Сергей Степанов

Популярная психологическая энциклопедия

Предисловие автора

Определяйте значение слов, и вы избавите человечество от половины его заблуждений.

Рене Декарт

Во всем мире книги по психологии пользуются устойчивым высоким спросом. Это и понятно: психология как наука о мироощущении и поведении людей, действительно, очень интересна, и многие читатели ищут в трудах психологов ответы на наболевшие жизненные вопросы. Но вот беда: ответы, которые содержатся во многих книгах, либо подозрительно примитивны (на уровне житейского здравого смысла), либо очень расплывчаты и туманны, да еще изложены таким языком, который неподготовленному читателю не понять.

Английский писатель Джон Голсуорси метко заметил: «Психология – это попытка выразить словами то, что словами невыразимо». А французский писатель Гюстав Флобер отмечал: «То, что понимают плохо, обычно пытаются объяснить с помощью слов, которых не понимают вовсе». В своих попытках объяснить труднообъяснимое и выразить трудновыразимое психологи придумали множество мудреных терминов, но тем самым, похоже, все окончательно запутали.

В результате книги по психологии четко разделились на два жанра. Это либо поп-психология на уровне кухонной болтовни (излишне говорить, что наукой там и не пахнет), либо «китайская грамота», доступная лишь узкому кругу посвященных.

Серьезный, мыслящий читатель поставлен в затруднение. Первый жанр, хотя иные его образцы бывают небезынтересны, его не удовлетворяет. Второй – труден для восприятия, а порою просто скучен.

Еще одна опасность состоит в том, что сегодня во многих популярных изданиях под маркой психологии публикуется всякий псевдонаучный вздор, не имеющий никакого отношения к этой серьезной науке. Но, похоже, за психологию скоро и станут принимать весь этот вздор, ибо он хоть доступно изложен, а серьезные идеи обычно прописаны в книгах психологов так невнятно и сложно, что кажутся еще большим вздором.

Расставить все на свои места мог бы большой словарь энциклопедического типа, в котором разъяснялись бы непонятные научные термины и вкратце излагались бы основные психологические концепции. Такого рода словари и даже энциклопедии издаются в разных странах, а в последние годы и у нас. Читатели раскупают их охотно, но, увы, нередко бывают разочарованы. Ибо в большинстве своем эти книги написаны… еще более скучно и непонятно, чем остальные. Нередко сложные понятия и термины авторы пытаются разъяснить с помощью таких же или еще более непонятных терминов. К тому же скупые словарные статьи не позволяют составить полное впечатление о живой ткани психологических явлений, о творческих исканиях великих психологов, о ярких, пускай и небесспорных гипотезах. Исправить это положение могла бы по-настоящему популярная психологическая энциклопедия. И создавать ее следовало бы по принципу, сформулированному еще А. Эйнштейном: «О сложных вещах надо говорить как можно более просто, но не проще». Сама эта задача совсем не так проста, как может показаться. Тем не менее я взял на себя смелость ее решить. То, что из этого получилось, вы и держите в руках.

Замысел издания «Популярной психологической энциклопедии» возник у меня довольно давно, лет двадцать назад. В ту пору я, молодой психолог, пришел на работу в издательство «Советская Энциклопедия» (ныне – «Большая Российская Энциклопедия»). Психолог оказался востребован издательством в связи с тем, что по настоянию академика Б.Ф. Ломова, директора Института психологии АН СССР, намечалось выпустить «Психологическую энциклопедию» наподобие тех, что уже имелись в других областях знания. Безвременная кончина академика Ломова поставила крест на этом начинании. Аналогичная попытка впоследствии предпринималась не менее уважаемым академиком – А.В. Петровским. Она увенчалась созданием… нет, не энциклопедии, а всего лишь «Краткого психологического словаря», одним из авторов которого удалось выступить и мне. А энциклопедии так и нет, если не считать попыток перевода американских изданий.

Годы работы в энциклопедическом издательстве не прошли для меня даром. Пообщавшись с десятками докторов психологических наук, которые приносили в редакцию свои статьи, я убедился, что большинство из них (кстати, люди весьма достойные) пишут невнятно, неинтересно и читать их труды – мука мученическая. В ответ на такой упрек обычно говорят: «А ты бы попробовал сам написать лучше». Попробовал! К настоящему времени написал уже десяток книг – по отзывам читателей, небезынтересных. В том числе и «Психологический словарь для родителей» – сказался энциклопедический опыт.

Все эти годы вызревал замысел создания популярной энциклопедии, накапливались необходимые материалы. Приступить к практической реализации этого замысла я долго не решался: пугала громоздкость поставленной задачи (насколько мне известно, еще никто не пытался написать энциклопедию в одиночку). В конце концов, поощренный доброжелательной заинтересованностью издательства ЭКСМО, я принялся за работу. Вскоре накопленные за долгие годы материалы сложились в этот том. Он, конечно, уязвим для критики и далек от совершенства. Безупречную книгу по психологии (а тем более энциклопедию) вообще вряд ли возможно создать – слишком уж субъективна эта наука. Тем не менее, хочется надеяться, что главную задачу хотя бы отчасти выполнить удалось: заинтересованный читатель с помощью данного издания получает возможность ознакомиться с достоверным психологическим знанием, представленным в энциклопедической форме и в то же время изложенным доступным, «человеческим» языком, а не научным жаргоном. Кстати, этот жаргон, с которым при знакомстве с психологической литературой придется еще встретиться не раз, читатель имеет возможность освоить: многие труднопроизносимые психологические термины получают на этих страницах подробное и, надеюсь, понятное разъяснение. Поэтому, столкнувшись с незнакомым словом, не надо его пугаться. Внимательно прочитайте соответствующую статью, и вы убедитесь, что речь идет о вещах вполне объяснимых и понятных.

В данной книге материал представлен в традиционной энциклопедической форме. В ряде случаев, правда, за термином не следует развернутое определение – оно содержится в нижеследующем тексте. Статьи расположены в алфавитном порядке. Поэтому книгу можно читать с любого места, выбрав наиболее заинтересовавшую тему. Не ошибется и тот, кто примется читать ее подряд, с первой страницы до последней, так как многие термины могут оказаться незнакомыми и не сразу привлекут внимание.

Автор, конечно, отдает себе отчет, что получившаяся книга не является энциклопедией в буквальном смысле этого слова. Представленные в ней статьи неравноценны как по объему, так и по содержанию. Некоторые статьи – сугубо терминологические; они невелики и посвящены лишь разъяснению того или иного понятия. Зато некоторые темы, представляющие для автора особый интерес, – например, психология интеллекта или невербальной коммуникации, – раскрыты очень подробно, даже более подробно, чем это обычно принято в справочных изданиях.

От читателя не укроется и весьма субъективное отношение автора к тем или иным проблемам – отношение, которое обычно не принято выносить на страницы энциклопедии. Однако разумный читатель, вне сомнения, легко сумеет отделить бесспорные факты от субъективной авторской интерпретации, с которой совершенно необязательно соглашаться.

В отличие от традиционных энциклопедий, в данной книге отсутствуют биографические статьи. Тех читателей, кто интересуется научными биографиями выдающихся психологов, их идеями и экспериментами, автор отсылает к другой своей книге – «Век психологии: имена и судьбы» (М.: ЭКСМО, 2003).

По завершении чтения вы значительно расширите свою эрудицию и получите довольно подробное представление о такой интереснейшей сфере человеческого знания, как психология. А возможно – научитесь более проницательно наблюдать окружающий мир, лучше понимать людей, да и себя. Если вам это удастся, автор с удовлетворением будет считать свою задачу выполненной.

