятием было посещение Николаевского монастыря, стоявшего за острогом подле устья речек Свияги и Калачика. Игумен Герасим показал ссыльным монастырские владения. По правде сказать, хвалиться было нечем. Монастырь не был прославлен ни чудотворными иконами, ни святыми праведниками. Вместе с игуменом и дьячком насчитывалось около дюжины братствующих, кормившихся своими трудами. Иван Желябужский спросил, много ли сделано вкладов на помин души, и получил ответ, что вкладов пока нет никаких, а если найдутся жертвователи, то надо будет бить челом в Москву о дозволении принимать вклады деньгами и имуществом. Никакого сравнения с Троицей или с иной знаменитой обителью! Впрочем, игумен Герасим не унывал, говоря, что за пожертвованиями дело не станет. Как старожил монастыря, он помнил верхотурского письменного голову Мирона Хлопова, наделившего обитель пашней, сенным покосом и прочими угодьями для прокормления братствующих.

– Велел письменный голова дать обители пятнадцать гривен воску, полторы гривенки ладану и полведра церковного вина. За такое богоугодное дело братия будет вечно поминать твоего дядю, государыня, – говорил игумен.

Вне монастырской ограды стояли избушки безместных стариц. Изба побольше принадлежала старшей из стариц Анисии, которая уехала в Москву хлопотать об открытии женской обители. Безместные старицы были преклонного возраста, но вместе с ними жили несколько молодых послушниц. В церковь они ходили редко, больше возились на огороде и в хлеву. Некоторые убирались в мужских кельях и стирали монахам рясы и исподнее. Однажды ссыльные застали на берегу Калачика двух монахов и послушницу. Она стирала белье, бесстыдно задрав подол черного подрясника, из-под которого выглядывали белые икры ног. Вода уже подернулась ледком, кружили снежинки, но раскрасневшейся послушнице было жарко. Она весело хохотала и била мокрым исподним по рукам монахов, норовивших ущипнуть ее за икры. Завидев ссыльных, монахи сразу приняли постный вид, а послушница схватила белье и убежала. Иван Желябужский плюнул, а Александр залихватски свистнул вслед убегавшей молодухе. При случае дядя Иван посоветовал настоятелю строже приглядывать за своими монахами. Игумен Герасим кротко отвечал:

– Силен лукавый, манит женок на блуд! Им дано благословление на ношение подрясника, однако бес их свербит! Ужо вернется старица Анисия, она их смирит. Я в бабьи дела не вступаю.

Старухи не одобряли поведения молодок и грозили им небесными и земными карами. Но в отсутствие Анисии молодые послушницы окончательно разбаловались. Гуляя по окрестностям, ссыльные слышали веселое пение, доносившееся из женских изб. Мужской монастырь тоже не мог похвалиться строгостью устава. Монахи, занятые молотьбой и колкой дров, отлынивали от посещения служб.

– Не дьявол силен, а настоятель слаб! – возмущался Иван Желябужский. – Не способен держать братию в строгости. Живут подобно мирянам. Воду таскают, печи топят, молотят хлеб. Только слава, что иноки!

Дядя Иван говорил, что единственными добрыми христианами, не пропускавшими ни одной службы, был он сам и дурачок Сенька. Дурачок приходил в монастырь ежедневно, вставал на колени в углу церкви Святого Николая и смотрел из темного угла широко раскрытыми голубыми глазами. По его лицу блуждала восторженная улыбка, губы беззвучно шептали слова молитвы. Монахи любили Сеньку, обшивавшего весь монастырь, и ласково называли его «наш юродивый». Только игумен беззлобно ругал юродивого за то, что тот не брал с мирян денег за работу.

– Не нужны тебе деньги, так отдай их монастырю. И Боженьке приятно, и тебе, дурачок, зачтется, – втолковывал ему настоятель.

Сенька покорно мычал, но от платы отказывался. Монахи смеялись, что дурачку заплатили всего один раз в жизни. Обыкновенно он убегал по окончании работы, но однажды забыл иглу, свое единственное сокровище, и вынужден был вернуться. Его уже ждали и чуть ли не побоями заставили взять плату. Он отнес деньги в монастырь, но после того случая свою иглу не забывал и денег, к разочарованию игумена, больше не приносил.

Через месяц в Верхотурье вернулась старица Анисия и сразу же взялась за наведение порядка. Старухи нашептали ей, кто из молодух провинился больше других. Двух послушниц изгнали с позором, остальных при деятельном участии старух поучили на теле. В женских кельях воцарился покой. Мирских песен никто не пел, каждое утро старицы и послушницы чинно собирались кучкой и шли на службу в монастырь.

Старица Анисия пришла к ссыльным, была встречена ласково и с той поры зачастила в гости. Иван Желябужский доброжелательно относился к ее посещениям и вел с ней долгие беседы о божественном. Александр Желябужский на дух не переносил старицу, и Марья разделяла неприязнь младшего дяди. Ее раздражала слащавая улыбочка старицы Анисии, за которой она скрывала злобу ко всем окружающим, особенно к мужскому полу, не исключая монахов, отца настоятеля и набожного Ивана Желябужского.

– Мужику лишь бы набить утробу, а божественного и в мыслях нет, – говорила она бабушке Федоре, когда рядом не было ее сыновей. – Право, сгинули бы все мужики, наступил бы рай на земле!

– Как же чадорождение? – удивлялась бабушка. – В наших летах действительно пора о божественном думать, а юным девицам положено выходить замуж. За кого им выходить, ежели все мужики сгинут?

– Что доброго в замужестве! – отмахивалась старица Анисия. – Как вспомню свою супружескую жизнь, так слезы на очах наворачиваются! Старалась пореже допускать до себя постылого мужа, так он, аспид, приставал ко мне даже в постные дни. Повадился насильничать, дабы потешить свою похоть.

Старица рассказывала, что свекровь невзлюбила невестку. Муж, подзуживаемый свекровью, бил ее смертным боем. Родня мужа тоже распускала руки.

– Совсем сжили меня со света! Спасибо, надоумил Господь! Однажды отлеживалась за печью после жестоких побоев, и вдруг словно благоухание разнеслось по избе. Чую, взял меня кто-то невидимый за руки и молвил ангельским гласом: «Вставай, сестра! Беги от мира». Сейчас же вскочила и побежала в чем была со двора. Все сестры здесь такие же постригшиеся от мужей своих, а кто вдовые, так ждали мужниной смерти яко манны небесной.

В феврале месяце, когда еще стояли трескучие морозы, неугомонная тетка уговорила мужа поездить по окрестностям Верхотурья. Ей сказали, что в вогульских стойбищах можно задешево выменять меха, и она загорелась, хотя дурачок Сенька нашил уже столько шуб, что не поместились бы и в сундуки князя Буйносова-Ростовского. Иван отпросился у воевод, давших на всякий случай провожатых, дабы ссыльные не вздумали покинуть верхотурский уезд. Скучающий Александр поехал с братом. Марья тоже с радостью составила бы им компанию, но Федора в зимнюю пору боялась показать носа из избы. Пришлось внучке остаться с хворой бабушкой.

В первый же день после отъезда дядей и тетки избу ссыльных навестила старица Анисия. Она завела разговор о том, что мечтает основать девичью обитель, чтобы ее и других постригшихся не называли безместными старицами. Ненароком она обмолвилась, что рассчитывает на помощь матери великого государя и его тетки. Бабушка Федора сразу же насторожилась и окольными расспросами выведала, что в стольном граде Анисию допустили к старице Евтинии.

– Сама меня позвала, и откуда только прослышала, что я из Верхотурья, – умилялась Анисия. – Приняла меня честно, словно мы ровня. Пожертвовала полтину на сестринские нужды и обещала похлопотать насчет девичьей обители.

– Не довелось ли тебе видеть старицу Марфу, мать великого государя? – осторожно расспрашивала бабушка Федора.

– Ох, матушка, не сподобилась! – сокрушалась Анисия. – Однако благоверная сестра Евтиния обещала, что великая старица облагодетельствует девичью обитель, когда пострижется молодая государыня.

– Значит, Марфа и Евтиния задумали упрятать мою внучку в монастырь! – вскинулась Федора.

– Нет, так не говорили, – смутилась Анисия, поняв, что проболталась. – Вдруг ежели на будущее… Пути Господни неисповедимы.

Вскоре выяснилось, что слова о постриге вырвались не случайно. Когда старица обмолвилась о своих замыслах, Федора велела внучке говорить, что она больна и не может ее принять. Но Анисия не слушала отказа и нагло вламывалась в избу.

– Бабушка, дозволь выгнать ее поганой метлой! – молила Марья.

Федора Желябужская охала:

– Нет, Машенька! Не драться же с ней, не царское это дело! Ох, дура невестка, не вовремя она утащила сыновей к вогуличам. Лишь бы они скорее возращались и оборонили нас от змеи подколодной.

Старица Анисия, словно не замечая, что ей не рады, садилась у изголовья постели болящей и заговаривала о счастливой жизни в девичьем монастыре. Говоря о будущей обители, она грезила наяву. Монастырская церковь с внутренним убранством, а также все жилые и хозяйственные постройки виделись ей воочию до мельчайших подробностей. Она говорила, что церковь воздвигнут во имя Покрова Пресвятой Богородицы, а убранство будет столь же пышным, как в московских церквях. Кельи устроят не хуже, чем в Вознесенском стародевичьем монастыре, а кругом будет идти высокая стена.

– Мужиков на порог не пустим, а внучка твоя будет жить в почете как настоящая царица, – обещала она Федоре.

– Рано ей в монастырь, – угрюмо говорила бабушка, отворачиваясь к стенке.

– Самое время, – убеждала старица Анисия. – Все едино быть твоей внучке черницей.

В глубине души бабушка Федора понимала, что для отвергнутой царской невесты нет иного исхода, кроме пострижения. Почти всем обитательницам кремлевского верха была одна дорога – в монастырь. В Московском государстве не выдавали царских дочерей замуж за иноземных принцев, потому как они не православной веры. Отдавать же царских дочерей за своих подданных считалось зазорным. Когда царевна вырастала и наливалась девичьей статью и красотой, приспевала пора идти не под венец, а надевать иноческий клобук.

Клобук был также уготован для цариц, неугодных царственному мужу. Взять, к примеру, Соломонию Сабурову. Из полутысячи невест выбрали ее в жены великому князю и государю Василию Ивановичу. Но за двадцать лет супружеской жизни Соломония не родила наследника. Сие было великой бедой для великокняжеской семьи. Не желая завещать престол братьям, Василий запрещал им жениться, пока у него не родится наследник мужского пола. Чего только не делала великая княгиня, от которой весь народ ждал рождения ребенка. Молилась истово, щедро одаряла монастыри, ездила на богомолье и часами клала поклоны пред чудотворными иконами. Ничего не помогало. От отчаяния приказала тайно присылать в Кремль бабок-ворожей, которые смотрели ей на брюхе и шептали страшные заговоры. По просьбе великой княгини колдуньи наговаривали масло, мед пресный и воду. Наговоренной водой скрытно смачивали сорочки и порты Василия, чтобы жалел и любил свою жену. Однако ворожба не возымела действия. Однажды поехал великий князь в объезд и, возрев на древо, увидел птичье гнездо. Сотворил он великий плач: «Люто мне, кому уподоблюсь аз; не уподоблюсь ни ко птицам небесным, яко птицы небесный плодовита суть, ни зверем земным, яко звери земные плодовити суть, не уподоблюсь аз никому же, ни водам, яко же воды плодовити суть, волны бо их утешающа и рыбы их глумящееся». Вернувшись с объезда, он вопросил бояр: «Кому по мне царствовать на Русской земле и во всех градах моих и приделах? Братьям ли все оставлю? Ино братья своих уделов не умеют устроить». Бояре отвечали: «Князь-де великий государь, неплодную смоковницу посекают и измещут из винограда».

Послушал великий князь боярского слова, наложил опалу на жену бесплодия ради и повелел постричь ее в черницы. Соломонию постригли в монастыре на Рву за пушечными избами. Когда ей подали монашеский куколь, она бросила его наземь и растоптала ногами. Боярин Иван Шигона Поджогин-Телегин, один из ближних людей великого князя, ударил царицу плетью, прибавив: «Неужели ты дерзаешь противиться воле государя?» Тогда Соломония спросила его, по чьему распоряжению он осмеливается бить ее плетью? Боярин веско ответил: «По приказу государя». После этих слов Соломония залилась слезами и крикнула, что надевает куколь по принуждению. Сквозь рыдания она призывала Бога в мстители своей обиды.

Бывшую государыню отослали в лесной скит, огражденный высоким тыном. Смертный грех сотворил великий князь, приказав заточить жену свою, Богом данную, ребро свое в темницу, зело нужную и уныния исполненную. Вскоре пошли слухи, что опальная жена оказалась непраздна и в дальнем скиту родила батюшке царю богатыря. Слухи исходили от двух боярынь, жены казначея Юрия Траханиота и жены постельничего Якова Мансурова. Разгневанный великий князь даже побил их за сплетни, пообещав сделать их из боярынь бабами-поварихами. В скит послали доверенных лиц, но Соломония отказалась показать ребенка, говоря, что они недостойны его видеть. Она предрекла, что он вырастет в тайном месте, облечется в величие свое и отомстит за обиду матери.

Разное толковали про рождение наследника. Одни верили и рассказывали, что мальчик вырос и стал знаменитым разбойником Кудеяром, ушедшим потом к крымцам. Другие смеялись, что Соломония измыслила про роды, желая расстроить новый брак великого князя. После развода великий князь взял в жены юную княжну Елену Глинскую, дочь литовского князя Михаила Львовича прозвищем Темного, потомка темника Мамая. А иные шептались, что якобы не Соломония, а сам Василий был причиной бесплодия. Не случайно его юная жена три года не могла понести. Но Елена Глинская, имея перед глазами печальный пример предшественницы, оказалась хитрее. Она приблизила воеводу князя Ивана Телепнева-Оболенского Овчину. С его появлением близ великокняжеской опочивальни дела пошли на лад. Елена Глинская забрюхатила и одного за другим родила двух сыновей. Беда только, что старший сын Юрий был без ума и без памяти и бессловесен, тако же аки див яко и родился. Второй сын – будущий Иван Грозный – с детства отличался бешеным нравом. Князь Андрей Курбский хоть и изменник, переметнувшийся к ляхам, а все-таки правду писал о нем: «Кровопийца и погубитель отечества, иже не токмо в Русской земле такого чуда и дива не слыхано, но воистину нигде же, зане и Нерона презлого превзыде лютостью».

В сыновьях самого Ивана Грозного повторилось родовое проклятие. Царевич Иван был лют нравом, как его отец. Федор был скудоумен, а царевич Дмитрий одновременно лют и болен душевно. В роду великих князей московских ранее не встречалось подобных недугов, тогда как деды и прадеды князей Оболенских сплошь страдали от физических и душевных пороков и имели прозвища Немой, Глупый, Телепень, Сухорукий. Об этом частенько шептались в закоулках кремлевских теремов. До царя Ивана Грозного, несомненно, доходили сплетни, что его настоящий отец воевода Овчина Телепнев-Оболенский. Недаром государь столь болезненно относился ко всему, что могло поставить под сомнение его царственное происхождение. Даже несчастного слона, отказавшегося преклонить пред ним колени, велел иссечь секирами.

«Ох, чего прошлое ворошить! – внезапно спохватилась бабушка Федора. – Государь Михаил Федорович венчан шапкой Мономаха яко ближайший родич Ивана Васильевича. Ежели сам Иван Васильевич не царского рода, то выходит… Глупая баба! Хочешь спознаться на старости лет с палачами в застенке?» Федора бросила испуганный взгляд на старицу Анисию. Не подслушала ли она ее крамольные мысли? Но Анисия, кажется, ничего не заподозрила. Слащаво гнула свою песню о постриге. Успокоившись, Федора кротко отвечала:

– Все в руцах Божьих. Мне, старой, пора думать о монастыре. Но я не хочу неволить внучку.

– Жаль, матушка! – разочарованно протянула Анисия. – Истинно тебе глаголю, за постриг окажут великие милости.

Милости, оказанные верхотурской старице в Москве, не ограничились полтиной на сестринские нужды. Анисия привезла немало ценных вещей, которые благоразумно припрятала от чужих глаз. Теперь она решила достать их из-под спуда, чтобы выполнить тайное поручение, данное ей в келье старицы Евтинии. К ее увещеваниям неожиданно присоединился игумен Герасим. Настоятель без зова пришел в избу ссыльных, перекрестился на образа и затеял длинный и путаный разговор о спасении души:

– Велел братии усердно молиться о болящей рабе Божьей Федоре. Однако наши молитвы быстрее дошли бы до святых угодников, ежели бы ты учинила благое дело и уговорила внучку постричься. Станет она Христовой невестой.

– Она суть невеста великого государя. Не забывай, что ты, игумен, вместе с братией недавно поминали ее имя на ектеньях сразу после государя всея Руси.

– Поминали с месяц. Токмо скоро пришел из Москвы строгий указ поминание отставить, ибо государыня Анастасия вовсе не государыня. Братия даже взроптала – не успели привыкнуть, а в Москве все опять перевернулось. Не разберешь московских делов-то!

Во время разговора игумен поглаживал заскорузлой рукой наперсный золотой крест на тяжелой цепи. Он не мог удержаться, чтобы ежеминутно не поправить золотую цепь. Настоятелю бедного монастыря никогда раньше не доводилось носить такую драгоценную вещь, и он радовался как малый ребенок. Бабушка Федора сказала, буравя взором наперсный крест:

– С обновкой тебя, отец настоятель!

Она постаралась вложить в свои слова как можно больше желчи, но простоватый игумен не почувствовал подвоха и радостно объяснил:

– Обитают суть в Белокаменной благочестивые люди! У нас тоже встречаются, но их бедность заела. Москвичи, известное дело, в злате купаются! Уделили от щедрот своих бедной обители. Да разве только крест для настоятеля? Втрое обещано для всей братии, ежели твоя внучка сподобится принять иноческий чин. Уговори ее, боярыня!

Бабушка не поддавалась, и в конце концов у старицы Анисии иссякло терпение. Елейные речи сменились суровыми поучениями. Она придиралась, что больная Федора не ходит к церковной службе:

– Видать, хворь на тебя напала, потому что ты в Божью церковь ни ногой. Глядя на тебя, твоя внучка тоже не соизволит посещать службу. Отговаривается, что смотрит за болящей. И того не ведает, что тщится спасти твое бренное тело, но губит бессмертную душу!

С каждым днем старица Анисия становилась все злее. Она прислушивалась к каждому шороху и тревожно поглядывала с крыльца на дорогу за стеной острога. Однажды в дверь избы робко поскреблись. Марья вскочила посмотреть, кто там, но старица Анисия опередила девушку. Марья увидела, как Анисия разговаривает с дурачком Сенькой. Дурачок переступал по крыльцу босыми ногами, не чувствуя холода, как блаженный нагоходец Василий. Он невнятно мычал, показывал старице ладонь, по которой перебирал худыми перстами другой руки, словно хотел сказать, что кто-то едет или приехал. Старица воровато оглянулась, схватила Сеньку за руку и свела его с крыльца в сугроб. Они исчезли из виду. Не успела Марья удивиться, как старица вернулась с криком, долго ли они будут Бога гневить, отлынивая от службы. Накричавшись, она приказала не терпящим возражения тоном:

– Тебе, Федора, совсем худо. Ладно, лежи! А внучка пойдет со мной в церковь помолиться за твое здравие!

Чтобы старица не докучала больной бабушке, Марья пошла в церковь. За ними увязался дурачок Сенька. Приведя послушниц в церковь, Анисия отправилась за настоятелем. Ходила она на удивление долго. Воспользовавшись отсутствием старицы, дурачок подошел к Марье и попытался что-то объяснить, перебирая перстами как ногами и издавая невнятные звуки, отдаленно похожие на лошадиное ржание. Можно было догадаться, что кто-то едет, но кто именно, оставалось загадкой. Марья отмахнулась от него, решив выяснить все после службы. Наконец появился игумен Герасим в сопровождении старицы Анисии. Настоятель был сам не свой. Совершая литургию Преосвященных Даров, он несколько раз сбивался и путал порядок службы. По окончании богослужения игумен замер перед амвоном, погруженный в тяжкую думу.

– Отец настоятель! – тихо позвала его старица Анисия.

Выведенный из оцепенения ее окликом, игумен Герасим взошел на амвон, откуда с запинкой провозгласил:

– Э-э… братия и сестрие, сегодня у нас великий праздник… Одну из вас Господь уготовал принять ангельский образ. Сегодня она умрет для жизни мирской, предав свою волю в руки Божии, ибо сказал Господь: «Кто хочет по Мне идти, да отвержется себе и возьмет крест свой, и по Мне грядет!»

Марья оглянулась, любопытствуя, кто из послушниц решился принять постриг, и увидела, что все взоры обращены на нее. Одна из стариц протягивала ей черное монашеское одеяние. Внезапно Марья поняла, что игумен говорил о ее пострижении. В ужасе она отпрянула назад и наткнулась на несокрушимую стену послушниц. По знаку Анисии две молодые послушницы схватили ее за руки и повернули лицом к амвону.

– Скорее, отец настоятель, скорее! – торопила Анисия.

Игумен Герасим смущенно вопросил:

– Э-э… что пришла еси, сестра, припадая ко святому жертвеннику и ко святей дружине сей?

Марья ничего не отвечала, яростно пытаясь вырваться из рук послушниц. Голос Анисии нарушил тишину:

– Желая жития постнического, отец настоятель.

– Желаеши ли сподобиться ангельскому образу, и вчинену быти лику инокующих? – продолжал вопрошать игумен.

– Нет! – отчаянно крикнула девушка.

Но Анисия закрыла ей рот рукой и отвечала елейным голоском:

– Ей, отец настоятель!

Марья чувствовала, что задыхается. Мутная пелена застилала взор. Изнемогая в борьбе с крепкими сибирячками, она успела возмутиться, что Анисия обманом произносит за нее слова обета. Когда силой постригали в монахи царя Василия Шуйского, его тоже крепко держали, а слова обета произносил за него дворянин Захарий Ляпунов. Патриарх Гермоген отказался признать законность пострига, говоря, что не знает никакого чернеца Василия, а знает только чернеца Захария. Однако постриженного в монахи Шуйского так и не выпустили из монастыря. И Федору Никитичу, отцу Миши, тоже пришлось смириться с иноческим чином, возложенным против его воли. Нет уж, хоть и говорят, что клобук ко лбу не гвоздями прибит, а сбросить его невозможно!

– Сохраниши ли даже до смерти послушание ко игумении? – вопрошали ее.

Марья представила, что ей придется быть в полном послушании у Анисии, и отчаянно забилась, собрав последние силы. Старица Анисия, с усмешкой глядя на ее судорожные попытки, ответила благостным тоном:

– Ей, Богу содействующу!

Окончательно задохнувшись, Марья бессильно повисла на руках послушниц. Она слышала, как Анисия отрекается за нее от мирской жизни. Потом ее поставили на колени и обнажили голову. Черные старухи распустили ее косу. Голова девушки поникла, русые волосы накрыли пол. Наступила самая важная минута. Игумен протянул руку за ножницами. Старица Анисия приблизилась к амвону, чтобы поймать их и крестообразно выстричь волосы на голове девушки. Но тут произошло неожиданное замешательство. Игумен Герасим не мог найти ножниц. Он шарил рукой по амвону, удивленно приговаривая, что вот только сию минуты видел ножницы. Анисия присоединилась к поиску, но пропажу никак не могли найти.

Всеобщее недоумение развеяла одна из черных старух. Она зашептала на ухо Анисии, указывая сморщенным перстом на дурачка Сеньку. Дурачок жался к выходу, придерживая рукой что-то спрятанное за пазуху.

– Ты взял? – грозно спросила Анисия.

Дурачок покорно кивнул.

– Отдай сейчас же!

Сенька отрицательно замотал головой. Анисия приказала старухам отобрать у дурачка ножницы. Однако выполнить приказание оказалось непросто. Сенька встал на колени и обхватил себя руками крест-накрест, крепко прижимая ножницы к груди. Старухи толкали его, щипали, пытались разжать руки, но Сенька не давался. Потеряв терпение, старица Анисия бросилась в гущу схватки. Она повалила дурачка на пол и начала жестоко его избивать. Сенька лежал на полу, покорно принимая побои, но ножниц из-за пазухи не выпускал. Разъяренная Анисия вскочила на его распростертое тело и остервенело топтала его каблуками. В нее словно бес вселился, и даже черные старухи глядели на нее с ужасом, отступив к стене. Неизвестно сколько продолжалось бы жестокое избиение, если бы не раздался голос игумена:

– Сестра! Почто чинишь непотребство в храме Божьем!

– Пусть отдаст ножницы, дабы совершить постриг!

– Не бывать постригу! Дан знак свыше.

– Окстись, отец настоятель! Дурак озорства ради стащил ножницы, неужто из-за него прекращать таинство? Сейчас он отдаст.

Анисия наклонилась к почти потерявшему сознание Сеньке, зашарила у него за пазухой. Однако игумен решительно шагнул к ним, оттолкнул старицу и бережно приподнял избитого. Сенька сидел на полу, уткнувшись лицом в рясу игумена. Герасим ласково гладил его по головке:

– Зри, сестра, коли не ослепла! Через невинного отрока дан явный знак.

– Какой знак? Дурак сам не ведает, что творит! – неиствовала Анисия.

– Не дурак, а Христа ради юродивый! Из тех, кто избран Господом, дабы возвещать Его волю! Не токмо на Москве есть юродивые! Почему бы в Верхотурье не бысть своему заступнику? Мы по слепоте своей зрим дурачка Сеньку и не зрим безгрешного Симеона.

С этими словами Герасим поднял голову Сеньки. По лицу отрока струилась кровь, голубые глаза смотрели кротко и смиренно, как на иконах святых угодников. Старицы, на которых подействовали слова игумена, истово крестились. Одна из послушниц, державшая Марью, отпустила ее руку и тоже крестилась. Вторая колебалась, переводя недоуменный взгляд с игумена на старшую старицу. Анисия не сдавалась:

– Отец настоятель, не ведаю, какое пророчество тебе открылось через дурачка, но ведаю, что быть тебе в неминуемой опале от великой старицы Марфы Ивановны. Обители обещаны богатые вклады, ежели пострижется Машка Хлопова. Ну а коли ты будешь препятствовать – не обессудь, и не таким, как ты, выворачивали руки на дыбе!

Угрозы Анисии произвели впечатление на послушниц. Их ослабевшая хватка вновь окрепла. Безместные старицы как завороженные сплотились вокруг своей предводительницы. Однако игумен Герасим был не робкого десятка. Он твердо произнес:

– Страшусь опалы земных царей, но паки страшусь гнева владыки небесного! Изначально не лежала моя душа к этому делу. Токмо корысти ради прельстился твоими посулами, сестра. Ныне же раскаиваюсь и отрекаюсь от сатанинских соблазнов. Отпустите государыню!

Анисия метнула грозный взгляд на послушниц, но игумен Герасим небрежно махнул широким рукавом своей рясы – «Кыш, воронье!» – и черные старухи покорно отступили. Герасим взял Марью за руку, подвел ее к выходу из церкви и отвесил земной поклон:

– Ступай, государыня! Торопились тебя постричь, дабы ты не узнала благую весть из Москвы, да ино не судил Господь.

Не чуя под собой ног, Марья бросилась в острог. О какой благой вести толковал настоятель? Еще издали Марья заметила лошадей, стоявших у избы. Взбегая по ступеням крыльца, она оценила резвых коней и вдруг вспомнила, что такие были у вожа Сибирской дороги Артемия Бабинова. Так и есть! Распахнув дверь, она увидела Бабинова, почтительно беседовавшего с бабушкой. Бабинов поклонился в пол:

– Вот и свиделись, государыня! Предрекал же я при расставании. Опять повезу тебя через Камень, токмо в обратную сторону.

Лицо бабушки Федоры сияло. В последнее время она почти не вставала, а тут взбодрилась и расхаживала по избе, словно чудесным образом исцелилась.

