Сергей Степанов

Психологический тезаурус

От автора

Во многих областях знания существуют свои энциклопедические справочники, в которых разъясняются основные термины и понятия данной науки. Свои энциклопедии имеют математики и физики, биологи и географы, медики и инженеры. Причем эти энциклопедии из года в год переиздаются стереотипно – веяния времени бессильны изменить атомный вес химических элементов или отношение катетов к гипотенузе. Психология в этом ряду занимает особое положение – то ли привилегированное, то ли ущербное: психологических словарей только за последние годы и только в нашей стране издано несколько десятков, и каждый из них отличается своеобразием. В попытках уяснить значение того или иного термина можно пролистать дюжину разных изданий и только запутаться в трактовках и разночтениях. В результате психологи манипулируют терминами, которые едва ли не каждый понимает по-своему и из-за этого не может найти взаимопонимания с коллегами. А некоторые входящие в моду слова далеко не всем даже известны. В этой непростой ситуации в редакции газеты «Школьный психолог» и родилась идея «сверить профессиональные часы» – вынести на суд коллег своего рода энциклопедию в газете с целью уяснения некоторых туманных и сложных понятий. Так родилась рубрика «Тезаурус», в которой за 10 лет были опубликованы десятки статей. Увы, век газеты недолог, и большинство опубликованных текстов ныне не доступны читателю. Сохраняя надежду, что значение этих текстов с годами не утрачено, автор отобрал из них те, которые счел наиболее интересными и важными, и собрал их под этой обложкой.

Своевременные мысли

[1]

Есть нечто более сильное, чем все войска на свете, – это идея, время которой пришло.

Виктор Гюго

ДУХ ВРЕМЕНИ — интеллектуальная атмосфера эпохи, стимулирующая появление определенных идей; выражается в почти одновременных аналогичных открытиях и изобретениях в разных концах света, в выдвижении сходных гипотез разными учеными независимо друг от друга. Правильное понимание Духа времени научным сообществом способствует его адекватной реакции на требования эпохи, своевременному решению по-настоящему актуальных и значимых проблем.

Понятие «Дух времени» впервые использовал в своих трудах немецкий философ Г. Гегель, определяя его как развертывающийся в истории объективный дух, который действует во всех единичных явлениях некоторой эпохи. Гёте рассматривал Дух времени как преобладающую сторону духовной атмосферы: «Если какая-нибудь сторона выступает наиболее сильно, овладевая массой и торжествуя над ней, так что при этом противоположная сторона оттесняется на задний план и затеняется, то такой перевес называют духом времени…»

Ввиду того, что первые попытки описания этого явления принадлежат немецким мыслителям и соответственно название ему было дано немецкое – Zeitgaist, то впоследствии оно часто стало использоваться без перевода, в оригинальном немецком звучании.

В лексикон психологов это понятие ввел Э. Г. Боринг (о нем см.: «Школьный психолог», 1999, № 8). Анализируя исторические пути развития науки, он подметил интересную особенность: любая свежая идея рождается не в голове отдельного ученого, а в атмосфере своей эпохи. Об этом свидетельствуют многочисленные примеры так называемых синхронных открытий, которые совершались почти одновременно разными, не знакомыми друг с другом людьми, причем неважно – жили они по соседству (как, например, изобретатели автомобиля Даймлер и Бенц) или на разных континентах (как «соавторы» одной теории Уильям Джемс и Карл Ланге, никогда не встречавшиеся друг с другом).

Идеи носятся в воздухе, и когда приходит их время, они непременно будут высказаны – не одним ученым, так другим; одним чуть раньше, другим через неделю, провоцируя ожесточенные споры о приоритете.

Примеры этого явления легко можно отыскать в любой области. Так, слава изобретателя печатного станка принадлежит немецкому книгопечатнику Иоганну Гутенбергу, хотя его приоритет далеко не бесспорен. Основные принципы, которые легли в основу книгопечатания, были известны еще на Древнем Востоке. С помощью деревянных клише – способом ксилографии – в IX веке была отпечатана священная буддийская книга «Алмазная сутра». В том же столетии китайский ремесленник Би Шен, как считается, впервые применил наборную форму для печати. Он наносил на глиняные брусочки зеркальное изображение иероглифов, обжигал «литеры» в печи, затем составлял из них текст в специальной железной раме и делал оттиск. Правда, такой способ был трудоемок и несовершенен. Книгопечатание каким мы его знаем сегодня родилось лишь в XV веке. Казалось, тогда мысль о нем просто витала в воздухе. По всей Западной и Восточной Европе прокатилась волна открытия этого способа создания книг. Известно, что еще до Гутенберга стали появляться печатные книги. До сих пор за пальму первенства борются голландцы, бельгийцы, итальянцы, однако приоритет их первопечатников не доказан. Что же, собственно, сделал Иоганн Гутенберг? Фактически он лишь объединил существовавшие до него различные изобретения и наилучшим способом воплотить идею книгопечатания. Он решил проблему всех первопечатников – механизировал процесс изготовления литер, создал новое типографское оборудование, и этим затмил в веках своих менее удачливых предшественников и современников. Впрочем, не будь Гутенберга, печатный станок непременно появился бы годом раньше или позже – его время пришло.

В области наук о человеке, помимо хрестоматийной теории Джемса-Ланге, можно найти еще немало примеров воплощения Духа времени. Одним из них является концепция бессознательного, приоритет в разработке которой традиционно принято отдавать З. Фрейду. Тут наверное не стоит преуменьшать роль основателя психоанализа, хотя не надо ее и преувеличивать. Подобно книгопечатнику Гуттенбергу, Фрейд сумел с опорой на гипотезы и разрозненные догадки своих предшественников и современников построить наиболее стройную систему, которая и вошла в историю под его именем. Хотя при внимательном анализе разнообразных источников становится ясно: назвать Фрейда первооткрывателем бессознательного было бы преувеличением. По крайней мере хронологически теории психоанализа предшествовала теория, разрабатывавшаяся французским психологом и психиатром П. Жане. В 1890 г. Ж. М. Шарко отдал в ведение Жане психологическую лабораторию в своей клинике Сальпетриер, где Жане и ранее вел активную клиническую работу, а свои научные взгляды излагал в лекциях, пользовавшихся большой популярностью. Фрейд, стажировавшийся у Шарко в клинике Сальпетриер, впоследствии утверждал, что никогда даже не сталкивался с Жане и ничего не слышал о его идеях. В «Очерке истории психоаналитического движения» Фрейд не без горечи отмечает: «В Париже, кажется, господствует убеждение, что все верное в психоанализе с небольшими изменениями повторяет взгляды Жане, все же остальное никуда не годится». Даже в написанной в 1925 г. «Автобиографии» Фрейда читаем: «В то время как я пишу это, из Франции до меня доходят многочисленные статьи из журналов и газет, свидетельствующие о сильном сопротивлении принятию психоанализа, причем часто они содержат самые неверные предположения по поводу моего отношения к французской школе. Так, например, я читаю, что своим пребыванием в Париже я воспользовался для того, чтобы познакомиться с учением Пьера Жане, а затем сбежал, прихватив уворованное. Я должен ясно сказать в связи с этим, что вообще не слыхал имени Жане во время моего пребывания в Сальпетриер».

Те, кто интересуется подробностями этого болезненного спора о научном приоритете, могут найти подробное изложение ситуации в блестящей работе Генри Элленбергера «Открытие бессознательного» (первый том этой книги завершает глава, посвященная сопоставлению взглядов Фрейда и Жане), а также в книге Альфреда Лоренцера «Археология бессознательного» (М., 1996).

Чтобы составить собственное мнение, следует хотя бы в первом приближении присмотреться к системе Жане. Первой пациенткой, на которой им был продемонстрирован метод психологического анализа, была некая Марсель. Жане попытался проранжировать ее симптомы по степени их глубины. Поверхностный уровень составляли особенности, сравнимые с результатами гипнотического внушения; средний – импульсы, которые Жане приписывал действию неосознанных фиксированных идей, исходящих из определенных травмирующих воспоминаний; наиболее глубинный уровень – наследственные факторы, перенесенные тяжелые заболевания, ранние травматические события. (Вам это ничего не напоминает? И не только вам! Недаром так кипятился венский патриарх…) За психологическим анализом должен следовать психологический синтез, то есть реконструкция хода болезни. Такое взаимодействие анализа и синтеза в ходе работы с невротическим пациентом выступает отличительной, самобытной чертой метода Жане. Основным результатом психологического анализа является открытие неосознанных фиксированных идей и их патогенной роли. Их причина – травмирующее или пугающее событие, ставшее бессознательным и замещенное симптомами. Процесс замещения, по Жане, связан с сужением поля сознания. Неосознанные фиксированные идеи являются как причиной, так и результатом психологической слабости. Для излечения мало перевести их в план сознания (становясь осознанной, идея рискует приобрести статус навязчивости. Необходимо разрушить патогенную идею путем диссоциации или трансформации. Поскольку она является частью заболевания, ее устранение должно сопровождаться синтетическим лечением, переобучением или другим умственным тренингом.

Выводы отсюда напрашиваются вполне очевидные: либо Фрейд, отрицая свое знакомство с теорией Жане, просто погрешил против истины (в чем придирчивые критики уличали его не раз и не два), либо он говорил правду, и тогда действительно перед нами впечатляющий пример воплощения Духа времени.

В пользу второй версии можно привести примеры теорий бессознательного, разработанных А. Адлером и К. Г. Юнгом достаточно самостоятельно, хотя во множестве книг и статей этих ученых безосновательно называют учениками и последователями Фрейда. И чему, спрашивается, они у него научились, в чем за ним последовали? Оба на непродолжительное время вошли в круг соратников Фрейда, поскольку его идеи оказались созвучны их собственным взглядам на человеческую природу. Когда же выяснилось, что расхождений во взглядах больше, чем сходства, пути их разошлись.

Похожая ситуация сложилась и в другом направлении психологической науки – поведенческом. В наши дни любой третьекурсник психфака вам расскажет, что основные принципы бихевиоризма были в 1913 г. сформулированы американцем Дж. Уотсоном. И лишь самые дотошные историки науки могут рассказать, что за пару лет до того – в 1911 г. – вышла книга Уолтера Пилсбери, в которой автор определял психологию как науку о поведении и настаивал на том, что к человеку надо относиться столь же объективно, как и к любому объекту физического мира. Наверное, отдать приоритет Пилсбери было бы преувеличением его роли, однако и уникальность новации Уотсона оказывается под сомнением. В начале ХХ века, психологи, пресытившиеся копанием в содержании сознания, были готовы сделать свою науку «весомой, грубой, зримой». И она ею неотвратимо стала, причем уже не так уж и важно, кто осмелился об этом громче всех заявить.

Знатоки отечественной психологии могут припомнить давний спор сторонников А. Н. Леонтьева и С. Л. Рубинштейна о приоритете одного либо другого в создании психологической теории деятельности.

Впрочем, таких примеров не перечесть, и их припоминание может послужить любому психологу хорошим тестом эрудиции.

Интересно, однако, другое. В чем состоит Дух нашего времени? Современный парафраз античного афоризма гласит: «Надо помнить, что деньги не пахнут, но надо чувствовать, где пахнет деньгами». Неужели в этом и состоит?! Если судить по массовой переквалификации психологов в коучи и по катастрофическому падению уровня научных исследований (давно ли вам встречалась отечественная диссертация, книга или статья, представляющая собой по-настоящему новое слово в науке?), то так оно, похоже, и есть.

Неуловимый предмет серьезной науки

[2]

Прежде психологией называлась наука о душе человеческой, а теперь это наука об ее отсутствии.

Василий Ключевский

ДУША – предмет, казалось бы, настолько туманный и неопределенный, что вряд ли он может выступать научной категорией. Однако для психологии это понятие имеет принципиальную важность – хотя бы потому, что само название этой науки буквально можно перевести как «наука о душе». В нашей стране именно такое понимание психологии бытует с конца XVIII в. Так, например, еще в 1791 г. в Санкт-Петербурге была выпущена книга с примечательным названием «Начальные философические статьи, касающиеся до существа и свойств души человеческой, сочиненные во вкусе древних писателей и расположенные по образу, математическим наукам свойственному, иначе, составляющие науку, психологией называемую». Впрочем, такое представление существовало чуть более века. В 1916 г. С. Л. Франк констатировал: «Мы не стоим перед фактом смены одних учений о душе другими (по содержанию и характеру), а перед фактом совершенного устранения науки о душе… Прекрасное обозначение „психология“ – учение о душе – было просто незаконно похищено и использовано как титул для совсем иной научной области».

Долгие годы в нашей стране само понятие души считалось идеалистической абстракцией, несовместимой с естественно-научным, материалистическим видением мира. Создалась парадоксальная ситуация – психология оказалась наукой о том, чего якобы и нет. Так о чем же, собственно, эта наука? Можно ли с научной точки зрения ответить на вопрос: «Существует ли душа?» Точнее – какой смысл допустимо вкладывать в это понятие в рамках научного мировоззрения? От богословской трактовки в данном случае следует дистанцироваться, не отвергая ее и не солидаризируясь с ней, ибо религиозная вера для своего обоснования в научном знании не нуждается, существует независимо от него, и науке, в свою очередь, опора на религиозные догматы не требуется. Однако и полностью проигнорировать так называемые идеалистические представления невозможно, иначе пришлось бы отказаться от рассмотрения самого термина. Необходимо хотя бы вкратце рассмотреть эволюцию этого понятия в истории научной мысли. Причем именно вкратце, поскольку более или менее детальное освещение этого вопроса потребовало бы десятка томов. Так, родоначальник экспериментальной психологии В. Вунд за 16 лет до открытия первой в мире психологической лаборатории, в 1863 г., посвятил этому вопросу целый курс лекций.

Прежде всего следует отметить, что само греческое слово «психе» (точнее – Псюхе) изначально является именем собственным. Так звали героиню древнегреческого мифа, известную в отечественной литературной традиции как Психея. Согласно преданию, земная девушка Психея полюбилась Эроту (в латинской традиции – Амуру), сыну богини Афродиты (Венеры). Мать, недовольная перспективой столь неравного союза, постаралась ему всячески воспрепятствовать и заставила Психею преодолеть множество нелегких испытаний, которые та, однако ж, с честью выдержала. Эрот, со своей стороны, уговорил олимпийских богов способствовать его союзу с любимой. В результате Психея обрела бессмертие, и влюбленные навеки соединились. Для древних греков Психея символизировала бессмертную сущность человека, поднимающую его над бренностью бытия. Ее именем стали называть душу, представления о которой у греков сильно отличались от тех, что были впоследствии развиты в рамках христианской доктрины. Да и слово «психология» придумали вовсе не древние греки. Его ввел в научный обиход немецкий философ Христиан Вольф на рубеже XVII–XVIII вв. Ныне это название уже не отражает прежних представлений о душе и вообще является скорее традиционным, символическим (подобно тому как геометрия давно вышла за рамки землемерия, однако называется, как встарь).

Можно предположить, что ранние представления о душе возникли в глубокой древности и были связаны с анимистическими представлениями первобытного человека. При возникновении древних представлений о душе как дыхании из объективной реальности заимствовалось наблюдение над дыханием живого существа, которое у мертвого исчезало (якобы потому, что умирающий «испускал душу» с последним вздохом). Наблюдения над прекращением жизни вследствие обильного кровотечения привели к тому, что кровь также стали считать носительницей души. Переживания сновидений привели к представлению о независимом существовании души от тела.

Дальнейшее развитие представлений о душе развивалось в русле философского знания и выражалось в столкновении идеалистического и материалистического учений о психике. Уже у Фалеса душа есть нечто особое, отличное от тела (он и магниту приписывал душу), у Анаксагора она – воздух, у пифагорейцев она бессмертна и переселяется, а тело является для нее чем-то случайным (пифагореец Филолай впервые назвал тело тюрьмой души). Так постепенно наметилось движение античной мысли в направлении идеалистического понимания души. Ему долгое время противопостояло наивно-материалистическое учение, главным представителем которого может быть назван Демокрит. Он считал, что душа – это материальное вещество, которое состоит из атомов огня, шарообразных, легких и очень подвижных. Все явления душевной жизни Демокрит пытался объяснить физическими и даже механическими причинами. По его мнению, душа получает ощущения от внешнего мира благодаря тому, что ее атомы приводятся в движение атомами воздуха или атомами, непосредственно «истекающими» от предметов.

В противоположность этому учению, основоположник объективного идеализма Платон рассматривал индивидуальную человеческую душу как образ и истечение универсальной мировой души. Душа существует прежде, чем она вступает в соединение с каким бы то ни было телом. В своем первобытном состоянии она пребывает в царстве вечных и неизменных идей, где истина и бытие совпадают, и занимается созерцанием сущего. По своей природе душа бесконечно выше бренного тела и потому может властвовать над ним. Телесное, материальное пассивно само по себе и получает свою действительность только от духовного начала.

В представлениях Платона, существуют три начала человеческой души. Первое и низшее роднит его с животными и даже растениями. Это вожделеющее неразумное начало. Обладая им, всякое живое существо стремится удовлетворять свои телесные нужды; эта часть души испытывает удовольствие, достигая этой цели, и страдание – в противном случае. Она составляет большую часть души любого человека. Другое – разумное – начало противодействует стремлениям вожделеющего начала. Третье начало – «яростный дух». Этой частью души человек «вскипает, раздражается, становится союзником того, что ему представляется справедливым, и ради этого он готов переносить голод, стужу, и все подобные им муки, лишь бы победить; он не откажется от своих благородных стремлений – либо добиться своего, либо умереть; разве что его смирят доводы собственного рассудка, который отзовет его наподобие того, как пастух отзывает свою собаку». (Приходится лишь поражаться, в какой мере эти представления предвосхищают психоаналитическую доктрину личности.) Согласно Платону, все стороны души должны находиться в гармоничном отношении друг к другу при господстве разумного начала.

Весьма сложное представление о душе развил Аристотель. Его трактат «О душе» – первое специально психологическое сочинение, которое в течение многих веков оставалось главным руководством по психологии. Аристотель многими почитается и как основатель психологии (как, впрочем, и целого ряда других наук).

Аристотель отрицал представление о душе как о веществе, но в то же время не считал возможным рассматривать душу в отрыве от материи. Для определения природы души он использовал сложную философскую категорию «энтелехия», которая означает осуществление чего-то. «Душа, – писал он, необходимо есть сущность в смысле формы естественного тела, обладающего в возможности жизнью. Сущность же (как форма) есть энтелехия; стало быть, душа есть энтелехия такого тела». Один привлекаемый Аристотелем образ хорошо помогает понять смысл этого определения. «Если бы глаз был живым существом, – писал Аристотель, то душой его было бы зрение». Главная функция души, по Аристотелю, – реализация биологического существования организма. Такое представление закрепилось впоследствии за понятием «психика». Что же касается понятия «душа», то оно все более сужалось до отражения преимущественно идеальных, «метафизических» и этических проблем существования человека. В эпоху Средневековья учение Аристотеля о душе было преобразовано Фомой Аквинским в идеалистическое. Но богословская дискуссия о природе души на этом не завершилась. Согласно пониманию некоторых отцов церкви (например, Тертуллиана), душа материальна, другие (например, Августин) считают ее нематериальной. Последнее понимание в итоге возобладало в христианстве. Философские же споры продолжались. Например, по мнению И. Канта, апелляция к нематериальному принципу во имя разрешения вопроса о душе представляет собой прибежище ленивого разума. Для Канта душа есть предмет внутреннего чувства в его связи с телом, но ни в коей мере не субстанция; рассуждения о субстанциональности души должны уступить место рассуждениям о ее актуальности. В эмпирической психологии, оформившейся в XIX в., понятие о душе было заменено представлениями о душевных явлениях.

В современной научной литературе, как философской, так и психологической, термин «душа» не употребляется или используется очень редко – как синоним слова «психика». Характерно, что понятие «душа» встречается не во всех психологических энциклопедиях и словарях. В обыденной речи слово «душа» обычно соответствует понятиям «психика», «внутренний мир человека», «переживание», «сознание».

Что же касается религиозного понимания души, то ее понимание всегда было и останется недостижимо психологическими методами. Интересно, что необходимость такого разграничения применительно к научной психологии давно подчеркивалась церковью. В марте 1914 г. на торжестве по случаю официального открытия первого в России Психологического института при Московском университете (ныне Психологический институт РАО) епископ Серпуховский Анастасий сказал в своей речи: «Возможно точное изучение душевных явлений, вообще говоря, можно только приветствовать. Но, стремясь расширить круг психологических знаний, нельзя забывать о естественных границах познания души вообще и при помощи экспериментального метода, в частности. Точному определению и измерению может подвергаться лишь, так сказать, внешняя сторона души, которая обращена к материальному миру… Но можно ли исследовать путем эксперимента внутреннюю сущность души, можно ли измерить ее высшие проявления? Не к положительным, но к самым превратным результатам привели бы подобные попытки». Вероятно, с такой постановкой вопроса (точнее – с таким его решением) психологам следует согласиться.

Так или иначе, признавая психологию наукой, следует также признать, что это наука особого рода. Изучая душевные явления, она так и не ответила, да наверное никогда и не сможет ответить, явления чего она изучает.

В поисках душевного равновесия

[3]

Счастье – это хорошее расположение духа, благосостояние, гармония, симметрия и невозмутимость.

Демокрит

Не гоняйся за счастьем – оно всегда находится в тебе самом.

Пифагор

СУБЪЕКТИВНОЕ БЛАГОПОЛУЧИЕ (subjective well-being) – позитивное эмоциональное состояние удовлетворенности собой, своей жизнью, окружающим миром и своим местом в нем, традиционно описываемое в житейских терминах душевного равновесия. В русском языке состояние субъективного благополучия нередко отождествляется со счастьем, но такое отождествление верно лишь в известном смысле: счастьем чаще называют сильное положительное эмоциональное переживание, обычно вызываемое какими-то радостными событиями; это состояние кратковременное, преходящее – человек не способен его испытывать постоянно. Говоря о счастье как субъективном благополучии обычно подразумевают «счастливую жизнь» – существование человека, в целом довольного тем, кем он является, тем, что он имеет, и тем, что с ним происходит. В этом смысле субъективное благополучие (далее — СБ, подобно тому, как в зарубежной терминологии давно утвердилась аббревиатура SWB) выступает не кратковременным «пиковым» переживанием, а присуще человеку на протяжении всей жизни либо, по крайней мере, каких-то значительных ее отрезков. В мировой психологии – преимущественно английской и американской – активные исследования этого явления ведутся уже на протяжении четверти века. В отечественной психологии ему до сих пор уделяется недостаточно внимания, что следует признать серьезным упущением, поскольку достижение СБ фактически является важнейшей целью всех практических усилий психологов. В силу этого представляется крайне важной объективная оценка разнообразных факторов – биологических, социальных, экономических, психологических, – влияющих на это состояние. Учет и использование данных соответствующих исследований открывает широкие перспективы для позитивных изменений качества жизни – как конкретных людей, так и общества в целом.

Очевидно, что процедуры оценки данного состояния с научной точки зрения весьма уязвимы для критики – ведь субъективное благополучие можно оценить только субъективно, то есть посредством самоотчета. Тем не менее широкомасштабные обследования продемонстрировали, что люди способны достаточно адекватно оценить собственное душевное благополучие. Кстати, те, кто говорит, что счастлив или доволен жизнью, кажутся счастливыми и своим близким, друзьям и психологам. Их ежедневное настроение характеризуется чаще положительными эмоциями, они улыбаются чаще. По сравнению с несчастливыми счастливые менее сфокусированы на себе, менее враждебны и раздражены, меньше ругаются и даже меньше восприимчивы к болезням.

Методы выявления СБ используются самые разные – от простейшего опросника, требующего ранжировать собственные ощущения от жизни по 7-балльной шкале (Andrews & Withey, 1976) до весьма детализированной «Шкалы удовлетворенности жизнью» (Satisfaction With Life Scale – SWLS; Diener & Diener, 1996). Надежность подобных методов не бесспорна, так как на результатах может сказаться ситуативное эмоциональное состояние опрашиваемого. В частности, выяснилось, что люди склонны сообщать о гораздо более высоком уровне удовлетворенности жизнью в солнечную погоду. А к примеру, соответствующие замеры, проводившиеся в Германии, выявили резкий всплеск переживания СБ после важной победы национальной сборной по футболу. Для устранения этого изъяна разработан метод «замера переживаний» (experience sampling); он заключается в том, что человек сообщает о своем состоянии в разные моменты на протяжении длительного времени – например, месяца, – а затем полученные баллы усредняются. Но в любом случае полученные результаты трудно признать объективными. Установлено, что средние показатели СБ значительно разнятся в разных уголках света. Например, знаменитое исследование «Евробарометр» выявило очень низкую удовлетворенность у жителей Франции и Италии: лишь 10 % из них «очень довольны жизнью в целом», тогда как в Дании таковых 55 %, а в Голландии – около 45 %. Можно предположить, что это связано с различными культурными нормами дозволенности отрицательных и желательности положительных эмоций, а не с огромными национальными различиями в уровне СБ. Недооценка этого культурного фактора может привести к неадекватным выводам.

Впрочем, для любого из нас, сталкивающегося как в повседневной жизни, так и в профессиональной деятельности с представителями достаточно однородной социо-культурной популяции, проблема межкультурных различий представляет интерес скорее теоретический. Гораздо более интересен вопрос о влиянии тех или иных внешних факторов на показатель СБ. Точку зрения житейского здравого смысла на эту проблему давным-давно иронично выразил Дон-Аминадо: «Лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным». Так большинство из нас и строят свою жизнь, пытаясь увязать показатели внешнего благополучия и внутреннего. И нередко заходят в тупик! Ибо, как показали научные исследования, взаимосвязь тут отнюдь не так очевидна и однозначна, как подсказывает здравый смысл.

Казалось бы, резонно предположить: СБ рождается вследствие череды приятных событий, происходящих с нами. Так что если у нас есть достаточно денег, добрые друзья, семья, хорошее здоровье, интересная и хорошо оплачиваемая работа, то у нас больше шансов быть довольными жизнью, чем у того, кто беден, болен, не имеет работы, семьи, друзей и т. д.

Представление о влиянии внешних факторов на СБ не лишено оснований. В нескольких широкомасштабных исследованиях было обнаружено, что на уровень СБ влияют возраст, социально-экономическое положение, профессиональный статус и семейный доход, но не оказывают какого-либо заметного влияния пол, расовая принадлежность, образование и вероисповедание.

Однако, несмотря на то что было установлено, что разные социальные группы отличаются по уровню СБ, поразительно то, что влияние социально-экономического статуса и всех прочих упомянутых факторов в действительности очень незначительно. Гораздо большие различия наблюдаются внутри групп, чем между ними. Следовательно, люди, обладающие молодостью, богатством и высоким социальным положением, не обязательно довольны жизнью, как не обязательно недовольны пожилые и небогатые. Иными словами, следует искать иные источники СБ.

В этой связи возникает вопрос: почему хорошее в жизни оказывает на СБ меньшее влияние, чем принято обычно считать? Ответ, видимо, в том, что приятные эмоциональные переживания повышают наш уровень СБ понемногу каждый раз, когда они случаются. Любитель шоколада, который устраивается работать на кондитерскую фабрику и получает возможность есть шоколад килограммами, оказывается в сущем раю, но только поначалу. По прошествии недолгого времени его уже даже и нельзя назвать любителем шоколада, ибо вожделенный прежде продукт, ныне доступный в изобилии, абсолютно перестает его привлекать.

СБ отчасти зависит от тех событий, которые произошли с нами в прошлом. Способность прошлых переживаний окрашивать наше настоящее особенно подчеркивалась американским психологом Гарри Хелсоном. Он утверждал, что у всех нас есть свой «адаптационный уровень», соответствующий нашим ожиданиям, которые, в свою очередь, определяются нашими прошлыми переживаниями. Если происходящее соответствует нашему адаптационному уровню, или уровню ожиданий, то мы не чувствуем себя ни довольными, ни недовольными. Если же происходящее лучше или хуже того, что мы ожидали, тогда мы соответственно оказываемся довольны или нет.

Если предположение Хелсона верно, то каждый, кто целенаправленно стремится к счастью, оказывается загнан в порочный круг. Череда приятных событий порождает ощущение СБ, но это также повышает уровень ожиданий. Как следствие, новым событиям всё труднее нас порадовать. Иными словами, получается, что в настоящем удовлетворении содержатся ростки будущей неудовлетворенности. Эта пессимистическая концепция получила название «бегущей дорожкой» удовольствий: на «бегущей дорожке» невозможно добиться продвижения вперед, как бы быстро вы ни старались бежать. Поскольку маловероятно, что жизнь будет состоять из постоянных и неожиданных изменений к лучшему, охотник за счастьем обречен все время догонять самого себя на «бегущей дорожке».

Один из наиболее явных примеров того, как повышение уровня ожиданий приводит к снижению СБ, можно наблюдать в жизни тех миллионов людей, что материальное благосостояние повышается год от года. Большинство из них в действительности не чувствуют себя при этом лучше, их растущее благосостояние не делает их счастливее. Они ждут всё более дорогих подарков от жизни, а их растущие ожидания обесценивают их удовольствия.

Несмотря на это, большинство людей твердо убеждены, что обогащение сделает их более счастливыми. Когда американский психолог Джойс Бразерс в ходе телевизионного опроса интересовался мнением зрителей – сделает ли их счастливее увеличение их дохода на четверть? – почти 100 % ответов были утвердительными. А каковы реальные факты? В целом, фактические данные подтверждают теорию адаптационного уровня. В одном из исследований, в котором участвовали победители лотерей, выигравшие свыше миллиона долларов, было обнаружено, что эти счастливчики, испытав кратковременный всплеск эйфории, испытывали не большее СБ после выигрыша, чем до него. Как оказалось, не надеялись они и на то, что будут более довольны жизнью и два года спустя. В наши дни, когда книжные прилавки заполонили руководства типа «Хочешь разбогатеть – спроси меня: как?», ей-богу, хочется дополнить их еще одним – «…спроси меня: зачем?»

Теория адаптационного уровня позволяет выдвинуть еще одно парадоксальное предсказание: инвалиды постепенно снижают уровень своих ожиданий и, таким образом, оказываются не менее довольны жизнью, чем люди здоровые. Иными словами, они психологически приспосабливаются к обстоятельствам, в которых оказались. Как гласит суровая, но справедливая арабская пословица: «Брось человека в море, и он станет рыбой».

Ричард Шульц и Сьюзен Деккер из Питтсбургского и Портлендского университетов оценивали уровень СБ у людей, скованных в движениях вследствие паралича разной степени тяжести, и обнаружили, что удовлетворение, получаемое ими от жизни, было лишь ненамного меньше, чем у всех остальных людей. Как следствие процесса изменения уровня ожиданий, многие из них говорили, что их несчастье имело и положительную сторону. Оно сделало их более терпеливыми и терпимыми и помогло им осознать, что мозг важнее, чем мускулы.

Одно из самых замечательных подтверждений теории адаптационного уровня мы находим в рассказе Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Герой рассказа, заключенный ГУЛАГа Иван Денисович Шухов, вовсе не пребывает в том плачевном состоянии духа, которое естественно было бы вообразить в его положении. Намек на то, почему это так, читатель получает в конце рассказа, когда Шухов мысленно возвращается к прожитому дню: «Засыпал Шухов вполне удоволенный. На дню у него выдалось много удач: в карцер не посадили, на Соцгородок бригаду не выгнали, в обед он закосил кашу, бригадир хорошо закрыл процентовку, стену Шухов клал весело, с ножовкой на шмоне не попался, подработал вечером у Цезаря и табачку купил. И не заболел, перемогся… Прошел день, ничем не омраченный, почти счастливый».

Шухов адаптировал свои ожидания к неудобствам лагерной жизни и потому не чувствовал себя несчастным. Уровень его ожиданий был столь низким, что даже такие события, как покупка табака, могли сделать его день счастливым.

Как же нам избежать того, на что нас обрекает «бегущая дорожка» удовольствий? Как ни парадоксально, но один из способов усиления будущего счастья было бы снижение адаптационного уровня в настоящем с помощью воздержания от приятных занятий. Существуют многочисленные примеры такого подхода в религиях мира, которые рассматривают временное воздержание от удовольствий как ценный опыт.

Кстати, религиозность, какие бы рациональные возражения против этого не выдвигали атеисты, оказывается важным фактором, влияющим на СБ. Отчет Института Гэллапа показывает, что высокорелигиозные люди почти в два раза чаще называют себя счастливыми, чем те, кого проблемы духовности затрагивают мало. А исследование, проведенное в 14 странах мира и охватывающее более 150 тысяч человек, показало, что удовлетворенность жизнью и ощущение счастья напрямую зависят не только от религиозности, но даже от частоты посещения церкви.

А как влияют на СБ другие факторы – такие, которыми люди очевидно отличаются друг от друга? Пускай воинствующие эгалитаристы с этим не согласны, но одни люди умнее других. Помогает ли им это жить лучше? А с чем никто спорить не станет, так это то, что одни люди старше других. И кто из них чувствует себя лучше? А что касается семейного положения, то вроде бы не должно вызывать сомнений, что благополучный брак сам по себе является залогом душевного благополучия. Впрочем, не станем гадать, а разберемся по порядку.

Умственные способности высоко ценятся в западном обществе, поскольку они зачастую обеспечивают путь к успеху в карьере, материальному благополучию и высокому социально-экономическому положению. Потому на первый взгляд может показаться, что люди с высоким уровнем интеллекта в среднем должны быть более довольны собой и своей жизнью, чем те, кто не обладает большим интеллектом. Но несмотря на преимущества, ассоциирующиеся с интеллектуальными способностями, данные исследований убедительно свидетельствуют, что интеллект и СБ если и связаны, то в обратной пропорции.

Вероятно, этому есть два объяснения. Первое состоит в том, что люди с высоким интеллектом обычно имеют гораздо более высокие притязания и гораздо больше ждут от жизни, чем те, кто не обладает большими умственными способностями. Поскольку СБ зависит от того, насколько реальность превосходит ожидания, высокий уровень притязаний скорее всего оказывается источником неудовлетворенности. Существует распространенное мнение, что единственный способ быть постоянно счастливым – это не замечать проблем вокруг себя. Быть умным означает, что вы по определению должны видеть и осознавать окружающие вас проблемы, что опять же скорее рождает неудовлетворенность.

Парадоксальной оказывается и взаимосвязь СБ с возрастом. У молодых людей, обычно не обремененных большим количеством забот и обязанностей, есть время и возможность изменить те стороны своей жизни (работу, сексуального партнера, место жительства), которые не отвечают их ожиданиям. В отличие от них люди среднего и старшего возраста нередко чувствуют, что их жизнь протекает по «наезженной колее», а их будущее не сулит каких-либо значительных перемен к лучшему.

Но что говорят факты? Несмотря на очевидно большее количество возможностей для счастья, доступных людям молодого возраста, данные научных исследований в очень небольшой степени подтверждают представление о том, что они более довольны собой и своей жизнью, чем люди пожилые. Напротив, удовлетворение и радость жизни, как правило, усиливаются с возрастом. Вероятно, причина этого в изменении эмоциональной восприимчивости. Молодые люди испытывают гораздо больше как положительных, так и отрицательных эмоций. Но эта эмоциональная восприимчивость не связана с большей степенью СБ, поскольку удовлетворение основывается на сочетании обилия положительных эмоций и малого количества отрицательных.

Что же касается семейного положения – причем, подчеркнем, тут имеет смысл вести речь только о благополучных семьях (семейные неурядицы, естественно, душевному равновесию не способствуют) – вопреки расхожим житейским представлениям существуют определенные невыгоды, ассоциирующиеся с браком – такие, как огромные затраты душевных сил и времени на семью и потеря свободы, которые позволяют утверждать, что брак – это способ стать недовольным жизнью.

Одна из главных причин, почему люди женятся, состоит в том, что брак узаконивает рождение детей. На самом деле можно было бы возразить, что именно наличие детей в браке делает супругов в целом счастливее холостых людей. Как бы то ни было, достоверно установлено, что наличие детей в действительности способствует снижению СБ. Это справедливо как в отношении мужчин, так и женщин, а также справедливо в отношении практически каждой расы и религиозной группы, когда-либо подвергавшихся изучению, однако, возможно, эти выводы не следует принимать за чистую монету. Семейные пары, не имеющие детей, обычно расстаются, если не удовлетворены браком, в то время как пары в неудачном браке, имеющие детей, нередко решают остаться вместе «ради детей» (стоит заметить, что повзрослевшие дети редко бывают благодарны родителям за такую жертву). Но на этом история не заканчивается. Тот факт, что семейные пары обычно испытывают большее удовлетворение в своем браке после того, как их дети покидают семейное гнездо, поразительным образом подтверждает то, что наличие детей имеет определенное негативное влияние на СБ.

Почему же в таком случае семейные пары заводят детей, если их СБ в результате, вероятнее всего, уменьшится на ближайшие лет двадцать? Наиболее очевидный ответ на этот вопрос – то, что полноценная, пускай и нелегкая, жизнь для полноценного человека важнее, чем душевное равновесие. Ответственность за воспитание детей придает смысл жизни и обычно воспринимается как нечто весьма достойное. Кроме того, помимо сильных эмоциональных переживаний негативного характера, которые, несомненно, присутствуют в этом случае, наличие детей также позволяет пережить и немало положительных эмоций, и для большинства людей это безотчетное соображение перевешивает опасения невзгод.

Так или иначе, приведенные выше данные доказывают, что внешние факторы мало влияют на переживание людьми душевного благополучия или неблагополучия. По всей вероятности – хотя это положение окончательно не доказано – существует некоторые внутренние индивидуально-психологические особенности, играющие решающую роль в формировании и поддержании СБ.