A

АБЛЮТОМАНИЯ (от лат. ablutum – мыть, смывать + греч. mania – болезненная склонность) – навязчивое мытье рук в связи с бредовыми идеями загрязнения, заражения. Наблюдается при неврозе навязчивых состояний и при навязчивостях в рамках шизофренического процесса, особенно часто – при детской шизофрении.

АБСТИНЕНЦИЯ (от лат. abstinentia – воздержание) – синдром психических и физических расстройств, наступающих при внезапном прекращении поступления в организм алкоголя, наркотических и токсических веществ и к которым имеется токсикоманическая зависимость. Может наблюдаться и при приеме препаратов, являющихся антагонистами к перечисленным, а также при лечении антидепрессантами.

Сексуальная абстиненция – вынужденное (принудительное или добровольное) снижение половой активности. Может быть парциальной (частичной), при которой человек прибегает к заменителям полового акта, и тотальной, характеризующейся полным отказом от сексуальной активности.

В классическом психоанализе термин используется в ином значении – для обозначения воздержания как одного из правил или принципов аналитической терапии. По мнению Фрейда, специфика психоаналитического лечения требует воздержания от удовлетворения желаний клиента. Правило абстиненции содержит по меньшей мере два требования: во-первых, психоаналитик всегда должен отказывать клиенту, рассчитывающему на ответное проявление сексуальных чувств, в удовлетворении его желания; во-вторых, он не должен допускать слишком быстрого избавления пациента от болезненных симптомов. Несоблюдение правил абстиненции затрудняет или делает невозможным успешное осуществление аналитической терапии. В конечном счете правило абстиненции предполагает ориентацию психоаналитика на длительное лечение, требующее обстоятельной аналитической работы по выявлению и устранению причин внутрипсихических конфликтов, приведших к психическому расстройству.

АБУЛИЯ (от греч. abulia – нерешительность) – психопатологический синдром, заключающийся в нарушении волевой регуляции поведения. Наблюдается при некоторых психических заболеваниях (в частности, шизофрении), а также как следствие поражения лобных долей головного мозга. В состоянии абулии больные отличаются вялостью, отсутствием побуждений к деятельности (хотя необходимость тех или иных действий может ими отчетливо осознаваться). Нерезко выраженная абулия иногда наблюдается при неврозах. Постановка диагноза требует различения абулии и слабоволия как следствия неправильного воспитания.

АВТОМАТИЗМ (от греч. automatos – самодействующий) – единый непрерывный умственный, речевой или двигательный акт, происходящий без участия сознания. Различают первичные автоматизмы (срабатывание врожденных, безусловно-рефлекторных программ) и вторичные автоматизмы (результат возрастного формирования тех или иных действий, приобретения ими свойств навыка). Физиологической основой вторичных автоматизмов служит образование более или менее устойчивых систем условно-рефлекторных связей между свойствами внешней ситуации и определенной последовательностью операций. Первоначально каждая операция и переход от одной операции к другой требуют сознательной ориентировки. По мере повторения ситуации необходимость в ориентировке отпадает, происходит автоматизация действия. В поле сознания остаются и выдвигаются на передний план цели, ради которых выполняется действие, и условия, в которых оно протекает, а также его результаты.

За счет автоматизации отдельных действий человек получает возможность сосредоточить внимание на качестве выполняемой деятельности.

Ни одно действие человека не бывает полностью автоматизированным, поскольку оно в конечном счете вызывается и управляется сознательной целью. Однако фактически любое действие человека частично автоматизировано благодаря навыкам, так как человек никогда не сознает до конца всех элементов регуляции, исполнения и контроля действия (например, необходимых мышечных сокращений).

Процесс автоматизации является одной из составляющих изменения человеческого действия, детально описанных П.Я.Гальпериным в теории планомерного (поэтапного) формирования умственных действий. Западные исследования автоматизма проводятся, главным образом, в традиции бихевиоризма.

АВТОНОМИЯ (от греч. autonomia – независимость, autos – сам + nomos – закон) – способность личности к самоопределению на основании собственных убеждений. Проявляется в независимости человека от давления авторитета другой личности, группы или социального института. С политико-правовой точки зрения автономия означает суверенность личности как гражданина, ее социальную и юридическую защищенность как субъекта гражданских прав и свобод. В психологии и педагогике автономия рассматривается как индивидуальная позиция человека, которая характеризуется самостоятельностью и независимостью в выборе мотивов, целей, стиля поведения и т. п. Потребность в автономии включена в механизм становления личности – индивидуализацию, предусматривающую формирование человека как самостоятельного, мыслящего и ответственного общественного существа.

АВТОРИТАРНАЯ ЛИЧНОСТЬ (от лат. autoritas – власть) – конкретный психологический тип, обладающий такими чертами, как реакционность, консерватизм, агрессивность, жажда власти. Понятие введено Э.Фроммом, который с его помощью пытался выявить истоки нацизма. Однако, по мнению Фромма, данный тип прослеживается в истории задолго до возникновения фашизма. Типичной авторитарной личностью Фромм считал главу бюргерской Реформации в Германии Мартина Лютера.

По мнению Фромма, в сознании авторитарной личности отсутствует понятие равенства. Мир для такого человека состоит из людей, имеющих или не имеющих силу и власть, т. е. высших и низших. Типичной иллюстрацией авторитарной личности может служить биография А.Гитлера.

В 1950 г. вышла книга «Авторитарная личность», написанная Т.Адорно с соавторами. Эта работа получила широкую известность, в силу чего авторство термина «авторитарная личность» иногда приписывается Адорно. В ней Адорно описывал данный феномен, исходя из взглядов З.Фрейда на роль ранней социализации. По его мнению, в результате слишком строгого воспитания, когда подавляются чувство обиды ребенка и его агрессия по отношению к родителям, возникает тенденция к их идеализации, с одной стороны, и к переориентации враждебности на замещающие объекты – с другой. Этот феномен был положен им в основу объяснения предубеждений в отношении национальных меньшинств.

В предисловии к книге «Авторитарная личность» немецкий философ Макс Хокхаймер писал, что авторитарная личность – это новый антропологический тип человека, который сложился в ХХ в.

Э. Фромм

АГАСФЕРА СИНДРОМ. Описан П.Вингейтом (1951) у психопатических личностей с наклонностью к употреблению алкоголя и другими наркоманическими тенденциями (в том числе с явлениями медикаментозной наркомании). Больные часто обращаются в различные медицинские учреждения с целью получения препаратов, к которым у них имеется пристрастие. При этом они сочиняют драматические истории о своем заболевании, иногда даже наносят себе ранения для обоснования потребности в наркотиках. Синдром назван по имени Агасфера, мифологического вечного странника, персонажа многих легенд.

АГГЛЮТИНАЦИЯ (от лат. aglutinatio – склеивание) – элементарный механизм преобразования имеющихся у человека представлений в процессе воображения; заключается в синтезе, комбинировании («склеивании») разнородных элементов, в результате чего создаются образы объектов, не встречающихся в действительности (например, образы кентавра, русалки и т. п.). В обостренной форме наблюдается при шизофрении (в частности, выступает одним из механизмов образования неологизмов), а также при очаговых корковых нарушениях речи.

Синоним – контаминация.

АГГРАВАЦИЯ (от лат. aggravatio – отягощение) – субъективное преувеличение тяжести реально существующего заболевания или дефекта. Нередко выступает симптомом психических нарушений, в частности психопатий. Иногда может иметь невротический характер, то есть возникать в результате психической травмы, в частности хронической – при постоянном акцентировании окружающими внимания на дефекте.