– Радость великая, внученька! Ортемка привез указ двух великих государей, Филарета Никитича и Михаила Федоровича. Велено дать нам доброго пристава для бережения и проводить до Нижнего Новгорода, а там ждать государева указа. А главное – ты названа в государевых указах не Марьей Хлоповой, а Настасьей. Царским именем, тебе возвращенным!

Глава 9

В усадьбе Минина

Марья смотрела на Оку. Гладью этой реки она когда-то любовалась из отцовской усадьбы в Коломне перед злополучным смотром царских невест. Только сейчас она стояла под цветущей вишней не в коломенской усадьбе, а в Благовещенской слободе Нижнего Новгорода. Из сада, выходящего на низменный берег, открывался чудесный вид на слияние Оки и Волги. Их с бабушкой Федорой привезли в Нижний Новгород, а Ивану Желябужскому с супругой и братом разрешили навестить свои поместья.

Нижний Новгород царственно раскинулся на Дятловых горах, о которых ходило много преданий. Когда подъезжали к Нижнему, Марья услышала от стрельцов, сопровождавших ссыльных, что в давние времена горы были покрыты дремучим лесом и в нем обитал мордвин-чародей по прозвищу Дятел, который враждовал со знаменитым Соловьем-разбойником. Умирая, Дятел завещал похоронить себя в ущелье горы и предрек, что вскоре придут русские и изгонят мордву. После чародея на Дятловых горах поселился мордвин Абрам с четырнадцатью сыновьями и тремя дочерями. Жили они поживали, добро наживали, только вскоре исполнилось пророчество чародея. Пришел князь Юрий Всеволодович, один из многочисленных сыновей Всеволода Большое Гнездо, про которого говорили, что его неисчислимая рать может своими шеломами Дон вычерпать и веслами Волгу расплескать. Пришел и увидел, что на Дятловых горах березник мотается-шатается, к земле-матушке на восток приклоняется. Спросил, что за диво, а ему отвечали, что то не березняк шатается, а мордва в белых одеждах своим богам молится, а в бадьях у них стоит пиво сладкое, на рычагах висят котлы, в коих янбеды-жрецы мясо варят. Ударил князь неисчислимой ратью и перебил Абрама с его родом-племенем.

Князь Юрий Всеволодович заложил детинец, несколько веков являвшийся главным оплотом русских на Волге. Многоярусные башни, с которых простреливался каждый вершок ополья, помнили много сражений. Одна из глухих башен на переломе стен называлась Коромысловой. Рассказывали, что однажды к детинцу тайно приступили татары и на свою беду наткнулись на нижегородских баб, полоскавших белье на реке. Заметив татар, бабы схватили коромысла и так отделали лазутчиков, что они едва живы остались. «Ежели у них бабы такие боевые, то каковы же мужики?» – почесали бритые затылки татары и убрались восвояси. Со взятием Казани и Астрахани военное значение Нижнего Новгорода значительно уменьшилось.

Когда созывалось второе ополчение, Нижний ожил и зашумел. Но ополчение ушло в Ярославль, а после – в Москву, и город опустел и заснул. Купцы маялись в лавках, щелкали семечки и зевали в рукава, поджидая редких покупателей. Летом у стен обители святого Макария, что ниже по течению реки, собирались для торговли окрестные крестьяне. Прослышав о бойком торге, к Макарию заглядывали бухарцы и персияне, но нижегородские купчишки только презрительно сплевывали семечки, говоря, что у Макария на Желтых водах не настоящая ярмарка, а средней руки базар. Да и далеко ехать – полсотни верст от Нижнего.

Усадьба в Благовещенской слободе, отведенная опальной невесте, ранее принадлежала Козьме Минину. Недолго прожил Козьма с той поры, когда угощал голодных Мишу и Марью на Каменном мосту. Минин был пожалован чином думного дворянина, сидел в палатах вместе с государем и боярами. Потом его послали вместе с боярином Ромодановским в Казань на усмирение заворовавшихся черемисов. На обратном пути в Москву он занедужил и скончался в родном Нижнем Новгороде. После его смерти усадьба перешла в казну и стояла пустой и заброшенной.

После весеннего разлива Ока вернулась в свои берега, оставив грязные отметины на стволах деревьев. Яблони и вишни в саду были усыпаны крупными белыми и розовыми цветами, а соловьи заливались и днем и ночью, спеша подманить самок и свить гнезда. Нижегородские соловьи пели громче коломенских и московских, но не так изощренно, а еще в их трелях слышался разбойничий посвист, как будто птенцы были вскормлены в гнезде Соловья-разбойника. Вроде бы душа тает от соловьиного пения, как вдруг прорвется в их трелях грозный клич «Сарынь на кичку!», от которого стынет кровь в жилах купцов, плывущих по Волге. С этим кличем из прибрежного камыша выплывали струги гулящих людей, не знавших жалости и пощады. Вон они, камышовые заросли, слились в зеленую нить вдоль далекого волжского берега.

Обитатели Благовещенской слободы рассказывали, что верстах в пяти от города был притон разбойника Сулейки, грабившего государевы и купеческие суда. Когда его изловили и казнили, то в благодарность за избавление от разбоев жители слободки построили часовню, а потом и церковь Рождества Иоанна Предтечи на Торгу. Церковь стояла на пригорке ниже детинца, и ее ветхие купола были хорошо видны со всех улиц и переулков слободки.

В первый же день, когда опальные еще не закончили разбор вещей с дороги, к ним нагрянула нежданная гостья. Пожилая дворовая девка прибежала в сад над Окой, где бабушка и внучка развешивали для проветривания смятое платье, и проокала смешно и непривычно для московского уха:

– ПОжалОвала думная двОрянка Татьяна дочь Семеновна Козьмина жена Минина.

Татьяна Семеновна, вдова Козьмы Минина, оказалась полненькой старушкой в черном вдовьем платье. Ее круглое добродушное лицо выражало смущение. Всю жизнь она была женой торгового человека, вместе с ним сидела в лавке, детей вырастила и не чаяла и не гадала, что на склоне лет превратится в думную дворянку. Не успела она свыкнуться с новым званием, как муж умер, и теперь она не знала, как себя держать. Завела слуг, коим велела величать себя думной дворянкой, но частенько забывалась и по старой привычке запросто судачила с простолюдинками. Ее сын Нефед был взят на службу в Москву. Оставшись в одиночестве, вдова скучала, пока приезд опальных не внес оживление в ее унылые будни.

– Как устро́илась, го́сударыня? – с любопытством расспрашивала вдова. – Этот дом еще добрый. Козьма Минич сам строил, каждое бревнышко на своих руках вынянчил. Ты не гляди, что домишко неказист с виду, он еще сто лет простоит. Оно, конечно, затопляло нас почти каждую весну. Недели две в году спасались на чердаке. Зато как спадет вода, в саду и на огороде все растет без назема. Ишь, как цветут яблони и вишни!

– Знатно цветут! – одобрила бабушка.

– Нам с мужем вместо этой усадьбы пожаловали новый двор в детинце! – не удержалась от похвальбы вдова Минина. – На горке подле соборной церкви, сразу за сьезжей избой. Палаты огромадные, дом полная чаша, в соседях нижегородские воеводы. Только сада нет, не выросли еще деревца. Не прогневается ли государыня, ежели я буду ухаживать за садом? Тянет меня, старуху, на родное место, ведь столько лет здесь прожили! Да и признаться, неуютно мне на горке. Знатные соседи чураются меня.

После случая со змеей подколодной Анисией бабушка настороженно относилась к чужим людям. Но Татьяна Минина глядела так бесхитростно, что бабушка отбросила подозрения:

– Приезжай, коли хочешь.

С тех пор вдова Минина почти каждый день наезжала в Благовещенскую слободу. Она возилась в саду и помогала привести в порядок заброшенный дом. Под ее деятельным руководством каменщик поправил полуразвалившийся погреб. Плотники заменили прохудившиеся половицы и починили крыльцо. Минина одолжила ссыльным дойную корову и наняла в слободе знакомых баб для помощи по хозяйству. Улучив свободную минуту, вдова заглядывала на могилу мужа. Погост, где он был погребен, находился в нескольких шагах от усадьбы в ограде единственной на всю слободу церкви Рождества Иоанна Предтечи. Вдова убирала могилу, целовала добротный дубовый крест. Возвращаясь с погоста с заплаканными глазами, она горько жаловалась:

– Дети разъехались. Когда я помру, за могилкой некому будет приглядеть. Зарастет бурьяном, и позабудут про Козьму Минича.

Марья спрашивала вдову, как Козьма стал выборным человеком от всей Русской земли.

– Ох, государыня, сама не ведаю. Произошло сие токмо Божьим произволением! – рассказывала вдова своим окающим говором.

По ее словам, в Нижнем Новгороде было откровение некоему благочестивому человеку. Говорили про страшное видение в полуночи: свет великий облистал комнату, куда явились два мужа с проповедью о покаянии и очищении всего государства. Во всех городах всем православным народом приговорили поститься, от пищи и питья воздержаться три дня даже и с грудными младенцами, и по приговору, по своей воле православные христиане постились: три дня – в понедельник, вторник и среду ничего не ели, не пили, в четверг и пятницу сухо ели.

– От такого неурочного поста говяжья торговля совсем захирела. Мой Козьма весь извелся. Била его лихоманка, и, болезнуя чревом, он едва поднимался с полатей. Сначала думала, что он переживает из-за убытков, но он о своих торговых делах и не поминал, а толковал бесконечно, что на Москве в Кремле засели воры и изменники, продавшие Русскую землю иноземцам. Я пыталась его образумить: «Козьма, ты художеством говядарь, так? Испокон века заведено: коли ты говядарь, то знай свою часть, а свинины али баранины даже не касайся. Пусть о царских делах головы болят у бояр, а ты заботься о своей торговлишке». Он же мне ответствовал: «Нет, матушка, не о говядине мои думы. Пора нам вывести нечисть из Кремля. Если старейшие не возьмутся за дело, то придется вступиться за Русь нам, людям молодшим. Подождем токмо, что скажут святые отцы в Троице!»

На Троицкий монастырь, основанный святым Сергием Радонежским, были устремлены взоры отчаявшихся русских людей. Все ждали заветного слова святых отцов и наконец дождались. Архимандрит Дионисий и келарь Авраамий Палицын разослали грамоты по всем русским городам. В грамотах писалось, что все разорено и поругано на святой Руси, бесчисленное множество народа кончили жизнь под лютыми, горькими муками. Наступил последний час! Надобно всем православным людям быть в соединении, отложить распри и сообща сотворить подвиг, дабы Бог смилостивился и избавил православных от латинского порабощения.

– Как пришла грамота, Козьма стал сам не свой. Вечером ушел из топленой избы в сад и провел ночь вон в той повалуше. Встал поутру, надел лучшее платье и пошел из дома. Я нагнала его у ворот: «Ты куда собрался?». Он глянул на меня строго: «Изыди, мать! Сей ночью мне явился преподобный Сергий». Я ахнула. Спрашиваю, что сказал преподобный, а сама потихоньку щупаю лоб мужу, не горячка ли с ним приключилась? Невдомек было мне, глупой бабе, что пробил великий час! Козьма отвел мою руку, перекрестился истово и молвил: «Преподобный приказал мне возбудить уснувших! Сегодня прочтут Дионисеву грамоту, а после будет мое слово». У меня аж ноги подкосились, села у ворот и смотрю вслед мужу, а он идет по улице быстрым шагом и даже ни разу не обернулся.

Обыватели Рождественской слободки собрались в скромной деревянной церкви Рождества Иоанна Предтечи, что на Торгу. Протопоп Савва зачитал грамоту архимандрита Троицкого монастыря. Сразу после протопопа заговорил Козьма Минин. Даже не заговорил, а возопил, словно избавляясь от застарелой боли: «Захотим помочь Московскому государству, надобно ополчиться всею силою». Когда Козьма вышел из церкви, вокруг него собралась толпа. Все спрашивали, что делать. «Скликать ратных людей!» – отвечал Минин, вдохновленный свыше. Простой люд жадно внимал его словам, но богатые и знатные смеялись.

– Особливо противился стряпчий Ивашка Биркин, который послужил Шуйскому, потом Тушинскому вору, потом опять Шуйскому и опять изменил ему с Ляпуновым. Сейчас, слышно, где-то в Сибири воеводствует и опять, чай, заворовался. Такой не может не украсть! Муж сказал Биркину прямо в его бесстыжие очи, что он сосуд сатаны и изменник хуже боярина Михаила Салтыкова, который держит руку королевича.

Но даже нижегородцы, сочувствовавшие призыву Минина, испытывали сомнения. «Где взять казну для ополчения?» – спрашивали они. «Жертвуйте третью часть своего имения, ничего не жалейте!» – убеждал Козьма. «Ну-ка покажи пример», – насмехался стряпчий Биркин. Зря насмехался. Возревновав великому делу, Минин первым пожертвовал треть своего имущества.

– Скопили мы, убогие людишки, триста рублей, – вздыхала вдова Минина. – Из них сто рублей, отложенных на черный день, муж отдал, сказав, что сей день наступил не токмо для нас, но и для всего Русского государства. Да что деньги! Снял позолоченные оклады с икон и отдал мое приданое – монисты, подвески с двумя колтами, шитые золотом атласные ленты. Ругала я его, корила. Говорила, что никто, кроме него, не пожертвует ни полушки. Однако случилось чудо. Побиралась в нашем приходе старая нищенка. Муж у нее был купчиной, но умер давным-давно, и его вдова впала в великую бедность. Была она бездетной, никто ей не помогал. Усадьба развалилась, она бродила в старом затрапезном платье. Зайдет бывало к нам в лавку в канун Пасхи, попросит Христа ради говяжьих обрезков, чтобы разговеться по православному обычаю. Сунешь ей костей, на которые не всякая собака польстится, она и рада. Так поверишь ли, боярыня, что эта нищенка пожертвовала десять тысяч рублей!

– Откуда такое несметное богатство? – ахала бабушка.

– Осталось от дедов и прадедов. Голодом себя морила, а в худых сенях под нужным чуланом были зарыты слитки серебра, мешки иноземных золотых монет, драгоценная утварь. Когда все вырыли и подсчитали, оказалось добра на двенадцать тысяч рублей. Из них десять тысяч она пожертвовала, а две оставила себе на жизнь. Так опять, матушка боярыня, поверишь ли? Ведь на две тысячи можно прожить как княгиня, а она до сих пор побирается. Пойдем завтра в церковь, я тебе покажу богатую нищенку на паперти. Подашь ей Христа ради полушку.

После вдовьего вклада многие устыдились и начали жертвовать деньги. Для подсчета пожертвований и хранения казны выбрали Козьму Минина, который согласился стать выборным от всей земли с условием, что нижегородцы будут во всем послушны его воле. Не доверяя устным обещаниям, Минин велел нижегородцам написать приговор, что каждый отдаст на ополчение треть имущества, а у кого нет ничего, пусть продают свои дворы и закладывают своих жен и детей. Когда все приложили руку к приговору, Козьма тотчас же отправил его к князю Пожарскому, чтобы нижегородцы не охладели в усердии.

– Покойный муж знал своих земляков. Повязал их страшной клятвой, дабы они не смогли отступиться. Зато теперь благодарят Бога, что Козьма уговорил собрать ополчение и изгнать изменников. Поминают покойного мужа добрым словом!

Однако не все поминали Козьму Минина добром. В этом Марья убедилась, случайно подслушав разговор скотницы и кухонной бабы. Они были нанятые по совету вдовы Минина и униженно благодарили ее за оказанную милость, но за глаза ругали ее последними словами.

– Танька в дворянки подалась, – ворчала кухонная баба. – Палаты ей выстроили на горке, сельцо Богородицкое пожаловали с крестьянами. Из грязи да в князи!

– Ей сельцо с крестьянами, а нам кабала! – вторила скотница. – Кузька просил написать, чтобы жен и детей закладывать. Ну, уважили человека, написали для красного словца. Не думали, что он и впрямь начнет требовать обещанное без пощады и жалости. Молили его: «Козьма, ты же свой человек, сделай облегчение хотя бы соседям», а он будто одеревенел. Соседи или чужие – со всех одинаково требовал. Многим и вправду пришлось отдавать в кабалу сыновей и дочерей, чтобы снарядить ополчение. Иные так и не смогли потом выкупить своих чад. Танька-то с сыном в дворянах, а наши дети в холопах!

Марья подумала, что соседки зря завидуют Мининой, не знавшей, куда ей прибиться. От посадских людей вдова ушла, а дворяне не захотели признать ее за ровню. Потому она с такой радостью ездила к опальным, которые не чванились перед ней. Обычно, закончив хлопотать по хозяйству, вдова Минина приказывала прислуге накрыть стол в саду и потчевала ссыльных домашним припасом, предусмотрительно привезенным с собой. Они с бабушкой Федорой сидели под раскидистыми яблонями, пили душистый квас, пробовали прошлогоднее варенье, сваренное на меду. Вдовы делились воспоминаниями. Федора рассказывала, как ей всю жизнь приходилось одной управляться с хозяйством, потому что покойный муж часто отъезжал по государевой надобности. Минина понимающе кивала головой, говоря, что как только Козьма стал выборным от всей земли, она его почти не видела. Заглядывал домой пообедать и сразу убегал, даже не соснув часок-другой. Потом муж и вовсе ушел с ополчением, и она увидела его, когда его привезли при смерти.

Бабушка Федора надеялась, что в Нижний Новгород будут заглядывать родственники.

– Чай, не Сибирь! Недалече ехать! – рассуждала она.

Однако никто из родни не нашел времени навестить ссыльных. Бабушка потихоньку от внучки бранила дочь и зятя. Иван Хлопов пробыл вологодским воеводой всего один год, а после никакой службы не нес и праздно жил в коломенской усадьбе. Что стоило нанять лодку и проплыть по Оке, чтобы повидать дочь, возвращенную из сибирской ссылки? Ан нет, даже весточки не было от родителей.

Однажды в знойный полдень Марья и бабушка Федора ждали Минину в саду, где сохранялась хоть какая-то прохлада. За оградой заржал конь, и бабушка велела дворовой девке отпереть ворота для Мининой. Девка побежала выполнять приказание, но вместо вдовы привела в сад широкоплечего казака. Еще издали Марья узнала Ивана Петлина и так обрадовалась своему тобольскому знакомому, что чуть было не кинулась на его крепкую шею.

– Какими судьбами? – удивилась бабушка, наклоном головы отвечая на земной поклон казака. – Я думала, ты давно вернулся в Сибирь.

– Больше года нас расспрашивают про Китай, одно и то же по десятому разу говорим дьякам, – пожаловался Петлин. – Но, кажется, скоро домой. В Нижний прислали потолковать со здешними стрельцами. Их триста человек, а службы нет никакой. Затинные пищали ржавеют на башнях. В Москве решили перевести стрельцов вместе с семьями в Томск, но их бабы забоялись ехать на новое место. Нас с Ондрюшкой Мадовым прислали рассказать, что и в Сибири люди живут. Вчера весь день толковали со стрельцами, почти уломали их. Ну, признаюсь, крепко попили зелена вина за службу в Томском остроге. Ондрюшка хотел сегодня со мной приехать, да не смог подняться утром. Шлет вам низкий поклон.

– Понятно, понятно! – посмеивалась Марья. – Как Тархан-Лама? В Москве?

– В Москве. Многому дивился. Да и мы с Ондрюшкой, два сибирских увальня, ходили по Москве, разинув рты. Народу тьма! Уж не знаю, где людишек больше: в настоящем Китае или в московском Китай-городе. Однако недосуг было любоваться, сидели целыми днями в Посольском приказе, рассказывали о поездке. Дьяки все записали слово в слово. Токмо неведомо зачем? Иноземцам передали иначе. Аглицкому послу дали ответ, что государевы-де люди ездили в Китай и доподлинно выведали, что Китайское государство небольшое и небогатое и ездить туда более не для чего.

– Допустили ли вас пред ясные государевы очи?

– Однако удостоились сей чести в слободе Солдоге на левом берегу Волги. Там походный государев стан. Великий государь изволил отдыхать на возвратном пути из Ипатьевского монастыря, куда ездил помолиться после спасения Москвы от королевича Владислава Жигимонтовича. Принял нас в большом походном шатре, сидя на золоченом стульчике. Однако поднесли ему грамоту от царя Тайбуна. Дьяк Посольского приказа, однако, сокрушался, что китайскую грамоту не удалось перетолмачить, а великий государь изволил молвить, что сие к лучшему. Кто знает, о чем царь Тайбун написал? Вдруг он ругается? Пусть китайская грамота лежит непрочитанной в Посольском приказе, так оно спокойнее. Мешок чаа, который Алтын-царь прислал в подарок, государь не изволил принять. Сказал кротко, что деды и прадеды сушеной китайской травы не пили и нам сие делать не приходится. Великий государь тих и… – казак замялся, подыскивая подходящее слово, – благостен аки ангел и в земные дела не вступается. Почти ничего не спрашивал, а мы по скудости разума не ведали, что отвечать про посольство. Боярин постельничий мигнул нам, что пора уходить, как вдруг великий государь спросил, не видел ли я в Тобольске его невесту?

– Так прямо и молвил: «невесту»? – встрепенулась бабушка. – Врешь небось!

– Истинный крест! – забожился Петлин. – Против государевых слов я держал ответ, что до отъезда в Москву мы видели государыню живой и здоровой. Токмо она кручинилась по великому государю, денно и нощно поминала его пресветлое имя.

– Так и сказал?

– Прости, государыня, прибавил от себя, как сумел. Великий государь словно пробудился и начал горячо расспрашивать, как государыня выглядела, чем занималась в Тобольске, не имела ли в чем нужды? Я ответствовал, что государыня бела и величава, выступает аки пава!

– И в очах огонь горит! – передразнила его Марья.

– Однако лишнего не говорил! Все описал в точности. Про посольство совсем мало толковали, а про тебя, государыня, Михаил Федорович долго расспрашивал. Боярин постельничий хотел меня остановить, однако великий государь прикрикнул на него, и не кротко и благостно, но аки лев рыкающий.

– Ивашка, я тебе дам полтину за радостную весть! – посулила бабушка.

– Благодарствую, боярыня! – поклонился казак. – Однако полтина мне в самый раз! Одолжали мы с Ондрюшкой и платьишко поободрали. Подали в приказ Казанского дворца челобитную, что ездили в Китайское государство по велению князя-воеводы Ивана Семеновича Куракина. По дороге всякую нужу терпели, и души свои осквернили, в говейно мясо от нужи ели. Молим слезно, чтобы великий государь, царь и великий князь Михаил Федорович всея Руси смилостивился и за ту службу пожаловал нас своим государевым жалованьем и денежною и хлебною прибавкою, как государю Бог известит. Однако мнутся подьячие, говорят, что надобно справиться, кто нас посылал и за какой надобностью? Будут писать в Тобольск, спрашивать у князя-воеводы. Чую я, что долго нам придется ждать государева жалованья.

– Вы с Ондрюшкой словно вчера на свет родились! – всплеснула руками бабушка. – Поклонись подьячему, своди его в кабак, посули, что откатишь половину полученного жалованья. Не скупись, иначе тебя проволокитят до Страшного суда.

– Однако нам, сибирским казакам, невдомек московские порядки!

– Повсюду так заведено. Покойный сын рассказывал, что в Персидской земле без посула шагу не ступишь. Хотя басурмане все же стыдятся последнее отбирать не в пример нашим подьячим, давно потерявшим страх Божий. Зря князь-воевода послал в Китай неискушенных людей! Вас не допустили к царю Тайбуну, а скажи, чем вы обнадежили китайских дьяков? Ничем? На что же тогда надеялись? Был бы вместо вас опытный посол, уж он бы без толмача на пальцах показал, сколько дьяки получат, ежели устроят прием у своего царя.

– Спасибо, боярыня, за науку! Впредь буду знать. А самого главного я не рассказал, – спохватился Петлин. – На другой день великий государь позвал меня на соколиную охоту.

При упоминании о соколиной охоте бабушка поморщилась. Она не могла забыть, что сын умер в дороге, отвозя кречетов крымскому хану. Подохла привередливая птица, а вслед за кречетами отдал душу Федор Желябужский. Мало кто из боярских и дворянских жен не хмурился, услышав о соколиной охоте. Вроде не опасна она в сравнении с травлей медведя, когда разъяренный зверь может разметать свору псов и подмять под себя охотника. Зато потеха с соколами и кречетами куда разорительнее медвежьей травли. Обученный сокол или кречет стоит как добрый конь. Но знатные люди не жалеют денег для соколиной потехи, не обращая внимания на ворчание жен.

– Отменная охота у великого государя, – похвалил Иван Петлин. – Правда, у Алтын-хана в мунгальских степях соколы лучше, но государева потеха тоже добрая.

Марье только один раз довелось выезжать с государем на соколиную охоту в окрестности Измайлово. Младшие подсокольники ехали, вытянув руки в кожаных рукавицах, в которые впились острыми когтями соколы, кречеты, челиги и копчики разной величины и оперения. Особенно красивы были белоснежные кречеты. Головы хищных птиц были закрыты клобучками, расшитыми золотыми и серебряными нитями. Заприметив добычу, подсокольники снимали клобучки и подбрасывали хищных птиц в воздух. Сначала выпустили копчиков, предназначенных для охоты на мелкую птицу. На глазах у Марьи два копчика гоняли жаворонка. Один копчик падал на жаворонка сверху, другой бил снизу. Наконец копчик схватил жалобно кричавшую добычу и добил ее когтями и клювом.

Пришел черед кречетов и соколов. Они взмывали вверх, кругами набирали высоту, а потом застывали – делали ставку, недвижимо паря в небе. Тогда подсокольники громким свистом вспугивали уток, затаившихся в кустах у ручья. Кречет камнем падал вниз, но не всегда успевал схватить добычу. В случае неудачи он опять взмывал вверх, делал новую ставку, и охота начиналась вновь. Марья всей душой сочувствовала несчастным уткам, пытавшимся увернуться от хищников. Своими острыми когтями соколы и кречеты сносили зеленые головы селезней, так что они отлетали далеко в сторону. Иной раз сокол распарывал утке спину и после удара поднималась туча перьев и брызги крови. Все мужчины, не исключая кроткого Михаила Федоровича, были захвачены этой жестокой потехой, не говоря уж о ближних людях, впадавших в охотничье неистовство.

Марья не понимала, почему они восхищаются кровавым побоищем в небесах. Вот и казак Петлин словно песню пел, рассказывая о соколиной охоте. Он даже клички кречетов успел запомнить:

– Красносмотрителен и радостен высокого кречета лет! В тот день кречет Бумар добыл ворона ставок с двадцати; кречет Бердяй добывал коршака вверху долгое время, а когда сбил сверху, тот хотел утечь в рощу, но кречет к роще его не допустил и добил с верхней ставки; а старый челиг Гамаюн добыл две совки – одну расшиб так, что она упала неведомо где, но потом сам улетел с охоты, насилу вернули.

– Ты о кречетах и челигах будешь речь держать? – перебила его Марья.

– Однако прости, государыня, – опомнился казак. – Я к тому веду речь, что коршак, которого Бердяй добил с верхней ставки, свалился в полуверсте от государева возка. Все ближние люди поскакали отгонять кречета от добычи, пока он не успел насытиться и не сделался негодным к охоте. Остались мы с великим государем одни в чистом поле! Даже боярин постельничий умчался смотреть на коршака. Великий государь велел мне подойти без робости и передал тайную грамотку для тебя, государыня. Изволил молвить, что когда меня пошлют в Нижний, чтобы первым делом отдал тебе грамоту из рук в руки. Вот она, берег пуще зеницы ока.

Петлин достал из-за пазухи завернутую в тряпицу грамоту, с поклоном передал ее Марье. Она подумала, что за время их разлуки простодушный Миша научился хитрить. Ловко придумал, как остаться наедине с казаком! Когда сокол или кречет сбивал птицу, ближние люди, как обезумевшие, мчались к месту падения. Скакали и младшие подсокольники, и старшие сокольники, и сам сокольничий, и бояре, позабыв породу, возраст и чин. Даже постельничий Константин Михалков, коему старица Марфа строго-настрого наказала следить за каждым шагом сына, и тот поддался общему порыву. Иначе постельничий узрел бы тайную грамотку и отобрал бы ее у казака.