Ученые выявили четыре условные черты, которые характеризуют довольных жизнью людей. Во-первых, они любят сами себя (как прокомментировала бы советская наука, «это особенно верно для лиц индивидуалистической западной культуры»). Они имеют высокую самооценку и свято верят, что они более интеллигентны, более этичны, лучше способны сотрудничать с окружающими, не имеют предрассудков и более здоровы, чем «середняки». На ум приходит шутка Фрейда о человеке, который сказал своей жене: «Если один из нас должен умереть, то мне придется уехать в Париж».

Во-вторых, субъективно благополучные люди, как правило, могут управлять своей деятельностью. Те из них, кто в силу обстоятельств не может контролировать свою жизнь (заключенные, больные, прикованные к постели, совершенно обнищавшие и жертвы тоталитарных режимов), обычно деморализованы и плохи здоровьем. В-третьих, субъективно благополучные люди, как правило, оптимисты. В-четвертых, большинство из них являются экстравертами. Хотя логично было бы ожидать большего счастья от интровертов, но жизнь распорядилась иначе. Природа такой закономерности пока не совсем ясна. Делает счастье людей более открытыми, или открытость позволяет им быть более счастливыми? И если это путь к счастью, то мы могли бы к нему приблизиться с помощью определенных изменений в себе.

Заклинание судьбы

[4]

АФФИРМАЦИЯ (англ. affirmation – подтверждение, одобрение) – позитивное утверждение, постоянное повторение которого (мысленно или вслух) призвано способствовать изменению образа мыслей в желательном направлении и как следствие достижению поставленных целей.

До недавних пор данный термин отсутствовал в лексиконе психологов, ни в одном психологическом словаре, изданном в ХХ веке, он не упоминается. На рубеже веков психология фактически утратила в глазах общественности статус науки и стала восприниматься как палитра практических приемов улучшения человеческой жизни – так называемая помогающая профессия. Соответственно, об аффирмации как якобы одном из наиболее эффективных таких приемов заговорили многие из тех, кого в изменившейся парадигме стали считать психологами. В отношении к данному термину и описываемому им явлению у психологов разных формаций возникло серьезное противоречие. Поэтому каждому психологу нелишне определиться в своем отношении, то есть по сути дела и в собственном статусе.

Пропагандисты аффирмаций, пытаясь сохранить видимость научности своего подхода, нечасто вспоминают, что подобное средство практиковалось с древнейших временем колдунами и знахарями в форме всевозможных магических заклинаний и заговоров, призванных материализовать в реальности желательные перемены. Опыт свидетельствует, что, скажем, больные зубы действительно можно в буквальном смысле заговорить. Однако сегодня этот допотопный метод изредка практикуется лишь в дремучей глубинке, где не ступала нога стоматолога. Цивилизованные же люди, не полагаясь на заговоры, предпочитают современную бормашину, однако в то же время охотно прибегают к шаманским заклинаниям для решения множества иных проблем – медицинских и не только.

Первым примером научно докуметированной аффирмации принято считать формулу французского фармацевта Эмиля Куэ, который почти полтора века назад пропагандировал самогипноз в лечебных целях. Куэ изучал гипнотизм под руководством И. Бернгейма и О. Льебо По его наблюдениям, регулярное повторение фразы «С каждым днем мне становится всё лучше и лучше во всех отношениях» (а также всевозможных вариаций на эту тему) способствует реальному улучшению состояния здоровья вплоть до полного исцеления от тяжелых болезней. В ХХ веке эта процедура приобрела широкую популярность благодаря американке Луизе Хей, сумевшей исцелиться от рака. По убеждению Хей, механизмом исцеления выступил позитивный жизненный настрой, который она постоянно поддерживала с помощью сформулированных ею аффирмаций. Впечатляющий пример преодоления смертельной болезни в обход традиционной медицины (лекарства от рака не существует по сей день) породил массовый энтузиазм относительно возможностей самовнушения. Правда, большинство медиков, не оспаривая феномен психосоматической регуляции, предостерегают против преувеличения роли самовнушения в ущерб традиционному лечению. Однако с легкой руки Луизы Хей, популяризировавшей свой опыт в многочисленных сочинениях, аффирмации стали считаться действенным средством решения самых разнообразных проблем – повышения социального статуса, достатка и пр. Пропагандистами этого подхода предлагается человеку, желающему здоровья, богатства и успеха, стимулировать воплощение своих желаний с помощью соответствующих заклинаний.

Поскольку речь тут идет о психических, ментальных процессах, неудивительно, что такие теории порой провозглашаются новым словом в психологии, а посвященные им книжонки соседствуют на прилавках с трудами психологов, составляя им серьезную конкуренцию в битве за кошелек обывателя. В этой битве психологи сегодня явно проигрывают своим самозваным «коллегам». Проигрывают, потому что не могут никому предложить легкую «сбычу мечт», напротив – чаще взывают к зрелому здравомыслию.

Психологам, конечно, тоже есть что сказать насчет силы мысли и исполнения желаний, только их рассуждения рассчитаны на взрослых людей, которые понимают, что жизнь мало похожа на сказку, и мечты в ней сбываются не по щучьему велению, а совсем по другим законам.

Почти полтораста лет назад американский психолог Уильям Джемс говорил: «Изменяя внутреннее отношение к жизни, человек способен изменить и внешние аспекты этой жизни». При этом он вовсе не имел в виду, что преобразование внешних обстоятельств происходит только за счет изменения отношения к ним. Трансформация реальности происходит за счет того, как человек действует, ведет себя в этой реальности, а его поведение, действительно, определяется ходом его мыслей. Наглядным примером тут может послужить поучительный опыт современника Джемса – английского естествоиспытателя Фрэнсиса Гальтона. Двоюродный брат Чарлза Дарвина был блестящим ученым. Ему принадлежат важные открытия в области географии, метеорологии, криминалистики. В психологии он известен как создатель так называемого близнецового метода изучения наследственности, а также первых тестов. А некоторые его наблюдения и эксперименты не укладываются в рамки ни одной теории, но тем не менее интересны и сегодня.

Однажды сэр Фрэнсис решился на своеобразный эксперимент. Прежде чем отправиться на ежедневную прогулку по улицам Лондона, он внушил себе: «Я – отвратительный человек, которого в Англии ненавидят все!» После того как он несколько минут сконцентрировался на этом убеждении, что было равносильно самогипнозу, он отправился, как обычно, на прогулку. Впрочем, это только казалось, что все шло как обычно. В действительности произошло следующее. На каждом шагу Фрэнсис ловил на себе презрительные и брезгливые взгляды прохожих. Многие отворачивались от него, и несколько раз в его адрес прозвучала грубая брань. В порту один из грузчиков, когда Гальтон проходил мимо него, так саданул ученого локтем, что тот плюхнулся в грязь. Казалось, что враждебное отношение передалось даже животным. Когда он проходил мимо запряженного жеребца, тот лягнул ученого в бедро так, что он опять повалился на землю. Гальтон пытался вызвать сочувствие у очевидцев, но, к своему изумлению, услышал, что люди принялись защищать животное. Гальтон поспешил домой, не дожидаясь, пока его мысленный эксперимент приведет к более серьезным последствиям.

Эта достоверная история описана во многих учебниках психологии. Но свидетельствует она вовсе не о магической материализации мысли. Неприятности ученый навлек на себя не одной лишь силой мысли, хотя она и выступила первопричиной. Глубоко проникнувшись опасным представлением, Гальтон и вести себя начал в соответствии с ним, и весь его облик, манеры, осанка, выражение лица просигнализировали миру, какого отношения он якобы заслуживает. То, что подобным образом можно достичь и иного, положительного результата, – тоже давно не секрет. Томас Мор писал: «Если вы хотите добиться успеха, вы должны выглядеть так, словно вы его уже добились». И снова речь тут идет о внешних, поведенческих аспектах наших представлений, ибо одним лишь представлением цели не достигнешь. «Одним лишь смотрением крепости не возьмешь», – говорил Александр Суворов. Понятно, что имел в виду гениальный полководец. Без внутреннего настроя на победу неприятеля не одолеть, но выигрывают сражение осязаемые ружья и сабли в руках умелых и отважных солдат.

Действительно, рецепт исполнения желаний существует, он очень прост и подразумевает три практических шага. Шаг первый: четко реши, чего ты хочешь от жизни; шаг второй: обдумай хорошенько, что для этого надо сделать; шаг третий: иди – и делай! Понятно, что этот простой рецепт не каждого может воодушевить.

Все мы в детские годы, когда уже много чего хотим, но еще мало что можем и умеем, любим сказки про волшебные палочки и скатерти-самобранки. Но потом мы взрослеем и начинаем понимать, что жизнь мало похожа на сказку – в ней для исполнения желаний совершенно не достаточно ни «щучьего веления», ни «моего хотения». Увы, повзрослеть удается не всем, иные и в зрелые, казалось бы годы, продолжают грезить наяву, наивно надеясь, что плоды их мечтаний сами собой просыплются в подставленные ладошки.

В сентябре 2008 года в разгар охватившего мир финансового кризиса в газете «Нью-Йорк Таймс» появилась отрезвляющая статья «Тупик позитивной психологии». В ней обозреватель заявляет: «Было бы несерьезно полагать, будто кризис случился оттого, что кто-то его слишком настойчиво и образно возжелал. Напротив – для всех он разразился как гром среди ясного неба. И причины его были самые прозаические и вполне материальные. Слишком много оказалось наивных, ленивых и жадных людей, которые размечтались о приобретении лучшего жилища и набрали на это кредитов вопреки тому, что расплачиваться нечем. С другой стороны многие банкиры, нафантазировав себе огромные прибыли, раздали множество необеспеченных кредитов и тем самым довели свои учреждения до банкротства. Автор резюмирует: „Разумной альтернативой позитивной психологии является вовсе не негативная… А реалистичная!“»

Человеку действительно по силам изменять реальность. Но для этого надо не просто грезить, а действовать, причем по хорошо продуманному плану. Верно сказано: «Планы – это мечты компетентных людей». Ну а некомпетентные пусть и дальше строят воздушные замки, которые, кстати, как показал нынешний кризис, рушатся совсем по-настоящему!

Как делать всё по-своему

[5]

АССЕРТИВНОСТЬ – термин, заимствованный из английского языка, где он выступает производным от глагола assert – настаивать на своем, отстаивать свои права. В обыденной речи употребляется редко, но в психологическом жаргоне с недавних пор утвердился довольно прочно. В русский язык (точнее – в лексикон российских психологов) термин проник в середине 90-х, после публикации популярной книжки чешский авторов В. Каппони и Т. Новака «Как делать все по-своему» (в оригинале – «Ассертивность – в жизнь»). Чешские авторы сами позаимствовали это слово из английских источников, а переводчик с чешского на русский завершил внедрение заокеанского термина на европейскую почву.

Как и во множестве подобных случаев, слово, использованное для определения психологического феномена, приобрело более определенное и специфическое значение, нежели в обыденной, житейской лексике. Под ассертивностью стала пониматься определенная личностная черта, которую можно определить как автономию, независимость от внешних влияний и оценок, способность самостоятельно регулировать собственное поведение. Таким образом, вполне оправданно допустить очень близкую аналогию с другим модным понятием – самодостаточность. В самом деле, содержание этих понятий пересекается почти полностью, и наверное можно было бы ограничиться последним, тем более что его значение достаточно ясно. Однако и термин ассертивность (вероятно, в силу необъяснимой склонности отечественных психологов вместо родного языка изъясняться на пиджин-инглиш) получил у нас распространение, хотя еще и не успел войти ни в один психологический словарь. По крайней мере, русскоязычный Интернет просто переполнен объявлениями, зазывающими на всевозможные тренинги ассертивности. Что же конкретно призваны формировать эти тренинги, на какую теоретическую основу они опираются?

Концепция ассертивности оформилась в конце 50-х – начале 60-х годов ХХ в. в трудах американского психолога А. Солтера и впитала в себя ключевые положения входившей в ту пору в моду гуманистической психологии – в частности, противопоставление самореализации бездушному манипулированию людьми, – а также трансактного анализа. При ближайшем рассмотрении становится очевидна ее вторичность по отношению к идеям Эверетта Шострома, автора знаменитой книги «Анти-Карнеги», а также к теориям коммуникативных игр и жизненных сценариев Эрика Берна. Заметна также перекличка идей Солтера с некоторыми принципами гештальт-терапии (Я существую не для того, чтобы соответствовать твоим ожиданиям; ты существуешь не для того, чтобы соответствовать моим ожиданиям…) В нашей стране основными источниками по психологии ассертивности выступают переведенные с чешского книги Каппони и Новака – как уже упоминавшаяся, так и еще две, логически с нею связанные – «Сам себе психолог» и «Сам себе Взрослый, Ребенок и Родитель». Правда, в них читатель, знакомый с работами Шострома, Берна и Перлза, найдет для себя очень мало нового.

В теории Солтера ассертивное поведение рассматривается как оптимальный, самый конструктивный способ межличностного взаимодействия, да пожалуй и мироощущения в целом, в противовес двум самым распространенным деструктивным способам – манипуляции и агрессии. Традиционные механизмы социализации невольно формируют уязвимость человека перед всевозможными манипуляциями со стороны других людей. Человек оказывается слишком подвержен внешним влияниям, а окружающие часто злоупотребляют этим, манипулируя им в своих корыстных целях. Сталкиваясь с неприемлемыми требованиями, он не находит сил им противоречить и скрепя сердце подчиняется вопреки своим собственным желаниям и установкам. А собственные требования и притязания он, напротив, зачастую не решается даже высказать. Постоянно сверяя свои побуждения и поступки с чужими ожиданиями и оценками, человек стесняется свои чувств, боится показать свое подлинное лицо. Пытаясь преодолеть неловкость такого положения, человек сам невольно учится манипулятивным приемам, учится отвечать агрессией на агрессию или просто на критику, пускай даже справедливую. Если такая тактика и дает эффект, то лишь временный и по большому счету иллюзорный, поскольку не обогащает, а наоборот – обедняет человека как в плане межличностных отношений, так и в плане душевного комфорта.

Формирование ассертивности как личностной черты в первую очередь предусматривает, чтобы человек отдал себе отчет, насколько его поведение определяется его собственными склонностями и побуждениями, а насколько – кем-то навязанными установками. Эта процедура во многом схожа со сценарным анализом Берна, то есть, по терминологии Берна, требует осознать, кем и когда прописаны основные линии сценария вашей жизни, а также устраивает ли вас этот сценарий, а если нет – то в каком направлении следует его откорректировать. Часто оказывается, что человек находится во власти установок, чуждых его подлинному существу, и от этого безотчетно страдает. Ему предлагается не только взять на себя главную роль в сценарии собственной жизни, но и фактически переписать сценарий и выступить режиссером всей постановки.

В сфере межличностных отношений ассертивность предполагает отказ от опоры на чужие мнения и оценки, культивирование спонтанного поведения в соответствии со своими собственными настроениями, побуждениями и интересами. Переводчик книги Каппони и Новака, давший ей более доходчивое, чем у авторов, название – «Как делать все по-своему», тем самым очень точно сформулировал суть данного подхода. А квинтэссенцией этого подхода выступают так называемые «ассертивные права человека», приведенные в книге и многократно ретранслированные в ряде вторичных источников. По сути дела, кодекс этих прав, составляющих ключевые положения любого тренинга ассертивности, является обоймой новых, ассертивных установок, которые предлагается усвоить взамен прежних, якобы негодных. Вот эти волшебные права, или правила.

Вы имеете право сами судить о своем поведении, мыслях и эмоциях и несете ответственность за их последствия.

Вы имеете право не давать никаких объяснений и обоснований, оправдывающих ваше поведение.

Вы имеете право сами решить, отвечаете ли и в какой мере за проблемы других людей.

Вы имеете право менять свои взгляды.

Вы имеете право совершать ошибки и отвечать за них.

Вы имеете право сказать: «Я не знаю».

Вы имеете право не зависеть от доброй воли других людей.

Вы имеет право на нелогичные решения.

Вы имеете право сказать: «Я тебя не понимаю».

Вы имеете право сказать: «Меня это не волнует».

На первый взгляд, подкупает позитивная направленность этих принципов на освобождение человека от чуждых установок, навязанных корыстными манипуляторами, от ложных авторитетов, бессмысленных ритуалов и обременительных условностей. С другой стороны, не может не настораживать по-американски безыскусная проповедь индивидуализма, которая, будучи воспринята буквально, рискует привести к печальным последствиям. В самом деле, если более конкретно сформулировать эти замечательные права и довести их до логического завершения, они легко принимают примерно такую форму.

Ничье мнение обо мне и моем поведении не имеет такого важного значения для меня, как мое собственное. Ничье мнение не должно поколебать мою самооценку. Иначе говоря, с мнением окружающих можно просто не считаться. Если мне нравится ковырять в носу и сморкаться в занавески, а другие люди это осуждают, то прав, разумеется, я, а не они. И я вправе это делать, не испытывая ни малейшей неловкости.

Поскольку я сам знаю что делаю, нет никакой нужды в том, чтобы окружающим мое поведение было понятно, а тем более ими одобрялось. Я поступаю правильно по определению.

Если мне удобнее считать, что ничьи проблемы меня не касаются, я могу с легким сердцем наплевать на всех и вся.

Твердые убеждения и незыблемые принципы – признак косности. Напротив, совершенно нормально сегодня хвалить то, что вчера ругал, и наоборот.

Не надо бояться ошибок. Нет ничего страшного в том, чтобы по ошибке вынести смертный приговор невиновному или, скажем, неловким нажатием кнопки нацелить зенитную ракету в пассажирский самолет. Как говаривал один мудрый вождь одного свободолюбивого народа: «Не надо из этого делать трагедию»

Замечательным оправданием собственного невежества выступает волшебная формула «Я не знаю». Ну, не знаю, и нет с меня никакого спроса! А если, скажем, какой-то придирчивый экзаменатор этим не удовлетворится, то значит он просто бессовестный манипулятор и агрессор.

Нет никакой необходимости заслуживать расположение других людей. Зачем оно вообще нужно, если в своей жизни я все решаю сам?

В своем поведении можно отказаться от здравого смысла и элементарной логики и следовать исключительно настроению.

Стремление понять другого – совершенно излишнее и напрасное усилие. Гораздо проще отрезать: «Я тебя не понимаю!»

На любой предмет, который не затрагивает моих личных интересов, я вправе плевать с высокой колокольни и заявлять об этом во всеуслышание.

А теперь признайтесь честно: как вы отнесетесь к человеку, исповедующему такие жизненные принципы, доведись вам столкнуться с ним на жизненном пути (тем более что, наверное, уже не раз доводилось)? И неужели самому хотелось бы таким стать?

Смятенье чувств

[6]

У нас много желаний, и очень часто одно исключает другое.

Уинстон Черчилль

АМБИВАЛЕНТНОСТЬ (от лат. ambo – оба и valentis — имеющий силу) – один из многих психоаналитических терминов, получивших широкое распространение в психологической науке, причем в большинстве случаев – даже вне связи с психоаналитическим понимаем личности и ее побуждений. Существует несколько перекликающихся определений этого понятия, на основе которых можно сформулировать следующее, обобщенное. Амбивалентность есть двойственное, противоречивое отношение человека к какому-либо объекту, характеризующееся одновременной направленностью на один и тот же объект противоположных импульсов. Некоторые психологи, стремясь обогатить свой профессиональный лексикон, подчас используют этот термин неоправданно расширительно – для обозначения всякого рода неоднозначных чувств и побуждений. Следует подчеркнуть, что данным термином определяются не просто смешанные чувства и побуждения, а противоречивые, которые испытываются не попеременно, а практически одновременно.

Явление, описываемое данным термином, издавна отмечалось в житейских наблюдениях, а также в художественной литературе. Чаще всего как амбивалентную описывали любовную страсть. Еще в I в. до н. э. древнеримский поэт Катулл писал:

Любовь и ненависть кипят в душе моей,

Быть может, почему, ты спросишь, – я не знаю,

Но силу этих двух страстей

В себе я чувствую и сердцем всем страдаю…

В научный лексикон термин введен в 1911 г. Э. Блейлером для обозначения одного из существенных признаков шизофрении (!). Вот что он пишет по этому поводу: «Благодаря шизофреническому дефекту ассоциационных путей становится возможным сосуществование в психике противоречий, которые вообще говоря исключают друг друга. Любовь и ненависть к одному и тому же лицу могут быть одинаково пламенны и не влияют друг на друга (аффективная амбивалентность). Больному в одно и то же время хочется есть и не есть; он одинаково охотно исполняет то, что хочет и его не хочет (амбивалентность воли, двойственная тенденция – амбитенденция); он в одно и то же время думает: „я такой же человек, как вы“ и „я не такой человек, как вы“. Бог и черт, здравствуй и прощай для него равноценны и сливаются в одно понятие (умственная амбивалентность). И в бредовых идеях довольно часто наблюдается смесь экспансивных и депрессивных идей». (E. Bleuler. Руководство по психиатрии. – Берлин, 1920, с. 312–313).

В то же время Блейлер допускал и несколько расширительную трактовку данного понятия – применительно к норме. «Уже в норме человек иногда чувствует в себе две души, он боится чего-то и в то же время желает этого, например, операции, занятия новой должности. Чаще и резче всего мы видим такой двойственный аффект по отношению к представлениям о лицах, которых мы ненавидим или боимся и в то же время любим, особенно, если при этом задета сексуальность, которая в себе самой заключает могучий положительный и почти столь же могучий отрицательный фактор; последний между прочим обусловливает чувство стыда, все половые задерживающие влияния, отрицательную оценку половой жизни как греха и признание целомудрия высокой добродетелью. У здорового человека однако подобные двойственные чувства составляют исключение; в общем, он обычно держится равнодействующей противоположных оценок – плохие качества уменьшают его любовь, хорошие уменьшают ненависть. Больному часто бывает трудно свести оба влечения… Из всех комплексов именно амбивалентные имеют преимущественное влияние на патологию (и на многие явления нормальной психики, сны, поэзию и т. д.). Очень часто они отчетливо наблюдаются при шизофрении, где мы можем непосредственно видеть двойственность аффекта; в неврозах суть многих симптомов кроется в этой же двойственности» (там же, с. 102–103).

Здесь следует особо подчеркнуть – и на это указывает сам Блейлер – выраженность амбивалентности в болезненных, по крайней мере – пограничных состояниях. Здоровый человек, как правило, отдает себе отчет в источниках своих чувств, и если к позитивному отношению примешивается негативное, то это обычно означает просто снижение позитивного отношения. Или, например, человек может ощущать, что ему симпатичен некто, обладающий неприятными, отрицательными чертами, но при этом эмоциональное отношение существует вопреки рассудочному. В то же время некто, обладающий объективными достоинствами, которые нельзя не признать, может вызывать неприязнь. Такое раздвоение аффективного и рационального отношения с давних пор служило предметом многих психоаналитических изысканий.

Именно в психоанализе, к которому Блейлер был во многом идейно близок, понятие амбивалентности получило наиболее подробное развитие. З. Фрейд рассматривал его как удачное обозначение Блейлером противоположных влечений, часто проявляющихся у человека в форме любви и ненависти к одному и тому же сексуальному объекту. В работе «Три очерка по теории сексуальности» Фрейд писал о противоположных влечениях, объединяющихся в пару и относящихся к сексуальной активности человека. В «Анализе фобии пятилетнего мальчика» он также отмечал, что эмоциональная жизнь людей складывается из противоположностей. Контрастные пары в сфере чувств у взрослых доходят одновременно до сознания только на высоте любовной страсти. У детей они могут долгое время сосуществовать, как это наблюдалось, например, у маленького Ганса, который, как выявилось в результате психоанализа, одновременно любил своего отца и желал его смерти. Выражение одного из противоречивых переживаний маленького ребенка по отношению к близким ему людям не мешает проявлению противопложного переживания. Если же возникает конфликт, то он, по мнению Фрейда, разрешается благодаря тому, что ребенок меняет объект и переносит одно из душевных движений на другое лицо.

Понятие амбивалентности использовалось основателем психоанализа и при рассмотрении такого явления как перенос, с которым приходится иметь дело аналитику в процессе лечения пациента. Во многих работах Фрейд подчеркивал двойственный характер переноса, имеющего позитивную и негативную направленность. В частности, в написанной в конце жизни, но опубликованной уже после его смерти работе «Очерк о психоанализе» Фрейд подчеркивал: «Перенос амбивалентен: он включает в себя как положительную (дружелюбную), так и отрицательную (враждебную) позицию в отношении психоаналитика».

В дальнейшем понятие амбивалентности получило в психологии чрезвычайно широкое распространение. Нередко приходится слышать об амбивалентном отношении к супругу, к детям, к работе и т. п. Очевидно, что в большинстве случаев такое использование термина не вполне адекватно. Например, в некоторых работах, анализирующих отношение людей к деньгам, указывается, что очень часто это отношение амбивалентно – многие декларативно считают деньги злом и в то же время стремятся обладать ими. (Еще Ларошфуко писал: «Многие презирают жизненные блага, но мало кто способен ими поделиться») На самом деле речь тут идет не столько об амбивалентности, то есть сочетании противоположностей, сколько о маскировке традиционной морализаторской патетикой собственных неутоленных материальных притязаний (Еще одно мудрое наблюдение того же автора: «Чаще всего презирают деньги те, у кого их нет».) Вот уж действительно предмет для настоящего психоаналитического изыскания.

Показательным примером может послужить очевидно амбивалентное отношение автора этих строк к различным психоаналитическим трактовкам душевной жизни, к психоанализу в целом и его основателю в частности. Это отношение проявляется, с одной стороны, в глубокой заинтересованности в психоаналитической теории, а также в искреннем признании огромных заслуг Зигмунда Фрейда в открытии многих механизмов психической деятельности, в частности неосознаваемой мотивации поведения и приемов психологической самозащиты. С другой стороны, это позитивное отношение сочетается с крайне неприязненным, даже брезгливым отношениям к «пансексуализму» Фрейда, осуждением его попыток распространить собственные комплексы и наблюдения над сексуальными невротиками на весь человеческий род.

У правоверных фрейдистов на сей случай существует готовый «диагноз». Вероятнее всего данный пример амбивалентности будет объяснен ими со ссылками на сексуальные комплексы «пациента», источники которых следует искать в раннем детском опыте. При этом позитивные аспекты отношения к фрейдизму можно отнести за счет благоговения перед научной мудростью, вскрывающей подлинные причины реальных проблем. Негатив же обусловлен страхом, нежеланием допускать в сознание социально неприемлемые, а потому травмирующие переживания. То есть для психоаналитика тут непочатый край «работы». Проблема лишь в том, что сам «пациент» не видит в этом никакой нужды.

Еще одно объяснение лежит в иной плоскости и никакого психоанализа не требует. Нельзя не поддержать призыв Фрейда обратиться ради лучшего понимания нашей душевной жизни к глубинным, неявным, замаскированным источникам наших побуждений и переживаний. Нельзя не согласиться со многими его проницательными наблюдениями, касающимися соотношения сознательных и бессознательных компонентов нашей психики. Но какого отношения заслуживают идеи, постоянно опровергаемые повседневным опытом и здравым смыслом, но в то же время небескорыстными (а то и просто нездоровыми) экспертами провозглашаемые безусловной истиной?

Таким образом, в данном случае фактически имеет место не амбивалентность (напомним – атрибут нездоровой психики), а вполне здоровое отношение, в котором позитив в изрядной степени скрадывается негативом.

Проникновенное сопереживание

[7]

Чтобы понимать человека, надо уметь поставить себя в его положение, надо перечувствовать его горе и радость.

Д. И. Писарев

Сопереживая, мы переходим в душевное состояние другого; мы как бы выселяемся из самих себя, чтобы поселиться в душу другого человека.

С. Смайлс

ЭМПАТИЯ (греч. empatheia – сопереживание) – проникновение во внутренний мир другого человека за счет ощущения сопричастности к его переживаниям. Термином эмпатия определяется также личностная черта – способность к такого рода пониманию и сопереживанию.

В последние годы термин получил широкое распространение в отечественной психологической литературе, однако до сего времени в обыденной речи (а также в универсальных словарях русского языка) отсутствует. Заимствован из английского языка, где бытует сравнительно давно (англ. – empathy). В данном случае, как и в большинстве подобных, это заимствование представляется терминологическим излишеством, наивной данью западничеству, поскольку содержание понятия эмпатия вполне исчерпывающе передается русским словом сопереживание.

В большинстве отечественных публикаций, в которых вводится данное понятие, имеются ссылки на К. Роджерса, которому нередко и приписывается его авторство. В самом деле, в концепции Роджерса понятию эмпатия принадлежит ключевая роль, и именно благодаря Роджерсу произошло его внедрение в отечественную психологическую терминологию в конце 80-х, когда попытки заполнить вдруг возникший идеологический вакуум вызвали к жизни культ гуманистической психологии (именно Роджерс и выступил у нас пророком этого культа и его новоявленной иконой). Однако термин изобретен не Роджерсом – в словарях английского языка слово эмпатия впервые появилось в 1912 г., когда будущий мэтр еще ходил в школу и ловил мотыльков на отцовской ферме. В английскую психологическую терминологию слово попало еще раньше благодаря Э. Титченеру, который подыскал его как английский эквивалент немецкому понятию einfühlung (вчувствование), имевшему еще более давнюю историю. Характерно, что в немецком языке для обозначения данного явления по сей день используется традиционная немецкая форма – einfühlung, именно это слово родного языка немцы употребляют, говоря об эмпатии.

Первая концепция эмпатии сформулирована в 1885 г. немецким психологом Теодором Липпсом (1851–1914). Ее он рассматривал в качестве особого психического акта, при котором человек, воспринимая предмет, проецирует на него свое эмоциональное состояние, испытывая при этом позитивные или негативные эстетические переживания (в работах Липпса в первую очередь шла речь о восприятии произведений изобразительного искусства, архитектуры и пр.). По мнению Липпса, соответствующие эстетические переживания не столько пробуждаются художественным творением, сколько привносятся в него. Так, при восприятии неодушевленных форм (например, архитектурных построек) появляется ощущение, что они полны внутренней жизни («мрачный дом», «веселый фасад» и т. п.). Этим объясняются, в частности, некоторые геометрические иллюзии – например, вертикальная линия воспринимается более длинной, чем в действительности, поскольку наблюдатель ощущает себя как бы вытягивающимся вверх. Идеи о вчувствовании субъекта в линейные и пространственные формы впоследствии были развиты в различных работах по психологии искусства.

Понятие эмпатии выступило также одним из важнейших в «понимающей психологии» Вильгельма Дильтея (1833–1911). Способность к эмпатии Дильтей рассматривал как условие понимания культурно-исторической, человеческой реальности. Различные феномены культуры возникают из «живого целого человеческой души», поэтому и их понимание, по Дильтею, – это не концептуализация, а проникновение, как бы перенесение себя в целостное душевное состояние другого и его реконструкция на основе эмпатии. Заметим, что эта трактовка относится к 1894 г.

Наиболее близкое к современному понятие эмпатии было сформулировано З. Фрейдом в 1905 г. В работе «Остроумие и его отношение к бессознательному» Фрейд указывал: «Мы учитываем психическое состояние пациента, ставим себя в это состояние и стараемся понять его, сравнивая со своим собственным». Характерно, что эмпатии отведено важное место в понятийном аппарате психоанализа. В частности, данный термин среди прочих фигурирует в недавно изданном «Словаре-справочнике по психоанализу» В. М. Лейбина, а также в «Критическом словаре психоанализа» Ч. Райкрофта и других аналогичных изданиях. Важно, что в обоих упомянутых изданиях подчеркивается сохранение при эмпатии объективного взгляда на истоки и природу переживаний другого человека. Так, В. М. Лейбин указывает: «Эмпатия предполагает идентификацию аналитика с пациентом. В какой-то степени она напоминает собой проективную идентификацию. Вместе с тем эмпатия не является такой идентификацией с пациентом, благодаря которой аналитик полностью отождествляет себя с последним. Напротив, обладая возможностью стать сопричастным с внутренним миром другого человека, аналитик сохраняет способность к дистанцированию от него в плане изложения собственных непредвзятых интерпретаций и выработки приемлемой для конкретной аналитической ситуации стратегии психоаналитической терапии».

Заметим еще раз, что труды Липпса, Дильтея и Фрейда в оригинале увидели свет на немецком языке, и во всех упомянутых случаях данное понятие описывалось термином einfühlung, который англоязычные психологи не стали слепо заимствовать, а нашли более созвучный родному языку эквивалент.

В гуманистической психологии К. Роджерса эмпатия выступила основным приемом «клиент-центрированной терапии», в которой психолог вступает в глубокий, эмпатический контакт с клиентом и помогает ему осознать себя полноценной личностью, способной взять на себя ответственность за решение собственных проблем. Наряду с безусловным принятием клиента и так называемой конгруэнтностью (еще один лингвистический монстр, которому у нас поленились подыскать эквивалент), эмпатия выступает одним из компонентов так называемой психотерапевтической триады Роджерса – тройственной совокупности условий, без которых, по мнению сторонников этого подхода, психотерапевтический процесс не может быть полноценным. Эмпатия как способ психотерапевтического общения предполагает временную жизнь как бы другой жизнью, деликатное, без предвзятых оценок и суждений, пребывание в личностном мире другого, чувствительность к его постоянно меняющимся переживаниям. Совместная интерпретация волнующих или пугающих проблем помогает их более полному и конструктивному переживанию и в конечном счете – такому изменению структуры Я, которое делает его более гибким, творческим, открытым позитивному опыту.

Предоставим слово самому Роджерсу. Вот как он описывает эмпатию в качестве одного из компонентов (условий) своей психотерапевтической триады.

Третье условие можно назвать эмпатическим пониманием. Когда терапевт ощущает чувства и личностные смыслы клиента в каждый момент времени, когда он может воспринять их как бы изнутри, так, как их ощущает сам клиент, когда он способен успешно передать свое понимание клиенту, тогда третье условие выполнено.

«Я подозреваю, что каждый из нас знает, что такое понимание встречается крайне редко. Мы не часто чувствуем такое понимание и сами редко его выказываем. Обычно мы предлагаем вместо него совершенно другой, отличный тип понимания: „Я понимаю, что у тебя не все в порядке“, „Я понимаю, что заставляет тебя так поступать“ или „У меня такие неприятности были, но я вел себя совершенно по-другому“. Это – типы понимания, которые мы обычно получаем или предлагаем другим, это – оценивающее понимание с внешней позиции. Но когда кто-то понимает, как чувствуется или видится мне, без желания анализировать или судить меня, тогда я могу „расцветать“ и „расти“ в этом климате. Исследование подтверждает это общепринятое наблюдение. Когда терапевт, оставаясь самим собой, может уловить каждомоментную внутреннюю жизнь клиента так, как тот ее видит и чувствует, тогда, вероятно, происходят изменения»

(Роджерс К. Взгляд на психотерапию. Становление человека. – М., 1994. – С. 106)[8]

При этом очень важно подчеркнуть существенную особенность эмпатии (отмеченную, кстати, еще Фрейдом). Обладать эмпатией означает воспринимать субъективный мир другого человека так, как если бы сам воспринимающий был этим другим человеком. Это значит – ощущать боль или удовольствие другого так, как чувствует это он сам, и относиться, как он, к причинам их породившим, но при этом ни на минуту не забывать о том, что «как если бы». Если последнее условие утрачивается, то данное состояние становится состоянием идентификации – весьма, кстати, небезопасным. Показателен в этом отношении опыт самого Роджерса, который в начале 50-х настолько «вчувствовался» во внутренний мир одной своей клиентки, страдавшей тяжелым расстройством, что вынужден был сам прибегнуть к помощи психотерапевта. Лишь трехмесячный отпуск и курс психотерапии у одного из коллег позволили ему оправиться и осознать необходимость соблюдения известных пределов сопереживания.

Этот момент представляется особенно важным в связи с той абсолютизацией роли эмпатии, которая явно имеет место в последнее время. В ряде работ эмпатия рассматривается как один из ключевых факторов успешной профессиональной деятельности психолога. Подчеркивается, что способность к эмпатии может быть формируема с помощью специальных тренинговых приемов (это и неудивительно – с помощью тренинга у нас сегодня берутся сформировать что угодно, вплоть до смысла жизни).

Представляется бесспорным, что эмпатия является ценным профессиональным качеством психолога, чья практическая деятельность связана с непосредственными контактами с людьми, с помощью им в решении их проблем. При этом особенно важно не забывать о ее субъективных пределах, выход за которые чреват профессиональным «выгоранием». Иными словами, психолог должен уметь проникнуться переживаниями другого человека, однако не настолько, чтобы превратить чужие проблемы в свои.

В ладу с собой

[9]

Кто может быть самим собой, пусть не будет ничем другим.

Парацельс

КОНГРУЭНТНОСТЬ – 1) способность человека к безоценочному принятию, осознанию своих реальных ощущений, переживаний и проблем, а также к их адекватному выражению в поведении и речи; 2) совпадение оценок, даваемых человеком некоторому объекту и другому человеку, также оценивающему этот объект. Термин подобно многим другим сравнительно недавно заимствован из английского языка и в большинстве отечественных психологических словарей отсутствует. Однако в лексиконе практических психологов он в последние годы употребляется все чаще (почти исключительно в первом значении).