АГЕРАЗИЯ (от греч. а – отрицательная частица + geron – старец) – ощущение молодости в старческом возрасте в связи с недостаточной критичностью к своему состоянию.

Синоним – симптом Феофраста.

АГНОЗИЯ (от греч. а – отрицательная частица + gnosis – познание) – нарушение восприятия, возникающее при поражении коры больших полушарий головного мозга. Различают зрительную (оптическую), слуховую (акустическую) и осязательную (тактильную) агнозию. Больной, страдающий агнозией, становится не способен узнавать предметы и их изображения, а также звуки (в частности, звуки речи). Возникновение агнозии в детском возрасте вызывает серьезные отклонения в психическом развитии. При зрительной агнозии ребенок оказывается дезориентированным в окружающей среде, что может привести к отставанию в умственном развитии. При слуховой агнозии возникают отклонения в развитии речи и как следствие – затруднения в освоении чтения и письма. Корригирующее обучение осуществляется с опорой на сохранные анализаторы.

АГРЕССИВНОСТЬ

Известная книга Конрада Лоренца, изданная в нашей стране под лаконичным названием «Агрессия», в оригинале называется иначе – «Так называемое зло». Сама эта формулировка четко обозначает позицию автора: агрессия, которую принято считать злом, на самом деле таковым не является, а выступает естественным, биологически целесообразным механизмом выживания живых существ. На многочисленных примерах автор демонстрирует: напористый агрессор имеет больше шансов добиться своего, а «примиренец», как правило, бывает подавлен, в широком смысле слова использован, даже уничтожен. Такова природа всех живых существ, в том числе и человека, и любые попытки ее переделать обречены на провал. С природой необходимо просто считаться, стараясь направить древние импульсы в приемлемое русло. Хотя последняя задача также представляется практически невыполнимой – на протяжении всей истории человечества она постоянно ставилась, но еще никому не удавалось найти ее безупречное решение.

Противоположную точку зрения отстаивает наш соотечественник В.П. Эфроимсон. По его убеждению, биологически целесообразным приспособительным механизмом является отнюдь не стремление к насильственному подавлению других, а, напротив, альтруистическое стремление оказывать другим поддержку. Культивируя это стремление (главным образом – безотчетно), человек и стал человеком, хотя источники человеческого альтруизма прослеживаются автором еще в животном мире.

Вопрос о том, является ли агрессивность неотъемлемым атрибутом человеческой природы или социально обусловленным извращением этой самой природы, по сей день остается остродискуссионным. Так или иначе, агрессия во все времена выступала важным элементом социального бытия человека, более того – часто составляла для человека серьезную проблему: большинство человеческих бед – это страдания жертв агрессии.

Для психолого-педагогической науки вопрос о природе агрессивности представляет особое значение, поскольку от ответа на него зависит выбор способов гуманизации общества посредством воспитательных воздействий. Если агрессивность изначально присуща человеку, то возможно ли смягчение и подавление этой природной тенденции, направление ее в приемлемое русло? Если условия существования принуждают человека быть агрессивным, то что это за условия и нельзя ли их изменить? Если человек приобретает эту неблаговидную черту вследствие дурных влияний, нельзя ли нивелировать эти влияния или, по крайней мере, снизить их негативный эффект?

Фактически эти три базовые идеи и лежат в основе трех главных подходов в объяснении природы агрессивности.

Первый объединяет теории, в которых агрессивность трактуется как врожденное, инстинктивное свойство человека (сюда входят разнообразные теории психоаналитического толка, начиная с ортодоксального фрейдистского психоанализа, а также близкие к ним теории этологические).

В рамках второго подхода (отчасти перекликающегося с первым) агрессия описывается как поведенческая реакция на фрустрацию.

Третий составляют концепции, рассматривающие агрессивность как характеристику поведения, формирующуюся в результате научения (бихевиоральные теории). Дабы оценить, насколько практически продуктивным является тот или иной подход, рассмотрим основные положения каждого.

РАЗРУШИТЕЛЬНЫЕ ВЛЕЧЕНИЯ. ПСИХОЭНЕРГЕТИЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ

Основоположником этого подхода является З.Фрейд. На протяжении уже ста лет его теория выступает предметом ожесточенных споров, однако нельзя не признать заслугу Фрейда хотя бы в том, что его трудами агрессия и агрессивность были превращены из темы морализаторских рассуждений в объект научного анализа. Вместе с тем, рассматривая психоаналитические теории, не следует забывать об отмеченном еще И.П.Павловым умении психоаналитиков обращать внимание на важные стороны организации психической деятельности при неспособности адекватно объяснить наблюдаемые факты.

Во многих современных учебниках отмечается, что источником агрессивного поведения в психоаналитической трактовке выступает Танатос – инстинктивное влечение к смерти и разрушению. Однако важно отметить, что эта концепция сложилась в поздних работах Фрейда, а первоначально он придерживался иных взглядов. В своих ранних работах Фрейд утверждал, что все человеческое поведение проистекает, прямо или косвенно, из Эроса, или инстинкта жизни, энергия которого (либидо) направлена на сохранение, упрочение и воспроизведение жизни. В этом контексте агрессия рассматривалась просто как реакция на блокирование либидозных импульсов. Первоначально агрессия как таковая не трактовалась Фрейдом как неотъемлемая часть жизни.

Первым исследователем психоаналитической школы, заговорившим об изначальной природе человеческой деструктивности, была наша соотечественница, соратница Фрейда и Юнга, Сабина Шпильрейн. Еще в ноябре 1911 г. на заседании Венского психоаналитического общества ею был сделан доклад на тему «Разрушение как причина становления», год спустя одноименная статья появилась в печати. Центральная идея этой работы, впоследствии развитая Фрейдом в его поздних теоретических построениях, была сформулирована следующим образом.

Чтобы создать новое, надо разрушить то, что ему предшествовало, то есть во всяком акте созидания содержится процесс разрушения. Инстинкт самовоспроизведения содержит в себе два равных компонента – инстинкт жизни и инстинкт смерти. Для любви и творчества влечение к смерти и разрушению не является чем-то внешним, что загрязняет их и от чего они могут быть очищены. Напротив, влечение к смерти является неотторжимой сущностью влечения к жизни.

Идеи молодой россиянки (действительно, довольно странные для 26-летней особы, если не принимать во внимание весьма своеобразную личность Сабины Шпильрейн) вызвали бурную дискуссию в стане психоаналитиков. Фрейд писал: «Я помню мое собственное защитное отношение к идее инстинкта разрушения, когда она впервые появилась в психоаналитической литературе, и то, какое долгое время понадобилось мне, прежде чем я смог ее принять». Время прошло, и Фрейд в своей знаменитой работе «По ту сторону принципа удовольствия» (1920), написанной им, как часто считают, под влиянием опыта мировой войны и ряда личных потерь, повторил основные выводы Шпильрейн. Он отдал ей должное в характерной для него манере: «В одной богатой содержанием и мыслями работе, к сожалению, не совсем понятной для меня, Сабина Шпильрейн предвосхитила значительную часть этих рассуждений». Юнг считал, однако, что такая ссылка недостаточна и не вполне корректна: идея инстинкта смерти, писал он, принадлежит его ученице и подруге, а Фрейд попросту ее присвоил. Так или иначе, Танатос считают сугубо фрейдовским термином, тем более что Фрейд, неравнодушный к античной мифологии, его и ввел.