Когда награжденный полтиной казак покинул дом, Марья развернула грамоту, на которой вкривь и вкось громоздились расплывшиеся строки. Она сразу узнала Мишину руку. Видела, как он писал во время учения. Сама она не училась, не за обычай были на Руси грамотные девки. Марья усвоила грамоту ненароком. Спрашивала из любопытства, что значит та или иная буква, и сразу же запоминала. Потом научилась складывать азы и читать. Должно быть, Мише нелегко далось тайное послание. После венчания на царство учение забросили. Зачем государю писать? На то есть дьяки, которые занесут на бумагу любое царское повеление. Но такое дело никому не доверишь. Пришлось возиться самому – вишь, как размазано. И написано урывками, государю даже уединиться трудно. Водя тонким перстом по пляшущим строкам, Мария прочитала по слогам: «Свет мой Машенька! Батюшка хочет женить меня на дацкого короля племяннице, мои думы о тебе, токмо не смею объявить батюшке».

Бабушка, выслушав тайную грамоту, горестно поникла седой головой:

– Дурные вести! Зря подарила полтину Ивашке. Вот оно как оборачивается! Любит тебя великий государь, токмо что толку-то! Женят его не по любви, а как святейший патриарх соизволит.

Огорчение бабушки было столь сильным, что она проговорилась о дурных вестях вдове Козьмы Минина, приехавшей после обеда. Минина искренне вознегодовала:

– Еще чего! Не успели сбыть с рук польского королевича, так натко – кланяются датскому королю! Злая еретица Маринка Мнишек уже восседала на престоле православных царей, а ноне хотят посадить девку люторской веры? Ведь она веру переменит токмо для вида, как Маринка крестилась корысти ради!

– И для вида навряд ли уговорят, – подхватила бабушка. – Великие государи не единожды сватались к иноземкам, но сладилось токмо с православной царевной Софьей Палеолог. Иноверок не заманишь.

Федора Желябужская знала, о чем говорила. Иван Грозный долго переписывался с английской королевой Елизаветой. Семь раз царь брал в жены православных девиц, а восьмой брак решил устроить с иноверкой. Русские люди видели в том руку лютого волхва и еретика Елисея Бомелея, который уговаривал царя взять казну и бежать от заговоров и мятежей в Лондон и там жениться. Сначала царь посватался к самой королеве-девственнице, но она вежливо отклонила его предложение. Потом царь просил руки ее племянницы леди Марии Гастингс. Однако различия в вере стали непреодолимым препятствием. Английская королева придумывала отговорки, даже отказалась прислать парсуну племянницы, написав, что она не красна лицом и болеет.

Федора рассказывала об этом Мининой, а та слушала и ахала. Вдовы стали закадычными приятельницами. Все лето они сидели в саду и вели долгие разговоры. Осенью приспела пора варить и солить припасы на зиму. Чисткой и варкой в основном занималась Минина. Одряхлевшая Федора быстро уставала и только вела разговоры. Она поведала подруге о кознях Салтыковых, из-за которых они оказались в ссылке. Вдова Минина возмущалась:

– Яблочко от яблони недалече падает, – говорила она за варкой варенья, обводя деревянной ложкой осенний сад, покрытый сплошным ковром упавших с деревьев яблок. – Покойный муж, царствие ему небесное, исполчился против изменников, первым из коих был боярин Михаил Салтыков. Вычистили крамолу – глянь, на месте отца как поганки подросли сыновья. И пошто мой муж кровь проливал?

Слушая пересуды двух вдов, Марья помалкивала. Она не чувствовала ревности, разве только досаду, что Миша лишен своей воли. Странно, на пути в Тобольск ее почему-то взбесили вогульские девки, облепившие сына боярского Петра Албычева, а известие о датской принцессе оставило равнодушной. Она даже надеялась, что брак с иноземкой изменит кремлевские порядки. Марина Мнишек сажала за стол вместе с мужчинами не только своих польских фрейлин, но и русских боярынь. Датская принцесса тоже не захочет быть теремной затворницей и, быть может, устроит в царских чертогах веселые ассамблеи, о которых рассказывал дохтур Бильс.

Вести о сватовстве царя доходили до Нижнего Новгорода с большим опозданием. Обе старушки жадно ловили слухи и бесконечно обсуждали их. Сватами к датскому королю послали князя Алексея Львова и дьяка Шипова. Сваты объявили, что великому государю и царю Михаилу Федоровичу ведомо, что у королевского величества есть две родные племянницы на выданье. Если королевское величество захочет с великим государем быть в приятельстве навеки, то дал бы он за великого государя племянницу, которая к тому великому делу годна. Послам наказали убеждать короля и королевских ближних людей, чтобы они не препятствовали высокорожденной племяннице принять святое крещение, потому что на Руси со всеми верами рознь немалая – у иных вер вместо крещения обливают и миром не помазывают. При этом послам возбранялось беседовать с самой невестой, ибо девическое дело стыдливо, и им с нею говорить непригоже. Послы должны были смотреть на девиц племянниц издали, внимательно примечая, каковы они возрастом, лицом, белизною, глазами, волосами и во всяком прироженье и нет ли какого увечья.

Но воистину, что-то неладное творилось в Датском королевстве. Под предлогом болезни король уклонился от встречи с послами. Оскорбленный князь Львов отказался обсуждать великое дело с королевскими ближними людьми, и послы вернулись восвояси несолоно хлебавши. Узнав, что сватовство расстроилось, старушки на радостях задали пир горой. Сходили в церковь, попросили приходского батюшку отслужить благодарственный молебен, а при выходе из церкви щедро одарили убогих, просивших милостыню на паперти. Нищая вдова, которая пожертвовала на ополчение десять тысяч рублей, исхитрилась подойти к ним трижды и каждый раз получала по медной полушке, пряча подаяние в лохмотья.

Увы, старушки приятельницы рано радовались. Не преуспев в Датском королевстве, Кремль обратил взор на соседнее Шведское. К королю Густаву Адольфу отправили посольство с предложением выдать за государя Михаила Федоровича сестру королевского шурина, курфюста Бранденбургского. Возмущению Мининой не было предела:

– Нешто мы калики перехожие, коих из одного дома прогонят в шею, так они к другому бредут? Один раз указали на ворота, второй раз будем позориться? Первая была хотя бы королевская племянница, а вторая неведомо кто! Сестра какого-то кур… курф… Господи, выговорить срамно. Курва заморская, одним словом!

– Не жди добра, коли учнут перебирать невест али женихов, – вторила ей бабушка. – Ксении Годуновой сватали множество иноземных женихов, но не ссудил Господь ей выйти замуж.

История Ксении была поучительной. Царь Борис Годунов решил устроить блестящий брак для своей единственной дочери. Сначала пригласили принца Густава, сына шведского короля, пообещав ему в удел Калугу. Шведский принц приехал, но при личном знакомстве оказался горьким пьяницей, гулякой и бабником. Отправляясь к невесте, он не постеснялся прихватить с собой свою давнюю любовницу. И такое поругание стерпели бы, но швед отказался креститься по православному обычаю. После неудачи со шведским принцем Борис Годунов сватал дочь к кесареву брату Матьяшу. Кесарь колебался, даже раздумывал, не жениться ли самому на Ксении Годуновой, которой отец обещал дать в приданое Тверское княжество. Но царь хотел, чтобы зять жил в Русском государстве, и кесарь не дал согласия на такое условие.

Обратились к королевичу Ягану, брату датского короля. Казалось, что на сей раз дело сладится. Датский королевич согласился стать русским удельным князем и приехал в Москву. Ксения Годунова видела его сквозь смотрительную решетку в Грановитой палате, и статный королевич ей очень понравился. Жених просил хоть одним глазком взглянуть на невесту, но ему не позволили. Была назначена свадьба, однако в канун свадьбы Яган заболел и умер, так и не увидев невесты.

Ксения долго убивалась по королевичу, быть может, предчувствуя свою горькую судьбу. Сватали к ней иных женихов, в том числе грузинского царевича, но уже меч Божий был занесен над Борисом Годуновым и его детьми. Когда воцарился Лжедмитрий, невинную царевну Ксению привели к нему на поругание. Самозванец срезал спелый колос, который берег и лелеял Борис Годунов.

– Что проку в заморских девках? – недоумевала Минина. – То ли дело наши русские красавицы! К примеру, твоя внучка всем хороша, разве только дородностью не взяла. Надо ее подкормить.

Марья невесело подумала: «Благодарствую, не надо! Меня уже кормили как на убой, плохо кончилось». Однако Минина проявила настойчивость. Она удвоила количество гостинцев, привозимых с собой, и навязчиво потчевала бабушку с внучкой.

– Хозяйку тешь, пироги ешь! – приговаривала она, доставая из корзины пироги с ревенем и капустой.

От обильного вдовьего угощения Марья заметно поправилась, чем заслужила одобрение бабушки. Других развлечений, кроме мининских пирогов, слободка предоставить не могла. Велено было ждать в Нижнем до государева указа, а указа не было. Дяди тоже не торопились в Нижний, чего им коротать свой век со старой матерью и опальной племянницей. К тому же жена Ивана родила, и он весь погрузился в заботы о своем семействе.

Особенно тоскливо стало зимой. Без мужчин неприлично выходить на улицу, поэтому бабушке и внучке приходилось сидеть за высокой оградой. Даже бабушка вздыхала, что в Тобольском остроге было веселее, а Марья с тоской вспоминала вольную поездку к Белогорью. Даже провонявшая тухлой рыбой аманатская изба сейчас казалась ей завидным приютом. За зиму бабушка Федора еще сильнее одряхлела. Она стала медлительной, поздно пробуждалась и после трапезы впадала в старушечью дремоту. Зимой рано смеркалось, Марья зажигала свечу и бесцельно мерила шагами невеликие хоромы говядаря. На лавке похрапывала бабушка, по углам сгущалась мгла, которую не мог рассеять слабый свет свечи. Подвывала метель, и в ответ хотелось завыть по-волчьи.

Дружная весна принесла щемящую тревогу и непонятное томление духа. Марья смотрела на очистившуюся ото льда Оку и чувствовала стеснение в груди. Наверное, платье стало ей тесно. Но вечером, когда она сбрасывала тесное платье и оставалась в просторной сорочке, томление не исчезало. Она подолгу ворочалась, перина казалась ей жаровней, тело пылало. Заснуть удавалось только под утро, но сон был тревожный. Ее смущали странные сновидения. Однажды ей приснился сын боярский Петр Албычев, который дерзко подошел к ней, прильнул устами к устам и стал ласкать, не обращая внимания на протесты девушки. Марья проснулась в испарине. Вспоминая сновидения, она заливалась румянцем. Было нечто дерзкое и притягательное в бесстыдных ласках, которые расточал приснившийся сын боярский. Ложась спать, она боялась признаться самой себе, что хочет повторения сна. К ее разочарованию, сон не повторился, однако часто приходили другие сновидения, столь же сладкие и греховные.

Внимательный глаз Мининой приметил ее состояние. Улучив минуту, когда бабушка дремала, вдова сочувственно промолвила:

– Заневестилась ты, государыня! Небось томление в грудях?

Марья ничего не отвечала, только вдруг зарыдала. Даже упомнить не могла, когда плакала. С кремлевского верха сводили – слезинки не проронила. В ссылку отправили – только посмеивалась. Когда Петра Албычева провожали, было тоскливо на сердце, но ведь не заплакала. А тут полились слезы в два ручья. С измальства была смелой, уповала только на собственные силы. Но сейчас ей хотелось, чтобы кто-нибудь пожалел ее. Она уткнулась в плечо Мининой и рыдала, а вдова ласково поглаживала ее и успокаивала:

– Слух прошел, что с заморской курвой не заладилось. Погоди, вернутся сваты к православным девицам.

Минина как в воду глядела. Когда патриарх Филарет поставил непременным условием, чтобы сестра курфюрста крестилась в православную веру греческого закона, шведский король Густав Адольф отвечал, что ее княжеская милость даже для русского престола не откажется от спасения души и потому он, король, видит, что все труды по этому делу напрасны. В Москве погоревали и решили более не искать заморских невест, а по дедовскому обычаю собрать со всей земли православных девиц и выбрать из них лучшую. Впрочем, шептались, что смотр устроят для приличия, так как невесту великому государю уже подобрали. Все в один голос хвалили писаную красавицу княжну Марью Владимировну Долгорукую. Говорили, что великому государю показали девицу через потайное окошко и он был пленен ее статью.

Известие о красавице княжне окончательно подкосило бабушку. Слезы беспрестанно катились по ее морщинистым щекам. Марья утирала мокрые глаза бабушки, успокаивала ее, как могла. Старушка кивала головой и только всхлипывала. Марья глядела на одряхлевшую старушку и с жалостью думала, что ей вряд ли удастся пережить следующую зиму. Что она будет делать, похоронив бабушку и оставшись одна? Придется идти в монастырь. Ведь ее предупреждали, что иночества не избежать. Тогда зачем было уезжать из Верхотурья? Какая разница, где навсегда отречься от мира?

Глава 10

Розыск

Марья бродила по саду, ступая по ковру из опавших желтых листьев. Моросил мелкий противный дождик. Озябнув, она повернула к дому и вдруг услышала радостные крики. Безмерно удивленная, она ускорила шаг и на пороге столкнулась со своими дядями Александром и Иваном Желябужскими. Обрадованная приездом родственников, Марья бросилась им навстречу, но дяди пали пред ней на колени прямо в осеннюю грязь. «В Кремле перемены», – сразу догадалась Марья и не ошиблась. Перебивая друг друга, Иван и Александр рассказали, что святейший патриарх Филарет Никитич приступил к великому государю Михаилу Федоровичу с отеческим словом, что по милости Божьей государь и царь давно пришел в лета мужеского возраста, и время ему, государю, приспело сочетаться законным браком, дабы родить наследника и упрочить царство. Святейший патриарх предложил собрать невест подходящего рода и достоинства и выбрать одну из них в супруги государю.

– Великий государь и царь Михаил Федорович всея Руси ответствовал святейшему патриарху, что у него уже есть невеста, Богом ему данная! Невесту зовут Анастасия Ивановна, урожденная Марья Хлопова. Она ему по сердцу и иной супруги великому государю не надобно.

Марья вспыхнула от радости. Миша действительно ее любит. Богом данная! И других невест ему не надобно! От таких слов сердце быстро заколотилось! Правда, она неоднократно убеждалась, сколь зыбки надежды на любовь государя. Однако дяди наперебой убеждали ее, что на сей раз все будет иначе. Удивленный упорством сына, всегда смирного и послушного, Филарет Никитич решил лично разобраться в истории с отвергнутой невестой. Он призвал в свои палаты дохтура Валентина Бильса, приказал сказать без утайки, точно ли Хлопова страдала неизлечимым недугом? Иноземный лекарь поклялся, что не нашел у дворянской дочери Хлоповой болезни, которая препятствовала бы бракосочетанию. С ней приключилась лишь пустая желудочная хворь, которая легко излечивалась.

– Надо же, голландской земли немчин, а душой не покривил! – восхищалась бабушка.

– Посмел бы еретик солгать святейшему патриарху! – проворчал дядя Иван.

Убедившись, что иноземный лекарь говорит иначе, чем доносили Салтыковы, патриарх велел привести для расспроса кравчего Михаила Салтыкова. Грозно сдвинув брови, святейший патриарх спросил, как кравчий дерзнул объявить государю, что его невеста смертельно больна. Оробевший Салтыков мялся и отнекивался. Патриарх в гневе выгнал его из палаты, после чего призвал для совета ближних людей: Ивана Никитича Романова, князя Ивана Борисовича Черкасского, Федора Ивановича Шереметева. На совете было решено учинить строгий розыск по делу о болезни дворянской дочери Хлоповой.

С приездом Александра и Ивана Желябужских жизнь в мининской усадьбе забила ключом. Новости сыпались как из рога изобилия. В Москву потребовали Гаврилу и Ивана Хлоповых. Дядю и отца опальной невесты допрашивали в патриарших палатах. После допроса пред патриархом вторично предстал Михаил Салтыков, а потом его брат Борис. О чем с ними беседовал святейший патриарх, осталось неизвестным, но Филарет Никитич зело гневался на племянников. Нефед Минин написал матери, что святейший патриарх в гневе обломал об одного из племянников свой владыческий посох. По всему выходило, что могущество Салтыковых пошатнулось.

Через две недели в Нижний Новгород приехали родители Марьи и ее дядя Гаврила Хлопов. Приехали спешно, а до того даже поклонов не передавали. Марья встретила родителей сухо, зато они не знали, чем угодить дочери, которую, кажется, вновь собирались вернуть наверх. И помину не было о том, что отец с матерью не захотели отправиться с опальной дочерью в сибирскую ссылку. Мать расспрашивала о тобольском и верхотурском житье-бытье. Марья отвечала коротко и неохотно в отличие от бабушки, которая живописала трудности сибирской ссылки. Мать охала, отец ей поддакивал, а дядя грозился, что Салтыковым такое злодейство с рук не сойдет.

По словам дяди, их с братом допрашивали, отчего приключилась хворь у царской невесты. Отец отвечал, что дочь его была совершенно здорова до тех пор, пока ее не поселили на светлом чердаке. Здесь открылась у нее рвота, которая, однако, скоро прекратилась. Он полагал, что дочь захворала от целебной водки, которую ей принесли из Аптекарской избы. Водку велел выпить кравчий Михаил Салтыков. Едва дочь отпила, ей стало худо. Отец подозревал, что ей дали отравное зелье. Против его слов Михаил Салтыков твердо отвечал, что принес водку по повелению матери великого государя. Дабы лекарство не причинило вреда здоровью государевой невесты, он, Михаил Салтыков, сначала отнес водку в келью великой старицы Марфы, которая ту водку намолила пред святыми иконами. На сию отповедь Иван Хлопов не нашелся ответить и стоял перед боярами, хлопая ресницами.

Гаврила Хлопов ответствовал иначе, чем брат. Про водку он не поминал, а упирал на то, что у его племянницы случилось расстройство желудка из-за неумеренного употребления сладких яств, коими ее потчевали в царских палатах.

– Нужны мне их сладости, – с обидой сказала Марья. – Меня насильно потчевали по приказу старицы Марфы.

– Ведаю, государыня! Токмо не хотел перед святейшим патриархом обличать великую старицу Марфу. Хоть она и не жена ему теперь, а все же Филарету Никитичу зазорно принимать на нее изветы. Я повел свою речь хитро. Сказал, что хворь приключилась по пустяковой причине, а вся вина на Салтыковых, которые ложно донесли государю, что его невеста смертельно больна. А еще я поведал святейшему патриарху и боярам о нашей ссоре с Мишкой Салтыковым из-за турецкой сабли. Попомнит меня кравчий! Детям и внукам закажет ссориться с Хлоповыми!

Хлоповы горели жаждой мести. Как ни странно, Александр и Иван Желябужские, побывавшие в сибирской ссылке, были настроены миролюбивее, чем отец и мать Марьи. Добродушный дядя Александр мечтал лишь покуражиться над своими недругами, благочестивый Иван хотел обличить их неправды с помощью Священного Писания. А вот отец и мать готовили врагам ссылку и пыточный застенок.

Заслышав о предстоящей перемене в судьбе опальной невесты, в Нижний слетались многочисленные троюродные братья, племянники, девери и шурины. Похожее нашествие было несколько лет назад, когда Марью взяли наверх в Кремль. Но тогда иных мелкопоместных родичей даже на глаза не пустили, сейчас же, когда еще ничего не было решено, родственной поддержкой пренебрегать не приходилось. Что ни день, перед воротами мининской усадьбы останавливалась забрызганная осенней грязью колымага, из которой выбиралась очередная стайка родственников. Они шли поклониться матери государыни, которая важно выясняла, кем они приходятся государыне. В самых запутанных случаях на помощь призывалась бабушка Федора, разбиравшаяся в родственных связях Хлоповых лучше их самих. После установления степени родства приехавших определяли на постой. Усадьба не вмещала всех гостей, их селили в соседних домах и даже на сеновалах.

Вдова Минина только ахала, застав шумную орду в своем тихом саду. Выразить недовольство она не смела. Всем в доме теперь властно распоряжалась мать. Воеводство сильно изменило ее нрав. Теперь она была не скромной дворянкой, трепетавшей в царских палатах, а полновластной хозяйкой. Одряхлевшая Федора во всем соглашалась с дочерью. Мать сразу же невзлюбила Минину.

– За какой надобностью она сюда приезжает? Усадьба теперь не ее, так и нечего здесь прохлаждаться! – без обиняков объявила она.

Марья старалась держаться подальше от родственных склок, но не выдержала и возмутилась:

– Она нам помогала, когда вас в помине не было. Ездила и будет ездить!

Мать молча отступила, но, видимо, высказала свое недовольство Мининой без свидетелей, потому что она перестала показываться в слободке. Впрочем, вдова Минина чувствовала себя лишней в кругу дворян, косо глядевших на недавнюю простолюдинку. Любимой темой разговоров, которые вели родственники, собравшиеся вокруг Хлоповых, были чины и места. Родня заранее поделила все приказы от приказа Большого дворца, который облюбовал для себя Гаврила Хлопов, до Панафидного, ведавшего поминанием по усопшим в бозе великим князьям, царям, царицам, царевичам и царевнам. Но и до Панафидного приказа, в коем сидел только один дьяк, нашлись охотники.

Отец Марьи вздыхал по воеводству. Судя по насмешкам, которые отпускал Гаврила Хлопов, служба Ивана в качестве вологодского воеводы не задалась. Месяц-другой он пытался вникнуть в суть дела, хмурил брови и надувал щеки от спеси, потом не выдержал искуса и запил. Гулял дома, в съезжую избу не заглядывал, а службу бросил на дьяков, которые вскоре донесли о его безделье и несообразном поведении. Ивану указали ехать из Вологды домой, но ему так понравилась сладкая жизнь воеводы, что он мечтал о новом назначении. Мать вполне одобряла намерения мужа, только хотела город побогаче. Она примерялась к Нижнему Новгороду, но по зрелом размышлении отвергла волжский город:

– Торговлишка еле теплится. Здесь бы устроить ярмарку, хоть раз в году, а то со здешних купчишек и взять нечего. Лучше воеводой в Ярославль или в Рязань – к Москве ближе, куда мне, матери великой государыни, надо будет частенько наезжать.

Городов и приказов на всех Хлоповых не хватало. Некоторые родственники чувствовали себя обделенными, лаялись и спорили до хрипоты, а потом ходили бить челом друг на друга к Гавриле Хлопову. Бегали к матери и к хворой бабушке Федоре, даже Марью пытались втянуть в дележ мест, но она так цыкнула на челобитчиков, что ее оставили в покое.

Между тем розыск по делу царской невесты продолжался. В Нижний примчался гонец с вестью, что из Москвы выехал боярин Федор Иванович Шереметев, коему святейший патриарх приказал расспросить Марью Хлопову и ее бабку. Боярин считался одним из самых ближних к царю и патриарху людей, и от его слова зависело многое. Шереметева сопровождал чудовский архимандрит Иосиф. Все понимали, что решается судьба семейства Хлоповых. Боярин ехал по Владимирской дороге. Доносили, что он в четырех днях пути от Нижнего Новгорода, сделал остановку, уже в двух днях, ожидается завтра. В день его прибытия целый отряд племянников караулил подступы к детинцу и видел, что боярин приехал и остановился на собственном дворе за стенами детинца. На следующий день Марью, ее родителей, бабку и дядей просили пожаловать в съезжую избу.

Выезд Хлоповых был столь внушительным, что Марья вспомнила торжественное шествие русского посольства по улицам Варшавы. Не хватало только стрельцов и жолнеров, но их с лихвой заменяли племянники и троюродные братья, оседлавшие коней. Глядя на многочисленную свиту, сопровождавшую опальную невесту, мать с гордостью сказала:

– Под стать истинной царице!

Родственники принарядились. Ради такого дня богатые поделились платьем с бедными, и свита из дворян представляла собой блестящее зрелище. Одна только Марья была в простом черном одеянии, резко отличавшемся от нарядного платья родни. Несмотря на затяжной осенний дождь, весь город вышел на улицы посмотреть на царскую невесту. Дети взапуски бежали за свитой, люди постарше стояли у ворот домов и благословляли проезжавших. С нижнего посада вел кремлевский съезд, соединявший детинец с торгом и пристанями. Возок с трудом преодолел скользкий крутой подъем, вымощенный просмоленными тесницами отслуживших свой срок ладей и коломенок. За все время жизни в слободке Марье ни разу не довелось бывать в детинце, чьи башни были видны из мининской усадьбы. Она с любопытством смотрела на четырехугольную Тверскую, или Ивановскую, башню, преграждавшую кремлевский съезд. К башне примыкал рубленый обруб, наполненный землей и предназначенный для мощных орудий, которые из-за тяжести нельзя было втащить на верхнюю площадку башни.

На деревянно-земляном обрубе стояла длинноствольная пищаль «Свисток», стреляющая ядрами в сорок гривенок весом. Она стала знаменитой после того, как к Нижнему подступили сорок тысяч татар и двадцать тысяч ногайцев. Нижегородский воевода Иван Симский, прозванный за сходство с родителем Образцом, а за удачливость Хабаром, не имел пушкарей. Вспомнили, что в темнице сидят плененные огненные стрельцы литовские, глаголемые жолныряне. Хабар Образец обещал им свободу, если они помогут отбить ногайцев. С Тверской башни пленный пушкарь Федя Литвич изловчился попасть ядром прямо в грудь ногайскому мурзе. Устрашенные ногайцы обратились в бегство. Теперь пищали стояли без дела, а нижегородских пищальников и стрельцов, по словам казака Ивана Петлина, собирались перевести на службу в Сибирь.

Ивановская башня была проездной. Подъемный мост на цепях был опущен, а герсы – окованные железом решетки в арочном проезде были подняты. Возок, сопровождаемый дворянской свитой, проследовал через узкий проезд башни и оказался внутри детинца. От Ивановской башни проезжая дорога вела к Дмитриевской башне, столь же мощной и с таким же обрубом для тяжелых пушек. В самом детинце теснилось несколько сотен домов. Марья проехала двор, у ворот которого увидала Татьяну Минину. Ее двор находился неподалеку от белокаменного Спасо-Преображенского собора, убранного в резь по образу и подобию владимирских и суздальских храмов. Двери собора были обиты медью с наведенным рисунком точь-в-точь как в суздальском Рождественском соборе. Правда, собор не обновлялся почти три столетия, с той поры, как был перестроен и расписан изографом Феофаном Греком. Белокаменная резьба обветшала и отваливалась кусками. Давным-давно пора было обновить собор, но разорение заставляло откладывать дело на неопределенное время. Обветшавший собор не годился для богослужения, и его обшитые медью двери крест-накрест преграждали толстые бревна.

В съезжей избе ссыльных ожидали боярин Федор Шереметев и архимандрит Иосиф. Боярин был знаком Марье еще по осадному сидению в Кремле и по Ипатьевскому монастырю, куда он вместе с другими посланцами Собора привез грамоту об избрании на царство Михаила Федоровича. Потом, когда ее саму взяли наверх, она видела боярина среди ближних людей. Наблюдала издали через маленькое окошечко, как Шереметев говорил речи сибирскому царевичу Мотле Кучумовичу в Грановитой палате.

Архимандрит Чудова монастыря Иосиф, худой, изможденный постом старик, с темным ликом угодника, сидел молча и недвижимо, предоставив расспросы боярину. Вопросы, которые Шереметев задавал отцу и дяде, были самого обыкновенного свойства. Они уже неоднократно отвечали о ссоре с Салтыковыми и последовавшей за ней опалой. Тем не менее боярин внимательно выслушал ответные речи отца и дяди. Потом расспрашивали бабушку Федору. Она отвечала, что внучка выросла на ее руках, никакими болезнями не страдала, опричь обыкновенных детских хворей, а почему государю донесено, что его невеста смертельно захворала, того она, Федора, не ведает. Она готова целовать крест, что извет ложный и во внучке никакого изъяна нет и не было.