Английское слово congruence происходит от латинского congruens, в родительном падеже congruentis – соразмерный, соответствующий, совпадающий, и означает соответствие, сообразность (например, соответствие закону, и т. п.). Это слово используется в различных областях научного знания, в частности в математике, где оно означает равенство отрезков, углов, треугольников и других фигур в элементарной геометрии. В этом значении термин был заимствован отечественными математиками довольно давно, и только так его и трактует Большая Советская Энциклопедия (тридцать лет назад, когда вышел соответствующий том, невозможно было и вообразить ту безудержную склонность к подражательству, которая обуяет постсоветских психологов). В физике под конгруэнтностью понимают количественную равнозначность качественно равноценных состояний какого-либо процесса. В специфическом значении термин употребляется также в медицине, что совсем неудивительно, учитывая традиционную латинизированность медицинской терминологии.

А. Б. Орлов, автор статьи о конгруэнтности в недавно изданном «Большом психологическом словаре», указывает, что данный термин введен в психологию К. Роджерсом. Это утверждение верно лишь отчасти. Экзальтированное почитание Роджерса, столь модное среди нынешних отечественных психологов, заставляет их упускать из виду тот факт, что им термин был использован лишь в одном специфическом значении, тогда как другое примерно в то же время предложено социальными психологами Ч. Осгудом и П. Танненбаумом. Поэтому во избежание односторонности трактовки рассмотрим также понятие конгруэнтности в социально-психологическом контексте.

В середине ХХ в. для объяснения разнообразных феноменов социального поведения разными авторами было предложено несколько близких по содержанию теорий, объединяемых в социальной психологии под общим названием «теории когнитивного соответствия». Это теория коммуникативных актов Т. Ньюкома, теория структурного баланса Ф. Хайдера, а также наиболее известная у нас теория когнитивного диссонанса Л. Фестингера. Этот ряд был бы неполным без упоминания теории конгруэнтности Осгуда и Танненбаума, разработанной независимо от других и впервые изложенной в публикации 1955 г. Как указывает Г. М. Андреева: «Термин „конгруэнтность“, введенный Осгудом и Танненбаумом, является синонимом термина „баланс“ Хайдера или „консонанс“ Фестингера. Пожалуй, наиболее точным русским переводом слова было бы „совпадение“, но сложилась традиция употреблять термин без перевода» (Андрееева Г. М. и др. Современная социальная психология на Западе. – М., 1978. – С. 134). [Как видим, еще за 8 лет до явления Роджерса советскому народу сложилась определенная традиция, никак с ним не связанная.]

Основная идея всех теорий когнитивного соответствия состоит в том, что когнитивная структура человека не может быть несбалансированной, дисгармоничной, если же это имеет место, то немедленно возникает тенденция изменить это состояние и вновь восстановить внутреннее соответствие когнитивной системы. Так, в теории коммуникативных актов Ньюкома проводится мысль о том, что для человека средством преодоления дискомфорта, вызванного несоответствием между отношением к другому человеку и его отношением к общему для них объекту, является развитие коммуникации между партнерами, в ходе которой позиция одного из них изменяется и тем самым восстанавливается соответствие. Основной тезис теории конгруэнтности Осгуда и Танненбаума заключается в том, что для достижения соответствия в когнитивной структуре воспринимающего субъекта он одновременно изменяет свое отношение и к другому человеку, и к тому объекту, который они оба оценивают.

Чаще всего данная теория находит практическое применение в области коммуникации, соответственно и примеры приводятся обычно из этой сферы. Не изменяя традиции, воспользуемся примером из реального опыта. Допустим, некая студентка Иванова ухитряется сочетать интерес к психологической науке с восторженным увлечением астрологией. В то же время она с известной симпатией относится к доценту Степанову как к заслуживающему доверия источнику информации. Однако Степанов в адрес астрологии демонстрирует неприкрытый скепсис. В сознании студентки наступает диссонанс, который необходимо преодолеть, то есть достичь конгруэнтности. По мнению Осгуда и Танненбаума, это происходит не за счет отказа от одной из оценок, а посредством их некоторого сближения: восторг в адрес зодиакальных бредней несколько стихает, хотя и не сходит на нет, но в то же время и преподаватель утрачивает в глазах студентки некоторую долю своей привлекательности, доверие и симпатия к нему снижаются, хотя тоже не пропадают совсем. Так за счет частичного примирения противоречивых элементов сознания достигается их конгруэнтность.

(Для коллег-преподавателей отсюда следует не очень приятный вывод: если превыше всего вы дорожите симпатиями студентов, то достичь этой цели проще всего потакая любым их незрелым суждениям и модным увлечениям, даже наивным и абсурдным. Призывы к здравому смыслу и научной корректности могут достичь своей цели лишь отчасти (к чему, впрочем, все равно стоит стремиться), зато неизбежно снизят симпатии к вам. Выбирайте!)

Кстати, еще один аспект этого явления состоит в том, что когда некто нам неприятный демонстрирует расположение к тому, что нравится и нам, наша неприязнь к нему идет на убыль, а может и вовсе смениться симпатией. Впрочем, на это обращал внимание еще Ларошфуко: «Стоит дураку нас похвалить, как он уже не кажется так глуп». Тут, между прочим, стоит задуматься вот о чем. Как правило, мы убеждены, что наши взгляды и пристрастия разделяют в основном люди достойные. А не потому ли они кажутся нам симпатичными, что разделяют наши взгляды? Более трезвый взгляд тут был бы очень полезен. Да и наши противники отнюдь не сплошь ничтожества и дураки. Возможно, мы просто поторопились привести в соответствие свою неприязнь к их позиции и к ним самим.

Что же касается теории Роджерса, то в ней понятие конгруэнтности имеет совсем иной смысл, чем в социальной психологии. По его собственному определению, «конгруэнтность – термин, который мы используем для обозначения точного соответствия нашего опыта и его осознания. Он может быть расширен далее и обозначать соответствие опыта, осознания и общения» (Роджерс К. Взгляд на психотерапию. Становление человека. – М., 1994. – С. 401). Тут, правда, следует иметь в виду трудности буквального перевода текста Роджерса. Дело в том, что английское слово experience (так в оригинале) означает как опыт, так и переживание. Речь, вероятно, идет все-таки о переживании, под опытом мы привыкли понимать нечто другое.

Свою идею сам Роджерс иллюстрирует наглядными примерами. Представим себе, что некто в дискуссии со своим партнером испытывает явное раздражение и гнев, что отчетливо проявляется в его поведении и даже в физиологических реакциях. В то же время сам он не отдает себе отчет в своих чувствах и убежден (в целях самозащиты), что всего лишь логично отстаивает свою точку зрения. Налицо явное несоответствие переживания и его самоощущения.

Или представим себе человека, который провел вечер в скучной компании, явно тяготился убитым временем, более того – вполне осознает владеющее им ощущение скуки. Тем не менее при прощании он заявляет: «Я прекрасно провел время. Это был чудесный вечер». Здесь неконгруэнтность имеет место не между переживанием и осознанием, а между переживанием и сообщением.

По мнению Роджерса, такое рассогласование приводит к серьезному разладу человека с самим собой и требует психотерапевтического вмешательства. Зрелая здоровая личность – это прежде всего человек конгруэнтный. Он способен отдать себе отчет в том, что происходит в его душе, и вести себя в соответствии с этими переживаниями. Понятно, что конгруэнтность таким образом выступает неотъемлемым профессиональным качеством каждого, чья деятельность связана с общением с другими людьми, – прежде всего самих психологов, а также не в последнюю очередь педагогов (это Роджерс подчеркивает особо). «Если учитель конгруэнтен, это, вероятно, способствует приобретению знаний. Конгруэнтность предполагает, что учитель должен быть именно таким, какой он есть на самом деле; к тому же он должен осознавать свое отношение к другим людям. Это также значит, что он принимает свои настоящие чувства. Таким образом, он становится откровенным в отношениях с учениками. Он может восторгаться тем, что ему нравится, и скучать в разговорах на темы, которые его не интересуют. Он может быть злым и холодным [учитель?! – С. С.] или, наоборот, чувствительным и симпатизирующим. Поскольку он принимает свои чувства как принадлежащие ему, у него нет необходимости приписывать их ученикам или настаивать, чтобы они чувствовали то же самое. Он – живой человек, а не безличное воплощение требований программы или связующее звено для передачи знаний». (там же, с. 347–348).

Очень соблазнительная получается картина. Я – живой человек, а значит имею право быть злым и холодным, игнорировать то, меня не волнует, открыто проявлять неприязнь к тем, кто мне не нравится, и т. п.

Тут, правда, возникает парадокс. Испокон веку воспитанным, социализированным, цивилизованным человеком принято считать того, кто, умея адекватно выражать свои чувства, в то же время умеет их при необходимости скрывать, более того – иной раз произвольно демонстрировать иные, даже противоположные, в соответствии с принятыми общественным соглашением нормами. С точки зрения здравого смысла ценным является умение говорить, что думаешь, но при этом хорошо бы еще и думать, что говоришь. Так, автор этих строк вполне отдает себе отчет: скажи он все, что на самом деле думает по поводу псевдогуманистической ажитации, охватившей наше профессиональное сообщество, то тем самым рискует обидеть многих уважаемых коллег. Да и просто ради того, чтобы лишний раз не навлекать на себя гнев записных самоактуализаторов, лучше большую часть своих мыслей и чувств оставить при себе. Хотя, как может заметить читатель, удержаться иной раз бывает трудно и получается… ну оч-чень конгруэнтно!

Просветление взора

[10]

Сильные потрясения исцеляют от мелких страхов.

О. Бальзак

Греческое слово КАТАРСИС вот уже более ста лет бытует в лексиконе психологов, более того – уже стало своеобразным культовым символом, значение которого представляется ясным лишь посвященным. В самом деле, в обыденной речи оно практически не встречается, зато психологи щеголяют им всякий раз, когда заходит речь о сильных переживаниях, которые, по мнению многих, человека облагораживают. Именно такого рода переживания намеренно культивируются различными направлениями практической психологии с целью личностного совершенствования. Недаром известный московский центр практической психологии даже избрал этот термин своим названием – звучит не очень понятно, зато загадочно и привлекательно. Попробуем поподробнее разобраться во всем многообразии значений, которое придается этому древнему слову.

В различных источникам можно найти несколько толкований данного понятия, которое с древнейших времен используется в философии, в частности в эстетике, а со сравнительно недавних пор – и в психологии, преимущественно в психоанализе. Обобщенная дефиниция, почерпнутая из этих источников, могла бы звучать так: катарсис – эмоциональное потрясение, имеющее очистительный, просветляющий эффект. Авторство этого понятия приписывается Аристотелю, внедрение его в психологию принято считать заслугой З. Фрейда. Эти положения, в принципе небезосновательные, требуют, однако, некоторых уточнений.

Иногда создается впечатление, что приоритет Аристотеля в ряде случаев объясняется довольно простой причиной: в отличие от писаний многих античных мыслителей, большинство трудов этого обласканного тогдашней властью ученого были бережно сохранены и дошли до наших дней. Сохранилось, впрочем, не все – содержание некоторых работ Аристотеля известно нам исключительно в изложении позднейших трансляторов и толкователей. Это относится и ко второй части трактата «Поэтика», где греческим философом использовано понятие катарсиса. Справедливости ради следует указать, что само это явление было описано гораздо раньше, хотя сохранившиеся упоминания об этом разрозненны и фрагментарны.

Предположительно само слово катарсис восходит к семитскому gtr – культовые воскурения; первоначально термин был связан с религиозным понятием культовой чистоты – очистительные ритуалы, приводящие к катарсису, обыкновенно открывали культовую церемонию.

Этот смысл был воспринят греческой философией. В доплатоновской философии идея катарсиса характерна прежде всего для Пифагора и его школы. Поскольку в соответствии с пифагорейским учением только чистая душа способна обрести знание, существовали многочисленные предписания и требования, преследующие цель очищения и просветления души, в числе которых было и знаменитое требование продолжительного молчания для начинающих. Пифагорейцы также рекомендовали музыку для очищения души – в этом можно увидеть истоки современной музыкотерапии. Не вызывает сомнения, что соответствующие, специально подобранные музыкальные произведения могут вызвать сильные переживания, когда утомленная душа омывается очистительными слезами (но очевидно также, что иные произведения – вроде «шедевров» ТАТУ или «Ленинграда» – чреваты обратным эффектом).

Платон в диалоге «Федон» говорит о философском катарсисе, который открывает философствующему новое измерение реальности. Философия должна постигать истинно сущее, для чего необходимо рассматривать вещи только посредством души. Этому препятствуют силы чувственного познания и отклоняющие от духовного знания потребности тела. Поэтому душа должна стремиться отделиться от тела, как от оков, и тем самым достигнуть просветления.

Аристотель подобно пифагорейцам также отмечал воспитательное и очистительное значение музыки, благодаря которой люди получают облегчение и очищаются от своих аффектов, переживая при этом «безвредную радость». Знаменитое определение Аристотеля трагедии как очищения от аффектов, вызвало появление обширной литературы о том, как здесь следует понимать катарсис, какое содержание вкладывал Аристотель в это понятие и что он подразумевал под очищением. Выдвигались различные теории, в соответствии с которыми трагедия очищает от пороков (Г. Э. Лессинг), успокаивает аффекты сострадания и страха благодаря законам нравственности (Э. Целлер), вносит умиротворяющую завершенность путем гармоничного примирения страстей (И. В. Гёте). Высказывались и негативные суждения – например, Ж. Ж. Руссо осуждал театральное искусство, ставя в упрек катарсису то, что он есть лишь «пустое мимолетное чувство, которое исчезает тотчас же. Вслед за иллюзией породившей его, это остаток естественного чувства, сразу же загубленный страстями, бесплодная жалость, которая удовлетворяется несколькими слезами, но не подвигла никого на малейшее проявление человеколюбия».

Особо оживленные дискуссии проблема духовного очищения вызвала в XIX веке, что безусловно предвосхитило соответствующие положения теории З. Фрейда. Историки психоанализа, характеризуя духовную атмосферу конца XIX пишут о «подлинном помешательстве, связанным со всеобщим интересом к проблеме катарсиса. Эта тема стала, пожалуй, самым популярным предметом обсуждения как среди ученых, так и в изысканных и утонченных венских салонах». К 1890 г. только на немецком языке вышло более 140 различных публикаций по проблеме катарсиса. Одна из них принадлежала Якобу Бернайсу, который приходился дядей Марте Бернайс, невесте доктора Фрейда. В ней автор, анализируя взгляды Аристотеля, утверждал, что при восприятии трагического представления у зрителя пробуждаются и усиливаются связанные с аффектами сострадания и страха переживания, в результате чего трагедия оказывает на него сильное воздействие, способствующую устранению соответствующих аффектов, приносящую удовольствие и облегчение. Есть достаточно оснований полагать, что Фрейд имел возможность ознакомиться с этой работой и испытал известное влияние содержавшихся в ней идей. То же самое по всей вероятности можно сказать и о старшем товарище и коллеге Фрейда Й. Брейере, которому и принадлежит приоритет внедрения принципов очищения в психотерапевтическую практику.

В истории психоанализа классическим считается так называемый случай Анны О. – первый пример использования «катарсического метода Брейра-Фрейда». Этот случай описан в совместной работе Брейера и Фрейда «Исследования истерии» (1895). Под псевдонимом Анны О. в ней фигурировала некая Берта Паппенгейм, пациентка Брейера, с которой Фрейд никогда лично не встречался, хотя с нею и была знакома его невеста. Несчастная Анна-Берта страдала целым букетом истерических расстройств, впервые появившихся тогда, когда она ухаживала за умиравшим отцом. Брейер лечил ее при помощи гипноза. Он обнаружил, что под гипнозом пациентка могла вспомнить те переживания, которые, возможно, и являлись причиной болезненных симптомов. Последующее обсуждение ее переживаний, казалось, способствовало улучшению состояния. Каждый раз после подобных обсуждений пациентка сообщала об улучшении самочувствия. Брейер и Фрейд, подробно обсуждавшие ход лечения, пришли к выводу, что освобождение от травмирующих переживаний снижает или совсем устраняет болезненные симптомы.

Вот уже более ста лет психоаналитики превозносят этот случай как блестящий пример воплощения принципов психоанализа. Справедливости ради следует признать, что сам по себе этот случай далеко не бесспорный. Сразу же после лечения Брейера его пациентка, от которой он по личным причинам отказался, была помещена в психиатрическую клинику и впоследствии не раз туда возвращалась. Душевного здоровья она так никогда и не обрела. Напротив, ее истеричность обострилась в виде еще одного болезненного симптома – феминизма, которым она была одержима до конца своей неприкаянной жизни.

Становлению катарсического метода лечения этот досадный факт, однако, не помешал. В его основу легли следующие предположения: болезненные симптомы являются символами воспоминаний о травмирующих переживаниях прошлого; заболевание происходит потому, что нормальной разрядке аффектов был прегражден доступ и ущемленным аффектам пришлось направиться в другое русло; став бессознательными, эти аффекты омрачают душевную жизнь человека, служат источником ее возбуждения и приводят к невротическому заболеванию. С помощью гипноза в памяти пациента восстанавливается цепь патогенных воспоминаний, воспроизводится травмирующая ситуация, ранее сдерживаемые аффекты проявляются с необычной силой, происходит отреагирование, и невротические симптомы исчезают.

Используя этот метод, Фрейд со временем отказался от гипноза, который стал для него, по его словам, «неприятен, как капризное и, так сказать, мистическое средство». Фрейд сделал катарсическое лечение независимым от гипнотического внушения, поставил задачу не в гипнотическом, а в бодрствующем состоянии узнать у пациента то, чего тот не осознавал. Впоследствии в качестве технического приема метод был дополнен свободными ассоциациями. Это новшество фактически и открыло путь к возникновению собственно психоанализа.

В наши дни независимо от того, в какой мере психологи разделяют фрейдовские постулаты, многие из них активно используют в своей практике механизмы катарсического отреагирования. Цель многих психотерапевтических процедур состоит в освобождении неотреагированных эмоций при отсутствии негативных последствий, имевших место в реальности. Катарсис оказывается успешен, когда тревога, связанная с восстановлением контакта с ситуацией, подавляется другими позитивными эмоциями в психотерапевтических условиях.

Говоря упрощенно, человеку в ряде случаев бывает необходимо проговорить, проиграть, так или иначе заново пережить в спокойной, безопасной обстановке травмирующие, тягостные переживания, дабы освободиться от их груза. По большому счету, это и есть одна из важнейших задач психологии, если понимать ее как «помогающую профессию». Технических приемов для достижения этой цели разработано множество, но их общий принцип – катарсическое просветление.

Боязнь роста

[11]

Если вы намеренно собираетесь стать менее значительной личностью, чем позволяют вам ваши способности, я предупреждаю, что вы будете глубоко несчастливы всю жизнь.

Абрахам Маслоу

КОМПЛЕКС ИОНЫ – безотчетное внутреннее сопротивление полной реализации заложенных в человеке способностей, выступающее препятствием на пути личностного роста. Одно из важных понятий теории самоактуализации, разработанной А. Маслоу. Подобно тому, как З. Фрейд, формулируя понятие об Эдиповом комплексе, опирался на древний миф об отцеубийце и кровосмесителе Эдипе, Маслоу также использовал в своей конструкции легендарный образ. В Книге Пророка Ионы, составляющей одну из частей Ветхого Завета, повествуется о том, как Господь предначертал человеку по имени Иона роль пророка, с тем чтобы тот донес слово Божее до погрязших в грехе жителей Ниневии. Но Иона был очень напуган и предпочел уклониться от предначертанной ему роли (уже в древние времена было очевидно, что люди неохотно прислушиваются к истине и пророков не жалуют). Иона поспешил на корабль, который увез бы его подальше от Ниневии. Однако беглеца настигли еще более суровые испытания, чем те, что он мог вообразить, – выброшенный за борт во время шторма, он был проглочен китом и трое суток провел в его чреве, прежде чем был извергнут на землю. Пережитые испытания помогли Божьему избраннику проникнуться ролью пророка и достойно ее исполнить. Яркий образ библейского Ионы был избран Маслоу для придания наглядности и убедительности тому явлению, которое он усмотрел в человеческой психике.

Понятие комплекса, широко используемое в глубинной психологии, может показаться чужеродным для психологии гуманистической, одним из лидеров которой выступал Маслоу. Однако такое радикальное противопоставление этих двух направлений мировой психологии было бы ошибочным упрощением. Достаточно сказать, что само понятие «самоактуализация», введение которого нередко приписывают Маслоу, впервые было использовано еще Юнгом. Сам Маслоу свое отношение к идеям и понятиям глубинной психологии выразил так: «Сочинения З. Фрейда (я имею в виду изложенные в них факты, а не общую метафизику рассуждений) актуальны и для гуманистических психологов».

Немаловажно и то, что Маслоу испытал непосредственное влияние таких ярких фигур глубинной психологии, как А. Адлер, К. Хорни и Э. Фромм, с которыми он был лично знаком. При внимательном анализе работ Маслоу становится очевидна перекличка его рассуждений с некоторыми идеями названных авторов. В частности, это касается и комплекса Ионы.

Рассуждая о личностном росте, Маслоу справедливо указывает, что этот процесс – порой болезненный и небезопасный. Точно так же Фромм, говоря о свободе, отмечал, что она не тождественна безответственности – напротив, свобода с необходимостью предусматривает серьезную личную ответственность человека за каждый свой жизненный выбор, за собственную судьбу. Именно поэтому для многих свобода представляет собой не столько благо, сколько непосильное бремя, от которого они стремятся избавиться. «Бегство от свободы» – механизм, блестяще описанный в одноименной книге Фромма, – состоит в том, что заурядный человек предпочитает уступить обременительную свободу в обмен на гарантированный минимум стабильного благополучия. (И в наши дни приходится признать, что это явление не только чрезвычайно живуче, но и очень широко распространено.)

По мнению Маслоу, подобно тому как библейский Иона пытался уклониться от уготовленного ему служения пророком, многие люди также избегают ответственности, опасаясь в полной мере использовать свой потенциал. Они предпочитают ставить перед собой мелкие, незначительные цели, не стремятся к серьезным жизненным успехам. Такой «страх величия», возможно, является наиболее опасным барьером для самоактуализации. Насыщенная, полнокровная жизнь многим представляется невыносимо трудной. Корни комплекса Ионы можно усмотреть в том, что люди боятся оторваться от всего привычного, потерять контроль над тем, что уже есть.

На примере современного ему американского общества Маслоу отметил, что причиной многих проблем является материальное изобилие, «которое является предпосылкой возникновения таких патологических явлений, как скука, эгоизм, чувство элитарности… приостановка личностного роста». Развивающийся на почве самодовольной пресыщенности комплекс Ионы заключается в удовлетворенности достигнутым, отказе от реализации своих способностей во всей их полноте. «Люди, которых мы называем „больными“, – это люди, которые не являются тем, кто они есть, – это люди, которые построили себе всевозможные невротические защиты против того, чтобы быть человеком».

Собственно идея «избегания духовного роста» принадлежит А. Ангъялу. Маслоу вначале говорил о ней как о «страхе собственного величия» или «стремлении избежать зова своего таланта». Он писал: «Все мы обладаем неиспользованными или не полностью развитыми способностями, и совершенно очевидно, что многие избегают призваний, которые им подсказывает сама природа. Часто мы уклоняемся от ответственности, продиктованной, точнее, предложенной природой, судьбой, а иногда и просто случаем, и, подобно Ионе, тщетно пытаемся избежать своей судьбы… Мы не только амбивалентно относимся к своим высшим возможностям, но находимся в постоянном, универсальном, даже необходимом конфликте и двойственном отношении к этим возможностям… Мы, бесспорно, любим и восхищаемся всеми, в ком воплощается истина, добро, красота, справедливость и успех. И в то же время они вызывают у нас чувство неловкости, тревоги, смущения, возможно, зависти или ревности, определенное ощущение собственной неполноценности и несовершенства».

Этот комплекс и связанные с ним переживания напоминают описанный Адлером комплекс неполноценности, но в рамках своей теории Маслоу дает другую интерпретацию. Он полагает, что человек с этим комплексом чувствует себя так, как будто его специально заставляют ощущать себя неполноценным.

Показательным примером Маслоу считает веками сложившееся предубеждение, будто для женщины самоактуализация возможно только в домашней, бытовой сфере. Подчиняясь этой установке, которую им активно навязывает социум, многие женщины отказываются от поиска себя в иных сферах, замыкаются в традиционной роли – порой весьма комфортной, но узко ограниченной. Надо с удовлетворением отметить, что эти рассуждения Маслоу почти полувековой давности в наши дни звучат уже не настолько остро – сегодня впору уже сетовать на пренебрежение многими женщинами своей традиционной ролью в пользу обретения социального лица. В наши дни стало неловко быть домохозяйкой, а вот бизнес-леди, напротив, пользуются высоким общественным признанием. Сегодня женщину уже буквально подталкивают к тому, чтобы «состояться» не только и не столько в домашней сфере. Парадокс в том, что карьера для многих оказывается чуждой и явно тяготит, как тяготила когда-то их бабушек роль домохозяйки. Может быть, следовало бы внимательнее прислушаться не к рекомендациям глянцевых журналов, а к собственному внутреннему голосу? И не оттого ли так привлекательна для некоторых престижная роль «акулы бизнеса», что в другой – традиционной – роли они опасаются оказаться не на высоте?

Самоактуализация для Маслоу – это, в частности, умение прислушиваться к себе, к своим подлинным побуждениям. Однако, «большинство из нас прислушиваются не к самим себе, а к голосу мамы, папы, к голосу государственного устройства, вышестоящих лиц, власти, традиции и т. п.»

Ярким примером воплощения комплекса Ионы сегодня могут служить многие случаи прагматически ориентированного профессионального самоопределения. Многие молодые люди намеренно отказываются от реализации своих творческих задатков, которая не обещает быстрых и очевидных утилитарных выгод, общественного признания (часто извращенно понимаемого как возможность покрасоваться перед полчищами поклонников) и т. п. Опасаясь не достичь впечатляющих высот на поприще, к которому «лежит душа», молодой человек порой сознательно или безотчетно заглушает эти душевные стремления и избирает более надежный путь, не сулящий внутреннего удовлетворения, зато гарантирующий материальное благополучие. Ажиотажный наплыв в соответствующие вузы желающих получить юридические или экономические специальности совершенно очевидно объясняется вовсе не обилием тех, кто видит свое назначение в улаживании тяжб или подсчете чужих денег. Тяга к престижным специальностям объясняется банальным расчетом обеспечить себя надежным куском сдобного хлеба, часто даже вопреки подлинным склонностям человека. Можно не сомневаться, что многие из сделавших такой выбор вскоре вынуждены будут делиться своими высокими доходами с психотерапевтами – в попытках избавиться от душевной смуты. И помочь им смогут, наверное, не те, кто ищет источники неудовлетворенности в эротических переживаниях раннего детства или в неадекватных усвоенных навыках, а те, кто отдает себе отчет в защитных механизмах, обедняющих человеческое бытие.

В этой связи радует, что профессия психолога, ныне необъяснимым образом также оказавшаяся среди престижных, привлекает не столько своими прагматическими возможностями (хлеб психолога нелегок и черств), сколько перспективами самоактуализации. Хочется верить, что среди психологов комплекс Ионы распространен в меньшей степени, чем в иных сегментах социума. Против этого, вероятно, можно возразить, приведя в качестве примера тысячи «рядовых» психологов, намеренно или невольно ограничивших свою деятельность кругом банальных, маловажных задач, не стремящихся к профессиональному совершенствованию и довольствующихся скромными результатами. Конечно, большинство из нас никогда не сравнится по мощи интеллекта и глубине прозрений с Пиаже или Брунером. Тем не менее всем коллегам хотелось бы напомнить одно из определений, которые Маслоу давал самоактуализации. «Самоактуализация – это стремление хорошо делать то дело, которое человек избрал для себя. Стать заурядным специалистом – это не путь к самоактуализации. Человек должен сделать все, что в его силах, чтобы стать специалистом высокого класса или настолько хорошим, насколько позволяют ему его возможности». Если вы полагаете, что возможности эти крайне скромные, задумайтесь – не комплекс ли Ионы тому причиной?

Правильная реакция на комплекс Ионы заключается в осознании своего безотчетного «страха и ненависти к правдивым, добродетельным людям, если вам удастся научиться любить высшие ценности в других, это может привести к тому, что вы полюбите их в самих себе и не будете больше их бояться».

В современных условиях, откровенно провоцирующих формирование опасного комплекса у многих людей, особенно – молодых, одной из важных и актуальных задач психолога является стимулирование стремления к самоактуализации, поощрение переоценки утилитарных ценностей, способных воспрепятствовать полноценному самоопределению.

Разум в поисках целостности

[12]

Разбей ты фартинг на двенадцать долек –

Получишь даже и ноль, а нолик.

Вещь в целом – сила, пусть под спудом скрыта,

Но силы нет, коль на куски разбита.

Д. Чосер

ГЕШТАЛЬТ (нем. Gestalt – форма, образ, структура) – функциональная структура, которая по присущим ей законам упорядочивает многообразие отдельных явлений. В разных источниках приводятся многообразные определения данного понятия; их суть наиболее доступно раскрывают слова Макса Вертгеймера: «Есть сложные образования, в которых свойства целого не могут быть выведены из свойств отдельных частей и их соединений, но где, напротив, то, что происходит с какой-нибудь частью сложного целого, определяется внутренними законами структуры всего целого».

Следует отметить, что немецкое слово «гештальт» ни в каком другом языке точных аналогов не имеет и поэтому непосредственно заимствуется другими языками из немецкого. Так, англоязычные психологи, в частности – американские, которые, в отличие от своих российских коллег, изъясняются словами родного языка, для «гештальта» сделали исключение.

Понятие гештальта является ключевым для целого научного направления – гештальтпсихологии. Как указывают разнообразные справочные источники, это направление зародилось в Германии в 10-е годы ХХ в. и просуществовало до середины 30-х. На самом деле, срок существования гештальтпсихологии следует несколько расширить: последняя крупная работа, принадлежащая к этому направлению, – «Продуктивное мышление» Вертгеймера – увидела свет в 1945 г. Так или иначе, гештальтпсихология – пройденный этап в истории психологической науки, как таковая эта школа давно не существует. Тем не менее, понятие гештальта – уже практически вне связи с германскими изысканиями первой трети ХХ в. – продолжает оставаться одним из самых популярных в психологической науке и практике. Сегодня только в Москве существует по крайней мере четыре (а возможно и больше) института, в названиях которых фигурирует слово «гештальт», а поисковые системы Интернета указывают на сотни русскоязычных источников, оперирующих этим понятием.

В психологическом контексте понятие гештальта впервые употребил Х. Эренфельс в статье «О качестве формы» (1890), посвященной исследованию восприятия. Эренфельс выделил специфический признак гештальта – свойство транспозиции (переноса): в нашем восприятии мелодия остается той же самой при переводе ее в другую тональность; гештальт квадрата сохраняется независимо от размера, положения, окраски составляющих его элементов и т. п. Однако специальной теории гештальта Эренфельс не создал.

История гештальтпсихологии ведет начало с выхода работы Вертгеймера «Экспериментальные исследования восприятия движения» (1912), в которой ставилось под сомнение привычное представление о наличии отдельных элементов в акте восприятия. Непосредственно после этого вокруг Вертгеймера сложилась Берлинская школа гештальтпсихологии, костяк которой составили также Курт Коффка и Вольфганг Кёлер и к которой тесно примыкали доцент Берлинского университета Курт Левин, создавший собственную школу, и крупный невролог Курт Гольдштейн. Относительно независимая школа гештальтпсихологии сформировалась также в Граце (Австрия).

20-е годы ознаменовались серьезными экспериментальными достижениями гештальтпсихологии. Они касались главным образом процессов зрительного восприятия, хотя выводы делались гораздо более широкие. Разные формы гештальтов изучались на материале восприятия кажущегося движения, формы (в том числе отношений «фигуры – фона»), оптико-геометрических иллюзий. Были выделены так называемые факторы восприятия, которые способствуют группировке отдельных элементов физического мира в соответствующем ему «психологическом поле» в целостные гештальты: «фактор близости», «фактор сходства», «фактор хорошего продолжения» (объединяются в гештальт те элементы изображения, которые в совокупности образуют «напрашивающиеся», наиболее простые конфигурации), «фактор общей судьбы» (объединение в один гештальт, например, трех движущихся в одном направлении точек среди множества других, движущихся в разных направлениях) и др. В основе принципов группировки лежит более общий закон психологического поля – закон прегнантности, т. е. стремление этого поля к образованию наиболее устойчивой, простой и «экономной» конфигурации.

Принципиальное значение имели эксперименты Кёлера на курах с целью проверить, что является первичным – восприятие целого или элементов. Животное дрессировалось на выбор более светлого из двух оттенков серого. Затем следовал критический опыт: в новой паре темная поверхность заменялась более светлой. Животное продолжало выбирать более светлую из этой комбинации, хотя ее не было во время дрессировки. Поскольку отношение между светлым и темным в критическом опыте сохранялось, значит, оно, а не абсолютное качество определяло выбор. Следовательно, элемент не имеет значения, а получает его в определенной структуре, в которую он включен. Тот факт, что такие структуры свойственны курам, означал, что структуры являются первичными примитивными актами.

В гештальтпсихологии экспериментально исследовалось также мышление. По мнению Келера, интеллектуальное решение состоит в том, что элементы поля, прежде не связываемые. Начинают объединяться в некоторую структуру, соответствующую проблемной ситуации. С чисто описательной точки зрения для этой формы поведения характерно использование предметов в соответствии с их отношением друг к другу и в реорганизации поля. Структурирование поля в соответствии с проблемой происходит внезапно в результате усмотрения (инсайт) при условии, если все элементы, необходимые для решения, находятся в поле восприятия. Относительно специфически человеческого мышления Вертгеймер указывает: условием переструктурирования ситуации является умение отказаться от привычных, сложившихся в прошлом опыте и закрепленных упражнениями шаблонов, схем, оказывающихся неадекватными ситуации задачи. Переход на новую точку зрения осуществляется внезапно в результате озарения – инсайта.

В 1921 г. Коффка сделал попытку приложить общий принцип структурности к фактам психического развития и построить на его основе теорию психического развития в онтогенезе и филогенезе. По его мнению, развитие состоит в динамическом усложнении примитивных форм поведения, образования все более и более сложных структур, а также в установлении соотношений между этими структурами. Уже мир младенца в какой-то мере гештальтирован. Но структуры младенца еще не связаны друг с другом. Они, как отдельные молекулы, существуют независимо друг от друга. По мере развития они вступают в соотношения друг с другом. На этой основе подвергалась критике теория трех ступеней развития в филогенезе Карла Бюлера за то, что она представляет психическое развитие как состоящее из различных не связанных друг с другом единым принципом ступеней.

Плодотворные исследования продолжались до 30-х гг., когда в Германию пришел фашизм. Вертгеймер, Кёлер, Коффка, Левин эмигрировали в Америку, где господствовал бихевиоризм. Здесь теоретические исследования не получили значительного продвижения. Как самостоятельное научное направление гештальтпсихология перестала существовать. Однако ее идеи в той или иной степени были восприняты самыми разными течениями и школами. Они оказали значительное влияние на развитие необихевиоризма, психологии восприятия (школа New Look), когнитивной психологии, системного подхода в науке, отдельных направлений психологической практики (в частности, гештальт-терапии), некоторых концепций межличностного восприятия (Ф. Хайдер) и др.

В современной психологии понятие гештальта употребляется преимущественно в том контексте, в котором его использовал создатель гештальт-терапии Фриц Перлз. Первоначально увлекавшийся психоанализом, Перлз некоторое время сотрудничал с Гольдштейном, у которого почерпнул некоторые идеи, развитые им впоследствии в собственной концепции.

Следует отметить, что сторонники гештальтпсихологии к новациям Перлза отнеслись неодобрительно. В. Кёлер незадолго до своей кончины – а умер он в 1967 г., когда принципы гештальт-терапии были уже достаточно известны, – дал интервью, в котором назвал Перлза неумным «мыслителем» (кавычки принадлежат Кёлеру). По его мнению, Перлз либо недопонял основные принципы гештальтпсихологии, либо позволил себе слишком вольное их толкование. В самом деле, Перлз, и он сам этого не скрывал, ознакомился с концепцией гештальтпсихологии достаточно поверхностно – по его собственному признанию, ни одну из ключевых монографий этого направления он не осилил целиком. Поэтому указание на то, что гештальт-терапия якобы возникла в недрах гештальтпсихологии, как об этом говорится в некоторых источниках, – далеко от истины. Перлз, который также опирался на идеи и других научных школ, воспользовался лишь некоторыми положениями гештальтпсихологии, причем в своей, достаточно вольной интерпретации. Так что гештальт-терапия связана с гештальтпсихологией не в большей мере, чем биолокация и биологией.

У Перлза, по его собственным словам, с гештальтпсихологией сложились специфические отношения: восхищаясь многими идеями гештальтистов, он, однако, счел невозможным полностью следовать за ними. Перлз отмечал: «Наиболее важной для меня была мысль о незаконченной ситуации, о неполном гештальте». Проблема соотношения фигуры и фона, разрабатывавшаяся гештальтистами в области познавательных процессов, была перенесена Перлзом в область мироощущения в целом. По его мнению, мир невротика характеризуется смешением главного и второстепенного (фигуры и фона), и терапевтический процесс следует направить на восстановление гармонии. Цель психотерапии – достижение равновесия человека с самим собой и окружающим миром. Хотя академические психологи такого расширения не приняли, нельзя не признать, что сегодня понятие гештальта не только сохранилось в психологии, но и приобрело огромную популярность главным образом благодаря новаторским трактовкам Перлза.

Толкование поступков

[13]

Что проистекает от причин, а что от случая?

Г. К. Лихтенберг

Когда судят об отдельном поступке, то, прежде чем оценить его, надо учесть разные обстоятельства и принять во внимание весь облик человека, который совершил его.