По Фрейду, Танатос есть влечение к смерти, чья энергия направлена на разрушение и прекращение жизни. Начиная с 1920 г. Фрейд утверждал, что все человеческое поведение является результатом сложного взаимодействия этого инстинкта с Эросом и что между ними существует постоянное напряжение. Ввиду того что существует острый конфликт между сохранением жизни и ее разрушением, другие механизмы (например, смещение) служат цели направлять энергию Танатоса вовне, в направлении от Я. Таким образом, Танатос косвенно способствует тому, что агрессия выводится наружу и направляется на других. На этой идее базируется, в частности, теория Мелани Кляйн, которая рассматривает агрессию как проекцию собственного саморазрушительного влечения человека.

Однако, в отличие от М.Кляйн, далеко не все последователи Фрейда солидаризировались со столь спорной идеей. Даже «верный гусар» Эрнст Джонс признавал: «Не обнаружено ни одного биологического свидетельства, которое подтверждало бы идею инстинкта смерти – идею, которая противоречит всем принципам биологии». Данный аспект фрейдистского учения был фактически отвергнут или проигнорирован многими верными учениками Фрейда, разделявшими его взгляды по другим вопросам. Но даже они готовы были согласиться, что агрессия проистекает из врожденных, инстинктивных сил.

Попытки детальной разработки теории инстинкта смерти, которая предложила существование особой присущей ему энергии, аналогичной либидо, фактически не продвинулись дальше того, чтобы дать этой энергии название, – в работах фрейдистов она фигурирует как мортидо, или деструдо. Впрочем, это вечная проблема психологии – затрудняясь объяснить неоднозначное явление, специалисты попросту придумывают новый термин.

Небезынтересными, хотя и спорными представляются рассуждения Фрейда о становлении агрессивности в ходе индивидуального развития. Если согласиться с его возрастной периодизацией, следует обратить внимание, что, по мнению Фрейда, фиксация на оральной стадии развития может привести к формированию таких агрессивных черт, как наклонность к сарказму и сплетням. Фиксация на анальной стадии может привести к формированию упрямства, к которому легко присоединяется наклонность к гневу и мстительности.

В целом взгляды Фрейда на истоки и природу агрессии крайне пессимистичны. По его убеждению, агрессивное поведение – не только врожденное, берущее начало из «встроенного» в человеке инстинкта смерти, но также и неизбежное, поскольку, если энергия Танатоса на будет обращена вовне, это вскоре приведет к разрушению самого индивида. Единственный проблеск надежды связан с тем, что внешнее проявление эмоций, сопровождающих агрессию, может вызвать разрядку разрушительной энергии и таким образом уменьшить вероятность более опасных действий. Этот аспект теории Фрейда часто интерпретируется следующим образом: совершение экспрессивных действий, не сопровождающихся разрушением, может быть эффективным средством предотвращения более опасных поступков. Однако при внимательном прочтении первоисточников возникают сомнения в таких утверждениях. Хотя у Фрейда не обозначена четкая позиция по вопросу силы и продолжительности катарсиса (очищения, облегчения), он все же склонялся к тому, что это явление непродолжительно и по силе незначительно. Таким образом, выводы отсюда вытекают отнюдь не оптимистические. Агрессивность как неотъемлемая характеристика человека требует усмирения, подавления силами всех институтов социализации (а это процесс неизбежно болезненный, травматический) при частичном допущении периодического социально приемлемого отреагирования деструктивных импульсов. Сторонники такого подхода считают, что наиболее цивилизованной формой разрядки агрессии для человека являются конкуренция, различного рода состязания, занятия физическими упражнениями и участие в спортивных соревнованиях.

Однако значительное число психологов не разделяют такого фатального взгляда на человеческое поведение. Во-первых, хотя ими и не отрицается, что человеческая агрессивность имеет свои эволюционные и физиологические корни, но осуждается ограниченность представлений о природе человека как о чем-то неизменном. Во-вторых, расходятся мнения и в отношении того, является агрессия инстинктом или же она лишь поставляет энергию, позволяющую Я эффективно осуществлять «принцип реальности», преодолевать препятствия на пути к удовлетворению других влечений. Распространено мнение, что агрессивность – это сила, с которой человек выражает свою любовь и ненависть к окружающим или самому себе и с которой он пытается удовлетворить свои инстинкты. Агрессия является механизмом, благодаря которому эти инстинктивные тенденции направляются на другие объекты, в первую очередь – на людей с целью их покорения и завоевания. Склоняясь к таким трактовкам, даже многие психоаналитики отходят от жестких фрейдовских схем и рассматривают не только биологическую, но и социальную сторону агрессии.

Для А.Адлера (его разрыв с Фрейдом в 1911 г. хронологически совпал с первым докладом С.Шпильрейн о деструктивных тенденциях психики) агрессивность является неотъемлемым качеством сознания, организующим его деятельность. Универсальным свойством живой материи Адлер считает соревновательность, борьбу за первенство, стремление к превосходству. Однако эти базовые влечения становятся аутентичными только в контексте правильно понятого социального интереса. Агрессивное, или, выражаясь словами Адлера, «агонизирующее», сознание порождает различные формы агрессивного поведения от открытого до символического, каким, например, является хвастовство – его цель состоит в символической реализации собственного могущества и превосходства. По мнению Адлера, это связано с тем, что агрессивный инстинкт включает в себя женский нарциссический компонент, требующий признания и преклонения. Агрессивность, вплетаясь в контекст культуры, приобретает и другие символические формы – связанные с причинением боли и унижением ритуалы, обряды, конвенционные формы наказаний и т. п.

Кроме того, по Адлеру, всякое контрпринуждение, то есть ответная агрессия, является естественной сознательной или бессознательной реакцией человека на принуждение, вытекающей из стремления каждого индивида ощущать себя субъектом, а не объектом. Антитезой насилия, понимаемого как злоупотребление властью, в индивидуальной психологии Адлера является «категорическая ненасильственность».

Новое звучание тема изначальной предопределенности агрессии получила благодаря работам одного из основоположников этологии К.Лоренца. Придерживаясь эволюционного подхода к исследованию этой проблемы, Лоренц продемонстрировал неожиданное сходство с позицией Фрейда.

Согласно Лоренцу, агрессия берет начало прежде всего из врожденного инстинкта борьбы за выживание, который присутствует у людей так же, как и у всех живых существ. Лоренц предполагал, что этот инстинкт развился в ходе длительной эволюции, в пользу чего свидетельствуют три его важные функции. Во-первых, борьба рассеивает представителей видов на широком географическом пространстве, и тем самым обеспечивается максимальная утилизация имеющихся пищевых ресурсов. Во-вторых, агрессия помогает улучшить генетический фонд вида за счет того, что оставить потомство сумеют только наиболее сильные и энергичные. Наконец, сильные животные лучше защищаются и обеспечивают выживание своего потомства.

Конрад Лоренц – создатель оригинальной теории агрессивности

В то время как у Фрейда не было однозначного мнения относительно накопления и разрядки инстинктивной агрессивной энергии, у Лоренца был совершенно определенный взгляд на эту проблему. Он считал, что агрессивная энергия (имеющая своим источником инстинкт борьбы) генерируется в организме спонтанно, непрерывно, в постоянном темпе, регулярно накапливаясь с течением времени. Таким образом, развертывание явно агрессивных действий является совместной функцией: 1) количества накопленной агрессивной энергии и 2) наличия и силы особых облегчающих разрядку агрессии стимулов в непосредственном окружении. Другими словами, чем большее количество агрессивной энергии имеется в данный момент, тем меньшей силы стимул требуется для того, чтобы агрессия выплеснулась вовне. Фактически, если с момента последнего агрессивного проявления прошло достаточное количество времени, подобное поведение может развернуться и спонтанно, в отсутствие высвобождающего стимула.