Наконец, пришел черед Марьи. Боярин расспрашивал ее ласково, но вопросы ставил так хитро, что невозможно было отмолчаться. Марья сказала, что не пила водку, принесенную кравчим Михаилом Салтыковым.

– Ближняя сенная боярышня Марья, дочь дворянина Милюкова, в расспросе подтвердила, что присоветовала вылить водку в лохань, – кивнул пышной брадой боярин.

– Машка! – обрадованно воскликнула Марья. – Как она поживает? Здорова?

– Что ей сделается? – буркнул Шереметьев. – Мнится мне, что выпусти сенную боярышню середь зимы в лесную чащу, она медведя из берлоги тумаками выгонит. Расспрашивали ее перед святейшим патриархом, так она даже не смутилась по девичьему делу. Язычок востер, что клинок булатной стали! Ей слово – она в ответ десять. Салтыковых с грязью смешала, что не подобает, ибо они хоть и провинились, а все же государевы дворецкий и кравчий.

– Ах, зажигает подружка! – восхитилась Марья. – Не побоялась святейшего патриарха!

– Ты не побоишься встретиться с голландским дохтуром?

– Нисколько!

Как только дохтур Валентин Бильс возник на пороге, чудовский архимандрит поднялся со своего места, громко ударил посохом об пол и удалился, подметая дубовые половицы длинной черной мантией. Шереметев успел поцеловать пергаментную руку архимандрита, возмущенного появлением еретика, но задерживать его не стал. Валентин Бильс изменился со времени их последней встречи. По его тугому брюшку было заметно, что он успел привыкнуть к жирной русской еде. Сейчас он походил не на голенастого журавля, а на толстенького снегиря, скачущего на тоненьких ножках в чулках. Оказалось, что Бильс успел изрядно научиться по-русски.

– Мне доводилось лечить высокородную фройлен, но только сегодня я имею счастье впервые узреть ее прекрасный лик, – сказал он, отвесив галантный поклон.

– Видишь, дохтур, обычаи меняются. Пройдет лет сто, и нас, баб и девок, может статься, перестанут прятать за занавеской, – отозвалась Марья.

– Дохтуру дозволено осмотреть Марью Хлопову по благословению святейшего патриарха, – вмешался Шереметев. – Смотри, дохтур, но ближе двух аршин не подходи!

– О, мне не нужно подходить близко, чтобы увидеть, что высокородная фройлен отменно весела, ее кожа весьма гладка, взор ясен и осмыслен. Не повторялись ли приступы рвоты?

– Нет.

– О, разумеется! Если бы фройлен была больна, она не выдержала бы путешествия в далекую Татарию. Надеюсь, когда высокородную фройлен вернут на подобающее ей место и вновь провозгласят принцессой, она поведает нам о своих необычайных приключениях в стране варваров.

Марья с улыбкой кивнула. Хороший человек этот дохтур Бильс. Жаль, что не удалось порадовать его Либерией – книжными сокровищами Ивана Грозного, ради которых он приехал на службу в Московию. Между тем Валентин Бильс заявил боярину Шереметеву:

– По наружному осмотру можно заключить, что высокородная фройлен вполне здорова. Готов поручиться в сем перед кайзером Михаилом и перед его отцом кайзером Филаретом.

Боярин отпустил дохтура, а потом приказал выйти из палат всей родне. При дальнейшем разговоре присутствовала только бабушка, ибо оставлять девицу наедине с нестарым еще боярином было неприлично. Шереметев сказал Марье:

– Святейший патриарх помнит тебя, а где он тебя встречал, того мне, убогому рабу, неведомо.

Произнося эти слова, боярин хитро улыбнулся в бороду, не желая показывать, действительно ли он не ведает о поездке Марьи Хлоповой с посольством в Варшаву или кое-что знает, но предпочитает помалкивать.

– Не бранил ли меня святейший патриарх за дерзость?

– Не бранил, токмо зело дивился. Изволил говорить, что ежели бы ты была отроком, он определил бы тебя к посольской службе и самые важные государевы дела доверил бы без опаски. Но тебе привелось родиться девицей, а женскому полу подобает кротость и послушание. Сказано в Святом Писании: «Жена да убоится мужа своего!». Ныне девки пошли непослушные. Уж не знаю, какого мужа убоится, к примеру сказать, твоя сенная боярышня!

Бабушка Федора слезно обратилась к боярину:

– Федор Иванович, яви божескую милость, намекни, чего ожидать. Скажи, что решили наверху насчет государыни Настасьи Ивановны.

Шереметев наклонился к бабушке, сказал шепотом:

– Не знаю, Федора! Как на духу, не знаю. Мнится, что святейший патриарх сам не знает. Один день так скажет, другой день – иначе. Перед моим отъездом из Москвы он изволил хвалить твою внучку: «Огонь девка! Жаль, мне такая в молодости не подвернулась! Зато сыну повезло! Будет свежая кровь. Родит внука, который супостатов сломит, шведов и прочих немцев в трепет приведет, Малую Русь присоединит, ляхов смирит и всех Романовых прославит».

– Воистину, святейший патриарх получил откровение свыше! Моя внученька родит богатыря для батюшки царя, – говорила бабушка.

– Не спеши, Федора, – остановил ее Шереметев. – Не знаю, по какой причине, но великая старица Марфа Ивановна крепко невзлюбила твою внучку. И многие с ней согласны и дивятся тому, что великий государь словно околдован. Великому государю показали через смотрительную решетку княжну Долгорукову. Моя жена говорит, что княжна красы неписаной, не доводилось такой видеть после царицы Анастасии Романовой. Даже Ксения Годунова таких статей не имела. Государь же глянул на Долгорукову и только вымолвил кротко: «Красавица! Дай ей Бог хорошего жениха! А моя ненаглядная невеста дожидается меня в Нижнем Новгороде!». Бояре шепчутся по углам, что государь Михаил Федорович всея Руси нравом кроток и жене во всем будет угождать. Святейший патриарх спрашивал совета у ближних людей, и те ответствовали: «Хлопова-де Марья ныне живет за тысячу верст от великого государя, за Камень ее ссылали, в Сибирь, а великий государь только о ней и помышляет. Что же будет, ежели она станет супругой, пребывающей подле государя денно и особливо нощно? Он никого, опричь нее, и слушать не будет».

– Из зависти такое выдумывают! Федор Иванович, ну хотя бы ты дал верный совет святейшему патриарху. Мы твою заслугу вовек не забудем.

– Мое дело холопье. Послал меня государь патриарх произвести розыск, я его повеление исполнил и обо всем без утайки отпишу. Дохтур Бильс подтверждает, что твоя внучка здорова. Великая старица Марфа и сестра ее Евтиния хаяли, что невестка-де тощая, но того не зрю. Помню, она была не дородна, но на Кащея Бессмертного сейчас не походит, как Марфа Ивановна изволила плеваться, – говорил Шереметев, оглядывая бока Марьи, пополневшие от мининских пирогов. – Будем ждать государева указа, пока же велено дать вам из казны триста рублей и всякого кормового и медвяного припаса вволю.

Хлоповы возвращались в мининскую усадьбу с великим весельем. Отец и дядя везли деньги, выданные по приказу боярина. За свитой дворян ехали телеги, груженные съестным припасом. Было ясно, что такие милости просто не оказывают. Дворяне устроили пир, шумели до утра, говоря, что скоро поедут пировать в Москву. Споры вокруг приказов и городов для воеводства усилились, ведь со дня на день ждали указа, который возвратит Анастасии Ивановне царский титул.

Через две недели гонец привез Шереметеву государев указ. Было это под вечер. Боярин дал знать Хлоповым, что рано утром самолично приедет в усадьбу Минина возвестить государеву волю. Последний вечер ожидания был самым томительным. Родственники слонялись по голому саду. Бабушка безостановочно клала поклоны пред иконами. Отец и дядя Гаврила Хлопов даже отказались от обычной чарки перед сном – не шло вино в горло от волнения. Мать бледнела, зеленела и заламывала пальцы, не зная, кто она теперь такая: мать великой государыни или простая дворянка. Дядя Иван сидел за Святым Писанием, перелистывал страницы, тыкал перстом, читал, шевеля губами, и снова перелистывал.

– Гадаешь? – спросила его Марья.

– Да, – неохотно сознался дядя.

– Погадай мне.

Дядя наугад открыл страницу и прочитал вслух: «И прешед мало, паде на лице своем, моля и глаголя: Отче мой, аще возможно есть, да мимоидет от меня чаша сия обаче не якоже аз хоше но якоже ты». Ложась спать, Марья повторяла евангельские слова: «Да мимоидет от меня чаша сия». Пусть пройдет мимо нее золоченая клетка, подобная той, в которой попугай полтораста лет талдычил «Жрать!», а потом сдох то ли от отравы, то ли от старости. Ей хотелось на свободу, а выбор был между золотой и железной клеткой. Если завтра ее снова возьмут наверх, то до конца жизни придется сидеть взаперти под бдительным приглядом сотен глаз. Правда, будут откармливать, как того попугая. А не возьмут наверх, придется идти в монастырь, где шагу нельзя ступить без благословения суровой игуменьи. В голове мелькали несбыточные мечтания. Бежать бы с сыном боярским Петром Албычевым навстречу солнцу. Наверняка в тунгусском стойбище жизнь свободнее, чем в кремлевских чертогах. Или скрыться за китайской стеной, куда не дотянутся руки московских бояр. Она смеялась над глупыми девичьими мыслями. Ни осторожный казак Петлин, ни бесшабашный смельчак Албычев не осмелились бы увезти царскую невесту. Те, кто осмелился бы, давно посажены на кол, как атаман Иван Заруцкий. Она провела всю ночь без сна, а ее уста беззвучно шептали:

– Да мимоидет чаша сия!

Под утро она забылась тревожным сном. Ее разбудила мать, сказав побелевшими губами, что боярин уже едет. Наскоро умывшись, Марья вышла во двор. Перед воротами выстроилась вся родня. Трезвый отец, бледная мать, дрожавшая от волнения бабушка, которую поддерживали под локти сыновья. За воротами послышался малиновый звон колокольчиков, лязг сбруи и топот подкованных лошадиных копыт. Приехал боярин. Родня подтолкнула Марью вперед. Гаврила Хлопов отодвинул засов. Скрипучие створки ворот распахнулись. Во двор въехал возок, из которого грузно вышел Федор Шереметев. Достав из-за пазухи грамоту с висячей печатью, он провозгласил:

– Слушайте государев указ!

Боярин не стал зачитывать царский указ буква в букву, как сделал бы любой дьяк, а пользуясь положением ближнего к царю человека, передал содержание указа собственными словами, даже не сверяясь с грамотой. Он начал с того, что розыск обличил вину Бориса и Михаила Салтыковых, дворецкого и кравчего. Они государской радости и женитьбе учинили помешку, забыв крестное целование и государскую великую милость.

– А государская милость была им оказана не по их мере, – чеканил боярин. – Пожалованы они были честью и приближеньем больше всей братьи своей, но ту милость поставили ни во что, а только и делали, что себя богатили, домы свои и племя свое полнили, земли крали и во всяких делах делали неправду, промышляли тем, чтобы, кроме себя, никого не видеть, а доброхотства и службы к государю не показать.

Слушая боярина, Хлоповы и Желябужские радостно переглядывались и подталкивали друг дружку локтями. Никто и мечтать не смел, что двоюродные братья государя будут изобличены, и не просто изобличены, но сурово наказаны.

– И за ту измену дворецкий и кравчий повинны смерти. Но великий государь, снисходя к мольбам своей матери великой инокини Марфы Ивановны, положил все на милость и в тех воровских винах их простил, не велел казнить смертью, а указал лишить Салтыковых всех чинов и сослать в дальние деревни до государева указа. Поместья же и вотчины Салтыковых великий государь повелел отписать на себя.

– Ну, чья взяла, боярин кравчий? Будет знать, как спорить с дядей государыни! Так-то Господь гордым противится, смиренным же дает благодать! – не утерпел Гаврила Хлопов, от восторга хлопая себя по ляжкам.

Не меньшее ликование среди Хлоповых вызвали слова боярина, что старицу Евтинию, как главную заводчицу всей смуты, велено заточить в суздальский Спасо-Ефимовский монастырь. Падение Салтыковых неминуемо означало, что оклеветанную невесту должны вернуть наверх, а вместе с ней и всю ее родню. Наконец боярин заговорил о царской невесте:

– По розыску найдено, что Марья Хлопова совершенно здорова. Дохтур Бильс удостоверил, что ее хворь была пустячной, и она годна для государской радости и чадорождения. О сем ныне ведомо великому государю Михаилу Федоровичу всея Руси. Государь вельми утешен, что Хлопова здорова. Великий государь, царь и великий князь повелел объявить, что…

Боярин остановился, подчеркивая торжественность минуты, набрал в легкие побольше воздуха. Хлоповы замерли в сладком ожидании. Боярин громко провозгласил:

– Великий государь повелел объявить, что он Марью Хлопову в жены взять не произволит.

Бабушка Федора, ставшая в последние месяцы туговатой на ухо, в нетерпении переспросила:

– Ась? Произволит?

Взоры Хлоповых и Желябужских обратились к боярину в надежде, что он оговорился или они ослышались. Однако Федор Шереметев веско и отчетливо повторил:

– В жены взять не произволит.

Дворяне стояли, словно в воду опущенные. Царский указ разбил вдребезги все их чаяния и надежды. Марья не могла дать себе отчет в своих чувствах. Только что она шептала: «Мимоидет чаша сия», но слова боярина отчего-то полоснули ее по сердцу. По лицу матери катились слезы, отец стоял подавленный, дяди угрюмо молчали. Но сильнее всех горевала бабушка Федора.

– Как же так, Федор Иванович! – рыдала она. – Ведь в указе сказано, что государыня признана здоровой. Поделом наказаны супостаты, которые ее оболгали. Почему же государыню не произволят взять в супруги?

– Не мне о сем рассуждать, – отвечал боярин, – ибо на то бысть царева воля.

– Государя обманули. Видать, указ писан по подсказке старицы Марфы Ивановны. Она мстит за своих родичей Салтыковых.

– Не слышал твоих слов, Федора, и слышать не желаю! – Шереметев резко оборвал бабушку. – Ты должна смиренно покориться царскому указу. И более не называй свою внучку государыней. Отныне она не государыня, а дворянская дочь Марья Хлопова.

Глава 11

Царская свадьба

Марью Хлопову с бабкой оставили жить в Нижнем Новгороде. В ее положении ничего не изменилось. Только корма ей было указано выдавать против прежнего вдвое. Родню как ветром унесло на следующий день после того, как боярин Шереметев объявил, что государь не произволит взять Марью в супруги. Мать и отец тоже долго не задержались. Погоревали день-другой, потом мать засобиралась домой, говоря, что они упустили умолот, а нерадивая челядь без хозяйского пригляда растащит половину хлеба. Быстро собралась и уехала, погрузив в колымагу отца, запившего вмертвую от огорчения.

Марья осталась с бабушкой коротать долгие осенние месяцы. Навещала их только вдова Минина. Бывшая хозяйка усадьбы вернулась сразу же после отъезда дворян. Она поохала над разгромом, учиненным в саду, и деятельно принялась поправлять поломанное и вытоптанное. Марья чувствовала благодарность к вдове, не оставившей их с бабушкой в беде, подобно корыстным родственникам. Татьяна Минина была единственной ниточкой, связывавшей их с внешним миром по ту сторону глухой ограды, которая опоясала усадьбу на берегу Оки.

Минина первой принесла весть о свадьбе государя. Прошел год после окончательного разрыва с Хлоповой. Ближние люди умоляли государя выбрать себе супругу, твердя, что без наследника его царство непрочно. И вот государь снизошел до всеобщей мольбы. Марья понимала, что рано или поздно Миша женится, но когда услышала об этом от Мининой, у нее перехватило горло и в глазах предательски защипало. Она поспешно выбежала в сад, оставив бабушку наедине с приятельницей.

– Не облыжно ли толкуют? – с надеждой расспрашивала бабушка. – Ведь сколько ходило слухов, что великий государь женится, а оказывалось пустое.

– На сей раз дело верное, – отвечала Минина. – Сын мой Нефед отписал.

– Кого же государь произволил выбрать в супруги? Неужто сладилось с заморской невестой?

– Нет, государь женится на православной. На княжне Марье Владимировне Долгоруковой.

– Ах, на княжне! Давно твердили о ее красе. Вот кто счастливая соперница моей внученьки! – поникла седой головой Федора.

Минина сочувственно глядела на подругу, но в то же время ее подмывало поделиться собственной радостью. И хотя она понимала, что сейчас не к месту говорить об этом, не смогла удержаться и похвастала:

– Сын мой Нефед, думный дворянин, обо всех свадебных делах имеет самые точные сведения, потому как ему назначено быть дружкой на царской свадьбе.

Насчет дружки у вдовы вырвалось ради красного словца. Нефед отписал матери, что ему назначено идти вместе со свечниками. Но мысль о том, что ее сын будет принимать участие в царской свадьбе, наполняла гордостью вдову говядаря.

– Жаль, что Козьма не дожил до этого дня, – вздыхала она.

Толкуя о своем, Минина не замечала, что Федора не слушает ее. Желябужская погрузилась в тяжкие думы и едва ли даже обратила внимание на то, что ее приятельница откланялась и уехала. На лице Федоры отражалось глубокое смятение, словно она боролась сама с собой. Несколько раз она решительно вставала с лавки, но тут же садилась, в ужасе закрывала лицо руками и тихо шептала:

– Не могу… Смертный грех, за который вечно гореть в аду!

Гордость не позволяла ей смириться. Она вновь и вновь возвращалась к затаенной думе. Ей страшно было помыслить, а не то что свершить задуманное. Федора понимала, что ей не простится ни на этом, ни на том свете. Однако она не видела иного способа спасти честь несчастной внучки. Мечталось составить великое счастье Машеньке, а так обернулось, что без смертного греха не спасти ее чести от поругания. Наконец Федора решилась. Размашисто перекрестившись, она мысленно попросила прощение у покойных мужа и старшего сына:

– Надеялась свидеться с вами в райских кущах… Теперь не доведется… Сойду в геенну на вечные муки… Но вы же понимаете, что нет иного исхода.

Вернувшаяся из сада Марья была удивлена переменой, произошедшей с бабушкой. Она думала, что ей придется утешать убитую горем старушку. Вопреки опасениям она застала бабушку бодрой и деятельной. Странными казались лишь упрямо поджатые бабушкины губы, на которых обычно играла добрая улыбка. Впрочем, Марья была безмерно рада, что бабушка не рыдает и ни словом не упоминает о царской женитьбе.

Федора принялась хлопотать по хозяйству. Ближе к вечеру она отпустила наемную челядь, велев им приходить завтра поутру. Она заперла на засов ворота и достала из ларца мешочки с сушеными травами и кореньями. Некоторые травы Марье были известны – зверобой, мята, полынь. Других она никогда не видела. Зайдя в поварню, примостившуюся позади дома, Федора затопила печь и поставила на нее горшок с родниковой водой, в которую бросила травы. Заглянув в поварню, Марья спросила:

– Что ты варишь, бабушка?

– Целебный настой. Дабы успокоить твое сердце, государыня.

– Незачем, бабушка. Я не в печали от вести, которую принесла Татьяна Семеновна. И не зови меня более государыней.

Бабушка ничего не отвечала, помешивая кипящий настой. Когда внучка вышла, она упрямо пробурчала под нос:

– Ты, моя внученька, была государыней и останешься государыней навеки. Не бывать порухи чести Желябужских, пусть и придется за это пойти на вечные муки.

Остудив сваренный травяной настой, Федора подала его внучке. Как ни отнекивалась Марья, по настоянию бабушки ей пришлось сделать несколько глотков. Настой был столь же горек, как чаа, который в Тобольске сварил Тархан-Лама.

– Ложишь на лавку, – предложила бабушка.

– Я не хочу почивать, – отвечала Марья, но ее язык отчего-то заплетался.

По членам разлилась свинцовая тяжесть. Бабушкино лицо расплывалось перед глазами. Веки сами собой смежились. Марья поникла головой. Федора смотрела, как внучка проваливается в забытье, и тихо рыдала. Ее горячие слезы капали на щеку Марьи, но она уже ничего не чувствовала. Федора достала железную спицу, коей в поварне протыкали тесто перед тем, как ставить пироги в печь. Близилась полночь, пора было исполнить задуманное. Федора подошла к иконам в красном углу. Облобызала каждый образ, сознавая, что делает это последний раз в жизни. Потом обернула образа ликом к бревенчатой стене, дабы святые угодники не видели мерзости и непотребства. Старушка взяла воск, слепила из него грубую куклу и зашептала колдовской заговор:

– Боже милостив, человек-лебедь, взгляни на меня, грешную рабу Федору, ангельскима очима материным сердцем, а той бы княжне Марье тетеревина голова и воловья губа, не умела бы против внучки искать; а как пойдет к венцу, попадется острая спица и вонзится ей глубоко в чрево. И не случится той Марье-разлучнице счастья чадорождения. Не будет она годна для государевой радости! Отошлют ее с позором домой к отцу-матери, а внученьку мою с почетом вернут наверх!

С этими словами Федора ткнула железной спицей в чрево восковой куклы. Выкрикивая колдовские заклятья, она раз за разом поражала куклу, изображавшую княжну Марью Долгорукову. Совершив колдовской обряд, Федора подошла к лавке, на которой раскинулась Марья. Она наклонилась к внучке и не услышала ее дыхания. В тревоге Федора положила руку на сердце девушки и не ощутила, как колотится ее сердце. «Как же так? От отвара Машенька должна была заснуть, дабы не помешать колдовству. Не перепутала ли я части? Или спутала имена?» Внезапно Федора вспомнила, что, кажется, один раз произнесла при заклятье просто имя Марья, а не «княжна Марья». Она нарочно говорила «княжна», чтобы направить заговор против Долгоруковой. Но оговорилась и натравила злые силы на родную внучку. От горя и отчаяния старушка завыла как дворовая собака, у которой отняли и утопили щенков. Она обернулась к образам, но вместо ликов святых увидела темные доски. Позабыв, что сама повернула образа, старушка упала в обморок.

Марья очнулась на следующее утро. Голова кружилась, в горле стоял тошнотворный комок. Дневной свет больно резал глаза. Приглядевшись, Марья увидела бабушку, распростертую на полу. Вскочив с лавки, Марья подбежала к ней и отчаянно затрясла за плечи. К счастью, бабушка шевельнулась и открыла глаза. Постепенно ее взор приобрел осмысленное выражение. Узнав внучку, она вскрикнула от радости и крепко вцепилась в ее руку.

– Бабушка, что случилось? Ты упала в обморок? – в тревоге расспрашивала Марья.

Федора ничего не отвечала. Взгляд ее был направлен в угол, где висели образа. Марья обернулась к иконам и озадаченно протянула:

– Что за диво? Кто повернул святых угодников?

Она занялась иконами. Федора с трудом поднялась с пола, заковыляла в угол, собралась приложиться к одному из образов, но вдруг отшатнулась. Ей показалось, что святой угодник смотрит на нее с гневом и укоризной, как на проклятую Богом колдунью.

* * *

Лета 7133 года сентября в 19-й день государь царь и великий князь Михаил Федорович всея Руси взял за себя княжну Марью Владимировну Долгорукову. Утром в день свадьбы Михаил Федорович был на молебне, который служил святейший патриарх Филарет. После молебна Филарет Никитич окропил сына святой водой и сказал краткое прочувственное слово как святейший патриарх и родной отец, радующийся женитьбе сына. Затем царь прошел в Архангельский собор поклониться гробам прежних царей и великих князей. Михаил Федорович шел вдоль каменных плит с полустертыми от времени надписями и шептал: «Прости меня, грешного, великий князь Иван Данилович; прости меня, великий князь Семен Иванович… великий князь Дмитрий Иванович; прости, государь Иван Васильевич». Тяжко было на сердце у государя, но предстояло наконец-то исполнить заповедь Божью, жениться и родить наследника, который навсегда упрочит царствование Романовых.

Поклонившись гробницам, Михаил Федорович направился в свои хоромы, где толпились стряпчие с царским платьем. Царя облачили в сорочку, вышитую руками невесты. Опоясали поясом, также сотканным княжной Долгоруковой в келье Вознесенского монастыря. Сорочку и пояс предварительно осмотрела старица Марфа и осталась довольной искусством невестки. Действительно, вышивка была безукоризненной. Поверх сорочки надели бархатный летний кафтан, а на кафтан первый, или большой, наряд, в котором государь венчался на царство. С того дня миновало десять лет, и парчовое облачение, пошитое для семнадцатилетнего отрока, жало в боках. На плечи возложили бармы, которые носили византийские цари. Двое стряпчих благоговейно поднесли шапку Мономаха. В руки царя вложили усыпанный алмазами посох Ивана Грозного. В этом одеянии Михаил Федорович вышел в Передние сени, где его уже ожидал весь свадебный чин.

Непростое дело загодя составить свадебный чин. Требовалось тщательно обдумать, кого и на какую службу определить. Свадебные чины считались четырех достоинств. Первый чин – посаженые отец с матерью. В отцово место был назначен царский дядя боярин Иван Никитич Юрьев, в материно место – царская тетка Ирина Никитична. Второй свадебный чин включал благовещенского протопопа и царского духовника отца Максима, который должен был совершить обряд венчания, а также поезжан, которые едут со свадебным поездом, – тысяцкого, дружку и поддружьев жениха, свечников и каравайников. Третий чин состоял из бояр сидячих, четвертый – дворецкого со своим чином у еды и питья.

В тысяцкие определили князя Ивана Борисовича Черкасского, самого знатного из боярин. Большим дружкой назначили князя Дмитрия Мамстрюковича Черкасского, а младшим дружкой – князя Дмитрия Михайловича Пожарского, коего государь почитал и любил за прямоту и верность. Ближних людей удивило назначение Пожарского, и они взроптали, что князь не вышел породой. Однако государь заупрямился и указал быть на свадьбе без мест и свою печать приложил, дабы после свадьбы никого свадебными чинами не поносить и в случные книги не записывать, кто кого в чину выше был, под страхом великой опалы и наказания. Тем не менее разгорелось несколько местнических споров. Постельничими к подклети были назначены отец невесты князь Владимир Долгоруков и боярин Федор Шереметев. Князь Долгоруков бил челом на Шереметева недружбою. Оказалось, что они давние недруги, но о том почти никто не ведал. Князь Дмитрий Трубецкой бил челом на князя Ивана Шуйского в отечестве. Неприязни между ними не было, но Трубецкой считал свой род выше. Впрочем, князь Трубецкой схоронил обиду и сейчас стоял среди поезжан. А вот князя Ивана Голицына, который бил челом в отечестве на князей Трубецкого и Шуйского, среди поезжан не было видно. Государь забеспокоился. Бог с ним, с упрямым стариком, но если о его своевольство узнает святейший патриарх Филарет Никитич, не миновать Голицыну ссылки.

Князь Пожарский преклонил колени перед посажеными отцом и матерью жениха:

– Благословите ехать по новобрачную невесту!

Иван Никитич и Арина Федоровна благословили князя и весь свадебный чин. Наступил черед царя. Понуждаемый требовательными взглядами ближних людей, он медленно подошел к дяде и тете и склонил перед ними голову. Они в один голос напутствовали племянника:

– Благослови Бог!

Получив благословение, поезжане чинно вышли из сеней. Выдался ясный солнечный день. Осень почти не чувствовалась. Лишь немногие деревья пожелтели. В тихом воздухе звучало протяжное мычание коров, которых держали в Кремле про государев обиход и доили вечером после выпаса на Боровицком холме. Коровье мычание тотчас заглушили громкие выкрики стольников, стряпчих и жильцов, стоявших вдоль дороги, по которой свадебный поезд двигался к Золотой палате.