М. Монтень

КАУЗАЛЬНАЯ АТРИБУЦИЯ (от лат. causa – причина + attribuo – придаю, наделяю) – феномен социального восприятия, интерпретация человеком причин поведения другого человека, а также своего собственного. Переводя труднопроизносимый термин на родной язык, суть каузальной атрибуции можно определить как отнесение, приписывание причин того или иного акта определенным источникам – внешним или внутренним. Так, если один человек ударил другого, причина этого может видеться нам в том, что сам он по натуре своей человек злой и агрессивный (то есть действие продиктовано его внутренними качествами), либо в том, что вынужден защищаться или отстаивать таким способом свои интересы (то есть обстоятельства вынудили его пойти на этот шаг). Такого рода суждения не всегда опираются на логику или на объективно наблюдаемую действительность, оно скорее продиктовано нашей склонностью трактовать источники поведения. Такие трактовки во многом индивидуальны, но имеют и общие особенности.

Исследователи каузальной атрибуции исходили из следующих положений: 1) люди в процессе межличностного восприятия и познания не ограничиваются получением внешне наблюдаемых сведений, но стремятся к выяснению причин поведения и выводам, касающимся соответствующих личностных качеств наблюдаемого человека; 2) поскольку информация о человеке, получаемая в результате наблюдения, чаще всего недостаточна для надежных выводов, наблюдатель находит вероятные причины поведения, соответствующие черты личности и приписывает их наблюдаемому человеку; 3) такая причинная интерпретация существенно влияет на поведение наблюдателя.

Теории атрибуции были разработаны на основе обобщения фактов социальной перцепции (межличностного восприятия), однако их авторы в дальнейшем стали распространять свои объяснительные принципы и терминологию на другие области, например, мотивацию.

В чем сущность теорий атрибуции? «Атрибутивные теории в широком смысле этого термина, – пишет Л. Д. Росс, – рассматривают попытки рядового человека понять причины и следствия событий, свидетелем которых он является; иначе говоря, изучают наивную психологию „человека с улицы“ – как он интерпретирует свое поведение и поведение других». Такие широкие цели изучения явились следствием иного представления о человеке, чем это имело место в бихевиоризме или фрейдизме. Исследователями каузальной атрибуции каждый человек рассматривается как интуитивный психолог, равный по статусу психологу-исследователю. Цель профессионального психолога – познать способы восприятия и понимания событий и людей, которые использует интуитивный психолог. Эти способы, как выяснилось, страдают рядом недостатков, связанных с 1) ошибками при кодировании, воспроизведении, анализе интерпретируемых данных; 2) хроническим дефицитом времени, требуемого для оценивания; 3) действием отвлекающей мотивации.

Основоположником исследований атрибутивных процессов считается Ф. Хайдер. Суть предложенной им концепции такова. Человек стремится к формированию непротиворечивой и связной картины мира. В этом процессе у него вырабатывается, по выражению Хайдера, «житейская психология» как результат попыток объяснить для себя причины поведения другого человека и прежде всего вызвавшие его мотивы. Хайдер подчеркивает важность того, объясняем ли мы то или иное явление факторами, локализованными внутри человека или вне его, например, мы можем объяснить ошибку человека его низкими способностями (внутренняя причина) либо трудностью задачи (внешняя причина). Характер объяснения в каждом отдельном случае определяется не только уровнем развития субъекта, его собственными побуждениями, но также необходимостью сохранить когнитивный баланс. Например, если человек считает, что другой человек относится к нему хорошо, то любой негативный его акт будет «выпадать» из общей картины, в действие вступят психологические силы, стремящиеся восстановить равновесие.

Многие положения концепции Хайдера были проверены и подтверждены экспериментально. Сам Хайдер ссылается на эксперимент М. Циллига, проведенный еще в 1928 г. В этом эксперимента две группы детей – популярных и непопулярных – выступали перед своими одноклассниками с гимнастическими упражнениями. Хотя «популярные» специально делали ошибки, а «непопулярные» выступали безошибочно, зрители впоследствии говорили об обратном. Хайдер указывает на этот факт как на пример приписывания (атрибуции) «плохих» качеств «плохим» людям.

В своих исследованиях того, как мы интерпретируем окружающий мир, социальные психологи обнаружили обобщенную тенденцию, которую назвали фундаментальной ошибкой атрибуции. Она состоит в преувеличении значения личностных (диспозиционных) факторов в ущерб ситуативным, или «средовым» влияниям. Как наблюдатели мы часто упускаем из виду тот факт, что каждый человек играет множество социальных ролей, а мы часто являемся свидетелями лишь одной из них. Поэтому влияние социальных ролей при объяснении человеческого поведения легко упустить из виду. Это, в частности, хорошо иллюстрирует остроумный эксперимент Л. Росса, Т. Амбайл и Д. Стейнмец. Эксперимент проводился в форме викторины – наподобие популярных телевизионных конкурсов эрудитов. Испытуемым поручалось исполнить одну из двух ролей – ведущего, в задачу которого входит задавать трудные вопросы, и участника викторины, которому нужно было на них отвечать; распределение ролей производилось в случайном порядке. Наблюдатель, информированный о порядке организации викторины, смотрел на это разыгранное шоу, а затем оценивал общую эрудицию ведущего и участника, отвечавшего на вопросы. Любому из нас легко представить себя в роли такого наблюдателя, припомнив, какие чувства мы испытываем при виде того, как на телеэкране Максим Галкин или Федор Бондарчук испытывают эрудицию «человека с улицы», жаждущего денежного приза. Впечатление в большинстве случаев таково: перед нами предстает с одной стороны человек умный, искушенный, много знающий, с другой – человек неловкий и недалекий. Всего лишь задавая хитрые вопросы, ведущий производит впечатление умницы, а участник викторины сталкивается с необходимостью отвечать на них (и наверняка перед многими пасует), поэтому выглядит глуповато. Именно это и Обнаружили Росс и его коллеги: наблюдателям ведущие кажутся гораздо более знающими, чем участники. Хотя на самом деле в высшей степени маловероятно, чтобы ведущие были более эрудированными, чем участники, так как каждый получил свою роль благодаря случайному распределению. И что самое интересное: это было известно и наблюдателям! (В самом деле, не строим же мы иллюзий насчет эрудиции Максима Галкина!) И все равно, вынося свои суждения об исполнителях разыгранной викторины, наблюдатели оказались не в состоянии учесть влияния социальных ролей и попали в ловушку, приписав увиденное личностным качествам.

Если бы фундаментальная ошибка атрибуции была ограничена суждениями в подобных игровых ситуациях, ей вряд ли следовало бы уделять внимание. Однако ее последствия простираются чрезвычайно широко. Э. Аронсон в своей известной книге «Общественное животное» приводит пример, типичный для Америки, а с недавних пор хорошо понятный и нам. Наблюдая человека, который, скажем, подбирает на улице пустые бутылки, мы скорее всего брезгливо поморщимся: «Ничтожество! Бездельник! Если б он в само деле захотел найти достойную работу, то давно нашел бы!» Такая оценка в каком-то случае может точно соответствовать действительности, но не исключено и то, что оно представляет собой проявление фундаментальной ошибки атрибуции. Известно ли нам, какие обстоятельства вынудили человека так пасть? Вряд ли! А характеристика ему уже готова.

Один из существенных результатов экспериментального исследования каузальной атрибуции заключается в установлении систематических различий в объяснении человеком своего поведения и поведения других людей. Собственные промахи и даже недостойные поступки мы склонны интерпретировать как вынужденные, продиктованные неблагоприятными обстоятельствами, тогда как успехи и достижения скорее истолкуем как естественное следствие наших высоких достоинств. В отношении других людей чаще действует обратная закономерность – их удачи скорее расцениваются как следствие «везения», благоприятного стечения обстоятельств, чьего-то покровительства и т. п., зато промахи и неловкости скорее расцениваются как следствие негативных личностных особенностей. Самооправдание типа «А что еще мне остается делать – жизнь нынче такая!», завистливое «Везет же некоторым!» (в смысле – явно незаслуженно), брезгливое «А чего еще ждать от такого никчемного человека?!» – все это повседневные примеры данной закономерности. Стоит задуматься, не слишком ли часто и всегда ли оправданно прибегаем мы к этим формулам…

Важная закономерность, обнаруженная во многих экспериментах, состоит в преувеличении человеком собственной роли в той ситуации, в которую он оказался вовлечен – пускай даже в пассивной роли. Сам факт участия в каком-то событии заставляет нас почувствовать (часто безосновательно) свою способность влиять на его ход и результаты. Э. Лэнджер в несложном эксперименте продемонстрировала такую «иллюзию контроля». Исследование состояло в том, что испытуемые покупали лотерейные билеты. Важным моментом было то, что некоторые из них получали право выбрать, какой билет им купить, тогда как другие должны были брать тот билет, который им предлагал экспериментатор. После этого испытуемым была предложена возможность продать свой билет обратно экспериментатору. Лэнджер обнаружила следующую закономерность: те испытуемые, которые сами выбирали билеты, заламывали за них цену, иногда вчетверо превышавшую цену, назначенную испытуемыми, которым билеты достались по разнарядке. Видимо, у испытуемых возникла иллюзия, что их действия по выбору билета могли повлиять на результат, они считали тот билет, который выбрали сами, «более счастливым», хотя совершенно очевидно, что выигрыш определялся случайностью, и ни у одного из билетов не было большей вероятности оказаться выигрышным. Однако иллюзия контроля, порожденная эгоцентрическим мышлением, очень сильна. Поэтому неудивительно, что во многих ситуациях, предопределяемых либо простой случайностью либо чьим-то не зависящим от нас выбором, нам любезно предоставляется иллюзорная возможность самим «вытянуть счастливый билетик».

Очень важно, что знание закономерностей и ошибок каузальной атрибуции помогает сделать ее более эффективным орудием для налаживания взаимодействия. Так, знание о существовании «фундаментальной ошибки атрибуции» может направить наше восприятие по более правильному пути учета различных ситуационных воздействий на человека. Очень важно и осознание собственного стиля атрибуции, который присутствует в любом общении. Очень полезно ответить себе на вопрос: кто я – «ситуационист», пытающийся все всегда выводить из обстоятельств, или субъективист, объясняющий все усилиями и желаниями человека? Опыт психологов, занимающихся «атрибутивной психотерапией», показывает, что многих ситуациях осознание и смена стиля приписывания причин приводят к увеличению успешности общения.

Сам себе голова

[14]

Исследование идентичности в наше время становится такой же стратегической задачей, какой во времена Фрейда было изучение сексуальности.

Эрик Эриксон

ИДЕНТИЧНОСТЬ (англ. identity; нем. Identitaet) – центральное понятие эпигенетической концепции Э. Эриксона, ныне широко используемое в психологии в разных значениях, в том числе вне связи с данной концепцией. В русскоязычной психологической литературе трактовка этого понятия часто вызывает затруднения. «Толковый словарь русского языка» определяет идентичность как «полное совпадение или точное соответствие чему-либо, тождественность»; иными словами, когда речь идет об идентичности предметов или явлений, то это, проще говоря, означает, что они одинаковы. В психологии считается аксиомой положение о том, что не существует двух абсолютно одинаковых людей; даже монозиготные близнецы (кстати, по-английски их называют identical twins – идентичные) при всей их схожести отличаются определенными индивидуальными чертами. Что же в таком случае подразумевается под идентичностью человека?

Эрик Эриксон, формулируя свою концепцию, постоянно указывал, что опирается на ключевые идеи З. Фрейда. Однако в трудах Фрейда понятие идентичности не употребляется ни разу! В его обширном наследии это слово встречается один единственный раз, причем не в научных работах, а в обращении к членам еврейского общества Бнай Брит, с которым Фрейд выступил в 1926 г. Фрейд употребил этот термин в его традиционном смысле – как этническую идентичность, поддерживаемую еврейской диаспорой. Несмотря на свои атеистические взгляды, Фрейд заявил о своей приверженности иудаизму и о разделении им «ясного сознания внутренней идентичности (der inneren Identitaet), ощущения схожести психической организации». Эриксон часто цитировал это высказывание Фрейда, старался найти в его работах несформулированное понятие идентичности. Эриксон писал: «Я употребляю термин „Я-идентичность“… будучи уверен, что Фрейд упомянул о внутренней идентичности как о смысле своей жизни».

Представления об идентичности были сформулированы Эриксоном в его работах «Детство и общество», «Молодой Лютер. Психоаналитическое историческое исследование», «Идентичность: юность и кризис», «Жизненная история и исторический момент». Однако нигде – вероятно, ввиду сложности самого этого понятия – ему не дано точного определения. Соответственно, и во всех словарях и справочниках определения отличаются расплывчатостью и неопределенностью. Например, в «Словаре-справочнике по психоанализу» В. М. Лейбина дается такая дефиниция: «…чувство тождественности человека самому себе [??? – С. С.], ощущение целостности, принимаемый им образ себя во всех своих свойствах, качествах и отношениях к окружающему миру». Без разъяснения это не так просто понять! Более определенно звучат слова Ч. Райнкрофта («Критический словарь психоанализа»): «Чувство идентичности, вероятно, является синонимом самосознания, и его можно рассматривать как субъективный эквивалент Эго…» Иными словами, рассуждения об идентичности вполне можно было бы вести в терминах самосознания и самоопределения, традиционных для отечественной психологии. Однако ввиду того что заимствованный термин уже укоренился в русскоязычной психологической литературе, следует все же обратиться за разъяснениями к его автору. Сам Эриксон в книге «Детство и общество» писал: «Я могу попытаться более явно представить суть идентичности, только рассмотрев ее в разных точек зрения. С одной стороны, ее можно отнести к сознательному ощущению личной идентичности; с другой – это бессознательное стремление к целостности личного характера. С третьей – это критерий для процесса синтеза эго. И наконец, внутренняя солидарность с групповыми идеалами и групповой идентичностью».

Таким образом, Эриксон, в попытке определить идентичность описывает ее в нескольких аспектах, а именно:

Индивидуальность — осознанное ощущение собственной уникальности и собственного отдельного существования.

Тождественность и целостность – ощущение внутренней тождественности, непрерывности между тем, чем человек был в прошлом и чем обещает стать в будущем; ощущение того, что жизнь имеет согласованность и смысл.

Единство и синтез — ощущение внутренней гармонии и единства, синтез образов себя и детских идентификаций в осмысленное целое, которое рождает ощущение гармонии.

Социальная солидарность – ощущение внутренней солидарности с идеалами общества и подгруппы в нем, ощущение того, что собственная идентичность имеет смысл для уважаемых данным человеком людей (референтной группе) и что она соответствует из ожиданиям.

Таким образом, Эриксон выделяет два взаимозависимых понятия – групповая идентичность и эго-идентичность. Групповая идентичность формируется благодаря тому, что с первого дня жизни воспитание ребенка ориентировано на включение его в данную социальную группу, на выработку присущего данной группе мироощущения. Эго-идентичность формируется параллельно с групповой идентичностью и создает у субъекта чувство устойчивости и непрерывности своего Я, несмотря на те изменения, которые происходят с человеком в процессе его роста и развития.

Формирование эго-идентичности или, иначе говоря, целостности личности продолжается на протяжении всей жизни человека и проходит ряд стадий. Для каждой стадии жизненного цикла характерна специфическая задача, которая выдвигается обществом. Общество определяет также содержание развития на разных этапах жизненного цикла. По Эриксону, решение задачи зависит как от уже достигнутого уровня развития индивида, так и от общей духовной атмосферы общества, в котором он живет.

Переход от одной формы эго-идентичности к другой вызывает кризисы идентичности. Кризисы, по Эриксону, – это не болезни личности, не проявление невротического расстройства, а поворотные пункты, «моменты выбора между прогрессом и регрессом, интеграцией и задержкой».

Подобно многим исследователям возрастного развития, Эриксон особое внимание уделял подростковому возрасту, характеризующемуся наиболее глубоким кризисом. Детство подходит к концу. Завершение этого большого этапа жизненного пути характеризуется формированием первой цельной формы эго-идентичности. Три линии развития приводят к этому кризису: это бурный физический рост и половое созревание («физиологическая революция»); озабоченность тем, «как я выгляжу в глазах других», «что я собой представляю»; необходимость найти свое профессиональное призвание, отвечающее приобретенным умениям, индивидуальным способностям и запросам общества.

Основной кризис идентичности приходится на юношеский возраст. Итогом этого этапа развития является либо обретение «взрослой идентичности», либо задержка в развитии, так называемая диффузная идентичность.

Интервал между юностью и взрослым состоянием, когда молодой человек стремится путем проб и ошибок найти свое место в обществе, Эриксон назвал психическим мораторием. Острота этого кризиса зависит от разрешенности более ранних кризисов (доверия, независимости, активности и др.), так и от всей духовной атмосферы общества. Непреодоленный кризис ведет к состоянию острой диффузной идентичности, составляет основу специальной патологии юношеского возраста. Синдром патологии идентичности по Эриксону: регрессия к инфантильному уровню и желание как можно дольше отсрочить обретение взрослого статуса; смутное, но устойчивое состояние тревоги; чувство изоляции и опустошенности; постоянное пребывание в состоянии чего-то такого, что может изменить жизнь; страх перед личным общением и неспособность эмоционально воздействовать на лиц другого пола; враждебность и презрение ко всем признанным общественным ролям, вплоть до мужских и женских (не о том ли свидетельствует распространившаяся извращенная мода на стиль «унисекс»?); презрение ко всему отечественному и иррациональное предпочтение всего иностранного (по принципу «хорошо там, где нас нет»). В крайних случаях имеет место поиск негативной идентичности, стремление «стать ничем» как единственный способ самоутверждения.

Беглого взгляда на это описание достаточно, чтобы понять, отчего концепция идентичности привлекает в наши дни все большее внимание. Без преувеличения можно утверждать, что в современном обществе кризис идентичности является одной из острейших жизненных проблем. В условиях кризиса традиционных ценностей и размывания авторитетов самоопределение подрастающего поколения драматически осложняется. Общество не в состоянии предложить растущему человеку ценности, ориентируясь на которые он смог бы обрести внутреннюю целостность и гармонию. Те цели и ценности, которые навязчиво пропагандируются, только усугубляют ситуацию в силу своей иллюзорности, практической недостижимости. Авторитет старших не может сыграть тут позитивной роли, поскольку взрослые сами переживают нечто вроде кризиса идентичности, теряясь в непредсказуемых изменениях социума. Взрослый человек должен быть уверен, что выбранные им роли будут жизнеспособны в будущем, несмотря на неизбежные перемены как в самом человеке, так и в окружающем мире. Сегодня нелегко найти человека, преисполненного такой уверенности. Обретение идентичности становится в наши дни важнейшей жизненной задачей каждого человека и, безусловно, стержнем профессиональной деятельности психолога. Раньше вопрос «Кто я?» автоматически вызывал перечисление традиционных социальных ролей. Сегодня, как никогда, поиски ответа требуют особого мужества и здравомыслия.

Эврика!

[15]

Тот, кто совершает открытие, видит то, что видят все, и думает то, что никому не приходит в голову.

Альберт Сент-Дьерди

ИНСАЙТ (англ. insight) – внезапное понимание существующих отношений и структуры целостной ситуации, посредством которого достигается осмысленное решение проблемы. В большинстве справочных источников указывается, что данное понятие было введено в гештальтпсихологии в первой четверти ХХ в. Это, безусловно, справедливо, если только иметь в виду, что явления, описываемые этим термином, отмечались еще в античных источника. В конце концов, знаменитое архимедово «Эврика!» – ни что иное как констатация инсайта.

Приоритет в описании этого явления (без употребления самого термина) по праву следовало бы отдать французскому математику и теоретику научного творчества Анри Пуанкаре (его очерки о науке и научных открытиях поражают психологической глубиной, редкой даже для «титульных» психологических трудов). Еще в конце XIX в. Пуанкаре сделал перед Парижским психологическим обществом доклад «Математическое творчество», в котором проанализировал специфику математических способностей и описал на собственном примере особенности возникновения научных открытий.

По признанию Пуанкаре, многие оригинальные идеи, впоследствии выдвинувшие его в ряды выдающихся математиков, пришли к нему вовсе не в ходе целенаправленной умственной деятельности за письменным столом, а в совершенно неожиданных обстоятельствах: одна – на подножке автобуса, другая – во время прогулки по берегу моря, третья – на бульваре. Однако появлению каждой новаторской идеи предшествовал долгий этап подготовительной работы – как сознательной, так и бессознательной. Пуанкаре рассказывал: «То, что вас удивит прежде всего, это видимость внутреннего озарения, являющаяся результатом длительной неосознанной работы; роль этой бессознательной работы в математическом изобретении кажется мне несомненной. Часто, когда работают над трудным вопросом, с первого раза не удается ничего хорошего, затем наступает более или менее длительный период отдыха, и потом снова принимаются за дело. В течение первого получаса дело вновь не двигается, а затем вдруг нужная идея приходит в голову».

Пуанкаре делает предположение, что отдых – лишь видимый, на самом деле этот «отдых» заполнен бессознательной работой. Последняя же, по мнению ученого, приносит плоды, лишь когда ей предшествует период сознательной работы. Вдохновение – не дар небес, а результат труда, и порой огромного, но не всегда видимого и даже осознаваемого.

Зачем нужен второй период сознательной работы после озарения? «Нужно использовать результаты этого озарения, вывести из них непосредственные следствия, – объясняет Пуанкаре, – привести в порядок доказательство. Но особенно необходимо их проверить. Я уже говорил о чувстве абсолютной уверенности, которое сопровождает озарение; в рассказанных случаях оно не было ошибочным, но следует опасаться уверенности, что это правило без исключения; часто это чувство нас обманывает, не становясь при этом менее ярким, и заметить это можно лишь при попытке строго сознательно провести доказательство». С современных позиций к этому можно было бы добавить, что ученый чувствует правильные и неправильные комбинации идей, тогда как искусственный интеллект способен лишь перебирать те и другие. Самый совершенный компьютер – это лишь аналог логической части нашего сознания, а логика бесчувственна. Чувства ученого таятся в его подсознании и подсказывают правильное решение.

«Может вызвать удивление обращение к чувствам, когда речь идет о математических доказательствах, которые, казалось бы, связаны только с умом. Но это означало бы, что мы забываем о чувстве математической красоты, чувстве гармонии чисел и форм, геометрической выразительности. Это настоящее эстетическое чувство, знакомое всем настоящим математикам. Воистину, здесь налицо чувства!» Получается, что полезные комбинации – те, которые больше всего воздействуют на это врожденное чувство математической красоты. Можно ли развить это чувство? По сей день психология не может дать ответа на этот вопрос.

Так или иначе, эстетическое чувство играет роль своеобразного фильтра, отсеивающего неправильные комбинации идей. Если такого фильтра нет, то математические задачи не могут решаться, и человек не способен стать математиком-творцом.

В известном смысле математическое творчество сходно с поэтическим. Стихотворение не приходит в голову поэта целиком, чаще всего – это лишь строчка, возникшая словно (?) из подсознания. Потом один за другим следуют периоды сознательной и бессознательной работы, пока поэтический фильтр не отсеет неправильные (некрасивые) комбинации слов и на бумагу не лягут нетленные строки. Впрочем, у математиков на сей счет особое мнение. Показательны слова известного математика Давида Гильберта об одном из своих учеников: «Он стал поэтом – для математики у него не хватило воображения».

Что же касается собственно инсайта, то в психологический лексикон его действительно ввел один из представителей гештальтпсихологии – Вольфганг Кёлер. В его классической работе «Исследование интеллекта человекоподоных обезьян» (1927) понятие инсайта было противопоставлено бихевиористскому представлению постепенном и «слепом» научении, осуществляющемся методом проб и ошибок. Впоследствии представителями той же школы М. Вертгеймером и К. Дункером данное понятие было применено также к описанию мышления человека и истолковано как особый акт, противопоставляемый другим интеллектуальным операциям. Следует также отметить, что Кёлер и вслед за ним его коллеги оперировали немецким термином Einsicht, которому в английском имеется созвучный аналог, и утвердившийся в международном психологическом лексиконе. В весьма приблизительном (за неимением точного) переводе это слово в обоих языках означает постижение, проникновение в суть ситуации.

В опытах Кёлера инсайт был описан как внезапное постижение взаимосвязей между кажущимися не связанными между собою элементами перцептивного поля, построение из них некоей «хорошей формы». Типичным примером является эксперимент по усмотрению шимпанзе целостной ситуации, способствующей продуктивному решению. Животное помещалось в клетку, за пределами которой на недоступном расстоянии располагался соблазнительный банан. Дотянуться до него лапой было невозможно. Но это становилось возможно проделать с использованием орудия – палки. Задача решалась легко, если палка помещалась за пределами клетки неподалеку от банана в досягаемости для обезьяны. Помещение такой же палки внутрь клетки усложняло задачу – палка долго не рассматривалась как элемент, принадлежащий целостной ситуации. Но в итоге посредством инсайта и эта задача находила решение. Животным удавалось решать и еще более сложную задачу, в которой орудие требовалось создать – дотянувшись до одной палки, с ее помощью достать другую, а потом скомбинировать их в одно длинное орудие. Для достижения результата животным необходимо было усмотреть новый вид взаимосвязи двух коротких палок. Согласно отчетам Кёлера, и эта задача оказывалась для шимпанзе выполнима.

Разумеется, проблемы, стоящие перед человеком, неизмеримо сложнее, и для их успешного решения требуется усмотрение гораздо более тонких взаимосвязей. Однако, по мнению гештальтистов, в целом механизм усмотрения тот же самый – выбор «красивой» (вспомним чувственный опыт Пуанкаре) структуры, отвечающей требованиям задачи. Такой выбор осуществляется безотчетно, осознается внезапно и производит впечатление беспричинного и случайного просветления, озарения.

Понятно, что этот принцип может быть распространен не только на сугубо когнитивную сферу. В психотерапии он был активно подхвачен. По мнению представителей самых разных психотерапевтических школ, в результате инсайта происходит постижение неосознанных мотивов и причин патологического поведения, что признается важным шагом к выздоровлению. Понятно, что термин нашел широкое применение и в такой сфере, как психоанализ (ныне он фигурирует в большинстве психоаналитических словарей в сугубо специфическом значении). Здесь состояние инсайта соотносится со своего рода прозрением, основанном на постижении смысла бессознательных процессов и сил, действующих в глубинах психики. Подобное состояние достигается в процессе аналитической терапии и позволяет пациенту радикально пересмотреть превалирующий в его жизни образ мышления и действия.

В середине ХХ в. в психоаналитической литературе развернулась дискуссия по вопросам инсайта, послужившая толчком к выявлению механизмов его возникновения и той роли, которую он играет в процессе аналитической терапии. Это нашло свое отражение, в частности, в статьях Дж. Рихвельда «Анализ концепции инсайта», У. Сильверберга «Отыгрывание и инсайт: проблема психоаналитической техники», Э. Криса «О проблемах достижения инсайта в психоанализе». О роли инсайта высказывались разные мнения. Одни психоаналитики (Ф. Александер, Т. Френч) полагали, что инсайт является не лечебным фактором, а признаком лечения. Другие (Э. Крис) не разделяют подобную точку зрения и считают, что инсайт не может проявляться без других динамических изменений, но без него терапия носит ограниченный характер и не имеет отношения к психоанализу.

Психотерапевты иных ориентаций также используют понятие инсайта в своих теоретических построениях. В рационально-эмоциональной и когнитивной терапии инсайт рассматривается как процесс установления зависимости между жизненными событиями и психологическими реакциями. Он связан с обнаружением значения, которое пациент придает внешнему окружению и внутренним ощущениям. Даже по мнению сторонников личностно-ориентированной психотерапии расширение сферы сознания происходит, в частности, вследствие инсайта, нового понимания прежде не осознаваемых связей между настоящим и прошлым в особенностях представлений, переживаний и поведения.

Как видим, только из трактовок одного этого понятия можно построить обширный очерк психологической науки, охватывающий практически все ее важнейшие направления и школы. Как это часто бывает в истории науки, термин оказался подхвачен столь разными теоретиками и практиками, что сегодня трудно отыскать двух психологов, которые понимали бы его одинаково. Или хотя бы просто понимали. Хотя постараться стоит. Получится, наверное, не сразу, понадобится какой-то этап «инкубации». А там глядишь и наступит… правильно, инсайт!

Реальность как проективный тест

[16]

Скажи себе вслух, что особенно раздражает тебя в других, к чему ты особенно приметлив и чувствителен, и ты познаешь, кто ты сам.

Игорь Губерман

ПРОЕКЦИЯ (от лат. projectio – выбрасывание вперед) – психологический механизм, состоящий в бессознательном приписывании человеком собственных мыслей, переживаний, черт и стремлений (по большей части – неосознаваемых) другим людям. Такое определение, однако, является слишком общим и в то же время недостаточно исчерпывающим, особенно в связи с тем, что в психологии феномен проекции рассматривается применительно к разнообразным ситуациям. Первоначально предложенный З. Фрейдом, термин «проекция» претерпел множество толкований и сегодня употребляется по-разному в разных контекстах. Даже в работах самого Фрейда, не говоря уже о его многочисленных последователях и интерпретаторах, этот термин подразумевает довольно широкий круг толкований, что дало основание такому крупному специалисту по данной проблеме, как Р. Сирс, заявить: «Проекция, видимо, является самым неадекватно определенным термином во всей психоаналитической теории».

Чарльз Райнкрофт, автор «Критического словаря психоанализа», указывает, что феномен проекции впервые был описан Фрейдом в 1911 г. в связи с анализом одного случая бреда преследования. Более дотошные исследователи находят еще более ранние упоминания о проекции в работах Фрейда. Леопольд Беллак, создатель теста детской апперцепции, отмечает, что термин «проекция» впервые упоминается в работе Фрейда «Невроз страха», опубликованной еще в 1894 г. В этой статье, в частности, говорится: «Психика развивает невроз страха, когда чувствует себя неполноценной по отношению к задаче управления [сексуальным] возбуждением, возникающим эндогенно. То есть она действует так, как если бы проецировала это возбуждение во внешний мир».

В 1896 г. в статье «О защитных нейропсихозах» Фрейд более точно сформулировал, что проекция является процессом приписывания собственных влечений, чувств и установок другим людям или внешнему миру, в качестве защитного механизма позволяющим не осознавать такие «нежелательные» явления в самом себе. Дальнейшее уточнение понятия в этой работе было сделано при описании случая Шребера в связи с паранойей. В трактовке Фрейда, описанный им параноик обладал несомненными гомосексуальными тенденциями, которые под давлением Супер-Эго преобразовывались из «Я его люблю» в «Я его ненавижу»; эту ненависть субъект приписывает (проецирует) бывшему объекту своего тайного влечения, который таким образом становится угрожающим преследователем. А поскольку с внешней опасностью справляться несколько легче, чем с внутренней, это даже приносит своеобразное облегчение.

Несколько лет спустя при исследовании природы и механизмов образования сновидений Фрейд высказал такие соображения, в соответствии с которыми сновидение и галлюцинация могли быть рассмотрены в качестве проекции нереализованных желаний человека на внешний мир.

В работе «Психопатология обыденной жизни» основатель психоанализа с помощью феномена проекции попытался раскрыть психологические корни суеверия. При обсуждении данного вопроса он исходил из того, что суеверный человек «проецирует наружу мотивировку» своих собственных случайных действий, вместо того чтобы находить ее внутри себя. На этом основании Фрейд пришел к выводу, что значительная доля мифологического миросозерцания, простирающегося и на новейшие религии, «представляет собой не что иное, как проецированную во внешний мир психологию».

Аналогичный взгляд на проекцию имел место и в его работе «Тотем и табу», в которой он утверждал, что анимизм был естественным мироощущением для примитивного человека, проецирующего во внешний мир структурные условия своей души. Нелишне отметить, что в данной работе Фрейд провел параллель между проекцией чувств человека, находящей отражение в религии, и сходным процессом, наблюдаемым у параноика. Основатель психоанализа отмечал, что «воспринимаемые» примитивным человеком духи и демоны представляют собой не что иное, как «проекцию его чувств»: «объекты привязанностей своих аффектов он превращает в лиц, населяет ими мир и снова находит вне себя свои внутренние душевные процессы, совершенно так же, как остроумный параноик Шребер, который находил отражение своих привязанностей и освобождение своего либидо в судьбах…»

В «Лекциях по введению в психоанализ» Фрейд дал краткое описание истории болезни женщины, проективная деятельность которой привела к возникновению бреда ревности. В его интерпретации бессознательная влюбленность 53-летней добродетельной супруги и матери в молодого человека, ее зятя, оказалась для нее столь тяжким грузом, что это обернулось бредовой ревностью. С помощью механизма смещения фантазия о неверности мужа стала охлаждающим компрессом на ее переживания. Преимущества бреда ревности доставили ей облегчение, которое было достигнуто в форме «проекции своего собственного состояния на мужа». Тем самым Фрейд как бы эмпирически подтверждал ранее высказанное им в работе «Тотем и табу» предположение, что склонность к проецированию душевных процессов вовне усиливается там, где «проекция дает преимущества душевного облегчения». Такое преимущество, как полагал он, с полной определенностью можно ожидать в случае, когда душевные движения вступают в конфликт: болезненный процесс «пользуется механизмом проекции, чтобы освободиться от подобных конфликтов, разыгрывающихся в душевной жизни».

Те или иные аспекты фрейдовского понимания проекции получили свою дальнейшую разработку в исследованиях ряда аналитиков. Так, М. Кляйн через призму проекции и интроекции рассматривала двойственное отношение ребенка к своему «первичному объекту». Она полагала, что младенец «проецирует свои любовные импульсы и приписывает их удовлетворяющей („хорошей“) груди, точно так же как он приписывает фрустрирующей („плохой“) груди проецируемые на нее деструктивные импульсы». В этом отношении картина внешнего и переведенного во внутренний план объекта в психике ребенка расценивалась ею как искаженная фантазиями, непосредственно связанными с проецированием его импульсов на объект.

Если М. Кляйн придерживалась точки зрения, согласно которой проекция и интроекция являются процессами, способствующими различению внешнего и внутреннего и, следовательно, развитию Я, то полемизировавшая с ней А. Фрейд относила проекцию и интроекцию к тому периоду, когда Я уже дифференцировалось от внешнего мира. Исследуя различные механизмы защиты Я, она рассматривала проекцию в качестве одного из важных защитных способов, используемых человеком при попытках разрешения его внутрипсихических конфликтов.

Для К. Хорни проекция была частным случаем экстернализации, то есть тенденции так воспринимать внутренние процессы, как если бы они находились вне человека. Проекция соотносилась ею с объективированием имеющихся у человека трудностей. С ее точки зрения, экстернализация различных черт человека может осуществляться «посредством прямой проекции, то есть в форме восприятия их как принадлежащих другим людям или посредством перекладывания ответственности за них на других людей». Хорни считала, что в ряде случаев проекция позволяет человеку отреагировать свои агрессивные наклонности, не осознавая их и потому не сталкиваясь лицом к лицу со своими конфликтами. В ее понимании в качестве побочной функции «проекция может служить потребности в самооправдании»: не сам человек испытывает желание красть, обманывать, унижать, но другие хотят сделать это по отношению к нему.

Даже не разделяя полностью психоаналитической теории личности, трудно не согласиться с тем, что многие случаи негативного отношения к окружающим (к конкретным лицам или целым группам) бывают продиктованы мотивами самозащиты по принципу проекции.

Кто жалобнее и чаще хитрецов и хапуг сетует на всеобщую неискренность, криводушие и алчность? Кто громче упрямцев жалуется на тупую неподатливость окружающих? Да разве я упрям? Это упрямы несогласные со мной. Все до единого. Просто я прав, а они упрямы, как ослы. Уж и не знаю, из каких соображений.

Я эгоист? А кто не эгоист? Оглянитесь вокруг себя. Каждый выживает как умеет, дрожа за себя, как за какую-то немыслимую ценность. Я по сравнению со всеми – голубиная душа, жертвенный альтруист.

А кому верят лжецы? А властолюбцы, карьеристы и стяжатели – как они любят кричать о том, как все вокруг рвутся к деньгам и карьере!

В чересчур ярких и нескромных проявлениях своей личности громко и азартно обвиняют современников те, кто с наслаждением так же проявил бы собственное лицо, но не имеет его или не решается, подсознательно верно представляя его качество.

«Все вокруг терпеть меня не могут, ищут только случая напакостить, я лишь вынужденно защищаюсь», – вполне искренне и убежденно говорят люди с нетерпимым характером, скандалисты, склочники и неудачники агрессивной масти.

А можно вообще все черты, присущие своему характеру, но опасные для самоуважения, оптом возложить на окружающих – иной, например, расы или нации, а тогда любые поступки станут трактоваться как вынужденные меры предосторожности и самообороны. Так, американские психологи вполне всерьез утверждают, что стабильно хорошее моральное самочувствие и высокое самоуважение почти любого американца объясняется привычным переложением:

хитрости, корыстолюбия, пронырливости и групповой солидарности в ущерб справедливости – на евреев;

лени, беспечности, суеверия, невежества, нечистоплотности и распущенности – на негров;

отчего американец постоянно находится в прекрасном самочувствии далеко не худшего из людей.

Искренние, честные, открытые, сострадательные и доброжелательные люди именно такими видят окружающих, оценивают их по собственным стандартам (Пушкин: «Отелло не ревнив, скорее он доверчив»), а потому вечно проигрывают тем, кто ломится в хозяева жизни, заведомо относясь к людям как к собственным отражениям. Яго не верит никому, играя в жизнь, как в карты с человеком, безусловно способным передернуть, и отсюда его жизненный успех.