Важно отметить, что «психогидравлическая» модель Лоренца (оперирующая механизмом «выпускания пара») в основном базируется на переносе результатов исследований, полученных на животных, на человеческое поведение. Однако мозг любого животного устроен более примитивно, чем человеческий, и к тому же животные абсолютно не подвержены социальному и культурному влиянию. Разумеется, принцип отреагирования, вытекающий из этологической модели так же, как из психоаналитической, в определенных условиях демонстрирует свою эффективность. Однако это вряд ли можно считать подтверждением достоверности теории в целом.

НЕУТОЛЕННЫЕ НУЖДЫ. ФРУСТРАЦИОННАЯ (ГОМЕОСТАТИЧЕСКАЯ) МОДЕЛЬ

Эта теория возникла в противовес концепциям влечений: здесь агрессивное поведение рассматривается как ситуативный, а не эволюционный процесс. Основоположником этого направления исследования человеческой агрессивности считается Дж. Доллард. Согласно его теории, агрессия – это не автоматически возникающее в организме человека влечение, а реакция на фрустрацию, попытка преодолеть препятствие на пути к удовлетворению потребностей, достижению удовольствия и эмоционального равновесия.

Данная теория утверждает, что, во-первых, агрессия всегда есть следствие фрустрации и, во-вторых, фрустрация всегда влечет за собой агрессию. Помимо основных понятий агрессии и фрустрации, рассматриваемых неразрывно, теория оперирует также ключевыми понятиями торможения и замещения.

Агрессия понимается как намерение навредить другому своим действием.

Фрустрация возникает, когда появляется помеха осуществлению условной реакции. Причем степень фрустрации зависит от силы мотивации к выполнению желаемого действия, значительности препятствия и количества целенаправленных действий (попыток).

Например, представим, как родитель-аккуратист безуспешно пытается приучить маленького ребенка поддерживать порядок в детской комнате (к чему малыш в силу своих возрастных особенностей еще не способен). Как правило, это не приводит ни к чему, кроме возникновения состояния фрустрации у родителя, и на ребенка начинают сыпаться саркастические замечания, обвинения, выговоры и наказания.

Торможение – это тенденция ограничить или свернуть действия из-за ожидаемых отрицательных последствий. В частности, установлено, что торможение любого акта агрессии прямо пропорционально силе ожидаемого наказания. Вероятно, поэтому родители, практикующие наказания своих детей за плохие отметки, почти всегда по внешней активности и настроению ребенка безошибочно угадывают, какую отметку он получил в школе: ребенок приходит домой с чувством вины и стремится уединиться.

Кроме того, торможение прямых актов агрессии почти всегда является дополнительной фрустрацией, которая вызывает агрессию против человека, воспринимаемого как виновник этого торможения. Например, мать, запрещая ребенку баловаться и драться, может столкнуться с ответными оскорблениями («Ты плохая!») или упреками («Ты меня не любишь!»).

Замещение – это стремление участвовать в агрессивных действиях, направленных против какого-либо другого лица, а не истинного источника фрустрации. Ребенок, который не может наказать провинившегося старшего, со злостью принимается портить его вещи, то есть безответные неодушевленные предметы. Или оскорбленный поведением родителей старший брат бьет ни в чем не повинного младшего.

Одной из примечательных идей фрустрационной теории агрессии является эффект катарсиса, заимствованный из психоанализа.

Катарсис – это процесс освобождения возбуждения или накопившейся энергии, приводящий к снижению уровня напряжения. Суть этой, уже тривиальной, идеи состоит в том, что физическое или эмоциональное выражение враждебных тенденций приводит к временному облегчению, в результате чего достигается психологическое равновесие и ослабляется готовность к агрессии. Впрочем, многие экспериментальные данные не позволяют однозначно оценить эффективность катарсиса: установлено, что в ряде случаев агрессивное поведение понижает дальнейшие агрессивные проявления, а в ряде случаев, наоборот, повышает.

Как и концепция влечений, фрустрационная теория не избежала критики. Основной ее огонь пришелся на гипотезу о жесткой взаимопредопределенности самой схемы «фрустрация-агрессия». Было замечено, что люди довольно часто испытывают фрустрацию, но необязательно при этом ведут себя агрессивно, и наоборот. Сторонники фрустрационной теории согласились и несколько видоизменили свою позицию. Представителем такой модифицированной формы теории обусловливания агрессии фрустрацией является Л.Берковиц. Он, во-первых, ввел новую переменную, характеризующую возможные переживания, возникающие в результате фрустрации, – гнев как эмоциональную реакцию на фрустрирующий раздражитель. Во-вторых, он признает, что агрессия не всегда является доминирующей реакцией на фрустрацию и при определенных условиях может подавляться.

В концептуальную схему «фрустрация-агрессия» Берковиц ввел три существенные поправки: а) фрустрация необязательно реализуется в агрессивных действиях, но она стимулирует готовность к ним; б) даже при состоянии готовности агрессия не возникает без надлежащих условий; в) выход из фрустрирующей ситуации с помощью агрессивных действий воспитывает у индивида привычку к подобным действиям.

В более поздних работах отмечается, что при фрустрации личность реагирует целым комплексом защитных реакций, из которых лишь одна из них играет ведущую роль. Это может быть, например, уход, сопровождающийся символическим агрессивным действием (буквальный пример – уйти, хлопнув дверью).

ДУРНОЕ ВЛИЯНИЕ. ТЕОРИЯ СОЦИАЛЬНОГО НАУЧЕНИЯ (БИХЕВИОРАЛЬНАЯ МОДЕЛЬ)

В отличие от прочих, эта теория гласит, что агрессия представляет собой поведение, усвоенное в процессе социализации посредством наблюдения соответствующего способа действий при социальном подкреплении. Образец поведения в данном случае рассматривается как средство межличностного воздействия. Поэтому существенное внимание здесь уделяется изучению влияния первичных посредников социализации, а именно родителей, на обучение детей агрессивному поведению. В частности, было доказано, что поведение родителей может выступать в качестве модели агрессии и что у агрессивных родителей обычно бывают агрессивные дети.

Кроме того, названная теория утверждает, что человек научается и более эффективным агрессивным действиям: чем чаще он их использует, тем совершенней становятся эти действия. Вместе с тем существенное значение имеет успешность агрессивных действий: достижение успеха при проявлении агрессии может заметно повысить силу ее мотивации, а постоянно повторяющийся неуспех – силу тенденции торможения.

Другим важным элементом этой теории является социальное подкрепление. Под подкреплением обычно понимается какое-либо действие, призванное усилить определенную реакцию. Если вести речь именно о социальном подкреплении, следует иметь в виду неосязаемое подкрепление, словесное и несловесное обращение, контролируемое другими людьми. Это может быть похвала или выговор, улыбка или насмешка, дружеские или враждебные жесты.

Существуют неопровержимые доказательства того, что если ребенок ведет себя агрессивно и получает при этом положительное подкрепление, то вероятность его агрессии в будущем в аналогичных ситуациях многократно возрастает. Постоянное положительное подкрепление определенных агрессивных актов в конце концов формирует привычку агрессивно реагировать на самые разнообразные раздражители. То есть наблюдение и подкрепление агрессии со временем развивают у человека высокую степень агрессивности как личностной черты. Педагогические рекомендации в русле этого подхода основываются на наблюдении противоположного свойства: наблюдение и подкрепление неагрессивного поведения способствует снижению враждебности.