Палата была украшена по случаю свадьбы. Пол сплошь покрывали турецкие и персидские ковры, длинные лавки были накрыты красным бархатом, на котором лежали парчовые подушки. С окон свисали тончайшие узорчатые камки. Каждый свободный от росписи вершок стен был украшен драгоценной тканью. Образы в палате находились на большом месте и по стенам на четырех сторонах, низанные застенки перед образами раскрыты. Михаил Федорович, согнувшись под тяжестью парчового наряда, с тоской поглядывал на широкую лавку у стены. К нему приблизился большой царицын дружка Михаил Шеин со словами, что государеву невесту уже провели через Постельное крыльцо в Грановитую палату. Посаженый отец отправился в Грановитую палату. Государь мысленно благословлял старинные свадебные обычаи, позволявшие тянуть время. Но как он ни оттягивал встречу с невестой, неизбежное наступило. Князь Данила Мезецкий, поклонившись царю до земли, молвил:

– Государь царь и великий князь Михайло Феодорович всея Руси! Время тебе идти к своему делу!

Царь сжался. Что скрывать, не хотел он этой свадьбы. Долго отказывался от венчания, вот и сейчас колебался. Он нерешительно спросил своего духовника:

– Э-э… отец протопоп… верно… того… пора… али нет еще?

– Давно пристало, государь! – ободрил его отец Максим.

Михаил Федорович покорился. Ближние люди, взяв его под руки, бережно повели царя в Грановитую палату. В палате было устроено чертожное место, на котором ни жива ни мертва сидела княжна Долгорукова. Ее облачили в наряд царицы, только вместо царского венца на голове красовался девичий венец. Многие из поезжан присутствовали на свадьбе Марины Мнишек и помнили, как русских гостей покоробила корона, возложенная на полячку. С головы до пят невеста была укутана в тончайший белый покров, на котором был вышит крест. Жениху и невесте полагалось сидеть на одной подушке. Михаил Федорович неловко сел подле княжны, а она отодвинулась к самому краю, боясь прикоснуться к жениху.

Протопоп Максим прочитал короткую молитву и окропил святой водой чертожное место. Пока поезжане и сидячие бояре чинно рассаживались по лавкам, жениха и невесту обмахивали двумя связками из сорока соболей. Младший дружка начал торг за косу – девичью красу. Князь Пожарский предлагал выкуп, родня невесты не соглашалась с ценой. Дружка набавлял, родня упрямилась. Подружки невесты пели, подзадоривая дружку быть щедрее:

Ой, мошоночка раздвигайся,

Ой, златой гривенкой вынимайся,

Ох, родне подавайся,

Ох, красным девицам много надобно,

Ой, шильце да на мыльце!

Наконец дружка сговорился с родней и передал им тугую мошну с выкупом, а подружкам невесты вручил ворох цветных лент. Князь Пожарский обратился к родителям невесты:

– Благословите косу чесать!

– Благослови Бог! – отвечали отец и мать.

Свахи приподняли белый покров. Начался важнейший обряд расчесывания косы. С головы княжны сняли девичий венец и отдали его на вечное сохранение матери невесты. Девичьей косе полагалось быть туго заплетенной, но княжна носила косу, заплетенную до половины в знак того, что девица уже просватана. Свахи распустили косу, спускавшуюся почти до пола. Длинные русые волосы закрыли княжну непроницаемой завесой. Большая сваха, супруга князя Черкасского, взяла старинную стрелу и разделила волосы надвое, бойко приговаривая: «Две косы заплетут, под венец поведут. Была одна – стало две, была девка – стала баба». Разделив волосы, она передала стрелу Ивану Никитичу Романову. На следующий день этой стрелой предстояло поднять невестин покров.

Младшая сваха, жена боярина Шеина, начала расчесывать густые пряди невесты, смачивая гребень попеременно то в чарке с медом, то в чарке с фряжским вином. Пока она бережно расчесывала волосы княжны, подружки невесты тихо напевали:

Ох ты, белая, кудрявая да березка,

Ты немножко ветвями да махала.

Ты немножечко у девушек да гуляла,

Ты немножко русу косыньку да чесала.

Расчесав волосы, свахи начали заплетать косы. Подружки невесты напевали:

Расчесали Марье косынку гребешками

Да довольно тебе, да свет-Марьюшка,

Ой, люли-люли, свет-Володимировна,

Да довольно тебе да все в девках сидеть.

Когда волосы были уложены в две косы, наступил черед свахи с кикой – Арины Аврамьевны Михалковой, жены боярина постельничего. Она стояла наготове с бабьим убором в руках. Чело кики было сделано из тонкого золотого листа с чеканными травами. Лист был подбит бархатом, снизу пристегнута поднизь из золотой бахромы, а по бокам ниспадали рясны – нити из отборных жемчужин, достигавшие плеч невесты. Михалкова водрузила высокую кику на голову невесты, поправила подзатыльник кики из соболиного меха и отступила назад, любуясь драгоценным убором. Обряд был завершен. Отныне только мужу дозволялось видеть волосы жены, а если бы ей случилось по какой-то причине снять при посторонних головной убор, то есть опростоволоситься, то это сочли бы великим позором.

Свахи опустили белый покров с крестом. Дружка низко поклонился родителям невесты:

– Благословите к венцу!

Отец и мать невесты подступили к новобрачным, держа перед собой образа в чеканных окладах, изукрашенных жемчугом и драгоценными камнями. Благословив молодых образом, князь Долгоруков взял руку дочери и вложил ее в руку царя. Михаил Федорович почувствовал в своей ладони ледяную ладонь невесты. Князь Долгоруков взрыдал:

– Бери, государь, дщерь нашу… береги ее… люби…

Слезы помешали ему закончить речь. Поезжане выстроились в ряд, к ним присоединились свахи и подружки невесты. Отец и мать невесты, а также сидячие бояре остались ждать в палате. Царь шел к выходу, держа холодную ладонь княжны. Невесте полагалось плакать и причитать. «Наплачешься за столбом, коли не наплачешься за столом», – гласила пословица. Но княжна шла молча, и только бабы-вытницы сопровождали ее тихими причитаниями:

Отдают тебя во чужи люди.

Ой, будь, Марьюшка, да покорная,

Ублажай свекра ты,

Повожай свекровушку!

Едва новобрачные показались на Красном крыльце, на колокольне ударили во все колокола. Спускаясь по ступеням, царь с грустью подумал, что не ту Марью он мечтал вести под венец. За государем несли золотое яблоко и царский посох. Каждому из свадебного чина нашлось важное дело. Зголовейцо государево несли к церкви князь Андрей Хованской да дьяк Иван Грамотин. С вином к венчанью шел боярин Василий Морозов, с соболями – князь Андрей Сицкой и дьяки Иван Болотников да Андрей Вареев.

Когда жених и невеста сошли с крыльца, ясельничий Богдан Матвеев сын Глебов подвел государева аргамака. Конь был легок и тонконог, но так свирепо бил копытом, подкованным посеребренной подковой, что ясельничий едва удерживал его. Возведя царя на обитые бархатом мостки, бояре вдели его ногу в стремя и посадили на коня. Михаил Федорович нетвердо держался в седле и со страхом ждал, что застоявшийся аргамак сбросит его наземь. Он бы пошел пешком, но обычай требовал, чтобы жених ехал к венчанию верхом. Хорошо, что ехать пришлось всего два десятка сажень. Взопревший от волнения ясельничий вел аргамака под уздцы, не давая ему показать дикий норов.

Невесту вместе с тысяцким и дружками невесты усадили в сани, запряженные двумя гнедыми конями. Перед свадебным поездом шествовали каравайники князья Федор и Петр Волконские да Осип и Иван дети Чемодановы. Они несли носилки с караваями хлеба, покрытыми бархатом и атласом. За каравайниками выступал протопоп с крестом. Большая сваха подметала дорогу, младшая сваха из предосторожности убирала перед поездом камни, на которые могло быть напущено колдовство.

У входа в соборную церковь Успения Пречистой Богородицы царю помогли спешиться, и он с облегчением ступил на твердую землю. Жених и невеста вошли в собор, их подвели к амвону, на котором лежали крест и Евангелие. Окольничий Борис Репнин суетливо расстелил под ногами новобрачных золотую объярь. Царя держал под руку дружка князь Пожарский, а царевну – княгиня Черкасская. Протопоп, облачившийся в церковное одеяние, начал чин венчания. Провозгласив великую ектению, он прочитал иерейские молитвы. С царя сняли шапку Мономаха, с невесты кику. Протопоп возложил на головы новобрачных венцы и трижды возгласил тайносовершительную молитву «Господи, Боже наш, славою и честию венчай их». После возглашения прокимена и чтения Апостола и Евангелия протопоп поднес царю и царице чашу с красным фряжским вином и дал отпить по глотку. Венчающихся трижды обвели вокруг аналоя. Певчие пели тропари «Исаие, ликуй…», «Святии мученицы…», «Слава Тебе, Христе Боже…». В завершение с новобрачных сняли церковные венцы. На голову царя опять возложили шапку Мономаха, а на голову невесты – высокую кику.

Обвенчав царя и царицу, отец Максим произнес поучение:

– Жена у мужа должна быти в послушестве и друг на друга не гневатися, разве некия ради вины мужу поучии ея слегка жезлом, занеже муж жене яко глава на церкви. А теперь поцелуйтесь яко муж и жена!

Протопоп чуть-чуть приподнял белый покров. Михаил Федорович неловко прикоснулся губами к губам невесты, столь же холодным, как ее рука. Все вышли из собора под перезвон колоколов. Молодых осыпали золотыми монетами. Перед Грановитой палатой их встретили отец и мать Долгоруковы, ставшие после венчания ближайшей родней царя. Под сводами палаты были накрыты столы для брачного пира, столь великолепного, что его уподобляли царствию небесному. Царя и царицу усадили на чертожное место, перед которым стоял отдельный стол. Такой же стол, покрытый двумя скатертями, был приготовлен для патриарха Филарета, вскоре вступившего в палату в сопровождении Долгоруковых. Для гостей предназначались два длинных стола: большой, за которым сели родня невесты, тысяцкий, дружки и знатнейшие из бояр. За кривым столом разместились все остальные. Пока бояре рассаживались, гусляры пели:

Уж вы сели, вы сели, все бояры, да бояры,

Уж вы сели, вы сели, поезжаны, поезжаны да

Уж вы сели, вы сели все по местам, да по местам,

Ровно ясны соколы по гнездам.

Протопоп осенил крестом новобрачных и гостей, благословил трапезу. Начался брачный пир. По знаку дворецкого князя Данилы Мезецкого в Грановитую палату вступили две сотни стольников в кафтанах, расшитых серебряными нитями. На головах у них были высокие шапки из черных лис, на груди висели золотые цепи. Каждый стольник нес тяжелое серебряное блюдо. Некоторые блюда были столь велики, что их приходилось держать за серебряные ручки двум крепким стольникам. На блюдах громоздились горы дичи: зяблики, начиненные солеными лимонами, тетерева, начиненные сливами, куропатки под шафрановым соусом, а также пупочки, шейки и печени лесных птиц. На больших блюдах едва умещались зажаренные целиком бараны и кабаны. Стольники шли нескончаемой вереницей, показывая яства гостям. Обойдя кривой стол, они круто разворачивались на красных каблуках и уходили обратно в дверь. Через короткое время они вернулись, неся блюда, на которых лежала порубленная дичь. Блюда поставили на столы.

Большой стол наряжали Иван Шереметев да Григорий Плещеев, в кривой стол смотрели Борис Шереметев да Иван Глазунов-Плещеев. Они накладывали в серебряные мисы мясо, зорко следя за тем, чтобы никто не остался обделенным. В углу палаты возвышался поставец, уставленный серебряными и позолоченными кубками. Бояр и поезжан потчевал окольничий князь Федор Лыков. У поставца трудились с дюжины чашников, не поспевавших цедить вино в кубки и чашки. Запыхавшиеся стольники носили лучшее вино из погребов Питейного двора. В чаши лились потоки алкана, тентина, сека, романеи, кинареи, мармазеи, мушкателя, бастра красного и белого, ренского и других вин.

Песенники затянули величальные песни. Величали жениха, пели о ненаглядной красе невесты, неподвижно сидевшей рядом с царем под белым покрывалом. Михаил Федорович, заслышав величальную песню про буйные кудри, невольно усмехнулся, тронув изрядно поредевшие спереди волосы.

На ком кудри русы?

Ой, люли-люли, на ком русы?

На государе русы на плечах лежат,

По плечам лежат, словно жар горят.

Словно жар горят, жениться велят.

Наступил черед рыбных блюд. Для дворцового обихода рыбный запас поступал из понизовых городов, из Нижнего Новгорода, Казани, Астрахани. С царских рыболовных промыслов привозили осетров и белуг просоленных, да осетров и белуг, рассеченных по звеньям в рассоле в бочках, да белужьи и осетринные спинки и черева сухие и вялые, да в бочках же просоленные стерляди, да белужью и осетриную зернистую и паюсную икру, белорыбицу, вяленную прутьем. С северных краев, с Великого Новгорода и Ладоги, из Вологды, от Архангельского города, с Кольского острога везли лосося и семгу. Опричь того, в самой Москве для царского обихода держали в садках и прудах живую рыбу: щук, лещей, судака, окуней.

Глубокие серебряные ведра были доверху наполнены черной осетриной икрой, сваренной в маковом молоке. Перед женихом и невестой ставили лакомые блюда, но они к ним не притрагивались. Михаил Федорович с волнением ждал третьей перемены блюд. И вот наступил черед жареных лебедей. Это блюдо считалось главным на пиру, поэтому его вносили с особой торжественностью. Все стольники переменили платье. Теперь на них были кафтаны, расшитые золотом и жемчугом. Вместо серебряных блюд появились позолоченные. На каждом из полусотни позолоченных блюд красовался лебедь в белоснежном оперенье, изогнувшийся, словно живой. Стольники пронесли блюда вдоль двух столов и вышли из палаты. Царь надеялся, что жареных лебедей будут долго освобождать от украшения из перьев. Однако повара и их помощники на диво быстро справились со своей работой. Вскоре стольники вернулись с разрубленной птицей и поставили блюда на столы. Сердце Михаила Федоровича тревожно забилось.

Дружка князь Пожарский обратился к родителям невесты и к тысяцкому князю Черкасскому:

– Благословите молодых опочивать!

Принесли образа в богатых окладах. Родители благословили новобрачных. Дружка, свахи и немногие избранные из свадебного чина повели царя и царицу опочивать. Сидячие бояре, продолжавшие пировать за большим и кривым столами, провожали их ободряющими криками. Ясельничий у государева коня Богдан Глебов, выпивший больше всех на радостях, что аргамак не сбросил царственного всадника, заплетающимся языком посоветовал:

– Великий государь, крепче взнуздай необъезженную кобылку!

Толстый князь Андрей Чечюля-Ростовский, громко отрыгнув, крикнул под общий хохот:

– Девичья сладость слаще любых яств!

На дворе уже смеркалось. Свечник на свадьбе думный дворянин Василий Стрешнев нес перед царем высокую ослопную свечу, а слюдяной фонарь над свечой держал думный дворянин Нефед Минин. Дворяне в казенных платьях, весь пир прождавшие на Постельном крыльце, выстроились вдоль дороги золотой стеной.

– Государь и государыня шествуют к постели! – разносился зычный крик.

Многие в толпе крепко подвыпили и не могли удержаться от озорства, отпуская скабрезные шутки:

– Государь, не робей девичьих воплей. Знамо, петух курицу топчет, а она под ним квохчет… Счастье государю – наделил его Господь супругой, молодой и упругой!

Михаил Федорович обреченно брел, куда его направляли дружки. Постель для новобрачных приготовили в холодном сеннике. Так требовал обычай. В жилых хоромах на чердаке всегда насыпали землю для сохранения тепла, но новобрачные, вступавшие в новую жизнь, не должны были спать под слоем земли, как в могиле. Поэтому первую брачную ночь молодые проводили в холодных сенниках или иных хозяйственных постройках, не утепленных землей. Постельничий у подклети боярин Федор Шереметев, кряхтя от непривычной работы, расстелил перед женихом и невестой атласную ткань. Когда новобрачные вошли по атласу в сенник, Шереметев протиснулся за ними:

– Государь, постель приготовлена на снопах.

Постель была устроена на тридевяти ржаных снопах, что по поверию должно было помочь молодой супруге зачать ребенка. Тончайшие шелковые простыни, заботливо вышитые рукой невесты, были постланы сверху. Царь робко пробормотал:

– Федор Иванович, ммм… эээ…

Он хотел спросить, как там Машенька в Нижнем, но осекся, поняв, что сейчас не до расспросов. Боярин по-своему понял замешательство царя и тихо шепнул:

– Государь, большой дружка передал мне куря верченное и сладкую романею в кубке с сенью. Все стоит в углу завернутое в скатерть.

На брачном пиру жениху и невесте полагалось соблюдать строжайший пост, но от строгого обычая немного отступали, тайно ставя рядом с постелью блюдо с легкой едой, дабы подкрепить силы молодых. Постельничего сменил дружка. Князь Пожарский бережно снял с царя тяжелое парчовое платье. У противоположной стены две свахи разоблачали невесту, хихикая и отпуская прибаутки. Закончив свое дело, они вышли, а за ними к выходу из сенника подался князь Пожарский. Михаил Федорович окликнул его:

– Дмитрий Михайлович, погаси свечи!

– Прости, государь! Свечи должны гореть, дабы жених видел, честная его невеста или нет. С Богом! – ответил Пожарский, оставляя молодых наедине.

Перед сенником рыл землю копытом государев аргамак. Конюший на свадьбе князь Борис Лыков, колыхаясь великим чревом, взгромоздился на коня. Ему подали старинный меч, принесенный из Оружейной палаты. Князь вынул меч из ножен, тронул шпорами коня и двинулся вокруг подклети. Конюшему предстояло ездить кругами всю ночь, держа в руке обнаженный меч и оберегая покой новобрачных.

В Грановитой палате продолжался пир. Под каменными сводами стоял нестройный гул голосов. Патриарх Филарет благосклонно глядел на пирующих. Пусть повеселятся! Радость немалая – сын женится. А ведь еле уговорили! Запала ему в душу Машка Хлопова. Что и говорить, бойкая девка! Патриарх вспомнил, как она под видом пахолика пробралась в его комнату во дворце Сапеги. Ловко провела стражу! Жаль, что жена невзлюбила невестку! Причина ясна. Хлопова нравом – вторая Марфа Ивановна, вот и нашла коса на камень. С другой стороны, в миру до пострижения ему, боярину Романову, составляло немало трудов смирить норовистую жену. А он был мужем властным, не таким, как уступчивый Миша. Верно говорили ближние люди: возьмет государь за себя Хлопову – век не выйдет из ее воли. Горе граду тому, в нем же властелинствует жена! Горе дому тому, им же владеет жена! Зло и мужу тому, иже слушает жены!

Говорят, княжна Долгорукова смирна и послушна, тем и полюбилась Марфе Ивановне. Впрочем, патриарха удивил выбор супруги. Долгоруковы – род знатный, а через родство с царем гораздо возвысятся над остальными княжескими родами. Многие бояре не скрывают своего недовольства. Внимательный взгляд патриарха подметил мрачные лица князей Голицыных, Хованских, Волконских, Одоевских. Молодые Шереметевы, потчевавшие гостей, тоже невеселы. Всем ведомо, что отец невесты князь Владимир Долгоруков бил челом на боярина Федора Шереметева, не хотел, чтобы он был постельничим на свадьбе и стлал атласы пред его дочерью. Наверное, опасался, что боярин из вражды учинит что-нибудь злое. Патриарх подумал, что надо зорко присматривать за едой и питьем, которое подают молодой царице. Долго ли подсыпать отраву или напустить порчу.

Миновал боевой час после того, как новобрачных отвели в сенник. Тысяцкий князь Черкасский, масляно улыбаясь, проговорил:

– Пора дружке идти к молодым спросить, в добром ли они здравии?

– Пора! Пора! – подхватили хмельные голоса. – Пора узнать, надкусил ли жених сладко яблочко!

По обычаю на царской свадьбе дружку посылали к новобрачным спросить, свершилось ли между ними доброе? Если свершилось, царь отвечал, что они с царицей в добром здравии, и дружка возвращался с этой радостной вестью. Князь Пожарский отправился к сеннику. Когда он вернулся, взоры пирующих обратились в его сторону. Князь смущенно произнес:

– Государь изволил сказать, чтобы я пришел позже.

Гости разочарованно переглянулись, но патриарх Филарет успокаивающе изрек:

– Романовы долго запрягают, зато быстро ездят. Мы подождем. Куда нам торопиться? Яств для брачного пира наготовлено достаточно.

Пир возобновился. Царило прежнее веселье, только отец невесты князь Долгоруков заметно напрягся. Патриарх был спокоен. Ну да, сын не пошел в него молодецкой удалью. Помнится, когда он сам женился, за первый час доброе между ним и женой случилось дважды. Мише почти тридцать лет от роду, а блуда он не знал. Воспитан в благочестии, оттого неопытен и робок. Ничего, грешная плоть сама подскажет, что надобно делать.

Тысяцкий нарочно тянул время. Прошло несколько часов, прежде чем он велел дружке во второй раз пойти к новобрачным. Князь Пожарский отправился к сеннику и вернулся со словами, что государь велел прийти позже. Тут уж все всполошились. Патриарх сидел чернее тучи, отец невесты побелел как снег. На всех Долгоруковых лица не было, а бояре бросали в их сторону ехидные и злорадные взгляды. В сенях играли сурны, дудели в трубы и били в накры, но гостям было невесело. Даже вино не горячило сердца. Поезжане и сидячие бояре разбились на кучки и тревожно перешептывались друг с другом.

Прошел час. Тысяцкий дал знак дружке. Но едва князь Пожарский встал, патриарх Филарет остановил его:

– Митька, сядь! Видать, у тебя дурной глаз, раз приносишь плохие вести. Пусть сбегает дружка невесты.

Боярин Михаил Шеин повиновался приказу патриарха. Он долго отсутствовал, а когда появился, по его мрачному лицу все стало ясно без слов. Патриарх поднялся из-за стола, опрокинув блюда и чаши, и быстрым шагом прошествовал к выходу из Грановитой палаты. Вслед за патриархом потянулись остальные гости. Расходились молча, кто в печали, а кто-то, подобно боярину Федору Шереметеву, пряча в бороду довольную улыбку.

На следующее утро в государевых хоромах царил беспорядок. Комнатные стольники бесцельно шатались из угла в угол. На большом блюде стояли два горшочка фарфурных с кашей, обогнуты двумя соболями. Из одного горшочка большому дружке полагалось накормить кашей государя. Второй горшочек должна была держать большая сваха. Но каша стыла, и никто не знал, как быть дальше. В суматохе в хоромы неприметно вошла старица Марфа. Чуть не опрокинув горшки с кашей, старица гневно ударила посохом об пол.

– Зрю, что вы прохлаждаетесь в праздности, – ядовито молвила она, оглядывая склонившихся ниц стольников. – Где великий государь? В мыленке?

Константин Михалков, который по росписи свадебных чинов должен был быть у государевой мыленки, растерянно доложил:

– Государь не изволил ходить поутру в мыленку, а затворился в крестовой палате и молится пред образами.

Старица сдвинула брови, узнав о неслыханном нарушении свадебного обычая. Наутро после свадьбы царю и царице топили разные мыленки. Царь приходил в свою мыленку вместе с постельничим и дружкой, а когда выходил, на него возлагали срачицу и исподнее платье иное, а прежнюю срачицу отдавали на сохранение постельничему. Царица шла в свою мыленку с матерью, свахой и иными ближними женами, которые осматривали сорочку невесты, а потом показывали ее царской матери и иным сродственным женам в доказательство, что девство в целости совершилось. И ту сорочку и простыни, собрав вместе, хранили в тайном месте.

– Где молодая царица? – спросила старица Марфа сенных боярышень.

– Государыня еще не выходила из сенника, – испуганно донесли ей.

– Что за диво? Свершилось ли меж ними доброе? – допытывалась старица Марфа.

Комнатные девки и боярышни подавленно молчали. Вдруг из толпы раздался дерзкий голос:

– Ежели свершилось, то наверняка не доброе.

– Кто сие молвил? – вскинулась старица Марфа.

Девки поспешно расступились. Перед старицей стояла Марья Милюкова. После ссылки Хлоповой ближнюю сенную боярышню свели с кремлевского верха, но падение Салтыковых вновь вернуло ее в царские хоромы. Она стояла, уперев руки в бока и бесстрашно глядя на старицу.

– Помню тебя, – с расстановкой произнесла старица Марфа, буравя гневным взором смелую боярышню. – Ты у Машки Хлоповой ходила в подружках и строптивость свою не оставила! Откуда тебе ведомо, что между государем и государыней не случилось доброго?

– Видать, государь не лед ломал, а грязь топтал! – с дерзкой усмешкой отвечала Милюкова.

– Как ты осмелилась вымолвить такое о государыне! – взвилась старица, замахиваясь посохом на боярышню.

Милюкова, не испугавшись посоха, отвечала:

– Ежели невеста была честной, пошто государь затворился от всех поутру? Пошто она сама не пошла в мыленку показать сорочку и простыни?

Старица Марфа остановила руку, занесенную для удара. В самом деле! Отчего невеста носа не кажет из сенника? Если она не сберегла девичью честь для супруга, то нет вины тяжелее! Но как сие могло случиться с княжной, находившейся под строгим приглядом родных? Неужели скромница всех обманула? Сказано о таких: аще девическую печать и разорит, а девицею именуется; образ бо, яко девица, а нравом, яко окаянная блудница. Раздувая ноздри от гнева, старица приказала Милюковой:

– Сбегай в сенник! Моим именем вели невесте показать сорочку. Ежели на сорочке кровь, тебе, боярышня, урежут язык за неистовые речи про государыню. А ежели нет крови, то… – Старица до хруста в пальцах сжала посох.

Милюкова с напускной беспечностью отправилась проведать невесту. Через некоторое время она прибежала назад, разом потеряв свою самоуверенность, и испуганно крикнула:

– Государыне худо! Держится за живот и протяжно стонет. Вот что я нашла на постели рядом с ней.

Милюкова протянула старице маленькую склянку зеленого стекла. Старица подозрительно понюхала и спросила:

– Кто испытывал питье и еду, что принесли в сенник?

Комнатные девки неуверенно отвечали, что романею и куря верченное велел поставить у постели боярин Федор Иванович Шереметев, а кто из челяди исполнял его приказ, им неведомо. Царицыну еду и питье пробует боярыня кравчая, однако свадьба изменила обычный порядок, так что питье, пожалуй, никто заранее не вкушал. Старица Марфа только глаза закатила от негодования и коротко бросила:

– Позвать дохтура Бильса.

Доктор Валентин Бильс немедленно явился на зов. Любезно улыбаясь, он высказал предположение, что молодую царицу ранила стрела слишком пылкого Купидона:

– Раны, нанесенные Купидоном в первую брачную ночь, сильно кровоточат, но быстро заживают, оставляя сладостные воспоминания.

Старица Марфа резко оборвала его рассуждения:

– Не знаю, про кого ты, дохтур, толкуешь, только ступай скорее в сенник.

Бильс отсутствовал довольно долго и вернулся крайне встревоженный. Старица спросила у него:

– Что скажешь? У государыни такая же пустая желудочная хворь, какая была у Хлоповой?

– Увы, нет! – мрачным голосом отвечал Бильс. – У Ее Величества наблюдаются все признаки тяжелого отравления. Я дам ее величеству сильное рвотное, но боюсь, что отрава уже сделала злое дело.

Милюкова с помощью комнатных девок вынесла невесту. Лицо княжны было мертвенно-бледным. Она протяжно стонала от невыносимой муки и держалась руками за живот, словно восковая кукла, пронзенная железной спицей.

Глава 12

Государево слово

В Кремле делали вид, что ничего особенного не произошло, но шила в мешке не утаишь, и по Москве поползли слухи, что молодая царица занедужила сразу после свадьбы. В Нижнем Новгороде тоже узнали о беде. Нефед Минин, державший фонарь над свечой, когда молодых вели опочивать, глухо отписал матери, что ныне государь велел всем молиться о здоровье государыни. Татьяна Минина примчалась поделиться новостью с подругой. Бабушка Федора сразу осведомилась:

– Долгорукова недужит чревом?

– Истинно так! – подтвердила Минина и разочарованно спросила: – Откуда тебе ведомо? Разве кто-то опередил меня с вестью?