В середине 50-х годов был поставлен несложный психологический эксперимент. Испытуемыми выступили две группы американцев – типичные янки англо-саксонских кровей и американцы мексиканского происхождения. Всем им на экране в течение долей секунды предъявлялась картинка, созданная за счет наложения двух слайдов. На одном была изображена сцена бейсбольного матча, на другом – корриды. Результат оказался весьма показательным. Все испытуемые сетовали на нечеткость изображения и кратковременность экспозиции. Но кое-что они все же разглядели. Янки – бейсбол, чиканос – корриду. Из смутной картинки каждый выхватил то, что было ему более знакомо и близко.

Малопонятные изображения издавна выступают материалом психологических экспериментов и испытаний. В середине 30-х годов прошлого века ряд таких методик был объединен в группу так называемых проективных. Их название говорит само за себя: испытуемый, не располагая достаточной информацией, вынужден проецировать на тестовый материал свои собственные переживания, установки и мнения. Оказалось, что многие методы, первоначально созданные для исследования воображения и избирательности восприятия, могут приоткрыть завесу над загадочным миром душевных тайн, в которых человек не рискует признаться никому, порой – даже себе. Сегодня подобные тесты – вроде набора чернильных пятен причудливой конфигурации, созданного швейцарским психиатром Германом Роршахом, – широко используются для исследования и диагностики личности.

Специалисты изобретают все новые и новые тесты. Это и наборы незавершенных предложений, к которым нужно придумать собственные окончания, и серии сюжетных картинок, из которых требуется составить рассказ, и многое другое. Такое безграничное разнообразие тестового материала порождает неожиданную мысль: а не является ли проекция центральным психологическим механизмом мироощущения человека?

Окружающая нас действительность бесконечно разнообразна. Люди, которые встречаются нам на жизненном пути, обладают индивидуальными, только им присущими особенностями. Однако каждый из нас видит мир и людей сквозь призму собственных убеждений, настроений и пристрастий. Обыватель, привыкший видеть в политическом лидере мудрого вождя, впадает в оцепенение, столкнувшись с очевидной некомпетентностью государственных мужей. Юноша, перевозбужденный гормональным взрывом, видит в знакомой девушке лишь сексуальный объект и теряется, когда сталкивается с ее стремлением наладить подлинно человеческие, личностные отношения. С подобными примерами мы встречаемся на каждом шагу. И свидетельствуют они лишь о том, что мир гораздо богаче и разнообразней, чем те рамки, в которые его пытается уложить наше субъективное восприятие.

Дилемма гадкого утенка

[17]

…И последние станут первыми.

Евангелие от Марка

КОМПЛЕКС НЕПОЛНОЦЕННОСТИ – обостренное, преувеличенное переживание собственной слабости и несовершенства. Одно из ключевых понятий индивидуальной психологии Альфреда Адлера, которому и принадлежит данный термин. Понятие широко используется в обыденной речи в не вполне адекватном значении. При этом, как правило, имеется в виду, что человек невысоко себя ценит и страдает от неуверенности в себе. Данное явление, которое в самом деле встречается довольно часто, правильнее было бы определить в терминах заниженной самооценки. Однако, в представлении Адлера, содержание комплекса неполноценности не тождественно заниженной самооценке или, по крайней мере, не исчерпывается ею.

Свою концепцию неполноценности Адлер сформулировал, первоначально опираясь на результаты исследования детей, страдавших различными физическими дефектами. Он считал, что телесный недостаток порождает естественное ощущение собственного несовершенства, неполноценности; параллельно у ребенка возникает стремление преодолеть, компенсировать дефект, и именно стремление к компенсации есть движущая сила развития. Это представление было творчески переосмыслено и развито Л. С. Выготским (хотя ссылки на Адлера у Выготского немногочисленны, его влияние прослеживается достаточно явно), заложившим основы отечественной дефектологии, – одним из центральных в дефектологической концепции Выготского выступает принцип компенсации дефекта.

Впоследствии Адлер распространил свои представления на всех детей, в том числе и не отягощенных физическими дефектами. Он полагал, что ребенок, который еще мал, слаб и неумел в сравнении со взрослыми, тем самым уже обречен на ощущение своей неполноценности. Человек, в отличие от животных, рождается слабым, беззащитным и беспомощным, то есть с момента рождения постоянно испытывает недостаточность своих сил и ограниченность возможностей.

Чрезвычайно важно, однако, что для Адлера представление о неполноценности не тождественно патологии. Он писал: «Чувства неполноценности сами по себе не являются чем-то болезненным или ненормальным. Они – причина всех улучшений в положении человечества».

В индивидуальной психологии чувство неполноценности рассматривается как общее условие существования человека. Оно с рождения присуще всем людям без исключения. Не являясь психическим расстройством, оно, напротив, способствует здоровому развитию человека, достижения им успехов в жизни.

Испытывая неудовлетворенность своей слабостью, человек активизирует свою деятельность – он стремится компенсировать имеющиеся у него от рождения недостатки, преодолеть свою неполноценность, самоутвердиться в жизни. Тяготясь своим несовершенством, он делает все для того чтобы стать более совершенным. В этом плане чувство неполноценности является стимулом для развертывания его жизнедеятельности, становится движущей силой общественно-полезной деятельности человека.

Из истории известны примеры, когда стремление преодолеть свою неполноценность приводило к выдающимся результатам. Так, Демосфен, с рождения страдавший дефектами речи, благодаря своему стремлению справиться с недугом стал величайшим оратором. Или, к примеру, легендарный полководец Суворов – в детстве он был крайне слабым и болезненным, однако ценой самоотверженных упражнений сумел добиться исключительной физической стойкости и выносливости.

Вместе с тем, вполне очевидно, что болезненное переживание собственной неполноценности может породить у человека неуверенность в своих силах, что отнюдь не способствует его социальной адаптации, создает многочисленные проблемы. Причем в любом возрасте. По этому поводу Адлер метко заметил: «В своих мечтах дети выражают свои амбиции. Большая часть их фантазий начинается со слов „когда я вырасту“… Есть немало взрослых, которые тоже живут так, будто они еще не выросли».

Обострение переживаний неполноценности может привести к патологическому проявлению этого чувства. То есть, по Адлеру, определяющим является не сама неполноценность, а сила и характер ее восприятия человеком. Если переживания неполноценности начинают доминировать в душевной жизни человека, окрашивая ее в негативные эмоциональные тона, человек утрачивает способность к позитивному развитию своих творческих сил и дарований. Не чувствуя в себе сил для подлинной компенсации недостаточности, он избирает извращенные компенсаторные пути. В этом и состоит патологический характер комплекса неполноценности.

В обыденном представлении человек, страдающий комплексом неполноценности, предстает робким, застенчивым созданием, склонным к унынию и самобичеванию. По наблюдениям Адлера, проявления этого расстройства – совсем иные. Оборотной стороной комплекса неполноценности часто выступает так называемый комплекс превосходства – человек всеми способами стремится возвыситься над другими людьми, чтобы тем самым компенсировать свою ущербность; верх в нем берут надменность, высокомерие и самодовольство. Средствами достижения превосходства обычно выступают всевозможные социальные символы – материальные и статусные. Для компенсации своего комплекса человек может стремиться к обогащению, всячески подчеркивая значение денег как мерила жизненного успеха, либо к обретению всевозможных званий и высоких должностей, позволяющих ему вопреки скромным способностям утвердить свое превосходство над другими. Так что безудержный карьеризм, погоня за инструментами и символами власти (одним из которых, совершенно очевидно, в человеческом обществе выступают деньги) во многих случаях являются не столько проявлением силы, сколько симптомом слабости. Характерно, что всевозможные руководства по обогащению и достижению жизненного успеха, инструкции по манипулированию людьми – любимое чтиво неудачников. Так что и надменный нувориш, считающий нищими всех, кто не так богат, как он, и начальник-самодур, и титулованный нарцисс, чья визитная карточка убористо испещрена его громкими званиями, и домашний тиран, изводящий близких своими придирками, – все они чаще всего жертвы пресловутого комплекса.

Другим проявлением комплекса неполноценности может быть стремление к собственной исключительности за счет противопоставления себя другим, ухода из полноценной социальной жизни – «в себя» либо в замкнутую касту таких же закомплексованных особ. Для психолога очевидно, что большинство приверженцев всевозможных экзотических учений и бредовых теорий – слабые, беспомощные люди, не умеющие самоутвердиться принятыми в социуме способами. Противопоставление себя «непосвященным» помогает им проникнуться иллюзорным ощущением своего превосходства и тем самым преодолеть гнетущее чувство своей никчемности.

Комплекс неполноценности может выражаться и в преувеличении, акцентировании своей немощи, вплоть до «бегства в болезнь». Отчаявшись добиться признания со стороны окружающих, не имея возможности подкрепить свою самооценку реальными успехами и достижениями, человек порой начинает, сколь это ни парадоксально, упиваться своими неудачами, поражениями и даже болезнями. Более того, он может безотчетно провоцировать возникновение разных болезненных симптомов, чтобы хоть таким способом привлечь к себе внимание и вызвать сострадание близких.

По мнению Адлера, на основе комплекса неполноценности развивается невроз. Сталкиваясь с трудноразрешимыми проблемами, невротик и не пытается их решить, уклоняется от конструктивной деятельности. Он находит или создает свое собственное поле деятельности в воображаемом мире. Благодаря разнообразным уловкам невротик добивается «успехов» в этом воображаемом мире, что позволяет ему почувствовать себя выдающейся личностью. Он отдается во власть мании величия, принуждает окружающих считаться со своими прихотями, сосредоточившись лишь на своих – по большей части извращенных – представлениях и игнорируя чужие.

Адлер полагал, что истоки комплекса неполноценности надо искать в детстве. По его мнению, провоцируют возникновение комплекса, во-первых, разумеется, природное органическое несовершенство и ослабленность (дети со всевозможными нарушениями тут, в самом деле, оказываются наиболее уязвимы), во-вторых – дефекты воспитания, причем двоякого рода. К обострению переживаний неполноценности может привести как гипоопека, недостаток внимания и воспитательного влияния со стороны родителей, так и гиперопека – избыточное внимание и забота. А поскольку редкой семье удается достичь золотой середины между двумя этими крайностями, то и возникновение комплекса неполноценности у формирующейся личности – весьма вероятная перспектива.

На этих представлениях основывается индивидуальная психотерапия, а также педагогические рекомендации Адлера и особенно его последователя Р. Дрейкурса, попытавшегося сочетать идеи индивидуальной психологии с приемами психологии поведенческой.

Цель психотерапии по Адлеру – избавление человека от деструктивных последствий преувеличенного чувства неполноценности. Благодаря лечению, направленному на исправление ошибок воспитания, осуществляется пробуждение у человека чувства общности с другими людьми («общественного интереса»). Отказ от извращенных путей компенсации неполноценности, появление стремления к самоутверждению за счет заслуженного поощрения окружающими реальных достоинств и достижений человека означает движение в направлении душевного здоровья.

В наши дни, когда навязчиво насаждается неразумно позаимствованный извне культ индивидуализма, у многих встречает настороженное отношение само понятие «общественного интереса», введенное Адлером. А совсем нелишне было бы прислушаться к его словам, по сей день не утратившим актуальности: «Человек, который не интересуется своими собратьями, испытывает самые большие трудности в жизни и причиняет самый большой вред окружающим. Именно в среде подобных людей и появляются неудачники».

Каждому – по заслугам?

[18]

Ассоциативная связь между добродетелью и благополучием, пороком и наказанием настолько прочна в нашем сознании, что когда на ум приходит одна составляющая такой пары, вслед за ней невольно возникает и другая. Поэтому удачу мы безотчетно расцениваем как вознаграждение достоинств, а разнообразные жизненные беды – как наказание за грехи.

Франц Хайдер

ВЕРА В СПРАВЕДЛИВЫЙ МИР — социально-психологический феномен, состоящий в глубоком безотчетном убеждении, что мир устроен гармонично, и каждый человек получает в жизни то, чего заслуживает своими личностными качествами и своим поведением. В мировой социальной психологии данное понятие получило статус научного термина и в качестве такового рассматривается во многих энциклопедиях и словарях. Как и большинство социально-психологических явлений, данный феномен в той или иной мере присущ практически каждому, однако человек неискушенный не отдает себе в нем отчета, вследствие чего возникают искажения в самосознании и межличностном восприятии.

Представьте себе такую весьма типичную для наших будней картинку. Проходя по переулку, вы замечаете неряшливого, неопрятного человека неопределенного возраста, который роется в мусорном баке. Какие чувства вы испытаете к нему? Вряд ли это будет симпатия. Своим видом, своим поведением этот человек демонстрирует крайнюю степень падения, жизненного краха и… своей полной никчемности. Будь он умен, порядочен, деловит, то и выглядел бы иначе и нашел бы более достойное занятие, чем рыться в помойке.

А может быть, в такое жалкое положение его привели какие-то непереносимые жизненные испытания? Но эту мысль почти любой из нас спешит отбросить, рассуждая примерно так. Моя жизнь – тоже не сахар, хватает в ней разных испытаний. Но я же их выдерживаю! И в отличие от этого ничтожества у меня есть дом, семья, какая-никакая работа, и всего этого я добился благодаря моим достоинствам. Правда, судьба могла бы быть ко мне и щедрее – ведь я заслуживаю большего. Но всё еще впереди! Когда-нибудь и на мой лотерейный билет выпадет джек-пот и компенсирует прошлые недостачи!

(Кстати, если вести речь о лотерее в буквальном смысле этого слова, то одним из движущих мотивов ее участников выступает именно вера в справедливый мир, в необходимость компенсации предшествующих недостач. При этом мы даже не отдаем себе отчета в глубоком аморализме этого предприятия. Ведь в чем его суть? Миллионы наивных обывателей, поддавшись на нереалистичные посулы, отдали свои деньги шайке жуликов, которые их бессовестно присвоят. Что может при этом означать мой выигрыш? Что жулики для придания видимости приличия свой афере маленькой частью украденного поделятся со мной, фактически сделав меня своим подельником. Порядочному человеку надо бы чураться этой авантюры, как чумы. Но почему же не иссякают очереди к лохотронам удачи? Каждому верится, что потеряют свои деньги лишь жалкие неудачники, а уж его-то судьба наконец вознаградит по заслугам. «Ведь вы этого достойны…» О том, что шальной выигрыш не заслужен, еще не заявил ни один «счастливчик»!)

Психологическое объяснение данного феномена интуитивно кажется вполне понятным. Вера в справедливый мир служит своеобразным защитным механизмом сознания. Если признать, что жизнь непредсказуема, полна случайностей, добродетель в ней не всегда бывает вознаграждена, а нередко бывает и попрана, то можно ли любить такую жизнь, строить светлые планы, лелеять надежды и ждать их осуществления? Если со мною, человеком безусловно хорошим, может ни с того ни с сего случиться что угодно, то где найти силы, чтобы это пережить? Нет уж, лучше поверить в мораль, активно насаждаемую нашей культурой посредством всевозможных назидательных историй – от детских сказок до поп-сериалов: добро обязательно побеждает зло, добродетель торжествует, а порок всегда бывает наказан. Характерно, кстати, что художественные произведения, в которых описывается нелепая гибель положительных героев – например, классический фильм 60-х «Беспечный ездок», – находят признание лишь у тонко чувствующей и мыслящей части аудитории, нигде и никогда не составляющей большинства.

Впервые «гипотеза справедливого мира» была высказана американским социальным психологом Мелвином Лернером в 1965 г. В ходе популярных в ту пору экспериментов по межличностному восприятию Лернер подметил закономерность, никому ранее не бросившуюся в глаза. В его опытах роли испытуемых произвольно распределялись экспериментатором, причем по условиям одного из опытов одни испытуемые получали от других наказание электрическим током – хотя и не опасное, но довольно болезненное и неприятное. В другой серии условия были сложнее: заранее объявлялось, что роли будут меняться, так что наказуемый и экзекутор поменяются местами. Лернера интересовало, как неприятности, доставляемые людьми друг другу, повлияют на их взаимную оценку.

В ходе последующих опросов выяснилось, что жертва, лишенная возможности «дать сдачи» и принужденная терпеливо сносить наказание, оценивалась по большинству личностных параметров весьма невысоко. В ситуации «восстановления справедливости» тот же самый человек заслуживал гораздо более высоких оценок, выглядел более симпатичным. Лернер заключает: «Вид невинной жертвы, лишенной возможности восстановить справедливость, побуждает людей принижать ее привлекательность, дабы как-то согласовать, привести в соответствие ее участь и ее качества».

Не потому ли нам так неприятен вид нищих, убогих, увечных, неизлечимо больных?

Кто-то, наверное, с негодованием отвергнет этот упрек. Что ж, если вид чужого несчастья вызывает у вас не презрение, а скорее сострадание, то значит такая психологическая особенность, как вера в справедливый мир, присуща вам в исчезающе малой степени, что, наверное, следует признать вашим достоинством. Американские исследователи Зик Рубин и Летиция Энн Пиплау, разработали специальную шкалу веры в справедливый мир, по которой это качество может быть измерено у любого человека. Впоследствии эта шкала была усовершенствована и детализирована. По результатам ее использования можно заключить, что вера в справедливый мир, подобно многим другим социально-психологическим характеристикам – таким, как, скажем, конформность или готовность к подчинению, – присуща разным людям в разной мере, хотя вряд ли найдется хоть кто-то, кто был бы ее абсолютно лишен.

С этической точки зрения эта особенность, вне сомнения, может быть оценена как негативная. Следствием ее является снижение чувства личной ответственности, пассивная терпимость к страданию, безразличие к несправедливости. В крайних случаях она может даже вести к институционализации несправедливости, узакониванию дискриминации (история знает немало таких примеров, когда вместо борьбы с бедностью принимались законы против бедных, – почитайте хотя бы Диккенса!)

Кроме того, вера в заслуженность любой судьбы, делает человека уязвимым перед неожиданными неприятностями. Верно замечено: фраза «С нами такого случиться не может!» должна лидировать в списке последних прижизненных слов. Человек, убежденный, что ничем объективно не заслужил «кары», склонен к неоправданному риску и в то же время недостаточно внимания уделяет предосторожностям и профилактике каких бы то ни было бед.

Однако, парадоксальным образом, вера в справедливый мир с психологической точки зрения имеет и свою позитивную сторону. Установлено, что люди с высокими показателями по соответствующей шкале менее уязвимы для стресса, менее склонны к депрессии, более оптимистичны.

Или, может быть, просто более толстокожи?..

Здравомыслящему человеку очевидно: вера в справедливый мир – наивная иллюзия, ибо реальный мир просто переполнен абсурдной несправедливостью. Это ли не повод впасть в уныние, а то и наложить на себя руки?

Осмелюсь предложить жизнеутверждающий ответ, который сам черпаю в классических строках, перечитываемых всякий раз, когда жизнь с немотивированной жестокостью снова и снова ставит этот горестный вопрос.

Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж

Достоинство, что просит подаянья,

Над простотой глумящуюся ложь,

Ничтожество в роскошном одеянье,

И совершенству ложный приговор,

И девственность, поруганную грубо,

И неуместной почести позор,

И мощь в плену у немощи беззубой,

И прямоту, что глупостью слывет,

И глупость в маске мудреца, пророка,

И вдохновения зажатый рот,

И праведность на службе у порока,

Все мерзостно, что вижу я вокруг…

Но как тебя покинуть, милый друг!

Легко ли быть безупречным?

[19]

Не бойтесь совершенства. Вам его не достичь. Тем более, что в совершенстве нет ничего хорошего.

Сальвадор Дали

Доказательством совершенства является отсутствие претензии на то, чтобы быть совершенным.

Франсуа Фенелон

ПЕРФЕКЦИОНИЗМ (англ. perfectionism; от perfect — совершенный, безупречный) – стремление к совершенству. В этом обобщенном значении термин издавна бытует в философии. Им принято обозначать широкий круг учений и идей, связанных с совершенствованием человека. Данную проблему не обошли вниманием многие великие мыслители, и в известном смысле к философам-перфекционистам можно отнести Г. Лейбница, А. Шефтсбери, Ж. Кондорсе, Э. Ренана, Х. Вольфа, И. Канта, которые считали совершенствование человека его нравственной целью и видели в нем смысл человеческой истории.

В психологии термин утвердился сравнительно недавно, причем в более узком значении. Под перфекционизмом психологи понимают обостренное стремление к совершенству, которое может относиться как к собственной личности (и в этом случае выливается в бесконечное культивирование всевозможных достоинств), так и к результатам любой деятельности. На уровне житейского здравого смысла нередко расценивается как ценное личностное качество, поскольку связано с постановкой позитивных, социально одобряемых целей. Перфекционизм нередко путают с сильной мотивацией достижения и упорством в стремлении к поставленным целям. Внешне это действительно похожие явления, но от здоровой мотивации достижения перфекционистские стремления отличаются маниакальным, навязчивым характером. По мнению многих психологов, перфекционизм представляет собой не столько достоинство, сколько серьезную личностную проблему, так как приводит к формированию заниженной самооценки, высокой тревожности и в целом негативно сказывается на мироощущении человека и результатах его деятельности. Не являясь расстройством или нарушением в буквальном смысле слова, перфекционизм в то же время выступает крайне негативным фактором, порождающим серьезные затруднения в жизни как взрослых, так детей и подростков.

Здоровая мотивация достижения связана с адекватной самооценкой и уровнем притязаний, то есть выражается в постановке целей, пускай и трудных, но в принципе, при условии немалых усилий, достижимых, соизмеримых с собственными способностями и возможностями. Вероятность неудачи трезво учитывается, но это не деморализует, а наоборот стимулирует, поощряет к поиску оптимального решения. Получение намеченного результата воспринимается с удовлетворением.

Для перфекциониста ситуация совсем иная. Его цели определяются с опорой не на собственные возможности и склонности, а на внешне заданные ориентиры – кем-то провозглашенные ценности, стандарты и эталоны. Очень часто эти цели заведомо недостижимы, стандарты нереалистично завышены. Тем самым человек невольно загоняет себя в западню – невыполнимость задачи обрекает его на неудачу, которой он постоянно неосознанно страшится. Хуже того, естественные и неизбежные промахи и затруднения, возникающие в реальной жизни при решении почти любой сколько-нибудь сложной задачи, деморализуют перфекциониста, заставляют его считать себя неудачником. И даже достигнутый результат, пускай и объективно весьма впечатляющий, не приносит ему удовлетворения, поскольку априорно не дотягивает до вожделенного идеала.

Психологи с опорой на многочисленные примеры отмечают, что перфекционистская ориентация начинает формироваться очень рано – как правило еще в младшем школьном возрасте, а порой и того раньше. Решающими в ее возникновении выступают факторы семейного воспитания. Чаще перфекционистами становятся единственные дети, а когда детей в семье несколько, то тут наиболее уязвимы оказываются первенцы. Главным провоцирующим фактором становится авторитарный стиль воспитания, сочетающий в себе высокие требования, жесткий дисциплинарный режим и недостаточную эмоциональную поддержку и участие. В таких условиях на ребенка возлагаются большие надежды – ему надлежит оправдать родительские надежды, приумножить родительские достижения и избежать их промахов. Ребенок очень рано начинает понимать: любовь родителей ему необходимо заслужить своим безупречным поведением, безукоризненным выполнением их требований и высокими успехами в любой одобряемой ими деятельности. То есть доброе отношение родителей обусловлено успехами ребенка. С поступлением в школу эти успехи четко формализуются в виде отметок. И только статус круглого отличника, первого ученика в классе, победителя всевозможных конкурсов и олимпиад, а впоследствии и золотого медалиста позволяет ребенку ощутить свою значимость, почувствовать столь необходимое ему одобрение и участие со стороны близких. Естественные затруднения в достижении этого статуса фрустрируют ребенка, порождают постоянный стресс. Неудачи переживаются крайне болезненно, вплоть до суицидальных попыток. Подростковые психиатры отмечают: такие попытки на удивление нередки среди «благополучных» мальчиков и девочек, для которых смысл их жизни воплощен в пятерке, а тройка соответственно лишает жизнь всякого смысла.

Болезненное осознание недостижимости совершенства нередко провоцирует человека и вовсе отказаться от позитивных устремлений. Школьник, вынужденный признать свою неспособность стать круглым отличником и первым учеником в классе, может и вовсе забросить учебу – уж лучше быть последним (своего рода совершенство наоборот!), чем непервым. В ход идут всевозможные механизмы психологической защиты – от прямого отрицания, избегания, рационализации до открытой агрессии в адрес преуспевших. В отношении людей ярких, выдающихся, добившихся значительных успехов старательно вытесняемая зависть почти всегда соседствует с неприязнью: мы охотно подмечаем и даже приписываем те неприятные качества, которым мы сами, разумеется, лишены, но которые позволили «счастливчикам» неблаговидными путями снискать недоступные нам блага. Да и сами эти блага не очень-то нам и нужны – «зелен виноград»! Зато никто не помешает нам гордиться своей скромностью и аскетизмом (точнее – безвестностью и бедностью).

По мнению ряда специалистов, перфекционизм выступает не самостоятельным нарушением, а одним из симптомов общего личностного неблагополучия, порожденного искажениями социализации. Его устранение невозможно без принципиальной перестройки всей системы целей и ценностей, стремлений и мотивов, которая складывается годами и не меняется в одночасье. В зрелом возрасте на это могут уйти месяцы и годы напряженной психотерапевтической работы.

В школьном возрасте на первый план выступает проблема предотвращения перфекционизма, то есть формирования здоровой мотивации и самооценки. Ради достижения этой цели полезно прислушаться к некоторым рекомендациям, сформулированным в разных психологических источниках.

Прежде всего психологи предостерегают педагогов и родителей от опасности завышения уровня притязаний ребенка, от постановки перед ним непосильных для него задач. Это особенно актуально при засилии всевозможных вздорных руководств типа «Как воспитать гения», «Как привить ребенку энциклопедические знания» и т. п. Воодушевленные такими провокационными призывами, иные родители не находят покоя, пока дитя не начнет демонстрировать признаки гениальности или энциклопедической эрудиции. Остается только недоумевать: как можно привить то, чем не обладаешь сам? Или родители-подвижники, без устали понукающие детей, – сами все сплошь Нобелевские лауреаты и энциклопедисты?

Психологи предостерегают также от некорректных сравнений ребенка со сверстниками. Здравомыслящий взрослый понимает: каждый из окружающих в чем-то мне уступает, но в чем-то другом, вероятно, превосходит, и невозможно во всем превзойти всех. Впрочем, здравомыслия недостает и многим взрослым. А уж когда доходит дело до воспитания детей, оно изменяет слишком многим!

Важным качеством трезвого самосознания выступает умение не отождествлять неудачу в каком-то деле с личностными изъяном. От неудач не застрахован никто, они – неотъемлемый элемент любой активности, в том числе и учебной деятельности. Важно научиться расценивать неудачу как указание на неприемлемость некоторого решения и необходимость поиска другого. Неправильный шаг подлежит прежде всего исправлению, и лишь в отдельных исключительных случаях – осуждению, причем осуждению именно как неверное, недостойное действие, а не как свойство его совершившего.

Каждому также следует отдавать себе отчет, что жизненный успех имеет разнообразные формы и к нему ведут множество путей. Невозможно двигаться всеми путями сразу и стремиться ко всему. Еще Джемс писал: «Если только вы достаточно сильно стремитесь к результату, вы непременно достигнете его, если вы хотите стать богатым, вы станете богатым, если вы хотите стать ученым, вы будете ученым, если вы хотите стать хорошим, вы будете хорошим. Но только вы должны действительно хотеть этого, а не стремиться одновременно с такой же силой к сотне других несовместимых вещей». Эту истину весьма полезно преподать детям (предварительно, разумеется, усвоив самим).

Следует отметить, что в современных условиях существует множество внешних факторов, провоцирующих формирование перфекционизма. Агрессивная реклама, массовая культура, СМИ (особенно телевидение и так называемые life style magazines — журналы, пропагандирующие определенный образ жизни), а также не в последнюю очередь всевозможные поп-психологические руководства («Стань первым!», «Как воспитать миллионера», «Ваш путь к вершине» и т. п.) насаждают нереалистичные и практически не достижимые эталоны обладания, образа жизни и поведения, порождая тем самым у многих тяжелую фрустрацию. Характерно, что в данном случае речь не заходит о моральных и интеллектуальных эталонах – напротив, средствами массовой информации ум всячески принижается и даже дискредитируется, а человеческое достоинство измеряется уровнем потребления благ. Похоже, в наши дни важнейшим атрибутом зрелой личности становится умение самостоятельно устанавливать собственные стандарты образа жизни в соответствии со своими способностями и склонностями и с опорой на вековечные человеческие ценности. Это тот идеал, к которому всем нам следует стремиться… не забывая, впрочем, что идеал вряд ли достижим.

Свет мой, зеркальце, скажи…

[20]

Любовь к себе, похоже, слишком часто остается неразделенной.

Энтони Пауэлл

НАРЦИССИЗМ – болезненная самовлюбленность, обостренная склонность к самолюбованию и самовосхвалению. В научной литературе термин бытуем с конца 19 в. По наиболее достоверной версии, введен в научный лексикон английским врачом и публицистом Х. Эллисом (1859–1939), который в своей работе «Аутоэротизм: психологическое исследование»[21] описал одну из форм извращенного поведения, соотнесенную им с древнегреческим мифом о Нарциссе. Согласно этому мифу, отличавшийся необычайной красотой юноша Нарцисс отвергал всех женщин, добивавшихся его расположения и любви. Когда одна из отвергнутых им, нимфа Эхо, погибла от безответной любви (по преданию, несчастная иссохла настолько, что от нее остался только голос – эхо), богиня правосудия Немезида решила наказать Нарцисса: увидев свое отражение в воде, юноша так влюбился в него, что умер от истощения на берегу ручья, не в силах отвести взгляда от возлюбленного образа. На месте его смерти вырос красивый, но холодный цветок, получивший его имя. Образ Нарцисса нашел воплощение во многих художественных произведениях – скульптурах Поликтета и Челлини, полотнах Караваджо и Уотерхауза, и др.

В психологической литературе приоритет в исследованиях проблемы нарциссизма обычно отдается З. Фрейду, который впервые упомянул об этом явлении в 1905 г. в своей работе «Три очерка по теории сексуальности» (правда, еще без использования данного термина, который, согласно протоколам заседаний Венского психоаналитического общества, впервые прозвучал из его уст 10 ноября 1909 г.), а позднее посвятил ему специальную работу – «О нарциссизме» (1914). По мнению Фрейда, «либидо, оторванное от внешнего мира, обращается на собственное Я, и таким образом создается состояние, которое мы можем назвать нарциссизмом». В то же время Фрейд трактовал нарциссизм как закономерную стадию развития либидо. «Первичный нарциссизм» – это первоначальное состояние человека в раннем детстве, когда еще не оформились полноценные отношения с внешним миром. В ходе нормального развития ребенка его либидозные отношения с миром расширяются и укрепляются, но в особых обстоятельствах (среди которых крайний случай представляет душевная болезнь) либидо «отнимается» у объектов и переносится на себя («вторичный нарциссизм»). Но даже при нормальном развитии человек в течение всей своей жизни до некоторой степени остается нарциссом.

Небезынтересно, что Фрейд видел одну из форм развития нарциссизма в родительской любви (которую традиционно принято расценивать как высшую форму альтруизма). Ребенок воспринимается как нечто, являющееся, с одной стороны, частью родительского Я, а с другой – тем, чем это Я хотело бы быть. Поэтому родительское преувеличение достоинств ребенка и игнорирование его «обычности», а тем более недостатков, стремление убрать с его пути все препятствия, дабы он мог воплотить все неисполненные желания родителей, – расцениваются Фрейдом как возрождение родительского нарциссизма.

При том, что данная проблема была сформулирована Фрейдом весьма определенно, детального развития в его трудах она не получила. Зато многие психоаналитики – М. Кляйн, К. Хорни, М. Балинт, Х. Кохут и др. – уделили ей пристальное внимание. В психоаналитической литературе почти общепризнанным стало представление о нарциссизме как следствии дефектов семейного воспитания, недостатка эмпатии в детско-родительских отношениях.

Особого внимания заслуживает трактовка Э. Фромма, который подробно описал нарциссический тип личности. По мнению Фромма, уяснить суть нарциссизма можно только при условии высвобождения этого феномена из узких рамок теории либидо. Тогда нарциссизм можно определить как такое эмоциональное состояние, при котором человек реально проявляет интерес только к своей собственной персоне, своему телу, своим потребностям, своим мыслям и чувствам, своей собственности и т. д. Человек-нарцисс достигает чувства уверенности не ценой своих трудов и успехов, а благодаря тому, что он субъективно убежден в своем совершенстве, в своих выдающихся качествах и превосходстве над другими людьми. Поскольку на этом убеждении покоится его самооценка, ему приходится мертвой хваткой цепляться за свои нарциссические представления. Если они оказываются под угрозой, то человек воспринимает это как угрозу своим жизненным интересам. Нарцисс оказывается крайне уязвлен, если ему кажется, что его недооценивают, а тем более если его критикуют, указывают на его слабости и ошибки. Уязвленный нарцисс никогда не простит «обидчиков» – он испытывает такую жажду мщения, которая ни в какое сравнение не идет с реакцией на любой другой ущерб.

Большинство людей не подозревают о своем нарциссизме и обнаруживают лишь косвенные его проявления. Например, многим свойственно преувеличенное восхищение собственными родителями или детьми, нарциссическое по своей сути. Люди не считают нужным скрывать эти чувства, поскольку почтение к родителям и любовь к детям обществом одобряются.

Фромм также ярко описал явление группового нарциссизма, примеры которого постоянно можно наблюдать в общественной жизни. Групповое самолюбование с одной стороны цементирует любую общность, с другой – создает ее членам ощущение удовлетворенности, особенно желанное для тех, кто сам по себе мало что собою представляет и не имеет оснований гордиться собственной персоной. В группе даже самый ничтожный ее член может компенсировать ощущение собственной неполноценности чувством причастности к «великому народу», «истинной вере» и т. п. Соответственно, степень группового нарциссизма обратно пропорциональна реальной удовлетворенности жизнью. Характерно, что в общностях, сумевших создать большинству своих членов условия для самореализации и обеспечить достойный уровень жизни, крайне невысок уровень шовинизма, ксенофобии, религиозной нетерпимости. И наоборот!

Долгие годы исследования данного феномена привели специалистов к выводу, что так называемое нарциссицеское личностное расстройство представляет собой относительно самостоятельное психическое нарушение, требующее особого лечения (эффективность которого, несмотря на все предпринимаемые усилия, в большинстве случаев, увы, невысока). В ежегодно переиздаваемом справочнике Американской психиатрической ассоциации – своего рода «Библии» американских психиатров, аналог которой существует и в Европе, – в 1980 г. появился соответствующий раздел, с той поры постоянно дополняемый и уточняемый.

В то же время многие специалисты сходятся во мнении, что наряду с крайними случаями душевной патологии нарциссизм существует и в более «мягкой» форме. Причем в наши дни распространение именно такого, «пограничного» нарциссизма приобрело характер всемирной эпидемии, охватившей в первую очередь развитые страны Запада. Перефразируя название классической книги Хорни, впору говорить о нарциссической личности нашего времени. Формируется она под влиянием общественных настроений, идеалов и установок, характерных для современного западного общества.

Американский психолог Сэм Вэкнин, автор нашумевшей книги «Злокачественное самолюбие: новый взгляд на нарциссизм», утверждает: «Запад – это нарциссическая цивилизация. Здесь всячески поощряются нарциссические склонности и осуждаются альтернативные системы ценностей. С малых лет детей учат избегать самокритики, поощряют их к самообману насчет своих способностей и достижений, приучают к ощущению собственной исключительности».

Происходит это как правило под гуманистическими лозунгами, которые, казалось бы, трудно оспорить. В психолого-педагогической литературе стали уже общим местом призывы к формированию у детей чувства собственного достоинства, самоуважения, высокой самооценки. Ни у кого не вызывают недоумения призывы воспитать «поколение лидеров», хотя, если вдуматься, они не менее абсурдны, чем попытка сформировать оркестр из дирижеров или армию из маршалов. Для решения этих «благородных» задач используются все мыслимые и немыслимые средства. Так, в школах ряда американских штатов осуществляется официально санкционированная и финансируемая программа повышения самооценки учащихся, в рамках которой используется такой, в частности, прием: в начале учебного года каждому школьнику предлагается ознакомиться с буклетом под названием «Самая выдающаяся личность нашего времени»; под обложкой буклета находится одна-единственная страница из фольги – зеркало.

Что прививает такая политика – самоуважение или самодовольство? Таким вопросом задается Лилиан Кац, автор недавно вышедшей книги «Самоуважение или нарциссизм?» И заявляет: привитие формирующейся личности самоуважения без достаточных оснований приводит к плачевным результатам.

Много лет назад выдающийся американский психолог У. Джемс вывел формулу, согласно которой самоуважение человека можно представить в виде дроби, числитель которой составляют его реальные достижения, а знаменатель – его амбиции и притязания. Иными словами, самый надежный способ повышения самооценки (лучше которого за прошедшее столетие никем не предложено) – с одной стороны, не завышать свои притязания, с другой – добиваться реальных, ощутимых успехов. Если, образно говоря, поставить телегу впереди лошади, то есть культивировать высокую самооценку в отсутствие действительных успехов да еще на фоне завышенных амбиций, это путь не столько к благополучию, сколько в противоположном направлении – к депрессии и неврозу.