А. Бандура – создатель теории социального научения

Многие практические психологи сходятся во мнении, что именно теория социального научения является наиболее эффективной в объяснении, предсказании и коррекции агрессивного поведения.

При всей несхожести разных подходов, все они подсказывают один и тот же важный практический вывод: формирующуюся личность необходимо научить терпимому, благожелательному, гуманному отношению к людям. Если этого не делать, то обижать людей человек легко научится сам.

АДАПТАЦИОННЫЙ СИНДРОМ – совокупность приспособительных реакций организма человека и животных, носящих общий защитный характер и возникающих в ответ на сильные и продолжительные неблагоприятные воздействия – стрессоры. Понятие было предложено в 1936 г. канадским физиологом Г.Селье.

Селье во множестве экспериментальных исследований на животных установил: наряду с тем, что различные факторы вызывают в организме специфические (соответствующие именно данному фактору) реакции (например, холод вызывает сужение сосудов, посредством чего организм защищает себя от потери тепла; тепло или жар, наоборот, вызывают их расширение и повышение потоотделения, посредством испарения влаги организм охлаждается и т. п.), те же самые факторы вызывают в организме и определенную стереотипную, общую, неспецифическую реакцию, не имеющую отношения к характеру конкретного фактора, являющуюся как бы ответом на требование, предъявляемое этим фактором к способности организма приспосабливаться к внешним условиям. Этот общий, неспецифический сигнал к включению приспособительных возможностей организма и является, собственно, сущностью стресса. Даже не столь важно, является ли фактор или ситуация, воздействующие на организм, приятными или неприятными, существен лишь факт, что они предъявляют требования к приспособительным возможностям организма.

Общий адаптационный синдром включает, по Селье, три фазы или состояния.

В первой из них происходит реакция, которая как бы «по тревоге» приводит в состояние готовности и активности все энергетические ресурсы, призванные обеспечить выживание и сохранить устойчивость организма даже ценой того, что это нанесет ему временный ущерб. Ответная реакция организма на сигнал тревоги включается автоматически, стереотипно и поэтому необязательно всегда соответствует необходимости.

В случае хронического, длительного действия перегрузки наступает вторая фаза – состояние определенной устойчивости, сопротивления, в котором первичные патологические проявления утихают и организм адаптируется к нагрузке, становясь к ней или к другим, совершенно иным нагрузкам даже более устойчивым по сравнению с другими, не испытавшими пока перегрузок организмами.

На третьей фазе происходит истощение приспособительных возможностей, болезненные проявления возобновляются, становятся необратимыми и могут привести к катастрофе.

Раздражители, вызывающие общий адаптационный синдром, вызываются стрессорами и в основном делятся на физические и психические (например: страх, гнев, печаль, душевное страдание, одиночество, а также радость, восторг или любое сильное психическое возбуждение). Правда, этим вторым сам Селье сначала не уделял внимания, и только новые исследователи впоследствии указали на их, пожалуй, решающее значение во всей концепции стресса.

В более поздних работах Селье указывал и на то, что различные факторы, хотя в общем имеют одинаковую степень стрессогенности, необязательно должны у разных людей вызывать одинаковые проявления общего адаптационного синдрома, и даже одинаковая степень стресса, вызванная одним и тем же фактором, необязательно должна вызывать одинаковое состояние; в реакции на стресс определенную роль играют и наследственные качества, пол, общее состояние организма и пр.

Оценивая воздействие различных стресс-факторов на человека с точки зрения концепции стресса, по мнению Селье, следует делать различие между прямыми и непрямыми отрицательными факторами. Прямые отрицательные факторы наносят ущерб организму вне зависимости от его реакции, поскольку они уже вредны сами по себе. Непрямые отрицательные факторы служат причиной повреждений лишь потому, что они спровоцировали в организме преувеличенную защитную реакцию.

В качестве примера второй альтернативы автор концепции стресса приводит встречу с пьяным человеком, досаждающим своему окружению, но не угрожающим ему. Если трезвый человек, встретивший пьяного, старается реагировать на ситуацию мирно, он станет искать способ, чтобы избежать открытого конфликта и при удобном случае встречу прервать. Если же он раздражается или же становится агрессивным, то наступает реакция крайнего возбуждения: в результате собственных усилий у него ускоряется пульс, поднимается кровяное давление, выделяется адреналин. Если у этого человека больное сердце или высокое кровяное давление, то такая реакция может нанести серьезный вред его здоровью. Это можно назвать неосознанной попыткой самоубийства, в основе которой лежит его собственная неоправданная агрессивная реакция – ведь пьяный к нему даже не прикоснулся. С другой стороны, если и пьяный проявит агрессивность в ответ на агрессивность трезвого, то эта вообще случайная встреча может завершиться трагедией.

Селье не рассматривал стресс лишь как нервное напряжение, реакции стресса проявляются и у низших животных, у которых отсутствует нервная система, и даже у растений. Стресс не является неспецифическим результатом повреждения, его воздействие на организм не всегда бывает отрицательным. Поэтому не следует стремиться избегать его при любых обстоятельствах. В действительности стресса и нельзя избежать. Полным освобождением от стресса является лишь смерть.

См. также СТРЕСС

АДАПТАЦИЯ (от лат. adaptatio – приспособление) – термин, введенный в научный оборот физиологами в конце ХVIII в.; в самом общем виде означает приспособляемость – способность некоего объекта сохранять свою целостность при изменении параметров среды. При этом подразумеваются объекты системной природы, обладающие качеством саморегуляции, то есть способностью к компенсационному изменению собственных параметров в ответ на изменение параметров внешней среды. Поэтому термином адаптация пользуются не только в науках о живом, но также в кибернетике.

В области физиологии исследования приспособительных процессов велись по двум основным направлениям, каждое из которых имеет определенное значение и для психологии. Во-первых, были детально изучены закономерности сенсорной адаптации, то есть приспособительных изменений чувствительности к интенсивности действующего на орган чувств раздражителя. Полученные в этой области объективные данные имеют определенное значение при организации какой бы то ни было деятельности в условиях избыточной или недостаточной освещенности, повышенного уровня шума и т. п.

В рамках другого направления изучались приспособительные реакции целостного организма в ответ на неблагоприятные факторы среды. Начало этим исследованиям положили работы У.Кеннона, изучавшего физиологические изменения под воздействием голода, боли, страха и гнева. В первой четверти ХХ в. Кеннон в качестве наиболее общих ответов живых организмов на опасность описал две основные реакции – нападение и бегство. Кеннон первым указал на то, что активизация энергетических ресурсов организма может порождаться не только физическими, но и эмоциональными факторами.

Приблизительно два десятилетия спустя канадский физиолог Г.Селье начал разрабатывать концепцию адаптационного синдрома – определенного неспецифического комплекса реакций организма на любую нагрузку. Во множестве экспериментальных исследований на животных Селье установил, что наряду с тем, что различные факторы вызывают в организме специфические реакции (например, холод вызывает сужение сосудов, и т. п.), те же самые факторы вызывают и определенную стереотипную, общую, неспецифическую реакцию, не имеющую отношения к характеру конкретного фактора, служащую как бы ответом на требование, предъявляемое этим фактором к способностям организма приспосабливаться к внешним условиям. Этот общий, неспецифический сигнал к включению приспособительных возможностей организма и является, по мнению Селье, сущностью стресса (ему принадлежит сам этот термин). При этом даже неважно, являются ли фактор или ситуация, воздействующие на организм, приятными или неприятными, существен лишь факт, что они предъявляют требования к приспособительным возможностям организма.