Федора ничего не отвечала, только испуганно глянула на образа в углу и перекрестилась. Наверное, Минина ожидала, что ее подруга разразится язвительными замечаниями, что вот-де государю так долго подбирали невесту, а нашли хворую. Но Федора не поддержала разговора и вообще была молчалива и подавлена. Марья испытывала двойственные чувства. Она жалела Мишу, но к жалости примешивалась толика злорадства. Поймав себя на злых мыслях, он устыдилась и поспешно прошептала:

– Дай Бог, чтобы царица поправилась!

Несмотря на благочестивые мысли, в голову невольно закрадывались дерзкие мечтания. Марья гнала их, но они возвращались, тем более что слухи о болезни царицы становились тревожнее и тревожнее. В начале зимы, когда выпал первый снег, в усадьбу Минина прискакали братья Желябужские. Они валились с ног от усталости, но были возбуждены и не то чтобы радостны, а скорее крепко озадачены. «Опять перемены», – подумала Марья, припоминая прошлогодний приезд дядей. Иван Желябужский, плотно закрыв все двери, зашептал:

– Великий государь соизволил призвать меня в свои хоромы и сказал, что больная государыня желает поговорить с Марьей Хлоповой.

– Али будет розыск? – переполошилась Федора. – Машенька ни в чем не виновата.

– Государыня Марья Владимировна пожелала увидеться тайно. Ее повезут к Троице в Сергиев монастырь помолиться о здравии. И нам велено привезти туда племянницу.

– Зачем? – недоумевала бабушка.

Но Иван ничего не мог объяснить встревоженной матери. Федора с испугом расспрашивала сына, не обнесли ли внучку перед государыней, не выдумали ли злые люди, будто она радовалась ее болезни. Иван Желябужский пожимал плечами и отговаривался незнанием. Вдруг Александр, молчавший весь вечер, сказал:

– Среди народа шепчутся, что болезнь Долгоруковой – это Божья кара за обиду, нанесенную Марье Хлоповой.

– Неужто так говорят? – обрадованно вскинулась Федора. – Не грешат на сглаз или ворожбу?

– Я тоже слышал про Божье наказание за обиженную племянницу, – подтвердил Иван Желябужский.

На семейном совете решили, что Марью повезет к Троице дядя Иван, а Александр останется с матерью. Одряхлевшая Федора не вынесла бы скорой езды. После долгих споров решили не спрашивать разрешения у воеводы. Кто знает, поверил бы воевода, что Марью зовет царица. Скорее всего, задержал бы их отъезд, затеяв долгую переписку с Москвой. Времени на сборы не оставалось, но Марье собраться было только подпоясаться. Она взяла маленький сундучок, побросала в него кое-какую рухлядь и была готова. Бабушка заохала:

– Машенька, тебя позвали наверх, а ты в самом простецком платье.

Чтобы не спорить с бабушкой, Марья положила в сундучок цветное платье. Притираний она не взяла, а украшения у нее отобрали еще перед ссылкой. Выехали затемно, таясь от соседей по слободке. Марью радовала возможность покинуть усадьбу, в которой она безвылазно провела столько времени. Жаль, что ехать пришлось в закрытом возке. Иван Желябужский сидел напротив племянницы и хмурился всякий раз, когда она неосторожно выглядывала в крошечное оконце. Марья жалела, что не переоделась в мужское платье, как во время поездки в Варшаву. Впрочем, дядя ни за что не дозволил бы такую вольность. С каждым годом он становился все набожнее и строже, проводя все время в молитве или за чтением божественных книг. С племянницей он разговаривал мало, и Марья отводила душу, только когда его одолевал сон. Едва дядя смежал очи, она немедленно раздвигала занавеску и припадала к оконцу. По дороге часто попадались бедные деревеньки. Зато оборванные бабы и девки свободно ходили по деревенским улицам, вызывая зависть Марьи.

Во время остановок на ямских дворах приходилось кутаться с головой и прятать лицо. На расспросы участливых баб, стряпавших еду для проезжающих, дядя кратко отвечал, что везет к Троице больную племянницу. Он опасался, что их опознают, так как в грамоте, которую он предъявлял для смены лошадей, говорилось, что дворянин Иван Желябужский едет по государевой надобности. Нетрудно было сообразить, кого он везет. К счастью, никто на ямских дворах не знал его в лицо, а грамоту даже не читали, сразу отвечая, что свежих лошадей нет. Желябужский кричал на ямщиков, грозил им карами небесными, потом, поняв, что заскорузлых мужиков не пронять угрозой загробного возмездия, пугал ямщиков карами земными. Несколько раз он в пылу спора проговаривался, называя себя дядей царицы, коего ждет у Троицы сам великий государь. Но ямщики и не такое бахвальство слышали и только лениво почесывались. Как ни был скуп дядя, ему приходилось развязывать мошну и со скрежетом зубовным наделять ямщиков малой мздой, после чего чудесным образом находились свежие лошади и можно было продолжать путь.

Крики и препирательства на ямских дворах приводили к долгим задержкам. Желябужский опасался, что они не поспеют к назначенному сроку и царица вернется из Троицы прежде, чем они приедут. Москву, вопреки надеждам Марьи, они проехали без остановки. Дядя плотно закрыл окошко, сказав, что в Белокаменной их каждая собака узнает. На сей раз он не сомкнул очей, строго следя, чтобы племянница случайно не выглянула из возка. Марье оставалось лишь жадно прислушиваться к шуму московских улиц и громкому говору толпы. На ночь они остановились за Москвой, а к исходу следующего дня подъехали к стенам Троицкого монастыря.

Троицкий монастырь был самой знаменитой обителью на Руси. Монастырь не покорился полякам и Тушинскому вору. Монахи и миряне, бок о бок стоя у пушек, выдержали долгую осаду. Из Троицы прозвучал призыв спасти Русь, на который первыми откликнулся Козьма Минин с нижегородцами. А еще Троицкий монастырь был знаменит исцелением болящих. Монахи слыли искусными врачевателями, а молитва у раки преподобного Сергия Радонежского творила чудеса. Сюда в чаянии избавиться от тяжких недугов стекались тысячи страждущих со всех концов Русской земли.

Марья и ее дядя остановились в деревне Деулино в трех верстах от монастыря. После заключения перемирия с поляками деревня, в которой шли переговоры, была переименована в село Мирное. Впрочем, новое наименование не прижилось, и встречные крестьяне затруднились показать дорогу, пока Желябужский не уточнил:

– Мирное… Деулино тож.

– Деулино! Так бы и сказал, боярин. Как доедешь до сухой ветлы, поднимайся на холм.

Крестьянская изба, нанятая дядей в Деулино, была тесна и неудобна. Но ничего лучше и ближе нельзя было найти. Все села и деревни в округе были переполнены богомольцами. Хозяин избы, в которой они остановились, сдавал сени и амбар и все хозяйственные пристройки, а сам с семьей ютился в баньке на задворках. Странники возвращались из монастыря к вечеру и до поздней ночи грелись у костров подле летних построек. Желябужский съездил в монастырь и, к своему облегчению, выяснил, что они поспели вовремя. Государя с минуты на минуту ожидали в святой обители.

Царь Михаил Федорович в знак смирения пешком отправился поклониться святому Сергию. Паломничество продолжалось целую неделю. Вдоль улиц, по которым предстояло прошествовать государю, выстроилась тысяча московских дворян и жильцов с оружием наперевес. Подлый народ загнали во дворы и велели накрепко запереть ворота. Михаил Федорович вышел из Кремля после кушанья. За государем, метя снег полами длинных соболиных шуб, шли бояре и окольничие, за ними – стольники, спальники и стряпчие. Государь шел медленно, припадая на слабые ноги. За первый день дошли только до берега Яузы. К вечеру, когда начало смеркаться, государь сел в золоченый возок и в сопровождении ближних людей вернулся в свои хоромы. Дворяне и жильцы выпустили из дворов простой люд, пустые улицы вновь наполнились снующей толпой. Утром московские улицы вновь очистили от прохожих. Золоченый возок привез государя на то же самое место на яузском берегу, где забрал вчера. Бояре, окольничие, стольники и стряпчие спешились и вместе с государем продолжили паломничество. На сей раз государь дошел до села Тайнинского, где путники делали первую остановку по дороге к Троице. Михаил Федорович зашел в церковь помолиться, а потом вернулся в возке в Кремль.

Так продолжалось неделю. Монахи рассказали Желябужскому, что вчера великий государь дошел до пригорка, с которого монастырь был виден как на ладони. Отец настоятель дал знак бить в колокола, приготовившись к встрече. Но Михаил Федорович устал и велел возвращаться в Москву. Монахи ждали, что сегодня государь проедет сорок верст до пригорка, а потом пройдет пешим полторы версты до монастыря.

С раннего утра под стенами монастыря появилось множество крестьян, согнанных из деревень Бубяково, Деулино, Наугольное, Степково. Им приказали расчистить от снега дорогу. Зимний путь толком не установился, и надо было засыпать глубокие выбоины, наполненные ледяной жижей. Но вскоре к монастырю с гиканьем и молодецким посвистом пронеслись на храпящих конях полторы сотни московских дворян. Поправлять дорогу, превращенную копытами коней в непролазное месиво, было некому, потому что дворяне плетьми разогнали подлый люд, возившийся с лопатами на обочине.

Проверить, все ли приготовлено в монастыре для встречи государя, был послан окольничий Григорий Валуев. Чин окольничего он получил за то, что разрядил свою пищаль в первого Самозванца, когда того схватили в Кремле. Монахи с ужасом взирали на окольничего, отличавшегося зверообразным ликом, и крестились, заслышав его медвежий рык. Желябужский тоже оробел, но пересилил себя, подъехал к страшному на лик всаднику, поклонился и попросил напомнить великой государыне, что он прибыл по ее зову. Валуев, буравя Желябужского тяжелым взглядом из-под толстых надбровных дуг, прорычал:

– Не лез бы ты, сынишко боярский, к большим людям! Не старая пора величаться! Ныне вы, Желябужские да Хлоповы, пустое место, алтынники и лапотники! Радуйтесь, что по великой государской милости возвращены из-за Камня, а то знать бы вам орленый кнут да липовую плаху!

После таких слов горячий Александр Желябужский наверняка кинулся бы на окольничего с кулаками, даром что тот был на две головы выше. Но благоразумный Иван, побледнев от оскорбления, молча отъехал от Валуева. В довершение обиды один из дворян крикнул ему, чтобы он сошел с коня и смиренно встал вместе с богомольцами, ожидавшими появление государя. Прикусив губу, Желябужский спешился, взял коня под узды и повел его домой. Всю дорогу до Деулино он бормотал себе под нос:

– Господи, укроти ево и примири, ими же веси судьбами!.. Токмо я не сынишко боярский, а московский дворянин. Мой дед твоему деду, окольничий, бороду драл и приговаривал, что вас, Валуевых, надобно на чепь сажать, дабы вы своими окаянными рожами не пужали народ!

На полпути он остановился, услышав колокольный звон. Наверное, на пригорке показался царский возок. Желябужский перекрестился, помянул недобрым словом царских слуг, прогнавших его от монастыря, сел на коня и поехал в Деулино. Вечером он услышал от богомольцев, что великий государь был встречен у ворот настоятелем и братией, вошел в монастырь и долго молился. Странники рассказали, что за великим государем ехал большой каптан, в котором, по слухам, везли больную государыню. Но сколько ни расспрашивал Желябужский, никто не мог подтвердить, точно ли привезли царицу. Стольники и жильцы никого и близко не подпускали к каптану, а что происходило за монастырскими стенами, богомольцы не видели.

Желябужскому оставалось надеяться, что их позовут к царице. Марья коротала время, слушая рассказы странников о святых местах, и гадала, как там бабушка в Нижнем. Прошло несколько дней, и вдруг в Деулино прискакали несколько всадников. Громоподобный глас одного из наездников был слышен от околицы, а через несколько минут он сам въехал во двор, припав к конской гриве, чтобы не задеть верхнюю перекладину ворот. Дядя поспешно вышел на крыльцо навстречу окольничему Валуеву, которого сразу узнал по мощному гласу. Исполин слез с приседавшего под его тяжестью коня и добродушно заворчал, словно насытившийся медведь:

– В добром ли здравии, Иван Григорьевич? Прости великодушно, что давеча был с тобой неприветлив. Сам ведаешь, ради государевой службы под горячую руку и брата родного выбранишь матерно.

– Бог простит, окольничий! С чем пожаловал ко мне, убогому человечишке? – холодно осведомился Желябужский.

– Государыня зовет твою племянницу. Повелела просить ее честью, как просят близких родичей.

Иван Желябужский расцвел и велел немедленно закладывать возок. В сопровождении Валуева они въехали через монастырские врата, закрытые на время паломничества царской четы. Оказавшись в знаменитой обители, дядя пал на колени, но окольничий не дал ему помолиться, а сразу же повел к царице. Марья шла за окольничим, размышляя о том, как несладко приходится жене такого звероподобного мужа. Приласкает – все косточки захрустят, а уж прогневается – придушит как кутенка.

В келью, отведенную царице, мужскому полу вход был заказан. Боясь нарушить тишину своим медвежьим рыком, окольничий молча подтолкнул Марью к низенькой дверце. Легонько подтолкнул широкой, как лопата, ладонью, но этого толчка хватило, чтобы хрупкая Марья с размаху врезалась в обитую железными полосами дверцу. Потирая ушибленные места, она вошла внутрь и в темноте кельи попала в объятья не менее крепкие, чем медвежья хватка Валуева. Ее горячо облобызали и зашептали на ухо:

– Подружка моя! Сколько лет, сколько зим! Да ты не узнаешь меня, что ли? Али я так постарела?

Попав со света в полумрак, Марья щурилась, стараясь разглядеть, кто ее тормошит и вертит. Постепенно глаза привыкли к темноте, и она увидела, что ее обнимает и целует Марья Милюкова.

– Машка! Какими судьбами! – радостно вскричала она.

– Тс-с-с! – Милюкова приложила палец к губам и зашептала: – Государыня только забылась сном. Почти не спит, жжет ее огнем изнутри. Зришь, я опять наверху в ближних боярышнях. С самой свадьбы неотлучно при молодой государыне. Она добрая и негордая, я ее полюбила как сестру. Жаль только. – Милюкова оглянулась из предосторожности и совсем тихо и печально шепнула на ухо подруге: – По всему видать, недолго ей мучиться, страдалице. А как она отдаст Богу душу, меня по приказу государыни Марфы Ивановны сведут с верха и постригут в инокини.

В соседней комнате раздался тихий стон. Милюкова прислушалась и на цыпочках прошла в опочивальню. Марья услышала негромкий разговор, потом Милюкова вернулась к подруге и шепнула:

– Государыня изволила проснуться и зовет тебя.

Марья вошла в полутемную опочивальню. Царица возлежала на высокой постели, закутанная до подбородка в соболиное одеяло. Молва твердила о дивной красоте Долгоруковой, но от ее красы ничего не осталось. Лицо царицы исхудало, нос заострился, а щеки впали. Царица шевельнула бескровными губами, и Марье пришлось низко склониться над постелью, чтобы услышать ее тихий голос.

– Вот и свиделись! – прошептала царица. – Не держи на меня обиды!

– И не думала! – искренне ответила Марья.

– Я злая разлучница.

– Не кори себя, государыня. Ты не разлучница… Не ссудил мне Господь быть за государем, а твоей вины в том нет никакой. И не верь, когда говорят, что хворь наслали в наказание за причиненную мне обиду. Пустое болтают.

– Я знаю… Наклонись-ка ко мне.

Марья склонилась еще ниже. Ее ухо касалось губ царицы. Долгорукова прошептала так тихо, что едва можно было разобрать ее слова:

– Хворь на меня не насылали… я сама выпила зелье… припасла его загодя… еще до свадьбы хотела отравиться…

Марья в ужасе отшатнулась от молодой царицы:

– Зачем ты такое над собой учинила?

– Знаю, грех смертный… не простится на том свете… Не мил мне государь Михаил Федорович, а кто мил, с тем мне не позволили бы пойти под венец… А другому я не хочу принадлежать, пусть он сам великий государь… не жалею ничуть… Только на сердце тяжко… вот излила тебе душу… поведала то, что отцу духовному на исповеди перед смертью не осмелюсь сказать…

Марья глядела на царицу с жалостью и удивлением. Ей самой не выпало счастье любить так страстно, чтобы пожертвовать всем ради любви. Кто же избранник ее сердца, ради которого княжна решилась покинуть этот бренный мир и лишиться вечной жизни за гробом? Наверняка скромный дворянин, коему нечего было мечтать о браке с княжной Долгоруковой. Или сын боярский, такой же добрый молодец, как Петр Албычев, бедный и беспутный, но от чьего прикосновения бросает в сладкую дрожь. Бедная царица, погубившая свою молодость и красоту! Повинуясь душевному порыву, Марья поцеловала царицу в холодный лоб. Долгорукова лежала недвижимо. Марье показалось, что царица впала в забытье. Она хотела незаметно уйти, как вдруг Долгорукова тихо простонала:

– Велела тебя позвать, дабы загладить обиду… я не мила государю Михаилу Федоровичу… молчи… я знаю, что не любезна ему… я помру скоро, так пусть хоть у него будет жена по нраву… Сейчас изволит прийти великий государь… я просила его пожаловать… а ты погоди уходить…

От этих слов Марья застыла у изголовья постели. Ее сердце было готово выпрыгнуть из груди. Столько лет она не видела Мишу, и вот они встретятся у постели больной царицы! Узнает ли ее государь? Не будет ли разочарован, ведь ей уже не шестнадцать лет, как было при расставании. Невыносимо томительно тянулось ожидание, но вот заскрипел снег у дверей и чей-то властный голос приказал невидимому человеку, оставшемуся снаружи:

– Гришка, жди тут!

Дверь хлопнула, послышались грузные шаги, и в тесную опочивальню протиснулся великий государь. Марья стояла, опустив очи. Вошедший радостно вскрикнул:

– Машенька! Наконец-то! Заждались тебя!

Марья подняла глаза и поразилась перемене во внешности государя. Перед Марьей стоял человек, совершенно не похожий на Мишу Романова, с которым они рыскали по Кремлю в поисках пропитания. Михаил Федорович растолстел, обрюзг и оброс густой бородой. Только кроткий взгляд напоминал приятеля детских лет. Не знай Марья, кто перед ней, она вряд ли бы его признала. А вот государь ее сразу узнал и был искренне обрадован. Он спрашивал быстро и возбужденно:

– Как ты, Машенька? В добром ли здравии? Счастье какое увидеться с тобой!

Государь улыбался и, кажется, совсем забыл, что пришел к больной супруге. Марья приложила палец к губам и кивнула на изголовье постели. Михаил Федорович опомнился, горько вздохнул, поправил шелковую подушку под головой Долгоруковой и спросил:

– Не полегчало ли тебе, государыня? Вся братия денно и нощно молит святого угодника Сергия о твоем выздоровлении. И я молюсь, и всем ближним людям наказал усердно молиться.

– Видать, не угодны Господу молитвы за меня, грешную… чую, смерть моя близка…

– Грех отчаиваться! Отмолим тебя! Я послал богатые вклады во все монастыри, просил служить молебны о твоем здравии!

– Благодарствую, государь… пусть служат молебны за упокой моей грешной души… хочу перед смертью искупить свою вину… при послухах… позови боярышню…

Марья тихо кликнула Милюкову. Втроем они окружили постель умирающей царицы. Долгорукова взяла в свою холодную ладонь руку Марьи, соединила ее с рукой царя и с трудом прошептала немеющим языком:

– Пред Богом и людьми молю тебя, государь… Когда я умру, возьми за себя Марью Хлопову… Благословляю сей брак… Поклянись, государь, что исполнишь мою последнюю просьбу…

– Обещаю! – всхлипнул Михаил Федорович. – Только ты выздоравливай, не оставляй нас!

Долгорукова попыталась улыбнуться, но гримаса боли исказила ее лик. Она обессиленно откинулась на подушку. На глаза Марьи навернулись горячие слезы, Милюкова сдавленно зарыдала. Сквозь слезы Марья увидела, что государь, утирая мокрые глаза, склонился над царицей. Она подумала, что надо оставить мужа наедине с умирающей женой, и увлекла рыдающую Милюкову из опочивальни.

– Ангел! Истинный ангел бедная царица! – всхлипывала Милюкова. – Ангелы на небе нужны, и ее призывают. Ведает сама, что умирает, и благословила ваш брак. Благое умыслила! Ты ведь вернешь меня в ближние боярышни? Али забудешь верную подругу?

– Не сумлевайся, не забуду!

– Зело отменно! – обрадовалась Милюкова, и слезы на ее глазах сразу же высохли. – Не зря я ставила свечку, чтобы меня не сводили сверха. Ты вернешься, а я буду подле тебя.

– Не ликуй раньше срока, – остановила ее Марья. – Марфа Ивановна не хочет меня в невестки.

– Пустое! – отмахнулась Милюкова. – Тебе, может, неведомо, но на Москве каждый знает, что Марфа Ивановна ноне не в прежней силе. Да и государь возмужал. К матери он по-прежнему почтителен, но с ближними людьми зело опальчив. Бояре присмирели, потому как видят, что государь уже не столь тих и кроток, каким был в младые годы.

Михаил Федорович, словно услышав, что говорят о нем, вышел из опочивальни.

– Государыня забылась сном. Посиди подле нее, вдруг проснется и попросит испить или поправить постель, – приказал он Милюковой.

Когда они остались наедине, Михаил Федорович обрушил на Марью множество вопросов. Он хотел знать, как их везли через Камень и не страшно ли было жить в Закаменной стране. Марья старалась отвечать кратко, но все равно час прошел, а она в своем повествовании добралась только до Тобола, потому что государь расспрашивал о мельчайших подробностях. Вдруг в дверь кельи ударили со страшной силой, будто кузнечным молотом по наковальне.

– Это Гришка! – сразу догадался Михаил Федорович.

Он распахнул дверь. За ней согнулся в три погибели окольничий Валуев. Он хотел постучать легонько, но не рассчитал сил и чуть не выломал своим пудовым кулаком обитую железными полосами дверь. Валуев пал на колени, но даже в таком положении был выше царя:

– Великий государь! Пора на службу. Отец настоятель велел братии не начинать без тебя!

Михаил Федорович ухватил окольничего за бороду и начал немилосердно драть ее, гневно приговаривая:

– Ах ты, дерзкий раб! Без тебя, эфиопская рожа, ведаю, когда мне идти в церковь.

Валуев покорно мотал косматой головой и только невнятно мычал, когда его дергали за бороду:

– Виноват, государь!.. Прости ничтожного холопишку!

Михаил Федорович дал исполину пощечину и захлопнул дверь. Отдуваясь и вытирая пот со лба, он сказал Марье:

– Гришка усердный раб, только изрядно дураковат. Приходится вразумлять его телесно, только он такой истукан, что все руки об него обломаешь. Надобно отдать его палачам, дабы ободрали кнутом, да все недосуг и жаль глупого холопа. Неужто ты, милая Машенька, не испужалась на Тоболе, когда по вам стреляли из луков безбожные татары?

– Некогда было пугаться, – отвечала Марья. – Христос пронес, и Пречистая Богородица спасла. Паки всего не перескажешь, а тебе, государь, надобно идти на службу.

– В самом деле пора! – поник головой Михаил Федорович. – Гришка правду молвил. И чего я вспылил? Теперь гневный пойду в церковь, и молитва моя будет неугодной Господу. Сегодня же пожалую окольничему сельцо или деревеньку, дабы он не таил обиду. Ох, Машенька, хитрецы мои ближние люди! Иной раз мнится, будто они нарочно ищут случая, чтобы я их прибил. Знают, что государь отходчив и потом наградит попавшего под горячую руку. Господь с ними, все мы слабые человеци! Пойду молиться за здоровье супруги… Но если не смилостивится Господь, тогда… Царица нас благословила. Теперь я от своего не отступлю. Не буду слушать матушку, и даже батюшка, святейший патриарх, моей государевой воле не воспрепятствует. Прощай, Машенька, и помни, ежели государыня волею Божию помре, я непременно сдержу свое государево слово.

Царь перекрестился на иконы в углу и покинул келью. Марья выждала, когда затихнет скрип снега под ногами царя и окольничего, и выскользнула во двор. Около церкви она нашла дядю. Марья умолчала о встрече с Михаилом Федоровичем и сказала только, что государыня Марья Владимировна просила не держать на нее обиды.

– Царица совсем плоха. Думает, что не оправится.

– Отмолят государыню! – убежденно сказал Иван Желябужский. – Я тут толковал с чернецами. Братии обещаны неслыханной щедрости дары, если упросят святого угодника Сергия заступиться за царицу. Говорят, и в другие монастыри отправлены богатейшие вклады. Ну как царице не выздороветь, когда государь дал обет украсить все святые иконы новыми окладами, а воска для свечей обещано на десять лет вперед! И кирпича для монастырских построек, извести, дубовых бревен – всего, что отец настоятель пожелает для святой обители.

Пока они ехали в Деулино по разбитому зимнику, Марья размышляла обо всем увиденном и услышанном за день. Дядя уверен, что царицу отмолят. Но он не видел бескровного лика Долгоруковой, отмеченного печатью близкой смерти. Царица знает, что какие бы щедрые вклады ни были дарованы обители, святые угодники нипочем не заступятся за грешницу, совершившую самоубийство. Марье было безумно жаль молодую царицу. Никому и никогда она не выдаст страшную тайну, которую открыла ей Долгорукова на смертном одре. Если царица решится, то сама признается на последней исповеди. Не осмелится – Бог ей судья! А ведь умирающая пожелала устроить ей судьбу. Взяла с мужа слово, что он оберет ее в супруги.

Когда они вернулись в Деулино, дядя расставил свои драгоценные шахматы, а Марья села напротив него, устремив невидящий взор в дальний угол. Она не знала, радоваться ей или горевать. Михаил Федорович стал совсем чужим. Был робким, а сейчас бесстрашно дерет за бороду зверообразного окольничего. И как не осмелеть, если ближние люди не ропщут. Они родились в убеждении, что истинный государь всегда опальчив и грозен. Любого спроси, хоть дядю, к примеру, все дадут одинаковый ответ.

Желябужский играл в шахматы сам с собой. Он переставлял ратников и коней и бормотал себе под нос: «Ежели сюды ходить, то он туды пойдет… а ежели назад, то он меня побьет».

– Скажи, дядя, каким должен быть царь. Кротким али грозным? – спросила его Марья.

– Царь без грозы словно конь без узды, – изрек Иван Желябужский, не отрываясь от шахмат. – Царю подобает быть грозным, ибо он есть самодержец и помазанник Божий. А кто отступит от сего правила, тот не есть царь… Конь без узды… Гм!.. А ежели конем двинуть… Побьет его ладья али нет?

Царю надлежит быть суровым. Иных слов она от дяди и не ждала. Может, оно и к лучшему, что Миша изменился. Теперь он не позволит женить себя против своей воли. Старица Марфа и бояре не посмеют перечить гневливому царю. «Ах, полно гадать! – решила Марья. – Будь что будет!»

Она пригляделась к драгоценным фигурам на доске. Никто не учил ее играть в шахматы, но она так часто наблюдала за игрой дяди и князя Куракина, что незаметно усвоила правила игры. Видя, что дядя надолго задумался, она взяла слона и поставила его на противоположный край доски. Желябужский от досады хлопнул себя по лбу:

– Вот глупорожденный! Так гадал и этак мудрил, а самого простого хода не узрел! Ай да племянница! Поставила царю мат!

Глава 13

Конец – делу венец

«Лета 7133 года 6 генваря учинилась на Москве всемирная печаль: царица Марья Долгорукова волею Божию умре». После свадьбы царица не прожила и полугода. Она ничего не открыла духовному отцу на смертном одре. Исповедь была глухой, ибо последние дни своей короткой и наполненной страданиями жизни царица провела в забытьи, не узнавая никого из близких. Впрочем, милостив Бог, ибо царица покаялась Марье Хлоповой. Истинно глаголют, аще священника, нужды ради, не получишь, и ты своему брату али сестре возвести согрешение свое, и Бог простит тя.