Джемс, вошедший в историю психологии скорее как мыслитель, нежели исследователь, своими суждениями лишь наметил многие направления последующих психологических изысканий. Опираясь на его идеи, психологи ХХ века провели множество интересных экспериментов и наблюдений, касающихся самосознания и самооценки. И установили: самооценка человека начинает формироваться еще в раннем возрасте, причем преимущественно – под влиянием внешних оценок, то есть тех, которые дают человеку окружающие люди (сначала родители и воспитатели, потом товарищи и коллеги). Когда эти оценки не опираются на реальные заслуги и достоинства, высокая самооценка, конечно, может сформироваться, но в этом случае она имеет невротический характер и часто принимает форму спесивого самолюбования и презрения (порой весьма агрессивного) к окружающим. Понятно, что налаживанию взаимоотношений с людьми такая позиция не способствует. Рано или поздно человек становится изгоем. А можно ли это назвать жизненным успехом?

Психолог Никлас Элмер из Лондонской школы экономики установил, что люди с завышенной самооценкой гораздо более склонны придерживаться расистских взглядов, а также отличаются повышенной агрессивностью, нередко приводящей к противоправным насильственным действиям. У заключенных английских тюрем невысокая самооценка встречается редко, завышенная – гораздо чаще. Те, кто считают себя достойными всяческих благ, часто готовы добиваться их за счет окружающих, любыми средствами, в том числе нечистоплотными и даже противоправными. А такой путь ведет не к вершинам жизненного успеха, а к общественной изоляции, порой в самом буквальном смысле – за тюремной решеткой.

Минусы заниженной самооценки очевидны и бесспорны, и было бы неправильно призывать людей к самоунижению. Верно сказано: «Если вы сами невысоко себя цените, мир не предложит вам ни гроша больше». Человек, который сам себя не любит, тем самым невольно провоцирует аналогичное отношение окружающих. Но, оказывается, и нереалистично завышенная самооценка чревата неприятностями. Идеалом, как и в большинстве подобных случаев, выступает «золотая середина» – умеренная, адекватная самооценка, соизмеримая с реальными достоинствами и достижениями. Вместо того, чтобы безосновательно пыжиться от самодовольства, необходимо трезво отдать себе отчет в своих сильных и слабых сторонах, дабы разумно культивировать первое и компенсировать второе. Надо помнить: самоуважение, не подкрепленное уважением окружающих, подобно мыльному пузырю, яркому снаружи, но пустому внутри, который к тому же рано или поздно лопается. И заботиться следует не о раздувании этого пузыря, а о том, чтобы заслужить одобрение со стороны тех, чьим мнением мы дорожим. Понятно, что для этого необходимо на деле продемонстрировать свои достоинства. И тогда адекватная, здоровая самооценка сложится не из эмоций, а из фактов.

Без царя в голове

[22]

Что было пороками, то теперь – нравы.

Сенека

АНОМИЯ (от греческого а- – отрицательная частица + nomos – закон) – понятие социологии и социальной психологии, означающее различные виды нарушений в ценностно-нормативной системе общества. В последние годы данный термин все чаще употребляется психологами, в частности – для характеристики социальной ситуации развития подрастающего поколения, поскольку явления аномии, затрагивая в определенных (кризисных) условиях все слои общества, особенно сильно действуют в отношении молодежи. Анализ ситуации, определяемой этим термином, позволяет глубже понять многие психологические проблемы, характерные для современных подростков и юношества (и не только для них).

Понятие «аномия» встречается еще в трудах античных мыслителей. Для Еврипида оно символизировало жестокость бытия, законы которого человеку неподвластны. Платон понятие «аномия» использовал для обозначения анархии, беспорядка, беззакония, безверия, неумеренности и несправедливости.

Термин был вновь введен в научный оборот в конце XIX в. Французским философом-моралистом Ж.-М. Гюйо, который рассматривал аномию как положительное явление – освобождение индивида от власти догматических предписаний. Широким распространением термин обязан французскому философу, социологу и психологу Эмилю Дюркгейму (которому часто и приписывается его авторство). В отличие от Гюйо, Дюркгейм связывал аномию с различными формами социальной патологии. Это понятие он использовал в своих основополагающих работах – «О разделении общественного труда» (1893) и «Самоубийство» (1897). Последняя работа, фактически положившая начало научной суицидологии, рассматривала аномию как один из важнейших факторов, вызывающих суицидальные побуждения.

По Дюркгейму, аномия выступает результатом неполного перехода от «традиционного общества» с его «механической» солидарностью к «органической» солидарности промышленного общества. Объясняется это тем, что общественное разделение труда, составляющее основу промышленного общества, развивается быстрее нового морального сознания. Аномия возникает вследствие противоречия между потребностями и интересами, с одной стороны, и возможностями их удовлетворения – с другой. Она проявляется в виде следующих нарушений: 1) частичное или полное отсутствие нормативного регулирования в кризисных, переходных социальных ситуациях, когда прежняя система норм и ценностей разрушена, а новая еще не утвердилась; 2) низкая степень воздействия социальных норм на индивидов, их неэффективность в качестве средства социальной регуляции поведения; 3) расплывчатость, неустойчивость и противоречивость ценностно-нормативных предписаний и ориентаций, в частности – противоречие между нормами, определяющими цели деятельности, и нормами, регулирующими средства достижения этих целей. Состояние аномии возникает как в случае резкого и очевидного ухудшения, так и в случае резкого наступления благоденствия. И в том, и в другом случае утрачивается привычный образ жизни, социальный порядок дезинтегрируется, его регулятивные функции ослабевают. Нарушается общественное равновесие, одни люди быстро возвышаются, другие теряют свое положение в обществе – колеблется и дезинтегрируется сама общественная система.

Аномию Дюркгейм считал естественным состоянием «промышленного», то есть капиталистического общества. Поскольку это общество поощряет одинаковые для всех цели и ценности индивидуального успеха, то большинству людей, лишенных богатства, власти, высокого престижа, неизбежно оказываются в конфликте с социальными нормами либо расценивают свою жизнь как неудавшуюся. Ограниченность возможностей для удовлетворения человеческих желаний (которые, кстати, безграничны по самой своей природе) и в то же время отсутствие эффективных норм, регулирующих и обуздывающих эти желания, делают множество людей несчастными и толкают их к проявлениям девиантного поведения, в том числе разрушительного и даже саморазрушительного, вплоть до самоубийства (не говоря уже про алкоголизм и наркоманию, представляющие собою фактически медленные формы самоубийства, по крайней мере личностного).

Вслед за Дюркгеймом многие ученые стремились методы, которые позволили бы изучать, что же происходит с отдельными людьми, живущими с обществе с высокой степенью аномии.

Среди прочих это попытался сделать американский исследователь Лео Сроул, поставившей своей задачей раскрыть психологическое наполнение этого социального феномена. Через полвека после Дюркгейма, в 1951 году, Сроул нарисовал портрет своего современника – жертвы аномии. Характерные для этого персонажа переживания он сформулировал следующим образом:

1. Я чувствую, что влиятельные фигуры в обществе равнодушны к моим запросам и нуждам.

2. В обществе, где нет порядка и неизвестно, что случится завтра, мало чего можно добиться.

3. Шанс достигнуть важнейших для меня жизненных целей все меньше.

4. Что бы я ни делал, получается, что жизнь проходит мимо.

5. Я все больше убеждаюсь в том, что не могу рассчитывать на дружескую поддержку со стороны моего непосредственного окружения.

Не так давно наша соотечественница Р. Фрумкина опросила большую группу россиян разного возраста, предъявив им список суждений, сформулированных Сроулом. Ни один из опрошенных даже не заподозрил, что сказано все это было полвека назад в другом конце света! Большинство, напротив, с готовностью солидаризировались практически со всеми утверждениями. Некоторое несогласие было выражено молодыми людьми по пунктам 3 и 4 – молодежь, как ей и положено, все-таки надеется на лучшее.

Возвращаясь к Дюркгейму, следует отметить, что социальную аномию он рассматривал в двух аспектах – экономическом и семейном. Первый аспект сегодня настолько очевиден, что сотни публицистов, даже не зная мудреного термина, уже подробнейшим образом его раскрыли в тысячах надрывных статей. Но и второй в психологическом плане представляется чрезвычайно важным.

Семейную аномию можно рассматривать как нарушение общественного равновесия и дисциплины, обеспечиваемых семьей и семейной моралью. В современных условиях в семье принципиально изменяются роли, которые супруги занимали ранее, трансформируются ценностные ориентиры, меняется соотношение поколений.

Одним из главных аспектов проявления аномии в семье, который следует рассмотреть более подробно, является изменение детерминанты власти. Если раньше лидирующее положение в семье занимал мужчина, то теперь все чаще роль главы семьи фактически исполняет женщина. Являясь безусловным лидером в домашней сфере, женщина как правило трудится наравне с мужчиной и экономически от него не зависит (а нередко бывает и наоборот). Мужчина, таким образом, лишился того социального статуса, который делал его в глазах женщины авторитетным лицом. Мужчина, в чьем сознании и даже подсознании закреплен тысячелетний опыт предков, по-прежнему склонен считать себя главой семьи и не может подчиниться женщине без того, чтобы не почувствовать себя униженным. Но при этом он не прилагает необходимых усилий для того, что упрочить свое пошатнувшееся положение в семье.

Само по себе главенствующее положение женщины в семье есть не изъян, а особенность современного брака. Но эта особенность повсеместно превращается в серьезную психологическую проблему, если жена ведет себя бестактно по отношению к мужу, и он в результате теряет свой авторитет и самоуважение. Обычно женщина, сумевшая занять в семье главенствующее положение, не применяет к мужу тактику «скрытого лидера» (которой по-настоящему мудрые женщины пользовались испокон веку), а оказывает на него прямое психологическое давление, что, безусловно, создает эмоциональное напряжение в отношениях.

Опосредованное действие данной проблемы проявляется, во-первых, в том, что мужчина теряет авторитет не только в глазах женщины, но и в глазах ребенка, во-вторых – в факте дисгармоничного развития этого ребенка, чреватом, говоря словами Э. Эриксона, тяжелым кризисом идентичности.

Преодоление аномии – серьезнейшая социальная проблема, которую не под силу решить одним психологам, одними психологическими средствами. Остается, правда, надежда (о чем в свое время говорил еще Дюркгейм), что аномия, порождая систематические отклонения от социальных норм, подготавливает и ускоряет позитивные перемены в обществе. Когда безобразия достигают своей критической массы, переходя все терпимые пределы, общество «рефлекторно» реагирует на это коррекцией ценностей и норм, придавая им большую гармоничность, определенность и четкость. Судя по тому, сколь бесплодны пока призывы власти к интеллигенции сформулировать новую «национальную идею» для изменившегося общества, критический порог безобразия нами еще не пройден.

Неутешительным для психологов является тот вполне очевидный факт, что для разных людей последствия аномии проявляются неодинаково – одни оказываются к ним более устойчивы, чем другие. В самых сложных условиях опускаются далеко не все, хотя явления моральной деградации и эмоционального упадка наблюдаются очень широко. В этой связи представляются весьма перспективными исследования того, какого рода личности оказываются наиболее жизнеспособны с условиях общественной аномии? Каковы те качества, которые позволяют им в этих условиях, даже в отсутствие впечатляющих утилитарных достижений, сохранить душевную гармонию и целостность? И каковы средства психологической помощи и поддержки тем слабым людям, которые не справляются с непосильной для них нагрузкой?

Конструктивные ответы на эти вопросы явились бы не только ценным вкладом в психологическую науку, но и важным общественно полезным делом.

Сплотимся, дамы и господа!

[23]

Тот, кто полагает, что может обойтись без других, – сильно заблуждается; но тот, кто считает, что другие не могут без него обойтись, – заблуждается еще сильнее.

Франсуа де Ларошфуко

КОЛЛЕКТИВ (от лат. colligere — собирать) – группа объединенных общими целями и задачами людей, достигшая в процессе социально ценной совместной деятельности высокого уровня развития. Явление и термин, упорно превозносившиеся в советской социальной психологии и столь же упорно игнорируемые психологией современной. И то и другое, по всей вероятности, представляет собой неоправданные крайности, требующие непредвзятого анализа ради нахождения «золотой середины».

В 70-80-е годы явлениям коллективистского самоопределения, социально-психологического климата коллектива, социалистического коллективизма в противовес буржуазному конформизму были посвящены десятки и сотни работ, которые сегодня нельзя читать без горькой иронии. В самом деле, мэтры отечественной психологии в советские годы успели наговорить на эту тему массу велеречивого вздора – ради обретения научного и общественного статуса, которым они без тени смущения пользуются и поныне. К их счастью, сегодня мало кто помнит, за что в свое время присуждались степени и звания тем, кто сегодня упивается подброшенными с Запада идеями на подброшенные с Запада гранты. А те, кто помнит, предпочитают помалкивать – у самих «рыльце в пушку», просто по тогдашней молодости не успели себя сильно замарать и теперь могут мараться в свежем заморском пуху с почти чистой совестью.

Сколь безоглядно и поспешно мы сегодня заимствуем заморские идеи и непонятные слова, столь же безоглядно поспешили отречься от коллектива. Достаточно сказать, что в вышедшем недавно «Большом психологическом словаре», который издатель претенциозно окрестил «главной книгой по психологии», понятие «коллектив» даже не упоминается (сразу вслед за «кокаином» идет «коматозное состояние») – вероятно, как безнадежно устаревшее и исключенное из употребления.

Такое отношение отчасти можно понять. Слишком опостылел нам всем казенный социалистический коллективизм, на деле оборачивавшийся тотальным обезличиванием и уравниловкой. Слишком много глупости, пошлости и даже жестокости творилось именем коллектива, чтобы спокойно относиться к самому этому термину. Однако, попытаться все же стоит – ведь термин ни в чем не виноват. Более того, и явление как таковое существует, причем явление объективно положительное. А негативные явления – не оттого ли проистекают многие из них, что поспешили отказаться от позитивных, выплеснув, говоря словами Выготского, ребенка вместе с грязной водой?

Отечественная социальная психология – наука довольно молодая. Долгие годы считалось, что социальные явления вполне исчерпывающе объясняются законами диалектического и исторического материализма, и любая психологизация тут представлялась не только излишней, но даже вредной. В 60-е годы прошлого столетия, когда западная социальная психология (зародившаяся на полвека раньше) переживала настоящий расцвет, нашей только едва позволили робко оформиться. Причем – на условии категоричного противопоставления западной. Ядром такого противопоставления и выступило понятие коллектива и коллективизма. Было провозглашено, что коллектив – это особое социальное образование, возникновение которого невозможно в условиях классового антагонизма капиталистического общества. По определению академика А. В. Петровского, коллектив является «порождением социалистического общества, плотью от плоти его социальной структуры».

В обыденной речи в силу сложившихся социально-политических условий слово «коллектив» стало укореняться еще в 20-х. Достаточно вспомнить, с каким рвением «освобожденных» земледельцев загоняли в коллективные хозяйства, как упорно насаждалось коллективное соревнование (в противовес капиталистической конкуренции), какую огромную роль в перевоспитании малолетних уголовников отводили коллективу основоположники советской педагогики. Вылилось это в то, что коллективом без разбора стали именовать любую группу, объединенную по каким-то формальным основаниям. Коллективом стали называть личный состав воинского подразделения, рабочей бригады, школьного класса или научной лаборатории, причем независимо от того, в каких отношениях между собой реально находились члены этой группы. Даже если сотрудники одной кафедры ладили друг с другом не лучше, чем пауки в банке, или единственным сплачивающим фактором рабочей бригады выступали коллективные пьянки. Дошло до того, что коллективами стали именоваться группы детского сада или классы вспомогательной школы (хотя можно ли вести речь о зрелых социальных отношениях незрелых личностей?). Однако по сравнению с такой огульной бытовой трактовкой социально-психологическому явлению придавался иной, более конкретный и позитивный смысл.

Если абстрагироваться от идеологического пафоса, коллектив предстает не порождением большевистской утопии, а группой, достигшей по ряду параметров высокого уровня сплоченности вкупе с позитивной социальной ориентацией (понятно, что сплоченная шайка коллективом не является).

В 1979 г. болгарский психолог Любен Десев писал: «В буржуазной социологии, психологии и педагогике фетишизируются психологические аспекты человеческих отношений, в результате чего понятие „коллектив“, как правило, подменяется понятием „группа“». Сегодня совершенно очевидно, что в наших условиях имела место обратная тенденция – избыточная социологизация человеческих отношений и подмена «группы» «коллективом» без достаточных оснований. Что само по себе не обязательно дискредитирует понятие коллектива.

Освобождаясь от «родимых пятен» прошлого, мы поспешили отказаться от многих навязших в зубах формул. Например, исчезло из официального обихода обращение «товарищ». А что, скажите, дурного в этом старом русском слове? Вспомним: «Мужайтесь, товарищи, все по местам, последний парад наступает…» (а на геройском «Варяге», кстати, ни одного большевика не было). Не стало слова – потихоньку стал истончаться дух товарищества. Совсем как у индейцев навахо: в их языке нет слова для обозначения зеленого цвета, так они его и не отличают от оттенков голубого. Не потому ли нам сегодня приходится жаловаться на всеобщую разобщенность, что поспешили отречься от коллектива и даже вычеркнули это слово из своего лексикона?

Впрочем, во многих собраниях – отнюдь не только политически левых – обращение «товарищи» продолжает по старинке звучать. Оно и понятно: трудно привыкнуть к «господам» в стоптанных ботинках и «дамам» с пудовыми авоськами. А может, и нет ничего страшного в этом слове, и мы его потихоньку реабилитируем?

А там дойдет очередь и до коллектива. Ведь помимо идеологических заклинаний, без которых было просто не прожить, советские психологи, в том числе и социальные, проводили интересные исследования, выявляли объективные закономерности, то есть в меру дозволенного занимались полезным и важным делом. И выяснили, каким образом группа переходит на высокую степень своего развития, какие условия следует создать, чтобы добиться позитивной социальной ориентации и высокой сплоченности людей в их совместной деятельности и общении. Разве плохо, когда школьный класс можно с полным основанием назвать коллективом?

Обобщая данные разных источников, можно выделить следующие особенности группы, которые характеризуют ее как коллектив.

1) Контактность – постоянное прямое и непосредственное общение. Воспитательная функция коллектива связано прежде всего с этой его особенностью.

2) Контагиозность (от лат. contagiosus — заразительный) – взаимовлияние, способность к «взаимозаражению». Коллектив представляет собой динамическую живую систему, в которой происходит обмен информацией между ее отдельными элементами, индивидами, передаются желания и стремления, переживания и мысли. В коллективе создаются суггестивные связи, не всегда осознаваемые субъектом общения.

3) Внутренняя природа коллектива характеризуется товарищеским сотрудничеством и взаимопомощью при решении конкретных задач. Деятельность членов коллектива осуществляется на основе принципов добровольности, равноправия и демократичности. Реальным руководящим органом коллектива выступает общее собрание – основная форма создания коллективного мнения. Регуляторами общественной жизни в коллективе выступают не столько формальные правовые нормы, сколько нравственные правила, традиции, обычаи, привычки, чувства.

4) Социально-психологическая интеграция. Эта черта выражается в единой социальной направленности деятельности и согласованности действий в коллективе, в общих устремлениях и усилиях, единстве личных, коллективных и общественных интересов. Для характеристики сплоченности коллектива в отечественной психологии использовался термин «ценностно-ориентационное единство»; им отражается высокая степень позиций и оценок членов группы по отношению к целям деятельности и ценностям, наиболее значимым для группы в целом. Подчеркивается, что ценностно-ориентационное единство не приводит к нивелировке личности в группе, так как не препятствует разнообразию вкусов, интересов и привычек ее членов. Оно не предполагает также обязательного совпадения в понимании способов достижения общих для всех членов группы целей.

5) Коллектив является относительно устойчивым социально-психологическим образованием с ярко выраженными перспективными линиями развития, в том числе и весьма отдаленными. В отличие от самых разнообразных видов групп, которые могут поддерживаться короткое время общими целями, коллектив живет сравнительно долго и отличается более стабильной структурой и нормами поведения.

Совершенно очевидно, что указанные характеристики группы, наличие которых ставит ее на уровень коллектива, являются позитивными качествами, и их достижение весьма желательно. Когда в силу определенных общественно-политических условий данные качества лишь декларируются, но реально не соблюдаются, это реально приводит к извращению позитивных принципов коллективизма и конечной дискредитации самого явления и понятия.

Характерно, что отказавшись от дискредитированного общественной практикой термина, сегодня никто и не думает игнорировать позитивное содержание идей групповой сплоченности и ценностно-ориентационного единства. Только вместо «коллектива» сегодня чаще принято говорить о «команде», «командном духе» и т. п. Однако этой позитивной идеологии трудно придерживаться, если противопоставлять принципам коллективизма идеи превратно понятой самодостаточности личности. Вероятно, последующие социально-психологические изыскания будут направлены на смягчение эмоциональных крайностей в оценке этих явлений, что приведет к нахождению разумного и конструктивного компромисса.

Дорого внимание

[24]

Хоторнский эффект — явление, обнаруженное в ходе психологических экспериментов на промышленном предприятии в американском городе Хоторн и имеющее двоякую трактовку: 1) позитивные изменения в поведении людей, вызванные оказанным им вниманием, которое сами люди истолковывают как благожелательное участие; 2) в экспериментальной психологии – изменения в наблюдаемом явлении, происходящие вследствие самого факта наблюдения. Практические выводы, вытекающие из данного эффекта, – хотя они неоднозначны и даже спорны, – представляются весьма важными во многих областях деятельности психолога и заслуживают подробного рассмотрения.

Термин «Хоторнский эффект» введен в научный обиход Генри Ландсбергером в 1955 г. при описании экспериментов, проводившихся значительно раньше – в конце 20-х – начале 30-х гг. 20 в. Эксперименты осуществлялись на заводе компании «Вестерн Электрик» в городе Хоторн близ Чикаго и были направлены на выявление условий, способствующих повышению производительности труда сборщиц электрических реле. В большинстве научных источников указывается, что именно озабоченность компании недостаточно высокой производительностью труда рабочих (точнее – работниц) и обусловила осуществление данного исследовательского проекта. На самом деле основание было еще проще. Компания «Вестерн Электрик», заинтересованная в расширении сбыта своей продукции – электрических ламп, исходила из произвольной гипотезы, что повышение освещенности рабочих мест должно способствовать повышению производительности. Экспериментальное подтверждение этой гипотезы должно было привести к росту спроса на лампочки со стороны крупных промышленных потребителей. Соответствующие эксперименты проводились на заводе начиная с 1924 г., однако поначалу никаких впечатляющих результатов не дали. В 1927 г. к исследованиям была привлечена группа психологов под руководством Элтона Мэйо, сумевшая получить совершенно неожиданные результаты. Однако в связи с тем, что полученные Мэйо данные не подтвердили гипотезу насчет освещенности, в начале 30-х финансирование проекта было прекращено. Тем не менее результаты Хоторнского эксперимента оказались очень важны как в теоретическом, так и в практическом плане, и вот уже несколько десятилетий ссылками на знаменитый эксперимент пестрят психологические учебники и монографии. В чем же его суть, и какие уроки могут извлечь из него психологи, в частности школьные?

В выделенных Мэйо экспериментальной и контрольной группах были введены различные условия труда: в экспериментальной группе освещенность увеличивалась и обозначался рост производительности труда, в контрольной группе при неизменной освещенности производительность труда не росла. На следующем этапе новый прирост освещенности в экспериментальной группе дал новый рост производительности труда; но вдруг и в контрольной группе – при неизменной освещенности – производительность труда также возросла. На третьем этапе в экспериментальной группе были отменены улучшения освещенности, а производительность труда продолжала расти; то же произошло на этом этапе и в контрольной группе.

Эти неожиданные результаты заставили Мэйо модифицировать эксперимент и провести еще несколько добавочных исследований: теперь изменялась уже не только освещенность, но значительно более широкий круг условий труда (помещение шести работниц в отдельную комнату, улучшение системы оплаты труда, введение дополнительных перерывов, двух выходных в неделю и т. д.). При введении всех этих новшеств производительность труда повышалась, но, когда по условиям эксперимента, нововведения были отменены, она, хотя и несколько снизилась, осталась на уровне более высоком, чем первоначальный.

Мэйо предположил, что в эксперименте проявляет себя еще какая-то переменная, и посчитал такой переменной сам факт участия работниц в эксперименте: осознание важности происходящего, своего участия в каком-то мероприятии, внимания к себе привело к большему включению в производственный процесс и росту производительности труда, даже в тех случаях, когда отсутствовали объективные улучшения. Мэйо истолковал это как проявление особого чувства социабильности – потребности ощущать себя принадлежащим к какой-то группе. Второй линией интерпретации явилась идея о существовании внутри рабочих бригад особых неформальных отношений, которые как раз и обозначились, как только было проявлено внимание к нуждам работниц, к их личной «судьбе» в ходе производственного процесса. Мэйо сделал вывод не только о наличии наряду с формальной еще и неформальной структуры в бригадах, но и о значении последней, в частности, о возможности использования ее как фактора воздействия на бригаду в интересах компании. Не случайно впоследствии именно на основании рекомендаций, полученных в Хоторнском эксперименте, возникла особая доктрина «человеческих отношений», превратившаяся в официальную программу управления и преподаваемая ныне в качестве учебной дисциплины во всех школах бизнеса.

Для характеристики поведения контрольной группы в Хоторнском эксперименте впоследствии был предложен термин «эффект Джона Генри»[25]. Он состоит в том, что участники контрольной группы, которым известны достижения экспериментальной, также стараются повысить свои результаты ради того, чтобы хотя бы просто не ударить в грязь лицом.

Результаты Хоторнского эксперимента вызвали широкий общественный резонанс – во многом благодаря публицистическому дару Элтона Мэйо. Не потрудившись достаточно подробно изложить содержание опытов в своих трудах (их более детальное и корректное описание, на удивление, содержится в работах других исследователей), он всячески пропагандировал полученные результаты и их социально-психологическое толкование. По язвительному замечанию известно психолога Ли Росса, «так родилась легенда, а факты для легенды не очень-то и важны».

Впоследствии на протяжении десятилетий не раз высказывались сомнения насчет того, можно ли доверять полученным в Хоторне результатам и их интерпретации. Многих настораживало, что широкой огласке был предан лишь один частный эпизод, тогда как все прочие многолетние усилия ни к каким значимым результатам, похоже, не привели. А Стэнли Милгрэм, ознакомившись с обширной документацией по данному проекту, и вовсе пришел к обескураживающему выводу: работницы на самом деле воспринимали психологов не как благодетелей, а как шпионов компании и провокаторов, и натужно повышали производительность из страха перед возможным увольнением.

Не в пользу Мэйо прозвучали и данные о других подобных опытах, в которых Хоторнский эффект (в первом упомянутом значении) воспроизвести не удалось. Поэтому поныне наряду с реверансами в адрес Мэйо бытует мнение, что открытый им эффект – не объективно существующее явление, а случайный экспериментальный артефакт.

Однако, даже будучи уязвим для критики, Хоторнский эксперимент о многом заставляет задуматься. Открытие Мэйо, сколь бы спорным оно ни было, привлекло внимание к собственно психологическим побудителям поведения, чья связь с внешними материальными условиями оказывается далеко не однозначной. Если с позиций классической экономической теории всякое улучшение условий должно повышать эффективность деятельности, то психологические механизмы эффективности оказываются гораздо сложнее. Улучшений в разного рода деятельности можно добиться простым изменением отношения к действующим людям. Этот феномен впоследствии был не раз продемонстрирован, в частности в педагогической сфере Р. Розенталем и Л. Якобсон (см. «Школьный психолог», 1999, № 18). Причем улучшения результатов можно добиться и не в самых комфортных материальных условиях. Это кажется особенно важным в нашей современной школе, где значительные силы и средства уходят на оборудование и оснащение помещений, а психологическая атмосфера подчас оставляет желать лучшего.

Что же касается Хоторнского эффекта во втором значении этого термина, то к нему хотелось бы привлечь особое внимание современных исследователей и экспериментаторов. Сотни и тысячи «научных» работ сегодня рапортуют о том, как некие действия (развивающие занятия, тренинги и пр.) приводят к улучшениям в душевном самочувствии и познавательной активности учащихся. (В большинстве случаев, правда, улучшения далеко не очевидны для невооруженного взгляда, а представляются значимыми лишь вследствие изощренной статистической обработки результатов; а что толку от такой обработки при выборке человек в сто, где каждый человек составляет 1 процент, – вдруг у этого человека в день обследования зубы болят или родители поссорились?) Порой трудно отделаться от впечатления, что все эти якобы значимые результаты как раз и есть следствие Хоторнского эффекта – дети начинают прикладывать больше усилий, с одной стороны, почувствовав внимание к себе экспериментаторов, с другой – зная, что их успехи внимательно оцениваются.

Фактически добрая половина современных психолого-педагогических исследований не выдерживает никакой критики, если иметь в виду возможное влияние Хоторнского эффекта. Не потому ли многие исследователи ведут себя так, словно и понятия о нем не имеют?

Но мы-то с вами теперь имеем!

Магия уподобления

[26]

Нам нужен кто-нибудь, по образцу которого складывался бы наш нрав.

Сенека

Большая часть поступков людей совершается не по рассуждению, даже не по чувству, а по бессознательному подражанию.

Л. Н. Толстой

ИДЕНТИФИКАЦИЯ — один из самых многозначных терминов в современной психологии, из-за чего его употребление нередко приводит к взаимному недопониманию представителей различных отраслей и школ психологической науки и практики. Происходит от латинского identificare – отождествлять, уподоблять. В обыденном сознании часто рассматривается в том значение, в котором оно принято в криминалистике – как опознание человека, установления его личности по его внешнему облику (с использованием портрета, в том числе словесного), почерку и прочим индивидуальным характеристикам. Более привычным синонимом «опознание», наверное, можно было бы и ограничиться, но против этого возразят специалисты по психологии познавательных процессов, рассматривающие идентификацию и опознание как два различных перцептивных процесса. В их понимании идентификация выступает промежуточным звеном между актом различения и опознанием. Она состоит в сличении двух объектов или в сличении воспринимаемого объекта с эталоном, зафиксированным в памяти, и в установлении их тождества или различия. В этом смысле идентификация всегда предполагает разделение всей совокупности стимулов на класс сигналов, тождественных эталону по всем признакам (положительная идентификация), и на класс сигналов, не тождественных эталону хотя бы по одному признаку (отрицательная идентификация). В ранних исследованиях Т. П. Зинченко (1981) было продемонстрировано, что отрицательная идентификация осуществляется с большей скоростью по сравнению с положительной – это объясняется тем, что для положительной идентификации необходимо установление тождества сигналов по всем опознавательным признакам, в то время как для отрицательной идентификации достаточно установление различия между ними хотя бы одному признаку.

В совсем ином значении термин трактуется в психологии искусства. Здесь под идентификацией понимается отождествление себя с персонажем художественного произведения (литературного текста, драматической постановки, живописного плотна), благодаря чему происходит проникновение в смысловое содержание произведения, его эстетическое переживание. В этом значении термин близок к понятию «эмпатия» – в том первоначальном смысле («вчувствование»), который задолго до возникновения гуманистической психологии придавал ему специалист по психологии искусства немецкий психолог Т. Липпс.

Явление идентификации в данном значении могло бы быть вполне адекватно обозначено более привычным русским словом «уподобление», однако, как и в большинстве подобных случаев, сетовать на засорение родного языка избыточными иноязычными терминами уже поздно – в лексикон отечественных психологов «калька» внедрилась прочно. Как правило об идентификации упоминают, когда ведут речь именно об уподоблении человека кому-то другому, причем чаще даже не виртуальному персонажу, а вполне реальной персоне или даже группе (в социальной психологии прижилось понятие «групповая идентификация» – отождествление человеком себя с какой-либо социальной общностью, осознание себя ее членом, принятие ее целей и ценностей).

Прослеживая историю такого представления об идентификации. Следует отдать дань З. Фрейду, которому и принадлежит приоритет в использовании данного понятия применительно не к познавательным процессам, а к личности. В классическом психоанализе под идентификацией понимается самое раннее проявление эмоциональной связи с другим лицом. Ребенок привязывается к матери, отцу или замещающим их лицам. Он хочет быть похожим на своих родителей, хочет стать таким же, как они. Благодаря процессу идентификации с любым лицом происходит формирование собственного Я по подобию другого, взятого за образец подражания.

К проблеме идентификации Фрейд обратился в начале становления психоанализа. В работе «Толкование сновидений» он привел описание сна одной из своих пациенток, в котором имело место отождествление с другим лицом, в результате чего сновидение изобразило специфическим образом неосуществленное желание.

Дальнейшее развитие представление об идентификации получило в работе Фрейда «Психология масс и анализ человеческого Я», в которой он указал, что «идентификация изначально амбивалентна, она может стать выражением нежности так же легко, как и желанием устранения». Так, идентификация мальчика со своим отцом, по Фрейду, сопровождается не только стремлением стать таким же сильным, как отец, – она включает в себя определенную долю враждебности по отношению к отцу, как только мальчик начинает испытывать нежные чувства к матери. У ребенка появляется желание заменить своего отца в отношениях с матерью.

В этом смысле идентификация способствует появлению у ребенка Эдипова комплекса, который в понимании Фрейда играет важную роль в психосексуальном развитии человека. Речь тут идет об установлении особых эмоциональных отношений между мальчиком и его родителями. Тех отношений, когда сын одновременно любит и ненавидит своего отца, хочет устранить его из своей жизни, чтобы быть наедине с матерью, и боится, что сильный отец накажет его за это желание.

Процесс идентификации, по Фрейду, протекает по-разному. Он может сопровождаться отождествлением как в любимым, так не любимым лицом. Например, девочка, испытывающая сильную эмоциональную привязанность к отцу, может делать все, для того чтобы стать похожей хотя бы в чем-то на свою мать. Если ее мать больна, постоянно кашляет или хромает, то девочка старается походить на нее, несмотря на враждебные чувства по отношению к ней, возникшие в силу желания занять ее место в отношениях с отцом. В этом случае девочка отождествляет себя с нелюбимой матерью, начинает кашлять или прихрамывать, чтобы тем самым привлечь к себе внимание отца. Идентификация подобного рода может привести к соответствующему заболеванию с ярко выраженными невротическими симптомами.

В психоанализе идентификация тесно связана с интроекцией, то есть включением внешнего мира во внутренний мир человека. Эта взаимосвязь обусловлена тем, что процесс отождествления одного лица с другим может идти рука обруку с процессом вовлечения любимого и обожаемого объекта в орьиту переживаний личности. В этом случае объект поклонения становится не просто идеалом подражания, а тем внутренним идеалом-Я, который может встать на место Я и подменить его собой.

Исследование проблемы идентификации получило свое развитие в работах аналитиков различной ориентации. Так, К. Г. Юнг рассмотрел идентификацию человека с группой, с героем культа и даже с душами предков. В соответствии с его представлениями, мистическая сопричастность к группе является ничем иным, как бессознательной идентификацией, многие культовые церемонии основываются на идентификации с богом или героем.

Анна Фрейд исследовала идентификацию в качестве одного из механизмов защиты Я и показала, что бывают случаи, когда идентификация сочетается с другими механизмами, образуя мощное орудие Я в его действиях с внешними объектами, порождающими и возбуждающими тревогу. В работе «Я и защитные механизмы» она обратила внимание на случаи «идентификации с агрессором», которые могут рассматриваться как нормальное явление лишь в той мере, в какой человек использует этот механизм в своих попытках совладать с объектом тревоги.

В современной психоаналитической литературе продолжают обсуждаться различные типы и формы идентификации. Рассматриваются ее механизмы, ведущие к возникновению психических заболеваний, появлению политических лидеров, формированию общественных движений, всплеску националистических настроений. Типы и механизмы идентификации подробно изучаются в прикладном психоанализе – как в клиническом, так и в немедицинском его приложении.

При том что многие современные психологи не разделают теоретические постулаты психоанализа, некоторые явления, на которые впервые обратили внимание аналитики, исследуются ими в совсем ином ключе. В частности, в социальной психологии явление идентификации (уподобления, отождествления) вниманием не обойдено, однако его трактовка далека от психоаналитической. В современной социальной психологии идентификация рассматривается как безотчетная реакция индивида, вызванная желанием походить на человека, оказывающего социальное влияние. Э. Аронсон описывает это явление, используя образный символ – «феномен доброго старого дяди Чарли».

«Представьте себе, что у вас есть дядюшка по имени Чарли – душевный, динамичный и вызывающий восхищение человек. С ранних лет вы любили его и желали походить на него, когда вырастете. Дядя Чарли служит управляющим в большой корпорации и обладает твердым мнением по многим вопросам. В частности, он испытывает глубокую антипатию к современному законодательству о социальных пособиях: дядя Чарли считает, что всякий, кто действительно желает работать, в состоянии заработать на то, чтобы прокормить себя и свою семью, поэтому выдача правительством денег безработным и прочим иждивенцам лишь гасит их желание трудиться.

Будучи еще ребенком, вы не раз слышали, как дядя Чарли высказывал свою позицию, и это стало частью вашего мировоззрения. Это произошло не потому, что вы размышляли над этой проблемой и согласились с точкой зрения дяди Чарли, и, конечно, не потому, что вы ожидали какого-либо поощрения с его стороны за то, что разделяете его позицию, или наказания за то, что выступаете против него. Скорее всего именно потому, что вам нравится дядя Чарли, подобные взгляды стали частью вас самого, и вы стремитесь включить их в систему ваших жизненных взглядов и ценностей» (Аронсон Э. Общественное животное. – М., 1998, с. 57).

Создается впечатление, что именно этот важный механизм социализации, метко подмеченный американским автором, ускользает от внимания отечественных практических психологов в их попытках разобраться в истоках становления мировоззрения и поведения той или иной личности. В то время как фрейдистская трактовка идентификации представляется адекватной для отдельных клинических случаев, социально-психологический механизм становления убеждений и ценностей кажется заслуживающим самого пристального изучения.