В психологии понятие стресса получило самые разнообразные толкования, особенно в психогигиеническом контексте. При этом нередко упускается из виду, что, согласно Селье, стресс выступает нормальной, естественной приспособительной реакцией на постоянно меняющиеся внешние условия. Так что пропагандируемая многими популярными изданиями идея борьбы со стрессом сама по себе абсурдна. Полным освобождением от стресса является лишь смерть.

У. Кеннон

В большинстве психологических теорий центральной является проблема взаимодействия человека с миром, и в ряде случаев она рассматривается именно как приспособление, адаптация человека к миру. Однако в разных теориях само понятие адаптации получило самые разные трактовки.

В психоанализе понимание функционирования психики человека основывается на представлениях о возможностях удовлетворения его бессознательных влечений. З.Фрейд исходил из того, что психическая деятельность координируется механизмами, приводящимися в движение колебаниями между повышением и снижением напряжения, возникающего в результате ощущения удовольствия-неудовольствия. Когда притязания бессознательных влечений Оно, ориентированных на получение непосредственного удовольствия (принцип удовольствия), не находят своего удовлетворения, возникают невыносимые состояния. Ситуация удовлетворения возникает при помощи внешнего мира. Именно к нему обращено Я (сознание, разум), принимающее на себя управление и считающееся с реальностью (принцип реальности). Бессознательные влечения Оно настаивают на незамедлительном удовлетворении. Я стремится защититься от возможной неудачи и выступает посредником между притязаниями Оно и ограничениями, налагаемыми внешним миром. В этом отношении деятельность Я может осуществляться в двух направлениях: Я наблюдает за внешним миром и пытается поймать благоприятный момент для безопасного удовлетворения влечений; Я оказывает влияние на Оно, стремясь укротить его влечения путем отсрочки их удовлетворения или отказа от них за счет какой-либо компенсаторной деятельности. Так происходит приспособление человека к внешнему миру.

Успешная адаптация способствует нормальному развитию человека, поддержанию его душевного здоровья. Тем не менее, как считал Фрейд, если Я оказывается слабым, беспомощным перед бессознательными влечениями Оно, то при столкновении с внешним миром у человека может возникнуть ощущение опасности. Тогда Я начинает воспринимать исходящую от бессознательных влечений опасность как внешнюю и после неудачных усилий, аналогичных ранее предпринимавшимся по отношению к внутренним побуждениям, пытается спастись от этой опасности бегством. В этом случае Я предпринимает вытеснение бессознательных влечений. Но поскольку внутреннее подменяется внешним, подобная защита от опасности хотя и приводит к частичному успеху, тем не менее этот успех оборачивается вредными последствиями для человека. Вытесненное бессознательное оказывается для Я «запретной зоной», в которой образуются психические замещения, дающие эрзац-удовлетворение в форме невротических симптомов. Таким образом, «бегство в болезнь» становится такой формой адаптации человека к окружающему миру, которая осуществляется неадекватным образом и свидетельствует о слабости, незрелости Я.

Исходя из подобного понимания адаптации, цель психоаналитической терапии заключается в «реставрации Я», освобождении его от ограничений, вызванных вытеснением и ослаблением его влияния на Оно, с тем чтобы более приемлемым способом, чем «бегство в болезнь», разрешить внутренний конфликт, связанный с приспособлением к требованиям окружающего мира.

Дальнейшее развитие соответствующих представлений об адаптации нашло свое отражение в трудах ряда психоаналитиков, в том числе Х.Гартмана и Э.Фромма.

Так, в работе Гартмана «Психология Я и проблема адаптации» данная проблематика рассматривалась не только в плане изменений, производящихся человеком или в окружающей его среде, или в собственной психической системе, но и с точки зрения возможности поиска и выбора им новой психосоциальной реальности, в которой адаптация индивида осуществляется путем как внешних, так и внутренних изменений.

В книге Фромма «Бегство от свободы» ставился вопрос о необходимости различать адаптацию статическую и динамическую. Статическая адаптация – это приспособление, при котором «характер человека остается неизменным и постоянным и возможно появление только каких-либо новых привычек». Динамическая адаптация – приспособление к внешним условиям, стимулирующее «процесс изменения характера человека, в котором проявляются новые стремления, новые тревоги».

В качестве иллюстрации статической адаптации может служить, согласно Фромму, переход от китайского способа приема пищи с помощью палочек к европейскому способу владения вилкой и ножом. Когда приехавший в Америку китаец приспосабливается к общепринятому способу приема пищи, такая адаптация не служит причиной изменений его личности. Примером динамической адаптации может являться случай, когда ребенок боится отца, подчиняется ему, становится послушным, но во время приспособления к неизбежной ситуации в его личности происходят существенные изменения, связанные с развитием ненависти к отцу-тирану, которая, будучи подавленной, становится динамическим фактором характера ребенка.

С точки зрения Фромма, «любой невроз представляет собой не что иное, как пример динамической адаптации к таким условиям, которые являются для индивидуума иррациональными (особенно в раннем детстве) и, несомненно, неблагоприятными для психического и физического развития ребенка». Социально-психологические явления, в частности наличие явно выраженных разрушительных или садистских импульсов, также, по Фромму, демонстрируют динамическую адаптацию к определенным социальным условиям.

В совершенно ином аспекте проблема адаптации рассматривается в тех научных направлениях, которые сконцентрировались на изучении познавательных процессов и рассматривают их становление по приспособительному принципу. Наибольшую известность и влияние среди этих концепций получила генетическая психология Ж.Пиаже, в которой понятию адаптации принадлежит одно из ключевых мест.

Субъект, по Пиаже, – это организм, наделенный функциональной активностью приспособления, которая наследственно закреплена и присуща любому организму. С помощью этой активности происходит структурирование окружающей действительности. Интеллект представляет собой частный случай структуры – структуру мыслительной деятельности. Характеризуя субъекта деятельности, можно выделить его структурные и функциональные свойства.

Функции – это биологически присущие организму способы взаимодействия со средой (вспомним, что по образованию Пиаже – биолог, психологию никогда специально не изучавший, что не помешало ему создать собственную психологическую концепцию исключительной глубины). Субъекту свойственны две основные функции – организация и адаптация. Каждый акт поведения организован, или, иначе говоря, представляет собой определенную структуру, а ее динамический аспект составляет адаптация, которая, в свою очередь, состоит в балансе процессов ассимиляции и аккомодации. В результате внешних воздействий у субъекта происходит включение нового объекта в уже существующие схемы действия. Этот процесс называется ассимиляцией. Если новое воздействие не полностью охватывается существующими схемами, то происходит перестройка этих схем, их приспособление к новому объекту. Этот процесс прилаживания схем субъекта к объекту называется аккомодацией.

В течение всего онтогенетического развития, считает Пиаже, основные функции, составляющие адаптацию, как наследственно закрепленные не зависят от опыта. В отличие от функций, структуры складываются в процессе жизни, зависят от содержания опыта и качественно различаются на разных стадиях развития. Такое соотношение между функцией и структурой обеспечивает непрерывность, преемственность развития и его качественное своеобразие на каждой возрастной ступени.