Марья Долгорукова была погребена честно в соборе Вознесенского монастыря. Узнав, что царица преставилась, Марья Хлопова прошептала тихонько, чтобы не услышала любопытная Татьяна Минина, принесшая эту скорбную весть:

– Прости, Господи, ее грешную душу!

В согласии со святоотеческим преданием было устроено поминовение царицы на третий, девятый и сороковой день, ибо в эти дни ангелы трижды поставляют душу новопреставленной пред Господом. В сороковой день решается, блаженствовать ли душе в райских кущах или гореть в аду, ибо на сороковой день Спаситель вознесся к небу, сорок дней оплакивали праотца Иакова, после сорокадневного поста пророк Моисей получил от Бога скрижали Завета на горе Синай. Имя царицы было навечно записано в Панафидном приказе, дабы ежегодно заказывать в церквях молебны за упокой ее души.

Когда миновали сороковины, святейший патриарх Филарет призвал в свои палаты великого государя и царя Михаила Федоровича. Патриарх повел речь издалека, обиняками, стараясь не задеть чувств сына, удрученного кончиной супруги. Горе великое, вздыхал патриарх, но нам, христианам, надлежит смириться и не роптать, памятуя, что человек смертен и ему рано или поздно суждено переселиться в мир иной, где несть горя и печали. Однако прежде чем предстать пред судом Всевышнего, всякому христианину надлежит исполнить заповеди Божьи.

– Грех предаваться унынию! – увещевал патриарх. – Надобно, помолясь святым угодникам, подумать о новой женитьбе.

– Батюшка! Я хочу жениться и детишек завести.

– Похвально, похвально! – воскликнул Филарет, обрадованный тем, что сын быстро согласился с его доводами.

– Машенька Хлопова давно любезна моему сердцу. Нас пытались разлучить, однако судьба иначе повернулась. Я дал зарок на ней жениться, и слово мое крепко.

Патриарх надолго замолчал. Ему доносили, что Хлопова виделась с больной царицей. По возвращении сына с богомолья патриарх тайно допрашивал окольничего Валуева, и трепещущий исполин рассказал, как он провел опальную невесту в келью царицы, а после сопровождал туда государя. О чем они говорили, того окольничему не ведомо, но подле государыни находилась сенная боярышня Марья Милюкова и она, должно быть, слышала все разговоры. Послали именем святейшего патриарха тайно расспросить боярышню, но Милюкова забожилась, что знать ничего не знает и ведать не ведает, а когда к ней приступили с угрозами, попросту спустила патриаршего посланца с крыльца. Ждали, что святейший патриарх велит взять дерзкую девку в застенок, но Филарет смолчал, не желая ссориться с сыном. Сенная боярышня потому и дерзила, что чувствовала поддержку государя Михаила Федоровича.

Сначала патриарх понадеялся, что тайное свидание разочарует сына. Миша помнил свою невесту совсем юной, но минуло немало лет, а ведь девичий век недолог. Однако оказалось, что сын по-прежнему пленен Хлоповой. Надо, чтобы он сравнил постаревшую невесту с молодыми красавицами. Обдумав ответ, патриарх ласково сказал:

– Мы с матерью не супостаты родному сыну… Коли выбрал жену по нраву, ин так тому и бывать… Но и нас с матерью уважь… Марфа Ивановна хочет, чтобы в Москву свезли лучших невест для смотра… Покорись родительской воле, не нарушай прадедовский обычай.

– Напрасные хлопоты, батюшка! Никто мне не мил, опричь Машеньки.

– Ежели ни одна из невест не приглянется, неволить тебя не буду. Но сперва посмотри, а потом сам решай, кого произволишь взять в супруги.

– Благодарствую, батюшка! – Михаил Федорович горячо облобызал руку святейшего патриарха.

В Москву снова свозили невест. На сей раз числом поменьше, в основном из ближних к стольному граду уездов. Смотрины устроили скромные, ибо над всеми довлела недавняя смерть Марьи Долгоруковой. Отбор невест шел заведенным исстари порядком. Дворянских девиц на выданье отводили наверх на светлый чердак. Там они прохаживались мимо ближних боярынь, решавших, кого оставить для дальнейшего испытания, а кого отправить восвояси. Потом бабы-повитухи осмотрели девиц в мыльне и отобрали пригодных к чадорождению. Десять невест, одобренных повитухами, оставили в палатах приготовиться к последнему решающему испытанию.

Невесты были охвачены бурным волнением. Каждая старалась принарядиться, чтобы обратить на себя внимание государя. Изо всех углов светлого чердака раздавались их голоса, требующие то притираний, то цветных лент, то еще чего-нибудь необыкновенного, что должно было подчеркнуть их красоту и окончательно посрамить соперниц. Комнатные девки метались от одной невесты к другой, стараясь всем угодить, ибо каждая могла стать царицей и припомнить не вовремя поданное платье или небрежно заплетенную косу.

Одна только Марья Милюкова с усмешкой наблюдала за девичьим переполохом, зная, что никому из невест не суждено стать царицей, ибо государь уже сделал свой выбор. Ее независимое поведение заставляло невест с уважением посматривать на сенную боярышню. С ней разговаривали робко и заискивающе. Даже самая гордая из невест – дочь окольничего князя Григория Волконского искала покровительства Милюковой. Княжна жаловалась на свою бестолковую наперсницу. Привезенная княжной толстая девка шагу не могла ступить, чтобы не задеть серебряный умывальник или не уронить блюдо с поставца. В царских палатах ей все было в диковинку. Впервые увидав часы с золоченым слоном, толстуха застыла перед ними, изумленно раскрыв рот.

– Губы подбери, – насмешливо велела Милюкова. – Али в твоей деревне слоны не водятся?

– Не-а, – медленно шевеля толстыми губами, отвечала девка. – Лошади, коровы, козы… а энтих с хвостом на морде отродясь не водилось.

– Тебя как кличут? – осведомилась Милюкова, посмеиваясь над глуповатой толстухой.

– Дунька! – пробасила девка.

– Чего босая бегаешь? – спросила Милюкова, глядя на ее заскорузлые пятки.

– Тятька купил мне чоботы жолтики. Токмо жалко носить. Привычная я, да и пятки у меня толстые, даже по снегу не зябко.

– Ну, ин будем тебя кликать Дунькой толстопятой, – заключила ближняя боярышня под общий смех невест.

Прозвище сразу прижилось. «Дунька толстопятая! Беги скорей! Тебя княжна кличет!» – весело кричали комнатные девки. Дунька бежала на зов, тяжело топая по полу босыми пятками, а княжна Волконская выходила из себя, когда слышала про толстопятую. Поначалу все были уверены, что Дунька – холопка, потому что княжна обращалась с ней как с последней рабой. Но однажды княжна Волконская проговорилась Милюковой, что Дунька дворянская дочь и даже приходится ей дальней родственницей.

– Навязали дуру на мою голову! – сетовала княжна. – Дунька из захолустного Мещовска. Ее отец только по званию дворянин. До того убогий, что сам, позабыв дворянскую честь, ходит за сохой и рожь сеет. Носит мужицкое платье, а дочь щеголяет по избе в самых дешевых жолтиках. Он неделю валялся в ногах у моего батюшки, умолял взять его дочь в Москву, чтобы она хотя бы поела досыта. Вот она и жрет в три горла с утра до ночи!

И правда, Дунька все время что-то жевала. Милюкова сама была неравнодушна к лакомствам, но с Дунькой толстопятой ей было не сравниться. Девка мела все подряд, словно вырвалась из голодного края. Особенно ей полюбились пироги с вязигой.

– Нешто сегодня праздник? – спрашивала она кухонных баб, давясь сразу двумя кусками пирога.

– Какой праздник, дура толстопятая? – удивлялись бабы. – Постный день. Опричь рыбных, других блюд не готовят.

– У нас в Мещовске таких пирогов не пекут даже на Пасху. Благо тут у вас. Тепло и сытно. Как бы остаться навек в царевых палатах! – мечтала Дунька.

– Выберут твою княжну царицей, тогда останешься.

– Навряд ли она оставит… Бранится на меня княжна, – вздыхала Дунька.

Княжна Волконская божилась, что отошлет Дуньку обратно в захолустный Мещовск немедленно после последнего испытания. В любом случае прогонит деревенскую дуру, чем бы испытание ни кончилось. Конечно, втайне княжна жаждала, чтобы ее выбрали царицей. Увлекая Милюкову в укромный уголок подальше от других невест, княжна лихорадочно нашептывала боярышне:

– Ну, скажи как на духу, что будет на постелях? Чего надобно делать? Какой показаться великому государю? Всеми угодниками клянусь, что возьму тебя в ближние боярышни, ежели дашь мне верный совет.

Милюкова, с усмешкой оглядывая дрожавшую всеми членами княжну, говорила с притворной серьезностью:

– Первым делом устрой, дабы твоя постеля была последней. Постарайся, чтобы великий государь узрел тебя опосля всех невест. Когда он дойдет до тебя, забудет остальных. А самое главное, вели Дуньке толстопятой отхлестать тебя по щекам что есть мочи.

– Зачем? – изумленно отшатнулась княжна.

– Дабы у тебя и в полутьме ланиты горели румянцем, аки огненным жаром, – едва сдерживая смех, объясняла Милюкова.

– Ой, надоумила ты меня! Век не забуду твоей доброты! – рассыпалась в благодарностях княжна.

Однажды Милюкова шла по Постельному крыльцу и увидала бедно одетого мужика, топтавшегося в снегу за преградной решеткой. Мужичонка прижался бородой к заиндевевшим прутьям и робко умолял о чем-то жильцов, а те даже не глядели в его сторону, балагуря друг с другом.

– Боярышня, боярышня! Яви Божескую милость! – отчаянно воззвал мужик.

– Чего тебе? Ты чьих будешь? – отозвалась Милюкова.

– Стрешнев я… Лукьяшка Стрешнев! – униженно назвал себя мужичонка, ломая перед боярышней вытертую баранью шапку и низко кланяясь.

– Холоп Василия Ивановича?

– Не холоп я, боярышня. Василий Иванович доводится мне троюродным братом. Токмо он человек большой, а я человечишко малый и сирый, – скороговоркой объяснял мужичонка, радуясь, что на него обратили внимание.

Милюкова удивилась. Иван Стрешнев был разрядным дьяком при Самозванце, а его сын Василий достиг чина думного дворянина, который думу думает вместе с великим государем, только сидит на лавке сообразно своему чину после бояр и окольничих. Видать, непутевый родич у думного дворянина, раз он знать его не хочет.

– Боярышня, сделай милость, заставь за тебя вечно Бога молить! Передай гостинец моей дочке! Она в царских палатах при княжне Волконской. Скажи, что от отца гостинец. Сиротинушка она у меня! – слезно упрашивал Лукьяшка, просовывая между прутьями рогожный кулек.

«Так он отец Дуньки толстопятой, – догадалась Милюкова. – Княжна Волконская правду молвила, что он только по званию дворянин, а обликом мужик». Сжалившись над бедным родственником двух ближних людей – окольничего князя Волконского и думного дворянина Стрешнева, сенная боярышня брезгливо двумя перстами приняла грязный кулек.

– Благодарствую, боярышня! – Лукьяшка бухнулся на колени в сугроб.

Милюкова уже отошла от решетки, когда стоявший на коленях мужичонка крикнул ей вослед:

– Боярышня, погоди! Скажи, скоро ли выберут царицу? Скоро ли можно забрать дочку домой?

– Когда выберут, тогда и выберут! Не тебе знать о великом государевом деле! А чего торопишься как на пожар? Твоей Дуньке в хоромах сытно.

– Просватана она, боярышня. Жених беспокоится, возвратится ли она в Мещовск на Красную горку. Грозится другую невесту найти.

– На Красную горку непременно вернется, – успокоила его Милюкова. – А женишку из Мещовска накажи, дабы держался за невесту обеими руками. Где он еще такое сокровище оберет?

Поднявшись на светлый чердак, сенная боярышня кинула рогожный кулек на стол:

– Угощайся, Дунька толстопятая! Гостинец тебе от батюшки. Он сказывал, что ты уже просватана?

– Просватана? Чего же молчала? Расскажи про жениха! – вопрошали Дуньку комнатные девки.

Даже царские невесты окружили Дуньку, любопытствуя, какой жених польстился на толстопятую. Но Дунька прежде всего развязала рогожный кулек, в котором оказались небольшой берестяной туесок со сметаной и горка темных оладий, испеченных из ржаной муки.

– Фу! – зажали носы невесты. – Нешто такое можно есть?

Не смущаясь их брезгливыми ужимками, Дунька принялась за угощение. Она макала оладьи в сметану и жадно поглощала их, жмурясь от удовольствия. Только проглотив всю горку оладий, а потом собрав пальцем остатки сметаны со стенок туеска и обсосав палец, она промычала:

– Ну, просватана! Эка невидаль!

– Богатый жених? Сколько у него душ?

– Осьмнадцать душ поверстано!

– Осьмнадцать? Эко место! Век не избыть такого богачества! – потешались невесты, среди которых были дочери князей и бояр, имевших вотчины и поместья с тысячами крестьян.

– Ему еще обещали поверстать! – отвечала Дунька, с сожалением разглядывая дочиста вылизанный туесок. – Надобно только собрать на подарок и поклониться подьячим. А у моего батюшки почти все мужики вымерли в голодный год. Не с кем ехать на уездный смотр и не на что справить саблю, седло и доброго коня. На смотру боярин и дьяк бранили его матерно и отняли поместье.

Каждый год в уездах устраивали смотр служилых людей по отечеству. Уездные дворяне должны были явиться на смотр конно, людно и оружно. Количество боевых холопов, которых дворянин приводил с собой на смотр, зависело от размеров поверстанного ему поместья. Один спрос, если поверстано сто десятин и десять крестьянских душ. Другой – если поместье в сотню душ. Дворянин, прибывший на смотр на резвом коне, с доброй саблей и с двумя-тремя холопами, вооруженными рогатинами, был спокоен за свое поместье. Усердному служилому человеку могли дополнительно поверстать крестьянских душ и землицы за счет нерадивого дворянина. У непригодных по старости или болезни к государевой службе поместья отбирали. Конечно, многое зависело от воли боярина, посланного на смотр, а еще больше от расположения дьяка и подьячих, которые за спиной великородного могли обстряпать любое дельце. Иной хитрец за всю жизнь сабли из ножен не вынет, на войне хуже козы, а в уезде соседям страшен аки лев. Землицы и крестьян ему благодаря родству с дьяком или щедрым подаркам верстают сверх всякой меры. А иной служилый человек, ослабевший от ран, полученных в сражениях, безжалостно лишается последнего поместья и обращается в нищего. Дунькин отец лишился крестьян и, не имея сыновей, теперь надеялся только на зятя.

– Скоро будешь жить боярыней! – хохотали невесты. – Осьмнадцать душ! Десять мужиков в бегах, пятеро в бедах, двое в тюрьме, один в воде! А еще у женишка свой двор – два столба в землю вбиты, третьим покрыты, да на каждый год сходится запасу по сорок шестов собачьих хвостов да сорок кадушек соленых лягушек.

Неожиданно Дунька разозлилась впервые за все время пребывания в царских чертогах. Исподлобья глядя на знатных московских дворянок, она огрызнулась:

– Зато меня на Красную горку замуж возьмут. А из вас только одну. Остальных прогонят прочь.

Невесты разом замолкли. Возразить было нечего. Только одна из них станет супругой государя, остальных вернут по домам. Гадая, кому суждено счастье, а кому горе и слезы, невесты разошлись по своим углам.

Наступил день последнего испытания, когда невестам предстояло предстать пред светлыми государевыми очами. Всех невест развели по разным чуланам. Михаил Федорович пришел перед вечерней. Царя сопровождал постельничий Константин Михалков, державший свечу. Он поднимал свечу над изголовьем постелей, стараясь, чтобы государь лучше разглядел невест, возлежавших на постелях. К огорчению постельничего, Михаил Федорович не оценил его усердия. Государь даже не заходил в чуланы. Встав на пороге и не поднимая глаз на постель с очередной невестой, Михаил Федорович смущенно говорил боярину:

– Уйдем, Константин Иванович, сраму ради!

– Государь, узри хоть одним глазком. Изрядная девица! – умолял постельничий, поднося свечу к самому лицу очередной невесты, крепко зажмурившей веки, но Михаил Федорович поворачивался и уходил прочь.

Княжна Волконская была последней в череде невест, коих осматривал государь. Бог ведает, случайно ли так вышло или родители княжны крепко потратились на подарки постельничему и другим ближним людям, чтобы их дочь предстала пред государем самой последней и затмила всех остальных. У чулана княжны Волконской боярин постельничий был особенно настойчив.

– Взойди, государь! Полюбуйся сицевой девицей! – зазывал он, словно купчишка в торговых рядах, бойко расхваливающий свой товар.

Михаил Федорович покорно вошел в чулан вслед за постельничим, увлекавшим его за рукав. Пред его глазами предстала удивительная картина. Княжна Волконская не ожидала, что государь так быстро пройдет мимо всех чуланов, и была застигнута в разгар приготовлений. Она сидела на краю постели, а Дунька толстопятая со всей дури хлестала ее по щекам, чтобы вызвать румянец.

– Пошто дерешься? – удивленно спросил Михаил Федорович.

Дунька молчала, застыв с поднятой рукой и открытым ртом, а княжна вскрикнула, зарделась от позора сильнее, чем от пощечин, и зарылась лицом в одеяло. Не получив ответа, Михаил Федорович мягко погрозил Дуньке перстом и вышел. Из чулана донесся громкий визг. Княжна Волконская от досады, что опозорилась, ухватила Дуньку за косу и задала ей трепку. Не смея защищаться, Дунька заголосила и под градом тумаков бросилась к двери. Княжна за волосы тащила ее обратно в чулан, но Дунька сумела вырваться и с плачем пробежала мимо царя и боярина, тяжело бухая по полу босыми пятками. Глядя ей вслед, Михаил Федорович сокрушенно сказал Михалкову:

– Надобно их скорее отослать по домам, а то они, не дай Боже, поубивают друг дружку!

На следующий день после испытания постельничий Михалков привел сенную боярышню Марью Милюкову в Передние сени и оставил там дожидаться государева выхода. Вскоре в сени вышел государь и тихо молвил:

– Вчерашнего дня учинили смотр девицам на выданье. Ни одна не легла мне на сердце. Но матушка государыня Марфа Ивановна изволит настаивать, дабы я выбрал одну из них в супруги. Иначе грозит материнским проклятием.

Сенная боярышня слушала, скромно потупив очи, но в ее душе поднялась буря. «Ты же, Михаил Федорович, великий государь и самодержец! Не след тебе до седых волос покоряться матушке. Почитать родителей сам Господь велит, но всем прихотям злой старухи потакать не приходится. Ужо я бы ее смирила!» – думала боярышня, невольно сжимая кулаки.

– Вот что я умыслил, дабы не выходить из родительской воли, – продолжал речь Михаил Федорович. – Ступай к матушке государыне и передай ей, что государь смотрел невест и изволил выбрать последнюю. Как ее зовут?

– Княжна Волконская – упавшим голосом ответила Милюкова.

– Нет, не княжну. Девку, что была подле нее. Потешная такая, с вывернутыми губами.

– Дуньку толстопятую, что ли?

Сенная боярышня, забыв обычай, вскинула на царя изумленные очи. Она не верила своим ушам и вдруг заметила, что государь хитро улыбается:

– Именно Дуньку! И прихвати ее с собой к матушке, пущай полюбуется на будущую невестку. А ежели, паче чаяния, матушка мой выбор не одобрит, тогда пусть дает благословение на брак с Машенькой.

Сенная боярышня в нарушение всяких приличий громко захохотала и восторженно хлопнула себя по крепким бокам. Ай да государь! Ишь, что умыслил! Выбрал одну из предложенных ему девиц и тем самым выполнил волю матушки. Только кто же, будучи в здравом рассудке, захочет сделать царицей Дуньку толстопятую? Придется Марфе Ивановне скрепя сердце благословить брак с Хлоповой.

– Все исполню, государь, – заверила Милюкова, давясь от смеха. – Отведу Дуньку к Марфе Ивановне и твою, государь, волю поведаю слово в слово.

Марья Милюкова побежала искать Дуньку. Княжна Волконская, не перестававшая рыдать со злополучного смотра, на вопрос, где Дунька, крикнула сквозь слезы, что знать не знает, где та прячется, а коли ее найдут, пусть не смеет ей на глаза показываться! После долгих поисков Дунька была обнаружена на задворках поварни. Она жевала крепкими зубами черствый пирог, выпрошенный у баб-стряпух, и на ее круглом лице читалось полнейшее умиротворение.

– Вот ты где прячешься! Пошли к государыне Марфе Ивановне, – позвала ее сенная боярышня.

Дунька спрятала за пазуху недоеденную корку и покорно последовала за боярышней, даже не спросив, зачем она понадобилась матери государя. По дороге Милюкова не удержалась, чтобы не посмеяться над глупой толстухой:

– Слышь, великий государь произволил выбрать тебя в супруги. Хочешь быть царицей?

– Вестимо! – спокойно отвечала Дунька, нисколько не удивленная таким оборотом дела.

– Будешь лопать вволю пироги скоромные и постные. Рада, поди?

– Знамо, рада! – безмятежно кивнула девка.

– Погодь! – Милюкова остановилась, словно пораженная внезапно пришедшей ей в голову мыслью. – Ты же просватана! У жениха аж осьмнадцать душ! Гляди, не прогадай!

– Пущай его! – отмахнулась Дунька. – Небось у великого государя мужиков поболее будет.

Над дубовой дверцей кельи старицы Марфы в Вознесенском монастыре висел двуглавый орел в знак того, что здесь обретает духовный подвиг мать государя всея Руси. Совсем недавно у дубовой дверцы толпились великие бояре в надежде, что старица Марфа милостиво обронит несколько слов. И как не ждать под двуглавым орлом, если за дубовой дверцей правились все дела Московского царства. С возвращением Филарета Никитича толпа у кельи заметно поредела. Теперь бояре ожидали выхода святейшего патриарха в патриарших палатах. Первое время многие по привычке забегали поклониться старице, но все изменилось после розыска по делу Марьи Хлоповой. Падение Салтыковых послужило сигналом для ближних людей. Они сразу же почуяли, что власть уплывает из рук матери государя, и перестали навещать ее.

Раньше сенную боярышню не пустили бы на порог кельи, а сейчас им с Дунькой не пришлось и получаса ждать. Марфа Ивановна стояла спиной к крошечному оконцу под низким потолком кельи и хмуро глядела на вошедших. Марья Милюкова бестрепетно передала слова государя. Когда она закончила речь, старица Марфа коротко осведомилась:

– Ты глумиться надо мной вздумала, подлая?

– Так повелел великий государь. А вот и невеста! Прошу любить и жаловать! – хихикнула Милюкова, подталкивая к старице Дуньку.

Старица, пораженная внешностью невестки, глухо спросила:

– Государь выбрал рабу?

– Я дворянская дочь Евдокия Стрешнева, – обидчиво возразила Дунька.

– Дочка Васьки Стрешнева? Такой не было среди оставленных для испытания.

Милюкова, изо всех сил стараясь не расхохотаться, пояснила:

– Она троюродная племянница думного дворянина. Была при княжне Волконской… и… гы-гы!.. полюбилась великому государю.

Старица Марфа долго разглядывала Дуньку с головы до грязных босых пяток, потом произнесла, словно раздумывая вслух:

– И эдакая, прости Господи, лахудра возьмет имя благоверной царицы Анастасии, первой супруги царя Ивана Васильевича?

– Не возьму, – басом откликнулась Дунька. – Энто имя не прибавило счастья Марье Хлоповой, и мне оно тоже не пригоже.

– Ты вдобавок строптивая! Брысь! – в ярости крикнула старица Марфа.

Дунька опрометью бросилась вон из кельи, но старица изловчилась напоследок хлестко ударить ее посохом по широкой спине. Когда взревевшая от боли девка скрылась за дверью, старица Марфа подошла к сенной боярышне, подняла посохом ее подбородок и, пронзительно глядя в глаза, спросила:

– Ты сие измыслила, ехидна?

– Сама удивилась, когда услышала от государя, – искренне поклялась Милюкова.

Старица Марфа вернулась к окошку, долго молчала, потом заговорила, укрощая клокотавшую в горле ненависть:

– Аз, грешная, желала сыну только добра! Но что поделать, коли государь решил жить своим умом? Мне, убогой старухе, остается покориться. Обошли вы меня, вот только будет ли лучше? Ладно, возвращайте Хлопову из Нижнего. Но передай государю мою волю, чтобы все время до свадьбы Хлопова была подле меня. Помню ее дерзкой и строптивой. Погляжу, научила ли ее жизнь уму-разуму. Ежели она не смирилась, ежели хоть полслова встречи дерзнет молвить, то не бывать свадьбе!

* * *

Марья Хлопова вновь увидала зубчатые кремлевские стены. Поздно ночью, скрывая царскую невесту от посторонних глаз, ее провезли через Фроловскую башню. Возок с царской невестой повернул не к светлому чердаку и не к большим государевым хоромам, а к Вознесенскому стародевичьему монастырю, приютившемуся у зубчатой стены сразу за башней. Марье отвели тесную келью рядом с кельей старицы Марфы. Царь Михаил Федорович через Милюкову передал слезную просьбу покориться матушке хотя бы для вида. От себя сенная боярышня присовокупила, что старица едва согласилась на брак сына со строптивой невестой и будет искать случая отказаться от своего слова. Марья дала зарок молчать и терпеть.

Первая встреча с матерью государя была тягостной. Старица смерила Марью неприветливым взглядом и процедила сквозь плотно сжатые губы:

– Довел Бог свидеться паки, а я уж не чаяла.

– Все в руце Божьей, – кротко отвечала Марья, потупя взор.

– Ну-ну… Погляжу, какая ты ныне стала смиренница! – зловещим голосом пообещала старица Марфа.

Для Марьи начались ежедневные муки. В старые времена царские невесты проводили несколько недель перед свадьбой в стенах Вознесенского монастыря, смиряя грешную плоть и укрепляя душу. Потом от обычая отступили, и старица Марфа твердила, что из-за этого и произошли все беды. Сразу после утренней службы, на которой неукоснительно присутствовали все монашки и послушницы, мать государя призывала в свою келью будущую невестку для наставлений.

– Дщери человеческие ныне пошли непокорливые и к поучению зазорчивые, – ворчала старица Марфа. – Всякая норовит жить в суете, а прямое смирение отринуть. И за то Господь Бог попустил на них скорби великие и срамные позоры немерные!

– Истинно так, матушка государыня! – кивала головой Марья.

– Праведная жена паче всего должна иметь помышление о том, како угодить мужу и во всем ему покоряться. И что муж накажет, то с любовью принимать. Готова ли ты укротить прежнюю свою гордыню?

– Готова, государыня. Не выйду из мужниной воли, – покорно отвечала Марья.

– Мягко стелешь… – недоверчиво обрывала ее старица. – Язык-то без костей! Отчего не наобещать с три короба?

Марья старалась не раздражать будущую свекровь, хотя ее так и подмывало надерзить злой старухе. Она сдерживала ребячьи порывы, помня, что пора бы ей остепениться и устроить свою судьбу. Марья отчетливо понимала, что если свадьба сорвется вторично, ее ждет неминуемый постриг. Она говорила себе, что лучше потерпеть в монастыре несколько недель, нежели провести в его стенах всю оставшуюся жизнь. И что бы ни вещала старица, Марья на все ответствовала со смирением и кротостью.

Поучения продолжались до самой обедни. На церковную службу Марья шла под бдительным присмотром старицы и других инокинь. Как всякая женская обитель, Вознесенский стародевичий монастырь хранил за своими стенами множество семейных тайн. Сюда уходили от мирской жизни царевны, которых не было принято выдавать замуж. Борис Годунов хотел изменить жестокий обычай для своей любимой дочери, но после его смерти красавица Ксения стала жертвой похоти Самозванца. Когда приехала Марина Мнишек, поруганная Ксения была заточена в монастырскую келью, а через несколько дней в монастыре поселилась невеста Самозванца. Думали, что Марина Мнишек будет тихо и благоговейно готовиться к принятию православия, но полячка вызвала в монастырь музыкантов, ублажавших ее бесовской музыкой. Обливаясь горькими слезами, Ксения Годунова слышала веселый смех соперницы, развлекавшейся перед свадьбой.