Дар трех принцев

[27]

У всех людей есть глаза, но лишь у немногих дар проницательности.

Николо Макиавелли

СЕРЕНДИПИТИ (англ. – serendipity) – счастливая способность к открытиям, инстинктивная прозорливость, умение усматривать в окружающем мире элементы, достаточно очевидные, но ускользающие от обыденного взгляда. В русском языке это понятие используется сравнительно недавно, в основном в специальной литературе, и ни в одном словаре пока не разъясняется. (Иногда оно употребляется на русский манер – серендипность, но чаще используется «калька» с английского). В англоязычном же мире оно давно пользуется популярностью, включено в наиболее известные словари и даже в разговорной речи употребляется весьма активно.

Это редкое слово отличается еще и тем, что имеет точную дату рождения. 28 января 1754 г. английский писатель Хорас (Гораций) Уолпол в частном письме впервые употребил это слово и определил его как «очень выразительное слово, характеризующее открытие, совершенное без преднамеренных действий». Этимология слова восходит к древнеперсидскому эпосу – притче «Три принца Серендипа», пересказанному Уолполом в изящной новелле (Серендип – старинное название Цейлона в персидской транскрипции). В притче и соответственно в рассказе повествуется о странствиях трех принцев (точнее двух принцев и принцессы), которые постоянно делали важные открытия благодаря своему удивительному умению обращать внимание на несущественные, казалось бы, детали окружающей действительности.

Современникам Уолпола слово понравилось благодаря своей благозвучности и экспрессивности и постепенно встроилось в языковую канву английского языка. Максимальная скорость этого процесса была достигнута в первой половине ХХ в., когда изобретательская активность и методология изобретательской деятельности также развивались весьма активно. Постепенно расширялась и сфера его применения – ведь творчество, изобретение и открытие нового свойственны многим сферам человеческой деятельности.

В капитальном словаре «The American Heritage Dictionary of the English Language» термину сопоставлено уже три самостоятельных значения: 1) способность делать удачные открытия «по случаю»; 2) факт возникновения такого открытия; 3) состояние в момент совершения такого открытия. Более того, существительное serendipity в этом словаре уже обзавелось и производными терминами serendipitous (прилагательное) и serendipitously (наречие). Создать аналогичные по смыслу русскоязычные термины пока не удалось, да, похоже, в наш век тотального девелопмента, коучинга и асессмента никто и не пытался.

Отношение психологов к явлению, описываемому данным термином, довольно противоречиво. Многим памятно афористичное суждение У. Джемса: «Искусство быть мудрым состоит в умении знать, на что не следует обращать внимание». Иными словами, разумное поведение предусматривает жесткую фильтрацию всего, что несущественно по отношению к наиболее важным жизненным целям и практическим задачам. Многие руководства по интеллектуальному и личностному совершенствованию прямо призывают сосредоточиться в жизни и деятельности на, говоря словами гештальтистов, ключевых фигурах, не отвлекаясь на мелкие подробности фона. Однако, по мнению сторонников противоположного подхода, именно то, что может показаться маловажным и несущественным на первый взгляд, при внимательном рассмотрении и неожиданном сопоставлении служит бесценной подсказкой в решении творческих задач.

Известный физиолог У. Кеннон в своей статье «Роль случая в открытии» приводит длинный список открытий, сделанных, по его мнению, благодаря счастливой случайности: открытие Колумбом Нового Света, открытие Клодом Бернаром нервной регуляции кровообращения, открытие Эрстедом магнитного действия электрического тока.

Когда Луиджи Гальвани у себя дома в Болонье увидел, что лягушачьи лапки, висевшие в ожидании поджаривания на железной проволоке, периодически сокращаются, он после внимательного наблюдения сделал вывод, что сокращение мышц происходит в том случае, когда лапка одной своей частью касается железной проволоки, а другой – куска медной проволоки, случайно прикрученного к концу железной. Именно это наблюдение привело его к конструированию так называемой металлической дуги, что в итоге выразилось в понимании природы электричества и последующем изобретении элемента Вольта.

Немецкий физик В. Рентген экспериментировал с электрическими разрядами в высоком вакууме, используя платиноцианид бария, чтобы обнаружить невидимые лучи. Ему и в голову не приходило, что эти лучи способны проникать сквозь непрозрачные материалы. Случайно он заметил, что платиноцианид бария, оставленный вблизи вакуумной трубки, начинает флуоресцировать, даже если его отделить от трубки черной бумагой. Позднее он скромно объяснил: «По воле случая я обнаружил, что лучи проникают сквозь черную бумагу». На самом же деле нужна была величайшая сила воображения, чтобы не только увидеть этот факт, но и осознать его огромные последствия для науки.

К подобным явлениям У. Кеннон относит свое открытие взаимозависимости между эмоциональными состояниями и функционированием некоторых внутренних органов. Однако он подчеркивает, что счастливого случая удостаивается ум, прежним опытом уже подготовленный к открытию. Перечень фактов из области серендипити можно продолжить.

Сторонники этого взгляда прямо заявляют, что подобные случаи – результат того, что человек, сделавший открытие, «просто оказался в нужном месте в нужное время». Иногда ученые или экспериментаторы открывают вовсе не то, что искали; например, Шееле работал над выделением магнезия, но неожиданно для самого себя открыл хлор, о существовании которого он даже не подозревал. Клод Бернар ставил опыты с целью доказать, что сахар разрушается печенью, и вдруг открыл обратное.

Хотя случайность и выступает у некоторых авторов в качестве объяснительного принципа, сторонники «серендипити» сознают, что их теория в практическом плане может быть истолкована пассивное ожидание благоприятного случая. Поэтому они подчеркивают необходимость идти навстречу случайности и принимать соответствующие меры для увеличения вероятности благоприятного случая.

Французский математик Ж. Адамар в своей книге, посвященной математическому творчеству, настойчиво подчеркивает, что «объяснение чистой случайностью равносильно отказу от какого бы то ни было объяснения и признанию того, что существует действие без причин». Против ссылок на случайность в качестве объяснительного принципа выступает и Дж. Гилфорд, усматривающий в таком подходе отрицание науки, поскольку подобное объяснение «прекращает постановку вопросов и проведение исследований».

Судя по всему серендпити определяется способностью обращать внимание не на любые детали окружающей действительности, а именно на те, которые каким-то неожиданным образом могут способствовать решению некоей важной проблемы. И упоминавшееся суждение Джемса нисколько не противоречит этой идее – отвергая «ненужное», продуктивный ум оказывается способен в огромном массиве поступающей извне информации выделить по-настоящему «нужное» даже вопреки тому, что оно может и не казаться таковым обыденному взгляду. По определению Джемса, «гений на самом деле – это лишь немногим более чем способность к нестандартному восприятию».

В наши дни неожиданному развитию этих идей послужили исследования английского психолога Р. Вайзмана, сумевшего наглядно доказать: люди, обладающие способностью подмечать ценные «подсказки» в окружающей их будничной обстановке, оказывается более удачливы в житейском смысле этого слова, тогда как хронических неудачников отличает «зашоренность», узость восприятия, приверженность стандартным нормам и правилам. По мнению английского психолога, удача – это не удачное стечение обстоятельств, а наша готовность им воспользоваться; первое случается в жизни практически каждого, и не раз, а вот второе отличает далеко не всякого. Впрочем, о том же говорили и писали многие, в частности Луи Пастер: «Случай только помогает уму, готовому им воспользоваться»

Практические выводы из этих опытов и суждений исключительно важны. Ведь жизнь – это непрерывная череда проблем, требующих решения. Многие жизненные проблемы успешно решаются по шаблону, с помощью стандартных заученных приемов. Но есть и такие, для которых шаблона не существует либо он оказывается малоэффективен. Но любая проблема дается нам вместе со средствами ее решения. Просто мы, «зациклившись» на привычных шаблонах, воспринимая мир сквозь фильтр не всегда продуктивных установок, оказываемся неспособны распознать эти средства и воспользоваться ими. К сожалению, этому способствует традиционное школьное обучение, ориентированное прежде всего на решение стандартных задач по заданному алгоритму. Поискам решения при этом внимания уделяется недостаточно – зачем думать, когда можно просто запомнить правильный ответ?

Неудовлетворенность таким подходом порождает поиски новых путей интеллектуального совершенствования, среди которых одним из наиболее популярных выступает учение Э. Де Боно о так называемом латеральном мышлении (т. е. «боковом», предусматривающим рассмотрение проблемы под непривычными углами зрения). Во многих учебных заведениях по всему миру, в том числе и в России, используются приемы формирования продуктивного мышления, основанные на этом учении.

Разумеется, этот подход – далеко не единственный. Многие современные концепции обучения ориентированы не на то, чтобы научить исполнению инструкций, а на то, чтобы развить способность различать в многообразном потоке информации ценные «подсказки» и продуктивно пользоваться ими. В формировании таких способностей, вероятно, и состоит подлинное интеллектуальное развитие.

К кому приходит успех

[28]

…Всякому имущему дастся и приумножится,

а у неимущего отнимется и то,

что имеет.

Евангелие от Матфея, Гл. 25, Ст. 29

ЭФФЕКТ МАТФЕЯ — социальный феномен, состоящий в том, что преимущества как правило получает тот, кто уже ими обладает, а изначально обделенный оказывается обделен еще больше.

На существование данного феномена впервые обратил внимание американский социолог Роберт К. Мертон, который и присвоил ему название, навеянное строками из евангельского текста, процитированного в эпиграфе (более широко известна «житейская» версия этого стиха: «Богатому – прибавится, у бедного – отнимется последнее»). Закономерность, отмеченную еще в Новом Завете, Мертон усмотрел в социальной политике государства: от всевозможных социальных льгот, пособий и дотаций более выигрывают представители среднего класса, которые и так достаточно обеспечены и не очень нуждаются в социальной помощи, – по сравнению с неимущими слоями населения, ради которых эти начинания осуществляются.

Специфическое проявление эффекта Матфея Мертон усмотрел в области науки. По его наблюдениям, при успешном осуществлении исследовательского проекта все лавры достаются его титулованному руководителю, хотя большая часть работы реально проделывается его подчиненными, пока не заслужившими высоких степеней и званий. Формулировка оригинальной гипотезы и ее опытная проверка могут принадлежать вовсе не мэтру, однако именно ему в итоге оказывается приписана главная заслуга. В тех же случаях, когда одно и то же открытие почти одновременно делается разными учеными, приоритет обычно отдается более известному и титулованному, хотя объективно его первенство и можно оспорить, и не столь знаменитый соперник мог провести даже более тщательное и детальное исследование. В качестве примера Мертон приводит знаменитого американского математика Джона фон Неймана, почитаемого «отцом теории игр» и даже «отцом компьютерных технологий», хотя большинство его сочинений являются не более чем пересказом исследований его сотрудников. Другой пример – открытие антибиотика стрептомицина, за которое в 1943 году Селману Уоксману была присвоена Нобелевская премия по медицине – при том, что в действительности препарат был синтезирован его аспирантом Альбертом Шварцем, о котором при раздаче премий даже не вспомнили.

В области психологии, точнее психоанализа (при всей спорности выдвигаемых этой школой постулатов), подобный пример можно усмотреть в «открытии» З. Фрейдом человеческой бисексуальности, хотя эта идея со всей очевидностью заимствована им у ныне прочно забытого Отто Вейнингера. Аналогично приоритет в «открытии» деструктивного влечения Танатос следовало бы отдать нашей соотечественнице Сабине Шпильрейн – ее статья «Разрушение как причина становления» написана задолго до первого упоминания этого явления Фрейдом. Фрейд, ограничившись беглым упоминанием о Шпильрейн, фактически присвоил себе приоритет в этой области. А про Шпильрейн до сего дня если и вспоминают, то как про первую психоаналитическую пациентку и интимную подругу К. Г. Юнга. Ее собственный вклад в развитие психоаналитических идей совершенно затерялся в тени именитых фигур.

В последнем случае имеет место даже не столько эффект Матфея, сколько закономерность, выступающая его королларием, – так называемый эффект Матильды, названный в честь знаменитой американской суфражистки Матильды Джослин Гейдж. Он состоит в том, что при совместной работе (в частности научной) мужчин и женщин лавры в случае успеха присваиваются мужчине, тогда как роль женщины недооценивается либо вовсе игнорируется. В истории психологии известно немало подобных примеров. Так, знаменитые социально-психологические эксперименты, принесшие славу Музаферу Шерифу (подробнее см.: «Школьный психолог», 2005, № 20), были осуществлены им совместно с женой Кэролайн Вуд Шериф, однако практически ни в одной книге по социальной психологии этот факт не отмечен – в лучшем случае лаконично упоминаются некие безымянные сотрудники Шерифа. Аналогично исследования феномена привязанности в раннем возрасте в большинстве источников приписываются Джону Боулби. Им действительно написаны блестящие научные труды на эту тему. Однако обобщаются в этих трудах результаты его наблюдений за детьми, проведенных в тесном сотрудничестве с Мэри Айнсворт, чье имя сегодня известно лишь самым дотошным знатокам предмета. Да и про Лауру Перлз, идейную вдохновительницу и соратницу основателя гештальт-терапии, сегодня вспоминают нечасто – вся слава в этом начинании досталась ее мужу Фрицу. При перечислении ведущих деятелей гуманистической психологии в первую очередь наверняка вспомнят К. Роджерса и А. Маслоу. А тот факт, что первым президентом Ассоциации гуманистической психологии была Шарлота Бюлер, даже для многих психологов является откровением. И таких примеров не перечесть.

Для психологов, особенно школьных, наибольший интерес представляет неожиданное проявление эффекта Матфея, которое в середине 80-х обнаружил канадский исследователь Кейт Станович из Университета Торонто. В 1986 г. в ежеквартальном журнале «Исследования чтения» (Reading Research Quarterly) появилась его статья «Эффект Матфея при овладении чтением», которая за последующие годы цитировалась свыше тысячи раз и тем самым приобщила ученого к когорте «живых классиков». Понятие, ранее введенное в научный обиход социологом Мертоном, Станович применил к особенностям усвоения навыков чтения. В ходе многолетних наблюдений за учащимися средних школ Станович обратил внимание на определенную закономерность: те дети, которые с первых шагов обучения чтению добиваются успехов, в дальнейшем демонстрируют стабильно высокую успеваемость, неуклонное повышение эрудиции и общего уровня культуры и в итоге, во взрослой жизни оказываются в преимущественном положении в сравнении с теми, кто в начальной школе на уроках чтения не блистал. Последние, напротив, демонстрируют снижающуюся год от года успеваемость, пополняют ряды двоечников по всем предметам. Они чаще других бросают школу до окончания обучения и во взрослой жизни чаще вливаются в армию неудачников.

Канадский психолог видит этому следующее объяснение. Чтение, выступающее для учащихся младших классов самостоятельным навыком, требующим освоения, по мере взросления ребенка начинает выступать уже средством овладения всеми прочими знаниями и умениями, инструментом расширения кругозора и повышения уровня культуры. Те, кто до третьего класса не преуспел в освоении этого средства, в дальнейшем затрудняются в получении всё новых и новых знаний. Отсюда проистекают разнообразные школьные трудности и как вторичное следствие – нарушения поведения вплоть до делинквентности. С годами эта проблема усугубляется, не оставляя «неудачникам» шансов подняться по социальной лестнице.

Таким образом, источник многих, если не всех, школьных проблем видится Становичу в пробелах и упущениях, допущенных на уроках чтения в младших классах. Впоследствии восполнить эту недостачу становится всё труднее: умелые продвигаются вперед всё более успешно, отстающие всё более безнадежно отстают.

Пафос суждений канадского исследователя вполне объясним – будучи экспертом по нарушениям чтения, он, вероятно, склонен несколько преувеличивать значимость данной проблемы. Тем не менее здравое зерно в его рассуждениях, безусловно, есть. Просто речь, наверное, следует вести не столько о более или менее успешном овладении соответствующим навыком, сколько о формировании культуры чтения, привитии соответствующих интересов и побуждений. Увы, силами одной школы эта задача сегодня вряд ли решаема. Зайдите в иной дом, до потолка уставленный книжными стеллажами, где теснятся сотни томов – от стихотворных сборников до энциклопедий… – и присмотритесь к детям, растущим в этом доме. Можно почти не сомневаться, что ребенок, которому начали читать сказки едва ли не в колыбели, чьи мама и папа могут не знать Диму Билана, зато любят Дилана Томаса, – такой ребенок скорее всего вырастет человеком грамотным, культурным и естественным образом добьется успеха, заслужит высокие оценки в школе жизни. В доме, где на одинокой книжной полке сиротливо валяются пара «иронических детективов», где с утра до вечера с телеэкрана льется олигофреническая чушь… Кем вырастет ребенок в этой среде? Ответы очевидны. Как очевидно и то, что домов, подобных второму, нынче намного больше, чем первому.

«…И у неимущего отнимется последнее!»

Против поспешности

[29]

Природа хочет, чтобы дети были детьми, прежде чем стать взрослыми. Если мы хотим нарушить этот порядок, мы произведем скороспелые плоды, которые не будут иметь ни зрелости, ни вкуса и не замедлят испортиться. Дайте детству созреть в детях.

Ж. Ж. Руссо

АМПЛИФИКАЦИЯ (от лат. amplificatio – расширение, усиление, обогащение) – многозначный термин, используемый в различных областях – от риторики до теории управления. Многообразие его значений само по себе наглядно иллюстрирует, в какие формы может воплотиться иноязычное заимствование в зависимости от специфики той или иной отрасли. В психологии имеет особое значение, раскрыть которое немаловажно, особенно в связи с тем, что большинство справочных изданий этим пренебрегают либо ограничиваются односторонней трактовкой.

Единственная трактовка, которую этот редкий термин получает в универсальных словарях и энциклопедиях (например, таких авторитетных, как словарь Даля или Большая Советская Энциклопедия), относится к сфере словесности. Так, в БСЭ читаем: «Амплификация – в художественной литературе и ораторской речи одна из стилистических фигур; использование однородных элементов речи: определений, синонимов, сравнений, антонимических противопоставлений для усиления выразительности. Например: „Я тайный замысел ласкал, терпел, томился и страдал“ (М. Ю. Лермонтов)».

Совершенно иную трактовку термин получает в современной теории управления. В этой сфере, согласно принципу амплификации, в сложных системах весьма незначительное внешнее воздействие может привести к значительно более сильной реакции всей системы, чем можно было бы предположить, исходя из масштаба стимула.

Еще в одном специфическом значении термин употребляется для характеристики сложных химических реакций и биохимических процессов.

Как и во многих подобных случаях, специалисты разных отраслей, затрудняясь четко определить некоторое явление средствами родного языка, заимствуют термин из чужого и при этом придают ему одним им понятное значение.

Психологи в этом терминологическом словотворчестве не знают себе равных. И неудивительно, что термин «амплификация» встречается и в некоторых психологических словарях (правда, далеко не во всех). Как правило, отмечается, что в психологию термин введен К. Г. Юнгом. О том специфическом значении, которое термину придавал наш соотечественник А. В. Запорожец, почти нигде и не упоминается. Поэтому целесообразно рассмотреть оба эти значения, причем особое внимание уделить второму, как более значимому в педагогической практике.

Для Юнга амплификация представляет собой технику работы со сновидениями в состоянии бодрствования. Вводя этот термин, Юнг опирался на его традиционное значение в словесности, подразумевая стилистическую фигуру, состоящую из нанизанных друг на друга синонимических определений, сравнений, образных выражений. Как известно, в юнгианском анализе сновидений их содержание осмысливается за счет свободных ассоциаций и через мифологическое их толкование. Амплификация, по Юнгу, состоит в том, что осуществляется сравнение отдельных мотивов сна с аналогичными по смыслу произведениями литературы (в том числе, эпическими, мифологическими), живописи, а также с традиционными символами. Предполагается, что при применении этой техники происходит развитие личности в связи с осознанием ею той части души, которая прежде была скрыта. Расширение сознания человека и его упорядочивание происходит в контексте смыслов снов. Такая тактика, основанная в буквальном смысле на «расширении», «обогащении», явно противоположна фрейдовскому методу «редукции к первичным фигурам».

Надо признать, что большинству практических психологов как сам этот метод, так и его обозначение неизвестны. В самом деле, толкование сновидений – весьма специфическая область, в которой находят себя немногие энтузиасты, и практическое ее значение далеко не бесспорно. Гораздо более важной – как в теоретическом, так и в практическом плане – представляется концепция амплификации, сформулированная А. В. Запорожцем.

Термин «амплификация» был использован Запорожцем применительно к психическому развитию ребенка. Амплификацию он противопоставлял искусственной акселерации, выражающейся в форсированном обучении, сокращении детства, преждевременном превращении младенца в дошкольника, дошкольника в школьника и т. д. Амплификация, по Запорожцу, – это широкое развертывание и максимальное обогащение содержания специфически детских форм игровой практической и изобразительной деятельности, а также общения детей друг с другом и со взрослым с целью формирования психических свойств и качеств, для возникновения которых наиболее благоприятные предпосылки создаются в раннем детстве.

Эта концепция приобретает особую значимость в связи с тем, что некоторые психологи, основываясь на данных о больших психофизиологических возможностях маленьких детей и о высокой эффективности их раннего обучения, склонны вообще отказаться, подобно А. Бандуре, от понятия возраста как качественно своеобразной ступени психического развития и отрицать необходимость учета возрастных особенностей детей при их обучении, полагая, как выразился однажды Дж. Брунер, что «основы любого предмета в некоторой форме можно преподавать в любом возрасте».

На первый взгляд, убедительным подтверждением этой точки зрения могут служить результаты исследований М. Макгроу, успешно обучавшего младенцев плаванию, катанию на роликах и различным акробатическим упражнениям, О. Моора, вырабатывавшего навыки чтения и печатания на машинке на втором году жизни, П. Сапписа, формировавшего довольно сложные логико-математические операции у 4-5-летних детей.

Не вдаваясь в обсуждение конкретных результатов каждого из упомянутых исследований (некоторые из них, несомненно, представляют известный научный интерес), важно все-таки оценить возникающую их на их основе концепцию. По существу она представляет собой современный вариант раскритикованной в свое время Л. С. Выготским, Г. С. Костюком, С. Л. Рубинштейном и др. бихевиористской теории, отождествлявшей развитие с обучением, отрицавшей качественное своеобразие последовательных возрастных периодов детства, а заодно и специфическое значение ранних этапов онтогенеза для общего формирования личности.

Утверждение о том, будто ценой искусственной акселерации развития ребенка, путем сокращения детства может быть достигнут духовный прогресс, является прогрессивным по видимости, но наивно-утопическим по сути. Детство ребенка, значительно более длительное и неизмеримо более богатое по содержанию, по характеру происходящих на его протяжении психических изменений, чем это имеет место у детенышей животных, является величайшим достижением и громадным преимуществом homo sapiens. Оно дает возможность ребенку до достижения зрелости овладеть богатством духовной и материальной культуры, созданной обществом, приобрести специфические для человека способности и нравственные качества.

В самом деле, маленький ребенок очень пластичен, сенсибелен, легко обучаем. Он многое может, может значительно больше, чем долгое время полагали большинство психологов и педагогов. Это открывает перспективы существенного обогащения познавательного содержания раннего воспитания и обучения. Вместе с тем полученные исследовательские данные говорят и о том, что повышение эффективности раннего обучения требует строго учета возрастных психофизиологических особенностей ребенка.

Во-первых, необходимо учитывать, что речь идет о растущем детском организме, о развивающемся мозге, созревание которого еще не закончилось, функциональные особенности которого еще не сложились и возможности которого еще ограничены. При перестройке педагогического процесса необходимо предусматривать не только то, чего ребенок данного возраста способен достичь при интенсивной тренировке, но и каких физических и нервно-психических затрат будет ему это стоить. Ибо известно, какую опасность представляет перегрузка, переутомление для состояния здоровья и дальнейшего хода детского развития.

Во-вторых, данные многочисленных исследований свидетельствуют, что максимальный эффект в реализации больших возможностей ребенка достигается лишь в том случае, если применяемые методы обучения строятся в соответствии психофизиологическими особенностями его возраста и с учетом того особого значения, которое имеет детство и интенсивно формирующиеся на данной возрастной ступени психические новообразования для общего хода поэтапного формирования личности.

Идеи Запорожца остаются особо актуальными в связи с воспроизводимыми из поколения в поколение завышенными амбициями родителей, стремящихся ускорить темп психического (прежде всего – интеллектуального) развития своих детей, добиться от них высоких познавательных и творческих достижений в ту пору, когда речь следовало бы вести о достижениях совсем иного рода.

А бывает, что идея искусственной акселерации завладевает и чиновными умами. Так и произошло на одном из витков перманентной реформы, которая стала для нашей многострадальной школой фактически нескончаемой. В один прекрасный день было решено, что детям следует начинать учиться не в 7 лет, как это традиционно было принято, а на год раньше. Сейчас уже трудно разобраться, какими социально-политическими мотивами руководствовались инициаторы реформы. Однако очевидно, что психологическое обоснование столь смелого новшества отсутствовало. Наиболее убедительный аргумент состоял в том, что в разных странах дети приступают к систематическому школьному обучению в разные сроки – где-то в 7 лет, где-то в 6, а кое-где, например, в Великобритании, и вовсе в 5. При этом упускалось из виду, что английская nursery school хоть формально и называется школой, но по сути представляет собой аналог нашего детского сада и выполняет практически те же задачи. Просто у нас в детский сад можно и не ходить, а там школу посещать надо. А занятия и там и тут ведутся на простейшем уровне, предусматривают овладение элементарными базовыми знаниями и навыками, осуществляются почти исключительно в игровой форме и к тому же сочетаются со всевозможными подвижными играми, прогулками и прочими «детсадовскими» формами времяпровождения.

Идея усечения детства, несмотря на фиаско утопической реформы, по сей день будоражит амбициозные умы иных родителей и педагогов. В каком-то смысле можно понять гордость родителей, чье дитя еще до поступления в школу умеет читать газеты. Но вот самого ребеночка искренне жаль. Начитаться всего этого вздора он успел бы и в зрелые годы. И вместо сольфеджио, латыни и акробатики лучше поиграл бы с товарищами в салочки. Потому что потом такой возможности уже не будет.

Непосильная ноша зрелости

[30]

Он как прежде был маленьким мальчиком, а она – уже взрослой женщиной. Но он ничего не заметил, потому что был занят собой.

Джеймс Барри «Питер Пэн»

СИНДРОМ ПИТЕРА ПЭНА — широко популярный в последние годы термин, принятый для обозначения своеобразного психологического явления – ненормально затянувшегося мальчишества, неумения и нежелания мальчика повзрослеть (в силу трудно объяснимых, хотя интуитивно понятных причин девочки данному синдрому практически не подвержены). Своим появлением термин обязан американскому психологу Дэну Кейли, выпустившему недавно одноименную книгу. Синдром назван по имени Питера Пэна – героя сказки английского писателя Джеймса Барри. В наших краях эта сказка мало известна, и ее отечественная экранизация 1987 г. широкого внимания не привлекла. Сегодня, когда знаменитой сказке исполняется 100 лет (книга была написана в 1904 г.), а на экраны выходит ее новая, потрясающая голливудская экранизация, это невольно привлекает внимание к одноименному синдрому, тем более что его широкое распространение отмечают многие авторитетные авторы, а сам термин (по крайней мере, если судить по англоязычному Интернету) прочно вошел даже в повседневную речь.

Классическая сказка начинается словами: «Все дети рано или поздно вырастают. Кроме одного». Это единственное исключение – вечно двенадцатилетний Питер Пэн, воплощающий собой самые сокровенные фантазии всех своих сверстников. Избавленный от родительской опеки (родителей у него просто нет), он живет на сказочном острове, населенном феями, русалками, индейцами, пиратами, и постоянно переживает захватывающие приключения. Иногда его жизнь подвергается смертельной опасности («смерть – это ведь тоже приключение!»), но он всякий раз с честью выдерживает испытания (что не так уж сложно при его умении летать).

По временам он посещает наш скучноватый реальный мир – в частности для того, чтобы тайком послушать сказки, которые девочка Венди рассказывает своим младшим братьям. Познакомившись с Венди, он приглашает ее с братьями на свой сказочный остров, и дети с восторгом принимают приглашение. Но, проведя несколько дней в азарте приключений, Венди (ох уж эти девочки!) решает вернуться в родительский дом – туда, где мужество проявляется не фехтовании на саблях, а в ежедневной прозаической борьбе за хлеб насущный, и где дети неизбежно становятся взрослыми. А Питер Пэн остается навеки двенадцатилетним на своем острове и в сказках, которые повзрослевшая Венди станет рассказывать своим детям, а потом и внукам. (Интересно, что успех первой книги побудил психолога Кейли написать вторую – посвященную Венди).

Как всякая хорошая сказка, книжка Барри – глубокомысленная, многослойная и, по большому счету, немного грустная. Ведь сказочный Питер Пэн заслуживает не столько восхищения, сколько сочувствия. «Законсервировавшийся» в своем ребячестве, он превыше всего ценит спонтанные радости жизни и категорически противится принятию на себя каких-либо обязанностей и обязательств. И самое главное – он не способен на настоящую привязанность, его товарищи – герои его приключений, не более того. И даже их уход из его жизни, или даже вообще из жизни, воспринимается им как досадная неприятность, но никак не утрата. «Бесшабашный, легкомысленный и бессердечный, как все мальчишки» он не в состоянии понять, как можно чем-то, даже самим собой пожертвовать для другого. Когда, чтобы спасти Питера, фея Динь-Динь выпивает предназначавшийся ему яд, он с недоумением вопрошает: «Зачем ты это сделала?»

«Ее крылышки уже беспомощно опустились, крохотное тельце похолодело. „Дурачок ты!“ – только и сказала она с последней грустной улыбкой».

Стоп! А ведь нечто подобное я не так давно читал в писаниях одного безумно популярного современного гуру (имя указывать нет нужды – в популяризации он давно не нуждается). Дословная цитата:

Я люблю свою жену и своих детей, но не могу сказать, чтобы был к ним привязан. Они могут исчезнуть из моей жизни [что, кстати, вполне естественно и произошло – С. С.] или из жизни вообще, и я отнесусь к этому так же, как к любому другому природному явлению.

Признаюсь, одно это высказывание перечеркнуло для меня все прочие писания данного автора (кстати, местами небезынтересные). Человека, способного переживать утрату близких не сильнее, чем моросящий за окном дождик, я могу воспринимать только как безнадежного морального урода, от которого лучше держаться подальше. Но ведь именно это уродство и провозглашается целью его практической доктрины и привлекает тысячи последователей по всей стране! Надо ли после этого удивляться тому, как множится по городам и весям легион Питеров Пэнов?!

Вы наверняка встречали этих резвых, «самодостаточных» мальчиков всех возрастов, не умеющих и не желающих обременять себя привязанностью, стремящихся наслаждаться жизнью «здесь и теперь» (еще одна модная «фишка»!), превыше всего ценящих свою свободу говорить и делать что им вздумается. Повзрослеть для них – значит утратить свою спонтанность и конгруэнтность! Они отказываются признать, что «жизнь – это тоже замечательное приключение», хотя и мало похожа на увлекательную сказку, а порой скучна, тяжела, чревата перенапряжением и болью. Не желая ничем нарушать душевное благополучие своего внутреннего дитяти, современные Питеры Пэны беззаботно плывут по течению жизни. Или просто не тонут?..

Зарубежные психологи сходятся во мнении, что данный синдром – результат дефектов семейного воспитания. Стоит добавить, что это еще и червивый плод современной поп-психологии, а также всей общественной атмосферы последних лет, в которой традиционные «взрослые» ценности оказались дискредитированы. «Самодостаточный» Питер Пэн, у которого все есть (кроме, пожалуй, личностного стержня) и который никому ничего не должен, становится культовой фигурой нашего времени. Венди, стремящаяся домой, где ее ждет учеба, а потом и работа, семья (причем традиционная, а не «партнерская», «открытая» или «гостевая», о которых с умилением пишет уже упоминавшийся гуру), похоже, сама скоро превратится в сказочного персонажа.

Старая сказка Барри невольно акцентирует один важный момент, на который закрывают глаза современные записные «гуманисты»: реальные дети, хотя они по-своему милы и даже прекрасны, по натуре своей безответственны, легкомысленны и бессердечны, не способны ни на самоотверженность, ни даже на элементарную самодисциплину. Настоящими людьми им только предстоит стать, причем обязательно с активной помощью взрослых, которые постепенно, дозированно приучают их к грузу взрослой жизни. Если это не делается, мальчишке так и не удается по-настоящему повзрослеть. И что с ним происходит?

Он сам себе не рад, да и окружающим с ним немало хлопот из-за его хронической безответственности, вечного промедления в делах, мифологического сознания, упорного нежелания смотреть правде в глаза. Он всегда причиняет горе тем, кто его любит, жаждет внимания и любви, но легко плюет в душу любящих его.

Психологически портрет Питера Пэна включает шесть основных черт:

Эмоциональный паралич. Его эмоции заторможены, его реакции неадекватны: недовольство выходит на поверхность в виде ярости, радость – в виде истерики, разочарование – жалости к себе и т. п.

Социальная беспомощность. Как он ни старается, у него нет настоящих друзей, потому что он сам никого не ценит и с легкостью их предает. В подростковом возрасте он легко попадает под влияние сверстников. Действия его импульсивны, нет четкого представления о том, что хорошо, что плохо. Он чаще проявляет внимание по отношению к знакомым, чем к своей семье. Он одинок и одиночество часто приводит его в состояние паники.

Страусиная политика. Стремление не замечать проблем в надежде, что они разрешатся сами по себе. Не признает своих ошибок и просто не может заставить себя извиниться. Очень изобретателен в сваливании своей вины на других.

Зависимость от матери. У него двойственное отношение к матери – раздражение сочетается с чувством вины, порожденным желанием освободиться от ее влияния. В присутствии матери возникает напряженность в отношениях с элементами сарказма и последующими вспышками нежности. В детстве он часто бьет на чувство жалости к себе, чтобы добиться, в основном от матери, желаемого, особенно денег.

Зависимость от отца. Контакт с отцом не получается. Он жаждет духовной близости с отцом, но не надеется заслужить его любовь и одобрение. В зрелом возрасте он продолжает идеализировать отца. Отсюда и возникают его проблемы и в отношениях с начальством.

Сексуальная зависимость. Его социальная беспомощность распространяется и на его отношения с противоположным полом. Вскоре, после наступления половой зрелости, он начинает интенсивно искать себе подругу, но его инфантильность, как правило, отталкивает девушек. Боязнь быть отвергнутым он прячет под маской жестокости и бессердечия «бывалого парня». В большинстве случаев он остается девственником и после 20 лет, но стыдится этого и хвастается мнимыми победами.

Хронология симптомов:

• с 12 до 17 лет – четыре основных качества присутствуют в разной степени – безответственность, беспокойный характер, одиночество, нарушение половой роли;

• с 18 до 22 лет – отрицание проблем в установлении межличностных контактов превращается в нарциссизм (самолюбование и перенос сексуального влечения на себя). В поведении преобладает чрезмерная жесткость;

• с 23 до 25 лет – серьезный кризис, общее разочарование в жизни, как правило и приводящее в круг себе подобных – во всевозможные тренинговые сообщества;

• с 26 до 33 – смиряется с хроническим состоянием недовольства жизнью, играет роль взрослого (с большим трудом, т. к. ни в чем не берет на себя ответственность – не может, да и не хочет);

• с 31 до 45 – даже если к этому возрасту есть постоянная работа, жена и дети, – находится в состоянии непреходящего отчаяния, которое делает его жизнь скучной и монотонной;

• После 45 лет – депрессия и раздражительность усиливаются. В некоторых случаях может восстать против бессмысленности и ненужности своей жизни. В попытке вернуть молодость бросает семью и пытается искать утешения у молоденьких.

Для большинства из нас сказочный остров беззаботного детства давно подернулся туманной дымкой. «До сих пор до нашего слуха порой доносится шум прибоя, но мы уже никогда не высадимся на том берегу». Потому, наверное, что перестали быть бесшабашными, легкомысленными и бессердечными. Не все, к сожалению.

Фантазия в темно-синих тонах

[31]

Дети индиго — псевдонаучный термин, обозначающий особую категорию детей, которые отличаются исключительными способностями и неадекватным поведением. Феномен детей индиго выдуман в конце 90-х годов ХХ в. американскими авторами поп-психологической литературы, чья фантазия была с восторгом подхвачена желтой прессой и телевидением и быстро обрела широкую популярность в среде мистически настроенных «образованцев», чей безотчетный комплекс неполноценности в полном соответствии с теорией А. Адлера легко оборачивается комплексом исключительности (коли не своей – так собственных детей). В психологической науке данный термин отсутствует, и само существование некоей особой категории детей, им обозначаемой, представляется, мягко скажем, спорным. Однако широкая дискуссия о данном явлении с непременными апелляциями к психологии требует от профессиональных психологов определиться в своем отношении к очередному мифу. А для этого необходимо более или менее подробно разобраться, как он возник, в чем состоит, и чем он так пленил пылкие, но некрепкие умы.

Кстати, автор этих строк вполне отдает себе отчет, что данный очерк вызовет бурю негодования у всех, чей нарциссизм нашел опору в этом мифе, а также тех, кто, подобно американским авторам бестселлеров, уже научился на мифах зарабатывать. Но задача газеты, и рубрики «Тезаурус» в частности, – называть вещи своими именами. Посему – продолжим.

В конце ХХ в. особую остроту во всем западном мире приобрела проблема нарастающей школьной дезадаптации, которая приобрела массовый характер. Множество детей оказались неспособны к полноценному усвоению школьной программы ввиду явного нежелания учиться и отсутствия интереса к учебному материалу. Хуже того, школьная неуспеваемость во многих случаях сочетается, а скорее всего и тесно взаимосвязана с нарушениями поведения, когда ребенок оказывается не способен соблюдать элементарные требования дисциплины, не признает ничей авторитет, эгоцентрически сосредоточен на собственной персоне, своих фантазиях и прихотях. При этом, однако, бросается в глаза, что эти настораживающие особенности никак не коррелируют с уровнем интеллекта, то есть встречаются как у детей ограниченных и недалеких, так и весьма одаренных (не говоря уже про множество детей заурядных, средних способностей). Однако именно дети с высоким интеллектом привлекли внимание общественности, поскольку их школьную неуспеваемость никак нельзя было объяснить недостатком способностей.

Общественный интерес был неожиданно подогрет киносказками про детей-мутантов, наделенных экстрасенсорными способностями, про зачатие земными женщинами потомства инопланетян, призванного то ли извести, то ли улучшить человеческую расу, и т. д., и т. п. Зависть к гонорарам голливудских сценаристов подстегнула воображение сказочников, далеких от «Фабрики грез». В результате почти одновременно появилось несколько конкурирующих сочинений о «звездных» детях (то есть чуть ли не буквально сошедших со звезд), якобы представляющих собой новую человеческую породу. Наибольший резонанс вызвало сочинение Ли Кэррола и Джен Тоубер «Дети Индиго», и давшее название этой якобы особой категории детей. Эта книга, увидевшая свет в 1999 году, сразу же стала бестселлером, сказочно обогатила авторов, а это – как в Голливуде, так и в издательском мире – обычно стимулирует сочинение продолжений и парафраз, которые, разумеется, не замедлили появиться. Так что в современной поп-культуре дети индиго стали почти таким же брэндом, как Кинг Конг, Гарри Поттер и хоббиты, породившим целую армию фанатов, легко путающих реальность с грезами. Надо ли говорить, что в нашей стране, где зарубежные научные труды годами безнадежно дожидаются перевода, паранаучное сочинение Кэррола и Тоубер появилось на книжных прилавках с завидной быстротой.

Сочиняя название выдуманному ими феномену, авторы бестселлера опирались на идею своей соотечественницы Нэнси Энн Тэпп, которую разные источники называют то ясновидящей, то психологом, то специалистом по биоэнергетике (для неискушенного обывателя разница, естественно, неуловима). Госпожа Тэпп зарабатывает на жизнь тем, что диагностирует состояние человеческого организма по цветовым оттенкам ауры – светового излучения, о котором известно исключительно со слов тех, кто способен его видеть. По ее наблюдениям, достоверность которых никакими научными методами подтвердить невозможно, существует особая категория детей, чья аура характеризуется насыщенным синим цветом – индиго. Эти дети обладают весьма развитыми способностями (по некоторым свидетельствам, в том числе и экстрасенсорными), а также многими странностями в поведении – они неусидчивы, расторможены, непослушны, легко хамят старшим и самодовольно кичатся своим превосходством над окружающими. Понятно, что их адаптация в социуме, состоящем из дремучих консерваторов, которые не умеют видеть нимб над каждым двоечником, весьма проблематична.

О способностях детей индиго существует множество разнообразных свидетельств – начиная от их удивительного дара сочинять афоризмы в перерывах между сменой подгузников до способности предсказывать будущее и разгонять тучи усилием воли. Чаще всего встречаются указания на их ранее речевое развитие, высокую креативность, легкость в освоении сложных навыков – в частности, компьютерных.

Что же касается очевидных поведенческих проблем, то «консервативными» специалистами они диагностируются как синдром дефицита внимания с гиперактивностью (АDHS). Синдром подлежит медикаментозному лечению, которое, с одной стороны, отчасти устраняет буйную расторможенность, но, с другой стороны, приводит к утрате детьми индиго своих исключительных способностей и превращению их в обычных людей (какой кошмар!). В силу этого «прогрессивными специалистами» провозглашается необходимость отказа от медикаментозного лечения, а также создания исключительным детям особых условий для их развития на благо общества.

Не станем вдаваться в подробности псевдонаучных бредней о новом витке эволюции человеческого рода, о космическом разуме, астрале и реинкарнациях, составляющих основное содержание объяснений данного феномена. Психологу, желающему оставаться в рамках своей профессии, следует однозначно дистанцироваться от всего этого вздора, как бы ни был велик соблазн сменить свой черствый кусок хлеба на шарлатанские коврижки. Рассмотрим лишь те аспекты явления, которые очевидны и без привлечения воображения. Каковы же основные характеристики детей индиго, которые выделяют заморские авторы?

По мнению Кэррол и Тоубер, отличительные особенности этих детей таковы. Они:

• не сомневаются в своей значимости (в связи с этим часто ведут себя высокомерно), иногда сообщают родителям «кто они есть»;

• не имеют абсолютных авторитетов;

• не считают нужным объяснять свои поступки и признают только свободу выбора;

• вообще не делают некоторых вещей, например, не выносят стояния в очереди;

• теряются, когда подавляют их творческую мысль, пытаясь «втиснуть» в консервативные рамки;

• часто видят свой (лучший) способ сделать что-то, но их далеко не всегда понимают, думают, что это нарушение правил, нежелание жить «как положено»;

• если им в руки рано «попался» компьютер, в 3–4 года они понимают его так, как не могут и иные взрослые в 60 лет (такая ранняя компьютеризация часто приводит к тому, что индиго душевно становятся холоднее – в поступках руководствуясь больше головой, чем сердцем);

• иногда кажутся некоммуникабельными, особенно если рядом нет им подобных, могут замыкаться в себе, чувствуя, что их никто не понимает;

• не реагируют на замечания, обвинения в нарушении дисциплины;

• не стесняются, давая понять, в чем испытывают нужду;

• часто это дети, которым поставлен диагноз: гиперактивность, связанная с дефицитом внимания.

Иными словами, перед нами портрет одаренного ребенка с недостаточной произвольностью поведения, испытывающего трудности в социальной адаптации, в частности школьной. Не о том ли российские психологи писали за много лет до появления заморского бестселлера? То, что ребенок может превосходить интеллектуальными способностями своих родителей, – никакая не сенсация. То, что многие дети не умеют и не желают держать себя в руках, не признают авторитетов, а у взрослых нет на них управы, – тоже. И зачем красить эту банальность в темно-синие тона?

Впрочем, почему бы и нет? Вполне рыночный способ приукрашивания вечной родительской иллюзии об исключительности собственных детей. Ведь для любого родителя его дети – особенные. А если еще объяснить их хамские манеры и нежелание читать учебник их особой цивилизационной миссией, становится совсем тепло на душе. Мой ребенок – высокодуховная сущность и имеет свою собственную жизненную программу. Это посланец Творца, пришедший с небес на землю с серьезнейшими намерениями. Соседка, не читавшая книгу, право слово, обзавидуется. Ну надо же, у нее ребенок как ребенок, а мой – Индиго.

Что же касается педагогических рекомендаций по обращению с темно-синими мутантами, то их вопиющая банальность просто поражает. Вот цитата из вышеназванного бестселлера:

• давайте ребенку свободу выбора;

• откажитесь от приказного тона;

• не противодействуйте;

• выполняйте обещания;

• никогда не унижайте;

• чаще проявляйте свою любовь;

• если есть необходимость сделать «внушение», сделайте это наедине;

• обсуждайте с ребенком его плохое поведение, убедитесь, что он правильно все понял;

• ни в коем случае не оскорбляйте его;

• не применяйте физические меры наказания;

• если вы что-то хотите от ребенка, добивайтесь этого без упрашиваний или истерик, формулируйте свои распоряжения в виде просьб

• не забывайте хвалить их, но только за реальные заслуги.

«Быть строгим, но справедливым – главное условие воспитания детей индиго».

Обращайтесь с детьми индиго уважительно. А если у ребенка аура красного, а не синего цвета, разве он заслуживает этим самым неуважительное к себе отношение? Никогда не унижайте их – никогда! Опять же, ребенок с другим цветом ауры достоин унижения?

Ей-богу, указать обывателю, что внимания и любви достоин любой ребенок, причем особенно талантливый, но ершистый, бывает порой нелишне. Только зачем для этого изобретать целую теорию? Впрочем, сказать новое слово в науке всегда было труднее, чем просто придумать новое слово…

Уродлив по собственному желанию

[32]

ДИСМОРФОФОБИЯ — болезненный синдром, состоящий в обостренном переживании человеком своего физического несовершенства, навязчивых идеях собственного уродства, основанных на реальных, а чаще – мнимых телесных аномалиях. При том, что данное явление, а также обозначающий его термин относятся к сфере психиатрии, для психолога, особенно школьного, оно также представляется весьма важным ввиду его широкого распространения и значительного влияния на поведение многих людей, прежде всего – подросткового и юношеского возраста.

Согласно данным, опубликованным в современной печати, до 80 % подростков недовольны своей внешностью, причем это недовольство окрашивает в минорные тона все их мироощущение, препятствуя полноценной жизни. Даже если учесть, что эти данные могут быть преувеличены журналистами, тенденция выявляется настораживающая.

В литературе, в том числе в газетных и журнальных публикациях, данное явление нередко описывается с помощью литературных образов – в прежние времена разные авторы использовали такие определения, как синдром Сирано де Бержерака, синдром Терсита, синдром Ван Гона и т. п. В эпоху Бивиса и Батхэда, когда нулевая эрудиция стала нормой жизни, эти названия практически вышли из употребления – имена Сирано или Терсита почти никому ничего не говорят. В наши дни наиболее популярное обиходное название – синдром Квазимодо. При том, что последние читатели Гюго скоро вымрут как вид, даже их не читающим внукам имя Квазимодо знакомо благодаря создателям популярного мюзикла. Однако и такое название нельзя признать удачным. Как известно, Квазимодо – персонаж романа В. Гюго «Собор Парижской Богоматери» – испытывал тяжкие душевные страдания из-за своего уродства, которое вызывало к нему недоброжелательное отношение окружающих. Страдающие же дисморфофобией подростки, как правило, не имеют достаточных объективных оснований для своих отрицательных переживаний.

Впервые явление дисморфофобии было описано итальянским психиатром Э. Морселли в конце XIX в.; им же и был введен в научный обиход и данный термин. В начале ХХ в. это явление в своих работах довольно подробно описал П. Жане. Отечественные авторы также не обошли его вниманием – сходное с дисморфофобией состояние (хотя и без употребления самого термина) описано В. М. Бехтеревым в серии работ 1899–1905 гг., а также С. А. Сухановым (1905).

Первой отечественной работой, посвященной собственно дисморфофобии, является статья Н. Е. Осипова, вышедшая в 1912 г. В ней автор, применяя со ссылкой на Морселли термин «дисморфофобия», описывал больную, страдавшую из-за своего якобы слишком высокого роста и уродливого лица; последнее побуждало ее настойчиво добиваться хирургического вмешательства. Страдания больной доводили ее до мысли о самоубийстве – с целью уморить себя голодом она однажды отказывалась от пищи в течение 20 дней. Данный случай Осипов, один из пионеров российского психоанализа, попытался трактовать с фрейдистских позиций и лечение в его описании носило психоаналитический характер. К сожалению, о его эффективности можно судить только по словам самого Осипова, а как известно, по мнению психоаналитиков, их метод безупречен (что по мнению представителей других подходов далеко не бесспорно). Кроме того, в работе Осипова синдром был описан на примере интересного частного случая, насчет его распространения никаких суждений не высказывалось. Это и понятно – сравнительно до недавних пор явление массового характера не имело.

Специальная монография на эту тему, наиболее полно анализирующая синдром с психиатрических позиций, написана М. В. Коркиной сравнительно недавно; необходимость ее появления, по словам самого автора, вызвана широким распространением синдрома в последней трети ХХ века. В последние годы к обсуждению проблемы активно подключились психологи – главным образом, в связи с тем, что в большинстве наблюдаемых случаев явление не носит характер острой патологии и требует немедицинского вмешательства.

По мнению большинства авторов, широкое распространение явлений, подобных дисморфофобии, в подростковом и юношеском возрасте определяется самой спецификой этого возрастного этапа, когда обостряется внимание к своим внешним данным (так же как и к мнению о них окружающих). Примерно в возрасте 12–13 лет происходит переход от индивидуального к общественному самосознанию, что выражается в более высоком уровне восприимчивости к информации, касающейся самооценки, определения своего места в социуме.

Еще основоположник эволюционной теории Ч. Дарвин наглядно показал, что внимание к своей наружности и главным образом к лицу, имеющее наиболее важное значение в молодом возрасте, является фактом, эволюционно обусловленным, тесно связанным с особенностями филогенетичесокго развития.

В своем труде «О выражении ощущений у человека и животных» при объяснении природы таких явлений, как стыд, застенчивость, скромность, Дарвин писал: «…Люди в течение бесчисленных поколений обращали частое и серьезное внимание на свою наружность и в особенности на лицо», подчеркивая в то же время, что эти особенности значительно сильнее выражены у молодых. Кроме того, Дарвин указывал и на чрезвычайное значение в оценке собственной внешности мнения о ней других людей: «…Мысль о том, что думают о нас другие, вызывает краску на нашем лице».

П. Б. Ганнушкин, отмечая, что «жизнь есть постоянное развитие» и что «преобразованеи личности происходит большей частью не только путем равномерной эволюции, но и как следствие ряда сдвигов, прерывающих от времени до времени спокойное и медленное ее развитие», указывал, что эти сдвиги прежде всего соответствуют тем возрастным периодам, которые характеризуются значительными изменениями функций эндокринных желез, – так называемым возрастным кризисам (в медицине это понятие имеет иное значение, чем в психологии); наиболее важным из них является период полового созревания. Давая характеристику этого периода, Ганнушкин писал: «…Сдвиг в моторике делает подростка неуклюжим и создает у него одновременно ощущение растущей силы и чувства острого недовольства собой».

Свойственное подростковому и юношескому возрасту внимание к своей внешности, чувство недовольства собственной наружностью очень ярко описаны Л. Н. Толстым во второй и третьей книгах его автобиографической трилогии («Отрочество» и «Юность»). В частности свое состояние в пору отрочества Толстой описывает следующим образом: «Я был стыдлив от природы, но стыдливость моя еще увеличивалась убеждением в моей уродливости. А я был убежден, что ничто не имеет такого разительного влияния на направление человека, как наружность его, и не только самая наружность, сколько убеждение в привлекательности или непривлекательности ее».

Надо отметить, что недовольство своей внешностью, теми или иными чертами лица или фигуры – явление, довольно частое среди психически здоровых подростков и юношей, наблюдающееся иногда эпизодически, иногда более или менее перманентно. Но у здоровых людей эти мысли не занимают доминирующего положения в иерархии жизненных ценностей и не определяют все их поведение, весь их жизненный уклад. В других же случаях убежденность в наличии какого-то физического недостатка может носить характер патологии, нередко очень тяжелой. Данная патология, особенно на ранних стадиях заболевания, вызывает большие диагностические затруднения ввиду внешней схожести с обычными, психологическими понятными способами поведения. Поэтому в вынесении суждения по данному вопросу психологу следует быть особенно осторожным – возможно, некоторые акцентуации самоощущения подростка не выходят за рамки его компетенции и поддаются коррекции психологическими методами, но не исключено, что налицо и нарастание болезненного синдрома, о чем квалифицированно может судить лишь психиатр.

Нынешнее распространение «синдрома Квазимодо» многие специалисты склонны объяснять навязчивым влиянием массовой культуры, насаждающий нереалистичные стандарты внешности в качестве эталонов. Кроме того, усовершенствование внешности всевозможными косметическими и даже хирургическими средствами превратилось в чрезвычайно прибыльную отрасль индустрии, заправилы которой кровно заинтересованы в насаждении синдрома в массах. В результате самоопределение молодого человека опирается на навязанные ему искусственные эталоны, сравнение с которыми в большинстве случаев приводит к занижению самооценки. Насаждение эталонов начинается еще в детском возрасте посредством соответствующих игрушек – в частности, невероятно популярной во всем мире куклы Барби.

Американский психолог Келли Браунелл с помощью компьютера придал фотографии девочки-подростка пропорции, характерные для популярной куклы. На полученном снимке оказалось хорошо видно, что это совершенно ненатуральные и более того – неэстетичные пропорции. Браунелл опасается, что такие куклы способствуют распространению среди подростков серьезного психического заболевания – нервной анорексии, когда навязчивая страсть к усовершенствованию фигуры приводит к полному истощению.

Впрочем, у семилетней дочки психолога целых шесть таких кукол…

В тех случаях, когда мания усовершенствования внешности не обостряется до патологии, психологи рекомендуют проводить с подростками разъяснительную, консультативную и психотерапевтическую работу, направленную на формирование здоровой самооценки, в частности – критичности к нереалистичным эталонам. Похоже, умение правильно воспринимать увиденное в глянцевых журналах пора преподавать в школах как особый раздел основ безопасности жизнедеятельности. Кроме того, подростков необходимо готовить к тому, что на определенном этапе их развития перемены в их внешности могут носить не слишком приятный характер. Соответствующие примеры ярких и успешных личностей (той же Джулии Робертс, пережившей в школьные годы немало насмешек) помогут подросткам понять, что перемены преходящи. К тому же окружающие воспринимают нас в целом, а не по частям, и производимое нами впечатление складывается преимущественно из психологических особенностей, а не только телесных. Избыточная озабоченность своим несовершенством нередко сопутствует жизненной ситуации, в которой подросток не видит в окружающем мире источников подтверждения своей высокой самооценки. И здесь действенным средством выступает переключение внимание на те виды активности, в которых он или она могут реально достичь ощутимых успехов и заслужить одобрение окружающих.

Родные, но не близкие

[33]

Когда мне было четырнадцать, мой отец был так глуп, что я с трудом переносил его; но когда мне исполнился двадцать один год, я был изумлен, насколько этот старый человек поумнел за последние семь лет.

Марк Твен

Когда наконец понимаешь, что твой отец обычно был прав, у тебя самого уже подрастает сын, убежденный, что его отец обычно бывает не прав.

Лоренс Питер

ЭФФЕКТ ПОДКИДЫША — отчуждение подростка в отношениях с родителями, вызванное смутным иррациональным подозрением, что он не является их родным ребенком. Данный эффект хорошо известен психиатрам – впервые он был описан еще в 30-х гг. ХХ в. (в частности, известным детским психиатром Г. Е. Сухаревой) как один из симптомов подростковой шизофрении. Однако на рубеже веков психологи всё чаще стали отмечать похожий феномен в рамках нормальной психики. Принципиальное различие нормы и патологии в данном случае состоит в том, что в норме подросток вполне отдает себе отчет в иррациональности своих подозрений, в их несоответствии действительности, однако не может отделаться от впечатления, что он своим родителям словно чужой, неродной – так он, по его мнению, на них непохож. Как психологический термин «эффект подкидыша» пока не признан и не включен в специальные словари. Однако в лексиконе практических психологов он встречается всё чаще в связи со множеством наблюдаемых случаев такого рода и в силу этого требует корректного определения и описания.

Корни данного явления подмечались многими наблюдательными людьми с давних времен, и эти наблюдения воплотились во многих афоризмах, обобщенная формулировка которых могла бы звучать так: «Пятилетнему ребенку родители кажутся самыми мудрыми и сильными людьми, которые всё знают и всё могут; пятнадцатилетний считает родителей беспомощными недалекими обывателями, которые ничего не понимают и ни на что не способны; и только еще лет через пятнадцать он становится готов признать, что следовало бы почаще слушаться родителей». Эффект подкидыша как раз и возникает на срединной стадии, в подростковом возрасте, когда родительский авторитет подвергается подростком критической переоценке. В эту пору многие родительские идеалы, цели и ценности подростком отвергаются, суждения отца и матери по разным вопросам, весь их образ жизни кажутся ему свидетельством их консерватизма, ограниченности и косности. В то же время рост самосознания порой провоцирует подростка на признание собственной исключительности, особой яркости и одаренности, которую недалекие взрослые просто не в силах разглядеть и оценить (ведь в их ограниченных представлениях одаренность почему-то проявляется в школьной успеваемости, а не в сочинении рэп-скороговорок или фонтане остроумия в Интернет-чатах). Подогревает опасную иллюзию и всепроникающая реклама со своим навязчивым лозунгом: «Ведь ты этого достоин!» Этого – значит экзотических круизов, танкообразных лимузинов, беззаботного образа жизни в кругу суперзвезд и топ-моделей. Разумеется, достоин! Вот только бремя низкого происхождения мешает дотянуться до всех этих безусловно заслуженных благ. Тогда и возникают настроения, излитые одним из героев Стивена Фрая («Теннисные мячики небес») на страницы своего дневника:

Как же могла произойти Ужасная Ошибка? Ужасный ряд ошибок.

Как могло твое сознание возникнуть из его заурядного семени и ее унылых яйцеклеток? Первой ужасной ошибкой было появление на свет. Эту путаницу, зашедшую так далеко, можно объяснить, прибегнув к идее о переселении душ. В прежних воплощениях ты был одним из них [аристократии – С. С.], и теперь остаточные воспоминания об этом терзают тебя. Возможно, ты подкидыш или внебрачный плод опрометчивости какого-нибудь герцога, отданный на воспитание этим жалким людям, которых тебе приходится называть родителями.

Психологическим следствием данного эффекта как правило выступает утрата опоры в виде семейных традиций и ценностей, резкий негативизм относительно любых педагогических влияний со стороны родителей. Свой жизненный стиль подросток начинает формировать «от противного» – по принципу: «Как угодно, только не так, как того желают родители». А поскольку родители во многих случаях – хотя бы просто в силу своей роли трансляторов традиционной, веками сложившейся культуры – безусловно правы, то отвергнутыми оказываются и многие позитивные установки, взамен которых избираются их сомнительные альтернативы. К тому же, как свидетельствует опыт, отрицание по сути своей деструктивно и вовсе не гарантирует последующих конструктивных преобразований (история переполнена примерами того, как разрушение старого приводит к тому, что диаметрально противоположное новое оказывается ничуть не лучше, а то и хуже).

Дискуссия, наметившаяся в научных кругах по данному вопросу, пока не выходит за рамки довольно банальных рассуждений о вечном конфликте отцов и детей. В качестве современной специфики данного явления указывается на утрату самими старшими прочных жизненных ориентиров в меняющихся социальных условиях, либо на их неспособность убедительно отстаивать те ценности, которых они придерживаются, но не умеют продемонстрировать их привлекательность для подрастающего поколения. В этой связи представляется продуктивной разработка данной проблемы в связи с принятым в той или иной семье стилем воспитания. Хотя эмпирических данных собрано еще недостаточно, можно высказать предварительную гипотезу о том, что «эффект подкидыша» чаще появляется в условиях авторитарного либо либерально-попустительского стиля воспитания, тогда как демократичный стиль родительско-детских отношений выступает надежной страховкой от отчуждения.

В условиях авторитарного воспитания ребенок предстает «слепком» родительских установок и амбиций, исполнителем родительской воли. В пору активного самоопределения и становления самосознания такая роль перестает подростка устраивать, и он стремится дистанцироваться от родителей как от чуждой, враждебной силы, мешающей ему стать самим собой. При этом не приходится удивляться, что ощущение своей чужеродности приобретает порой драматические тона – подросток отказывается верить, что самые близкие ему люди способны так жестко настаивать на неприемлемых для него жизненных ценностях и сценариях поведения.

При либеральном стиле (популяризации которого невольно послужили некоторые идеи гуманистической психологии и педагогики, акцентирующие самодостаточность личности, ее право на автономию, и т. п. – «Я существую не для того, чтобы соответствовать твоим ожиданиям; ты существуешь не для того, чтобы соответствовать моим ожиданиям…») ребенок, а затем и подросток фактически оказывается предоставлен сам себе, лишен четких ориентиров в становлении своей личности. Родители ни на чем не настаивают, попустительствуют любому его поведению и тем самым невольно провоцируют подозрение, что он, ребенок, им словно чужой – не очень-то нужен и мало интересен. При этом, если в случае авторитарного воспитания реакции подростка имеют характер острого негативизма, то при либерально-попустительском стиле отталкиваться ему не от чего, как, впрочем, не на что и опереться. Поведение подростка становится спонтанным и бестолковым. И сколь бы ни любимо было «гуманистами» первое определение, легко заметить, что второе фактически является его синонимом. В таких условиях подросток оказывается особенно уязвим для любых сторонних влияний, далеко не все из которых позитивны.

Усугубляет ситуацию и несовпадение ценностного и культурного кругозора родителей и подростков, когда их интересы, склонности и предпочтения почти не пересекаются и даже язык одной стороны мало понятен другой. Родители пассивно ли («недосуг…»), активно ли («какое безобразие!») дистанцируясь от увлечений и вкусов подростка, тем самым невольно порождают ощущение, что они ему словно чужие, по крайней мере – разительно не похожие. Замыкаясь в рамках своей субкультуры, подросток втайне продолжает мечтать о «настоящих» родителях, которые разделяли бы и поощряли его склонности.

Подобные явления не возникают в условиях демократичного стиля воспитания, который, однако, складывается далеко не сразу – маленький ребенок попросту еще не обладает потенциалом полноправного участника воспитательного диалога и взаимодействия. Постепенный отказ родителей от директивного руководства в пользу всё большего равноправия по мере становления личности ребенка способствует тому, что растущий человек не теряет ощущение надежной опоры, но в то же время не имеет оснований для негативизма. Парадоксально, но даже у приемных детей, усыновленных уже во вполне сознательном возрасте и отдающих себе отчет, что родители им неродные, «эффект подкидыша» не возникает, если родителям удается стать им настоящей опорой, а не преградой на пути их самоосуществления. Даже при очевидном отсутствии кровного родства приемные дети могут ощущать полное взаимопонимание и близость с родителями, которые не пытаются «лепить» их по своему образу и подобию, не игнорируют их потребности и проблемы. Это лишний раз свидетельствует о том, что кровное родство – вовсе не обязательное условие психологической близости, само по себе оно не гарантирует теплых отношений и преемственности поколений. Люди, которых мы принуждаем нам подчиняться, а также те, с кем мы просто равнодушно соседствуем под одной крышей, никогда не станут нам по-настоящему близкими. И в первую очередь это касается детей. Так не будем же об этом забывать, дабы не столкнуться с отчужденным взглядом «подкидыша»!

Да не судимы будете

[34]

Непрерывно упражняясь в искусстве выносить всякого рода ближних, мы бессознательно упражняемся выносить самих себя, – что, по сути, является самым невероятным достижением человека.

Фридрих Ницше

ТОЛЕРАНТНОСТЬ – термин, в последнее время невероятно популярный, но далеко не однозначный, а потому требующий подробного разъяснения. Происходит от латинского слова tolerantis, которое буквально означает терпение, выносливость. В иностранных языках, в частности – в английском (из которого и происходит большинство заимствований в психологической терминологии), это слово бытует с давних пор, в том числе и в обыденной речи, – как в наиболее распространенном значении терпеливость, так и в нескольких других, в целом касающихся разного рода допустимых, приемлемых, не вызывающих нарушения отклонений. Так, в области финансов толерантность означает допустимое отклонение от стандартного размера и веса монеты, не влияющее на ее платежную стоимость; в технике аналогично понятию допуск. В медицине толерантность буквально означает выносливость, то есть способность без значительного ущерба для организма переносить боль и иные неблагоприятные факторы, а также действие лекарственных препаратов.

К последнему значению близко и то, которое довольно давно принято в психологии и относится преимущественно к сфере чувствительности. В большинстве современных словарей и справочных изданий по психологии приводится именно это значение – «отсутствие или ослабление реагирования на какой-либо неблагоприятный фактор в результате снижения чувствительности к его воздействию».

Как известно, снижение чувствительности, или повышение порога реагирования, выступает следствием адаптации, то есть приспособления к постоянно действующим или периодически повторяющимся стимулам. Так, резкий запах, который поначалу кажется нам неприятным, по прошествии некоторого времени раздражает нас все меньше и меньше, а если мы вынуждены мириться с ним долгое время, то однажды просто перестаем его замечать.

То же, в некоторой мере, относится и к такому раздражителю, как физическая боль. Представим себе семью, в которой телесные наказания детей превратились в обыденное, будничное явление. В такой ситуации естественно снижение болевой чувствительности в силу вынужденного приспособления, адаптации к регулярному причинению боли. (В этой связи небезынтересна для физиологов и психологов бытовавшая на протяжении столетий в разных культурах практика регулярных, «профилактических» телесных наказаний в семье – вспомним хотя бы многократно описанную в русской классической литературе традиционную субботнюю порку. При всей сомнительности этической и педагогической ценности этого ритуала, очевиден его психофизиологический эффект – тренировка выносливости, толерантности в указанном смысле.)

Что же касается человека, непривычного к такому обращению, то для него наказание будет очень болезненным ввиду несформированной толерантности. Впрочем, причина не только в этом. Страдания усугубят и чисто психологические факторы – ощущение собственной беспомощности, зависимости и унижения. То есть психологические, эмоциональные факторы оказывают влияние даже на уровне элементарной чувствительности.

Еще один пример из этой области. Шум – это, несомненно, раздражающий фактор. Во многих случаях он может выступить источником стресса. Но вот, например, шум ливня за окном может не вызвать у человека никаких неприятных ощущений и даже не помешает ему спокойно заснуть. В то же время затянувшаяся за полночь вечеринка у соседей не дает сомкнуть глаз. В чем же дело? Просто мы безотчетно ощущаем, что прекратить дождь – не в человеческой власти, а вот соседи могли бы вести себя и потише. Так что, будучи вполне толерантны к известному уровню шума, мы остаемся нетерпимы к бескультурью.

Внедренный поначалу в сферу психофизиологии, термин толерантность постепенно распространился со сферы чувствования в смысле чувствительности (сенсорики) на область чувств (называемую еще аффективной сферой). Ибо притерпеться можно не только к неприятному запаху, шуму или боли, но и, как оказывается, к унижению, агрессии, фрустрации и т. д. Например, толерантность к тревоге проявляется в повышении порога эмоционального реагирования на угрожающую ситуацию (внешне это характеризуется как выдержка, самообладание).

До сих пор речь шла о толерантности как способности терпеливо выносить неприятные воздействия без значительного физического и эмоционального ущерба. На этом фоне принципиально иначе выступает иное значение толерантности, в последние годы получившее широкое распространение не только в психологии, но и в социологии и других общественных науках, а также в публицистике. В данном значении толерантность трактуется как терпимость, спокойное отношение к всевозможным вариациям мировоззрения, поведения и внешнего облика других людей, при том что самому человеку подобные особенности не свойственны.

Иными словами, толерантность предусматривает отсутствие сословных, культурных, корпоративных и этнических предрассудков, предубеждений против тех, кто на нас не похож по тем или иным параметрам. То есть сама эта непохожесть не выступает для толерантной личности раздражающим фактором при сохранении неприязненного отношения к объективным аномалиям в мировоззрении и поведении (критерием норм терпимости в данном случае выступает такая расплывчатая категория, как «общечеловеческие ценности»). В отдельных работах толерантность рассматривается даже не просто как характеристика индивидуального сознания, но и как особая личностная черта, которая может быть в большей или меньшей мере сформирована соответствующим педагогическим воздействием.

Следует, однако, признать, что толерантность как особенность сознания или личностная черта не присуща человеку изначально и может никогда не появиться, не будучи специально воспитана, сформирована. Наоборот, человеку скорее органично присуща противоположная тенденция – настороженность, легко переходящая во враждебность по отношению к тем, кто от него отличается, на него не похож. Безотчетно другой, иной воспринимается как представляющий угрозу.

При столкновении с вариациями мироощущения, облика и поведения почти бессознательно срабатывает механизм сравнения и оценивания: не такой, как я, – это значит хуже или лучше меня? Против признания чужого превосходства восстает сама природа человека (признать чье-то превосходство способен лишь человек высокой личностной организации; для большинства же наивысшей оценкой является «не хуже, чем я»).

Казалось бы, можно допустить равенство другого себе по значимым параметрам – интеллекту, нравственности, воспитанности, способности испытывать благородные чувства. Однако в таком случае возникает затруднение в определении самооценки, особенно если объективных оснований для высокой самооценки недостаточно. (Как говорил персонаж одного американского романа, погромщик-расист, «если я не лучше негра, то кого же я лучше?») Появляется соблазн самоутвердиться за счет противопоставления себя, как принадлежащего к достойной группе («своим» по национальному, классовому, религиозному, имущественному или даже по половому признаку), группе менее достойной («чужим», которые по данному признаку отличаются).

При этом для характеристики группы «чужих» привлекают отдельные реальные негативные факты, которые неоправданно обобщаются и складываются в определенный стереотип социального восприятия («женщины глупы», «чернокожие ленивы», «мусульмане жестоки» и т. п.). Далее, при столкновении человека с индивидуальным представителем группы «чужих», негативные качества «чужому» просто приписываются.

Воспитание толерантности предусматривает отказ от социальных предубеждений в пользу объективного, трезвого отношения к любому человеку вне зависимости от его индивидуальных особенностей. Но такое толкование толерантности (именно оно сегодня широко пропагандируется) допускает противоположную крайность, и даже не одну.

Во-первых, отказ от предубеждений, предрассудков, то есть от негативных социальных стереотипов, легко обращается в их замену на позитивные стереотипы, которые, по большому счету, представляют собой такие же неадекватные обобщения, то есть предрассудки наоборот. Нередко воспитание толерантности сводится к демонстрации положительных примеров, а именно того, что представители другого пола, вероисповедания, социального слоя и т. п. обладают достоинствами. Фактически взамен стереотипа «NN плохие» формируется противоположный стереотип «NN хорошие», хотя оснований для такого суждения ничуть не больше.

Настоящая толерантность состоит не в том, чтобы при столкновении, скажем, с чернокожим развратником и дураком отказываться замечать его интеллектуальную и нравственную ущербность на том основании, что нельзя негативно оценивать человека с другим цветом кожи, а в том, чтобы осуждению подвергались именно его изъяны, которые объективно существуют, а не выводятся из его расовой принадлежности.

Во-вторых, подлинная толерантность состоит в отказе от оценочных суждений на основании несущественных, малозначимых индивидуальных и групповых различий – таких, как внешний облик, национальные особенности характера, культурно-обусловленные манеры поведения и т. п. Однако некоторые вариации объективно заслуживают оценки, и отказ от нее представляется более чем спорным. Например, широко провозглашаемая толерантность по отношению к так называемым сексуальным меньшинствам оборачивается подлинными извращениями общественного сознания в форме легализации однополых «браков», публичных демонстраций сексуальных перверсий и т. п. Брезгливое отношение к извращенцам – естественная реакция нормального человека, и ее подавление под лозунгами толерантности производит впечатление перегиба в другую сторону.

Подлинная толерантность действительно является ценным качеством развитой личности. То есть такой личности, которой ради самоутверждения не требуется унижение кого-то другого. В то же время это качество требует сохранения естественной, здоровой неприязни к негативным явлениям в плане идеологии, общения и поведения. Иными словами, принципы толерантности можно выразить следующим образом. Нельзя осуждать подлеца другой национальности и веры на том основании, что он принадлежит не к моему народу и исповедует другую веру. Однако, вне зависимости от этого, нельзя и не осуждать его за то, что он подлец.

Примечания

1

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2008, № 1

2

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2002, № 14

3

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2004, № 31

4

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2009, № 10

5

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2001, № 41

6

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2002, № 24

7

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2002, № 21

8

Перевод несколько подредактирован автором этих строк; например, еще одно лингвистическое извращение – терапист – заменено на более привычное слово терапевт (хотя это вряд ли удержит терапистов от того, чтобы продолжать называть себя этим смешным и глупым словом).

9

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2003, № 38

10

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2004, № 3

11

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2003, № 13

12

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2003, № 11

13

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2003, № 10

14

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2003, № 2

15

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2002, № 29

16

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2002, № 2

17

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2007, № 36

18

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2004, № 26

19

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2004, № 10

20

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2005, № 21

21

В сексологической литературе термин «аутоэротизм» часто выступает синонимом «нарциссизма»

22

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2002, № 20

23

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2003, № 18

24

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2008, № 8

25

Эффект назван по имени полулегендарного фольклорного героя Америки – молотобойца Джона Генри. В середине 19 в. внедрение парового кузнечного молота угрожало лишить работы его и его товарищей. Джон Генри вызвался состязаться с машиной и выиграл, однако заплатил за это своей жизнью, скончавшись от перенапряжения. В американском фольклоре Джон Генри остался олицетворением протеста рабочего человека против бездушной механизации. В расширительном смысле его образ символизирует способность человека к максимальной самоотдаче ради высшей цели.

26

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2004, № 37

27

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2006, № 6

28

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2007, № 7

29

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2002, № 7

30

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2004, № 13

31

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2006, № 2

32

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2003, № 45

33

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2006, № 11

34

Впервые опубликовано: «Школьный психолог», 2001, № 44

Content

Сергей Степанов
Психологический тезаурус

От автора

Своевременные мысли

Неуловимый предмет серьезной науки

В поисках душевного равновесия

Заклинание судьбы

Как делать всё по-своему

Смятенье чувств

Проникновенное сопереживание

В ладу с собой

Просветление взора

Боязнь роста

Разум в поисках целостности

Толкование поступков

Сам себе голова

Эврика!

Реальность как проективный тест

Дилемма гадкого утенка

Каждому – по заслугам?

Легко ли быть безупречным?

Свет мой, зеркальце, скажи…

Без царя в голове

Сплотимся, дамы и господа!

Дорого внимание

Магия уподобления

Дар трех принцев

К кому приходит успех

Против поспешности

Непосильная ноша зрелости

Фантазия в темно-синих тонах

Уродлив по собственному желанию

Родные, но не близкие

Да не судимы будете

Примечания