От кельи старицы до Вознесенского собора было несколько десятков шагов. Собор, возведенный по образу Архангельского собора, являлся усыпальницей великих княгинь и цариц. Марья шла мимо гробницы царицы Анастасии Романовой, чье имя она носила. За гробницей Анастасии тянулись надгробия других жен Ивана Грозного. Черницы шептались, что тело третьей супруги царя Марфы Собакиной сохранилось нетленным, но не из-за святости, а из-за яда, пропитавшего все члены царицы. Собакина, тоже родом из Коломны, была выбрана на смотре невест за свою красу, но прожила после свадьбы всего две недели. Царь был уверен, что Марфу отравили, как отравили двух первых его жен – Анастасию Романову и Марью Темрюковну. Среди ближних людей провели жестокий розыск, казнили лютой смертью двадцать человек, но правды не добились.

Марья подумала, что, быть может, Марфа Собакина отравилась сама, как Марья Долгорукова. Она встала напротив ее могилы, последней в ряду цариц. Надгробья с именем Долгоруковой еще не успели изготовить, и только тусклый свет лампады напоминал о несчастной царице. Марья украдкой перекрестила могилу и замерла у стены собора. Старица Марфа вроде бы и не смотрела в сторону невестки, но на самом деле зорко следила за каждым ее движением. На глазах у будущей свекрови надо было молиться истово и в то же время смиренно; петь, чтобы она слышала, но не заглушать черниц; осенять себя крестным знамением, но без суеты и не размашисто. За всем этим, опричь Марфы Ивановны, присматривали черницы, которые потом доносили великой старице о малейшем упущении.

После обедни приходилось выслушивать новые поучения. Марфа Ивановна гневно порицала нынешних жен, забывших старинное благочестие:

– Иной муж обрящет злонравную жену лукаву, крадливу, блядливу, змию, скорпию, василиску. Отвечай без утайки, такой ли злонравной женой будешь моему сыну, великому государю всея Руси?

К счастью, Марья знала, что надобно отвечать. Недаром дядя Иван изводил ее нудными проповедями. И хотя она слушала дядю вполуха, кое-что запомнилось и теперь пригодилось. Она отвечала дядиным елейным голосом:

– Государыня матушка! Господь рек прабабе нашей Еве: «Отныне буди ты покорена мужу своему во всем и повинуйся ему и не буди тебя ни единыя власти над ним». Како презреть сию заповедь? Муж мне глава и господин, да не вопреки буду глаголить мужу своему!

– То-то же! Внимай старшим и мудрым. Вижу, ты стала разумнее с годами, – смягчилась старица Марфа.

Вскоре старица перестала шпынять невестку через каждое слово. Ее поучения стали заметно короче, словно она утомилась повторять одно и то же. Иной раз старица начинала дремать на полуслове, сидя на стуле и склонив голову набок. В такие минуты Марья смотрела на будущую свекровь, и в ее сердце шевелилась невольная жалость. Мишина мать пережила опалу и пострижение, разлуку с мужем и родными. Много лет над ней довлел страх потерять любимого сына, коего могли отравить или задушить, ибо он являлся соперником для других приискателей Московского царства. Даже сейчас на склоне лет Марфа не обрела счастья. Она чувствует, что власть ускользает из ее рук. Все ее покинули, осталась одна невестка, которая притворяется покорной и не чает, когда можно будет вырваться из кельи старухи. Будь Марфа Ивановна чуточку поприветливей, Марья непременно подошла бы и обняла бы ее от души. Но старица пробуждалась от дремы, вскидывала на невестку злые старушечьи глаза и возобновляла поучения. Марья сжималась и заученно твердила:

– Да, матушка государыня… Воистину тако, государыня…

Старица Марфа не дозволила устроить девичник, но, к удивлению Марьи, сама велела позвать в монастырь Машку Милюкову, дабы она убрала невесту для свадьбы. Машка ворвалась как снежный вихрь, обдав келью принесенным с воли холодком. Обнимая подругу, она коснулась своими раскрасневшимися от мороза щеками бледного лика Марьи. Оглядывая ее осунувшиеся от строжайшего поста и мучительных поучений ланиты, она нетерпеливо спросила:

– Ну как? Выдюжила?

– Кажись… Не сглазь!

– Тьфу-тьфу! – сплюнула через левое плечо Милюкова и начала выкладывать последние дворцовые новости: – Всех невест отослали по домам. Княжна Волконская так убивалась, молила устроить ей дополнительное испытание. Насилу ее выдворили со светлого чердака. Дуньки толстопятой, которую великий государь прехитро предложил в супруги, более никто не видал. Наверное, когда Марфа Ивановна огрела ее посохом, она побежала босая до своего Мещовска. К свадьбе никаких приготовлений не делают. Святейший патриарх повелел венчаться без огласки. Боится повторения беды с Долгоруковой.

Боярышня оглянулась на дверь кельи и шепотом предупредила подругу:

– Ведомо всем, что великий государь соблюл свое девство, аки непорочный агнец… Поди, не знает, что надобно делать с супругой. Ближних людей подле него не будет, дабы совет дать. Ты уж там в сеннике не оробей, иначе сама виноватой выйдешь.

– Как Бог даст! – отвечала Марья, покраснев до кончиков волос.

– На Бога надейся, а сама не плошай. Ин давай убираться к свадьбе. Не думала и не гадала, что одна буду укручивать государыню. Даже комнатных девок в монастырь не пустили. Строга Марфа Ивановна! Ох, строга! Ан не век ей куражиться! Кончится ее времечко после свадьбы. – Милюкова погрозила гребнем глухой стене, за которой находилась келья старицы Марфы.

В день царской свадьбы с раннего утра закружила февральская метель. По Постельному крыльцу ходили снежные вихри, жильцы у преградной решетки ежились от пронизывающего ветра. Однако государь Михаил Федорович не замечал обжигающего мороза. В хоромах на него надели кожух золотный аксамитный на соболях, а поверх кожуха – длинную соболью шубу, крытую золотым бархатом. Шубу подпоясали золотым кованым поясом. Царь сразу взопрел в жарко натопленных хоромах. На улице оказалось не лучше. В шубе нельзя было шагу ступить. Пришлось заметать за плечи длинные полы, и только так можно было идти, опираясь на руки ближних людей. В сопровождении бояр, окольничих и дворян царь сходил помолиться в Чудов монастырь к архистратигу Михаилу и к чудотворцу Алексею. Там его встретил святейший патриарх. Филарет Никитич благословил сына образом Пречистой Корсунской с Превечным Младенцем, обложенным серебряной сканью. Михаилу Федоровичу показалось, будто патриарх был смущен и рассеян, а вот мать, встретившая царя у входа в Воскресенский собор, наоборот, словно помягчела суровым ликом. Благословив сына образом Спаса, обложенным чеканным серебром, и образом Пречистой Богородицы Одигитрии, обложенным серебром с каменьями, старица Марфа прослезилась:

– Плодитесь и размножайтесь!

– Матушка, великое счастье жениться на любимой Машеньке. Не держи на нее гнева. Ты скоро полюбишь ее, она хорошая.

– Чего там! – утирала слезы мать. – Кто старое помянет, тому глаз вон! И ты не держи гнева на родную мать, ибо все содеяно для твоего, великий государь, блага.

Свадебный чин был составлен почти таким же образом, как на свадьбе с Долгоруковой. Только в материно место определили другую царскую тетку – боярыню Ульяну Федоровну, супругу Ивана Никитича Романова. Тысяцким назначили князя Дмитрия Мамстрюковича Черкасского. Насчет дружки жениха были сомнения. Князя Дмитрия Пожарского скрутил черный недуг, но к свадьбе он оправился, хотя был бледен и молчалив. Вообще, все ближние люди ходили невеселы и хмуры под стать разыгравшейся непогоде. Лишь на лице царя играла умильная улыбка. На радостях ему хотелось обнять каждого приближенного и обласкать. Он спросил своего духовника, съежившегося под колючим ветром:

– Отец Максим, пошто повязка на шее?

– Застудил горло, сын мой… – просипел духовный отец.

– Вот несчастье! – посочувствовал царь. – Вели матушке протопопице напоить тебя горячим сбитнем с сушеной малиной.

Отец Максим что-то прохрипел в ответ, но ветер заглушил его слова. Государь вступил в Золотую палату и даже не присел, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Ему хотелось как можно скорее увидеть невесту, но приготовления к венчанию как будто нарочно тянулись невыносимо медленно. Наконец учинилась весть, что царица прошла в Грановитую палату, предшествуемая каравайниками, свечниками и фонарниками. Михаил Федорович просиял и сделал шаг к дверям, но поезжане остановили его. Прежде полагалось выбрать ближнего человека, чтобы тот покараулил место жениха. Выбор пал на молодого князя Якова Куденетовича Черкасского, близкого родича тысяцкого. Принесли весть, что князь занял место жениха. Царь двинулся было к выходу, но его опять остановили, сказав, что прежде нужно послать в Грановитую палату посаженого отца.

– Ах, дядя, ступай же немедля! – взмолился царь.

Иван Никитич Романов отправился в палату. Медленно ползли минуты, истомив царя. Но вот явился князь Данила Мезецкий с долгожданными словами:

– Великий государь, боярин Иван Никитич велел молвить, что время тебе, государю, идти к своему делу.

Недослушав князя, Михаил Федорович бросился к выходу, отмахнувшись от ближних людей, которые пытались подхватить его под руки. Почти вбежав в Грановитую палату, он устремил свой взгляд на чертожное место. Над ним были устроены два изголовья бархатных золотных в один узор. На изголовья наброшены два сорока соболей, чей темный мех оттенял белый покров невесты. Подле невесты сидел князь Яков Черкасский, замещавший жениха. Михаила Федоровича кольнула легкая ревность, так как молодой князь был очень пригож собой. Хорошо, что тысяцкий князь Михаил Черкасский без промедления поднял своего родича. «Вот так-то лучше, Куденетович! Ступай прочь от Машеньки!» – подумал царь, когда молодой князь уступил место жениха.

Невеста расположилась на подушке вольно, не в пример княжне Долгоруковой, которая перед обрядом чесания косы робко примостилась сбоку. Присев на подушку, Михаил Федорович ненароком коснулся бедра невесты и почувствовал жар девичьего тела даже через шубу и кожух. Его сердце бешено заколотилось, пот заливал глаза, и царь с трудом видел, что происходило в палате. Свахи подняли покров, встав вокруг невесты плотной стеной. Начался долгий обряд расчесывания волос. Когда косы уложили и к невесте подступила боярыня Арина Михалкова с кикой, царь оттер пот с очей и удивился, что девичий венец отдали на сохранение не матери невесты, а какой-то боярыне. Хлоповых вообще не было видно. «Ах, матушка! Сказала, кто старое помянет, а сама не хочет простить невестиной родне ссору со своими племянниками! – подумал Михаил Федорович. – Пущай… Потом сладится! Сниму опалу с двоюродных братьев, а взамен умолю матушку не гневаться на сродственников супруги».

Боярин Шеин, дружка невесты, подал государю ее руку. Горячие девичьи пальцы крепко сжали пальцы жениха, словно опасаясь, что его отнимут после стольких лет разлуки. «Не бойся, Машенька! Мы будем вместе ныне и присно и во веки веков», – тихо шепнул царь. Поезжане двинулись к выходу. Государю подвели аргамака, и он почти без посторонней помощи взобрался в седло. Остальные поезжане ехали в санях, как нельзя более подходящих для глубокого снега, который успело намести с утра. Из предосторожности день и час венчания держали в строжайшей тайне. Было велено замести все следы за свадебным поездом, дабы изменники не смогли вынуть след царской невесты и сотворить злое колдовство.

Стоя пред алтарем Успенского собора, Михаил Федорович со слезами умиления смотрел на темные лики пророков на иконостасе. Как часто он возносил молитвы, чтобы вернули его ненаглядную Машеньку. И вот свершилось! Мысленно государь дал обет украсить пророков и угодников драгоценными лалами, сковать для соборной церкви златые и серебряные сосуды. Он не заметил, как с его головы сняли шапку Мономаха, заменив ее венчальным венцом. Протопоп Максим сиплым от простуды голосом читал чин венчания. «Венчается раб Божий… рабе Божьей», – невнятно бормотал он, кашляя и потирая больное горло. Михаил Федорович не слушал его, погруженный в сладкие думы о том, как счастливо они заживут с Машенькой. Им велели поцеловаться. Михаил Федорович обнял невесту и дотронулся до ее губ через покров.

Званых на свадебный пир было мало, только поезжане и сидячие бояре. Стольники приносил блюдо за блюдом, но к ним почти никто не притрагивался. Даже вино пили неохотно, словно под сводами палаты витала тень недавно почившей царицы. Михаил Федорович с нетерпением ждал, когда вынесут лебедей. На свадьбе с Долгоруковой он хотел, чтобы сие блюдо подали как можно позже, а сейчас считал минуты, когда они с Машенькой останутся наедине. Как только стольники внесли блюда с жареными лебедями, князь Пожарский испросил у посаженых отца и матери невесты благословения вести новобрачных в сенник. Государь шел рядом с невестой, не чуя под собой ног.

В сеннике все было устроено иначе, чем во время свадьбы с Долгоруковой. Чтобы не повторилось несчастье, над дверью и окном были укреплены золотые кресты со святыми мощами, преграждавшие путь нечистой силе. На всех четырех стенах висели образа в окладах, а в изголовье постели стоял образ Пречистой Богородицы, писанный чудотворцем Петром. Легкая еда на поставце в углу из предосторожности была опробована поварами, кравчим и дворецким, а после дважды окроплена святой водой.

На тридевяти ржаных снопах постлали девять перин и бумажников, да поверх бросили одеяло и шубу соболью. Посаженая мать Ульяна Федоровна, облаченная в вывернутую мехом наружу шубу и похожая из-за этого на матерую медведицу, осыпала новобрачных хмелем из золотой мисы. Дружка князь Пожарский разоблачал Михаила Федоровича от одежд. Оставшись в одной срачице, царь сразу же почувствовал холод.

– Зябко, государь? – сочувственно осведомился князь Пожарский.

– Не беда! Молодая супруга согреет! – отозвалась сваха, разоблачавшая невесту в дальнем углу.

Закончив свое дело, сваха покинула сенник. Князь Пожарский ободряюще подмигнул царю и удалился. В кадках с пшеницей стояли двухпудовые свечи, освещая невесту, стыдливо прикрывшую лицо длинными рукавами сорочки.

– Свет очей моих, Машенька! Дозволь лицезреть тебя!

Царь взял стрелу, которой разделяли волосы невесты, и осторожно отвел ее наконечником рукав сорочки. Невеста опустила руки, и царь отшатнулся. На него глядело незнакомое лицо. Царь прищурился и узнал толстую девку, прислуживавшую княжне Волконской. Смеха ради он сам предложил ее в невесты. Но ведь матушка прогнала ее! Что за диво! По какому недосмотру ближних людей девка оказалась на брачном ложе! И где же Машенька?

«Обманули!» – молнией полыхнуло в голове царя. На свадьбах такое частенько случалось. На смотринах родня невесты пускалась на всяческие ухищрения. Малорослым невестам подставляли под ноги скамеечки, невидимые под платьем. Хромых водили под руки свахи. Немые и глухие скрывали увечье под предлогом девичьей стыдливости. Частенько вместо старших некрасивых дочерей на смотрины приводили младших сестер или чужих пригожих девок. Только как отвенчаются и от обеда пойдут спать, увидит жених при свечах, что его жестоко обманули, век с нею жить, а всегда плакать и мучиться.

Но ведь он не смерд, не ничтожный посадский человечишко, которого всякий может обидеть. Он государь всея Руси и самодержец! Ох, не миновать кому-то из бояр немилосердной опалы! Пылая гневом, Михаил Федорович выбежал из сенника. Он увидел боярина конюшего на аргамаке, а рядом с ним нескольких бояр, пробующих на ноготь остроту тяжелого старинного меча, который обнажил конюший.

– Подмена!.. Измена! – срывающимся голосом выкрикнул царь.

Бояре бросились к царю, подхватили его под руку.

– Где крамольник?.. На кого изволишь гневаться, великий государь? – наперебой расспрашивали они.

– Кого вы, лукавые рабы, привели в сенник? – в ярости кричал царь, отталкивая бояр.

– Кому иному там быть, опричь твоей венчанной супруги благоверной царицы Евдокии, племяннице думного дворянина Василия Ивановича Стрешнева, – отозвался дружка князь Пожарский.

– Пошто Стрешнева?.. Должна быть Хлопова!.. Что вы сотворили? – в отчаянии возопил царь.

– Мне ничего не ведомо о Хлоповой, – удивился князь Пожарский. – Прости, государь, хворал черным недугом, насилу оправился за день до свадьбы. Но ведь отец Максим венчал тебя на рабе Божьей Евдокии… Нешто ты не слышал?.. Он, правда, осип и невнятно пел…

По лицу князя было видно, что он изумлен не меньше государя. А вот боярин Федор Шереметев наверняка был посвящен в заговор о подмене невесты. Он успокаивал царя:

– Все жены одинаковы! Чем в них прельститься разумному мужу? Добролепием али иными смехотворными утехами? Сие суета суетствий. Кабы не чадорождение, лучше не жениться и жить без печали. Евдокия Стрешнева, говорят, разумом не дошла, зато бодра и здорова. Родит царевича наследника тебе на радость, а нам, твоим рабам, в утешение. Евины дочки более ни к чему не надобны…

Недослушав увещеваний боярина, Михаил Федорович ударил Шереметева по щеке. Боярин пал на колени, его примеру последовали Шеин и Пожарский. Конюший на свадьбе князь Лыков, забыв свое дородство, кубарем слетел с аргамака и тоже пал ниц в сугроб. Царь пинал ногами Шереметева и выкрикивал голосом обманутого ребенка:

– На всех вас наложу опалу! Повелю предать лютой казни!

Боярин покорно переносил град ударов, нечувствительных благодаря шубе на черных с серебряным отливом лисах. Михаил Федорович скоро утомился, да и бесполезно было гневаться. «Кого казнить? – в бессильной тоске вопрошал самого себя царь. – Славных воевод князя Пожарского и Шеина? Они, поди, и не ведали о подмене! Люди ратные, дворцовым хитростям не навычны. Да и Шереметев чем виноват? Матушка велела, как ему ослушаться?» Царь остановился, отвернулся в сторону и глухо зарыдал. Пожарский подошел сзади к царю, накинул на его плечи свою шубу. Тут только Михаил Федорович ощутил, что стоит в тонкой срачице на морозе. Сквозь слезы он сказал Шереметеву, лежавшему в снегу:

– Встань, Федор Иванович!.. Прости, что не сдержал сердца… прибил тебя.

Боярин Шереметев поднялся, плача от умиления:

– Великий государь, мне ли, рабу, бысть недовольным? Твои побои мне токмо в усладу! Не зашиб ли ты свою ноженьку об меня, толстобрюхого?

Князь Пожарский осторожно приобнял царя за плечи:

– Великий государь, замерзнешь на морозе. Надобно идти к супруге.

Увлекаемый дружкой, Михаил Федорович покорно направил свои стопы к сеннику. Перед тем как войти внутрь, он попросил Пожарского:

– Возьми шубу, князь Дмитрий Михайлович. Скажи Федору Ивановичу, что завтра же пожалую ему два села за бесчестье.

В сеннике было так же холодно, как на улице. Евдокия Стрешнева забралась под толстую перину и громко чавкала. От куря верченого остались лишь обглоданные косточки, царица доедала перепечею – бараний ливер, приготовленный в бараньей сетке. Завидев царя, она проглотила последний кусок и призывно откинула перину. Царь стоял у постели, не зная, как ему поступить. Босые ноги мерзли, тело била мелкая дрожь, из носа потекло. Дрожа он холода, царь сделал шаг к теплой постели. Царица ухватила его своей сильной рукой и увлекла в горячие объятья.

* * *

Марья Хлопова проснулась рано утром. Ее томили плохие предчувствия. Стараясь не разбудить Милюкову, она оделась. Марья решила еще до начала утрени сходить в церковь, чтобы помолиться и успокоить ноющее сердце. Она толкнула дверцу кельи, но та не открылась. Толкнула второй раз – то же самое. Дверь была подперта снаружи. Марья тихо села на лавку. Предчувствия ее не обманули. Что-то должно было произойти в день их свадьбы с Михаилом Федоровичем.

Теплилась надежда, что старица Марфа на всякий случай велела запереть дверь, оберегая невесту. Марья успокаивала саму себя: «Конечно, Марфа Ивановна велела. И ключ небось положила под подушку для верности». Но сердце подсказывало, что пришла беда. Как она могла поверить, что старица Марфа согласится на их брак? Если честно, то в глубине души она всегда знала, что не бывать ее свадьбе. Во Евангелии речено: «Сего ради оставит человек отца своего и матерь и прилепится жене своей». Ни за что на свете властная старица не допустит, чтобы ее сын оставил мать и прилепился к жене. Ей нужна глупая и покорная невестка, и только на такой девице она позволит жениться сыну.

За крошечным окошком кельи, забранным толстой решеткой, забрезжил зимний рассвет. Милюкова пробудилась, зевнула во весь рот, почесалась.

– Дверь заперта, – коротко сказала Марья.

Милюкова сразу же вскочила на ноги, навалилась на дверь со всей своей недевичьей силой. Дубовая дверь заскрипела, но не поддалась. Сенная боярышня пыталась выломать решетку в окошке, но кованые прутья в два пальца толщиной не шелохнулись. Милюкова била ногой в глухую стену, кричала, звала на помощь. Осознав тщетность своих усилий, боярышня присела на лавку.

– Видать, старуха взбрыкнула. Не дает благословение венчаться. Потому и свадьбу отложили. Но государь дал обет взять тебя в жены, и старуха его не одолеет, – ободряла она Марью, но как-то неуверенно.

Подруги просидели в келье до глубокой ночи без еды и питья. Никто не откликался на их крики. Вознесенский монастырь казался вымершим. Вдруг снаружи донесся праздничный перезвон колоколов. Милюкова прильнула к оконцу, забранному решеткой. Сомнения не было, на колокольне Ивана Великого радостно звучали колокола.

– Диво дивное! Что за праздник в неурочный час? – недоумевала боярышня.

Ее недоумение вскоре разрешилось. У входа в келью послышались шаги. Дубовая дверца распахнулась. На пороге стояла старица Марфа, окруженная толпой черниц.

– Слышите, бьют колокола! Всем добрым христианам на радость, а вам, двум ехиднам, на горе! Великий государь венчался на непорочной девице Евдокии Стрешневой, и доброе меж царственными супругами свершилось! – торжественно провозгласила старица Марфа.

Инокини возликовали. Они крестились, лобызали руки старицы Марфы, а кто не мог пробиться к государыне, целовал полу ее длинного черного одеяния. Старица отдернула свои руки от десятка лобызающих уст, повернулась к Марье Хлоповой и злорадно сказала:

– Любо тебе, обавница и еретица? Воистину ты гостиница жидовская! Чаровала над великим государем, оплела его кругом. Но аз, грешная раба, отмолила сына от сатанинского волшебства. Женила его на девице кроткой и послушливой. Чаяла ты, что я поверю в твое напускное смирение? Для того я держала тебя в святых стенах, дабы ты не могла чаровать государя! И твою подружку, кобылищу необъезженную, для того заперла вместе с тобой в келье, дабы она не прознала про настоящую свадьбу. А ныне тебе сказ короткий: прочь из Кремля! Никогда более ты не увидишь великого государя, и он, даст Бог, скоро тебя забудет!

Рано утром, едва только забрезжили скупые зимние сумерки, перед Вознесенским монастырем остановились разбитые сани, запряженные колченогой клячей. В таких санях в Москву привозили рыбу из понизовских городов, и оттого вся солома, брошенная на телегу, пропахла рыбьим запахом. Сани предназначались для опальной невесты. Как сказала великая старица Марфа Ивановна, «пусть поганка радуется, что не пешком отправили в Нижний». Марью облачили в лохомтья, дабы никто не признал в ней царицу, вывели за монастырскую стену и усадили в сани. Тут случилась заминка. Стольник, который должен был сопровождать опальную в Нижний, куда-то запропастился. Пока его искали, Марья подгребла под себя вонючую солому, чтобы немного согреться. Она смотрела на кремлевские строения, постепенно выступавшие из предрассветных сумерек.

Многое в Кремле уже было ей незнакомо. Рядом с колокольней Ивана Великого поднялась новая звонница, построенная повелением патриарха. Деревянную кровлю Фроловских ворот разобрали и готовились надстраивать высокий шатер. К воротам медленно подтягивались каменщики и плотники, позевывая и засовывая рукавицы за кушаки. Марья услышала незнакомую речь, не польскую и не венгерскую. Она перевела взгляд и увидела лекаря Балцыря, выступавшего в привычной роли толмача. Рядом с ним стояли двое – длинный иноземец, кутавшийся в подбитый мехом плащ, и приземистый мастеровой в распахнутом зипуне:

– Господин каменных дел подмастерье Огурцофф. – Иноземец с трудом выговорил непроизносимое русское имя и дал знак Балцырю перевести его дальнейшие слова. – Старые часы надобно разобрать полностью. Но не ломайте, а снимайте валы и колеса с великим тщанием, ибо до меня дошло, что их собираются продать на вес.

– Христофор Христофорович, не извольте беспокоиться. Все изладим в лучшем виде, – отвечал каменных дел подмастерье. – Проемы пробьем, токмо надобно ведать, будет ли новое часомерье в меру прежнего?

– Я устрою часы с боем по всем правилам механикус подобно тем, что стоят на башнях в Лондоне и в иных славных городах Англии и Шотландии. С одним только отличием – вместо стрелок будет вращаться сам циферблат. Так как вы, русские, поступаете иначе, чем все другие люди, то и произведенное для вас должно быть устроено соответственно.

С этими словами иноземный мастер и лекарь, не узнавший Марью в бедной одежде, направились к башне. Подмастерье, почесав в затылке, сказал с досадой:

– Экая немчура! Не ндравится, что у русских все по-своему. Чего тогда ехал за тридевять земель? Польстился на государево жалованье! Шутка ли, получает кормовых шесть алтын да пять денег, да воз дров, да два ведра вина отпускают каждую неделю. Сопьется он у нас, пока часомерье ладит! Бог с ним! Мы свою часть тоже знаем. Выведем над башней черепичный шатер краше, чем в ихнем Лондоне. А там с помощью святых угодников увенчаем остальные башни!

Марья подумала, что давно пора заменить старинное часомерье на Фроловской башне, трудившееся с прадедовских времен. Теперь вот и шатер возводят. Лепота! Кремлевские башни станут высокими и стройными. Вот бы еще вместо деревянных хором поставить каменные терема, о которых она мечтала, когда беседовала с дохтуром Бильсом! Преобразится Кремль, вот только хозяйкой здесь будет другая.

Появился запоздавший стольник и начал деятельно распоряжаться. Сани развернули, кляча неторопливо потащила их к Фроловским воротам. Заскрипела и пошла вверх тяжелая преградная решетка, обитая заиндевевшими железными полосами. Марья Хлопова бросила прощальный взгляд на зубчатые кремлевские стены, по которым они когда-то бегали с Мишей. Голодное было время, но счастливое. Все изменилось, и в этой новой жизни для нее не нашлось места. Сани въехали в темный проем ворот, и Марью объял кромешный мрак.

Content

Сергей Степанов
Любовь и разлука. Опальная невеста

Пролог

Глава 1 Путь через Камень

Глава 2 Закаменная страна

Глава 3 Тобольский острог

Глава 4 Мангазейский ход

Глава 5 Китайская грамота

Глава 6 Хвостатая звезда

Глава 7 Возвращение патриарха

Глава 8 Верхотурье

Глава 9 В усадьбе Минина

Глава 10 Розыск

Глава 11 Царская свадьба

Глава 12 Государево слово

Глава 13 Конец – делу венец