Наряду с названными существует еще и социально-психологический аспект проблемы адаптации, также рассматриваемый несколькими школами и направлениями. Социальная адаптация понимается ими как постоянный процесс активного приспособления индивида к условиям социальной среды (а также как результат этого процесса). Несмотря на непрерывный характер социальной адаптации, ее обычно связывают с периодами кардинальной смены деятельности человека и его социального окружения (так, проблема социальной адаптации в детском возрасте обычно поднимается в связи с поступлением ребенка в детский сад, в школу). Основные типы адаптационного процесса – тип, характеризующийся преобладанием активного воздействия на социальную среду (ребенку, разумеется, почти недоступный), и тип, определяющийся пассивным, конформным принятием целей и ценностных ориентаций группы, – формируются в зависимости от структуры потребностей и мотивов личности. Важным аспектом социальной адаптации выступает принятие индивидом определенной социальной роли; этот аспект детально изучается в рамках особой теории ролей.

Социальную адаптацию относят к основным механизмам социализации личности.

Эффективность социальной адаптации в значительной степени зависит от того, насколько адекватно индивид воспринимает себя и свои социальные связи. Искаженное или недостаточно развитое представление о себе ведет к нарушениям социальной адаптации, крайним выражением которых является аутизм.

В современной зарубежной психологии проблема социальной адаптации рассматривается в рамках комплексного направления, возникшего на базе необихевиоризма и ответвлений психоаналитической психологии, связанных с культурной антропологией и психосоматической медициной. При этом основное внимание уделяется нарушениям адаптации (невротическим и психосоматическим расстройствам, алкоголизму, наркомании и т. п.) и способам их коррекции.

АКМЕОЛОГИЯ (от греч. akme – высшая степень чего-либо, цветущая сила) – научная отрасль, изучающая феноменологию, закономерности и механизмы развития человека на ступени его зрелости и особенно при достижении им наиболее высокого уровня в этом развитии. Термин предложен в 1928 г. Н.А.Рыбниковым.

Вершина зрелости человека (акме) – многомерное состояние, которое охватывает значительный по протяженности этап его жизни и демонстрирует, насколько он состоялся как личность, как гражданин, как профессионал в какой-то области деятельности. Вместе с тем акме никогда не является статичным образованием, а отличается большей или меньшей вариативностью, изменчивостью. Современную акмеологию интересует в первую очередь то, в каком возрасте люди разных профессий достигают периода расцвета и как долго утверждаются на этом уровне. В то же время главная проблема акмеологии – не столько хронологическая протяженность полноценной зрелости, сколько душевное состояние человека, способное превратить любой жизненный период в период расцвета.

АКСЕЛЕРАЦИЯ – ускорение роста и физического развития детей по сравнению с предшествующими поколениями. Впервые подобные явления отмечены в середине ХIХ в. При сопоставлении результатов антропометрических обследований, проведенных в начале ХХ в., с данными 30-х гг. ХIХ в. было установлено, что процесс акселерации охватил население всех экономически развитых стран.

Признаки акселерации отмечаются уже на стадии внутриутробного развития. Так, за последние 70–80 лет длина тела новорожденного увеличилась в среднем на 1 см, масса – на 100–300 г. Значительные изменения в темпах роста и развития наблюдаются у грудных детей: удвоение массы тела, происходившее ранее между 5-м и 6-м месяцем жизни, теперь наблюдается в 4 месяца; окружность груди ребенка становится больше окружности головы не в 6 месяцев, а в 2–5 месяцев. Дети раньше начинают держать головку, в более раннем возрасте у них зарастает родничок и прорезываются молочные зубы. С возрастом темпы акселерации растут: длина тела 4—7-летних детей за каждое десятилетие в среднем увеличивается на 1,5 см, масса тела – на 0,5 кг.

Как показывают наблюдения, существенных различий в темпах акселерации детей разных национальностей не обнаружено. Городские дети подвержены акселерации в несколько большей степени, чем сельские.

С 80-х гг. ХХ в. отмечается замедление темпов акселерации, что свидетельствует об относительной стабилизации темпов развития детей, рождающихся в конце ХХ – начале ХХI в.

Существует ряд гипотез, призванных объяснить причины возникновения акселерации, однако ни одна из них не признана исчерпывающей. Вероятно, ускорение развития происходит под влиянием целого комплекса социально-экономических и природных условий жизни – улучшения питания; генетических изменений в результате активизации процессов миграции и смешения населения; увеличения интенсивности внешних раздражителей, стимулирующих нервную систему, и т. д. (отдельные факторы и условия трудно поддаются точному учету и оценке).

Имеются данные о так называемой психологической акселерации, т. е. ускорении умственного развития детей. Однако, по мнению большинства специалистов, эти данные скорее свидетельствуют о имевшей ранее место недооценке интеллектуальных возможностей ребенка. Показано, что создание благоприятных стимулирующих условий и использование особых методик развития восприятия, внимания, речи и т. п. способствует более полной реализации возможностей ребенка. Психологи, однако, предостерегают против «искусственной акселерации», когда интеллектуальное развитие чрезмерно интенсифицируют, ставя перед ребенком завышенные требования. Надежным показателем соответствия развивающих воздействий возможностям ребенка служит его эмоциональная стабильность, готовность с энтузиазмом воспринимать новые стимулы и задачи.

Быстрое увеличение длины и массы тела не является однозначным показателем физиологического и психического развития. Различают паспортный (хронологический) и биологический возраст, характеризующий фактическое развитие ребенка. У части детей эти возраста совпадают, однако большинство детей одного паспортного возраста находятся на разных стадиях биологического развития. Причем дети небольшого роста могут созревать соответственно своему биологическому возрасту, и, наоборот, при высоком росте может сохраняться инфантильность психического развития. Существует также акселерация внутри одного поколения. В рамках одной возрастной группы имеется около 8 % детей, отличающихся ускоренным развитием, и примерно столько же детей, для которых характерна некоторая задержка физического развития.

Вопрос о степени синхронности ускорения физического и психического развития современных детей изучен недостаточно. Однако наблюдается увеличение разрыва между более ранней физической зрелостью детей и уровнем их интеллектуального и социального развития.

В целом акселерация представляет собой статистическую закономерность. Для каждого отдельного ребенка ее проявления имеют свои индивидуальные особенности, которые не следует расценивать как преимущества или недостатки.

АКЦЕНТУАЦИЯ ХАРАКТЕРА – чрезмерная выраженность отдельных черт характера и их сочетаний, представляющая крайний вариант психической нормы, граничащий с психопатией. Как считает известный немецкий психиатр К.Леонгард (им предложен этот термин), у 20–50 % людей некоторые черты характера столь заострены (акцентуированы), что это при определенных обстоятельствах приводит к однотипным конфликтам и нервным срывам. При акцентуации характера личность становится уязвима не к любым (как при психопатиях), а лишь к определенным травмирующим воздействиям, адресованным так называемому «месту наименьшего сопротивления» данного типа характера при сохранении устойчивости к другим. Акцентуация может быть выражена по-разному – различают явные и скрытые (латентные) акцентуации, которые могут переходить друг в друга под влиянием различных факторов, среди которых важную роль играют особенности воспитания, социального окружения, профессиональной деятельности, физического здоровья.

Оформляясь к подростковому возрасту, большинство акцентуаций, как правило, со временем сглаживаются, компенсируются и лишь при сложных, травмирующих ситуациях, длительно воздействующих на «слабое звено» характера, могут не только стать почвой для острых эмоциональных реакций, неврозов, но и явиться условием формирования психопатии.

На основании различных классификаций выделяются следующие основные виды акцентуаций характера:

1) циклоидный – чередование фаз хорошего и плохого настроения с различным периодом;

2) гипертимный – постоянно приподнятое настроение, повышенная психическая активность с жаждой деятельности и тенденцией разбрасываться, не доводя дело до конца;

3) лабильный – резкая смена настроения в зависимости от ситуации;

4) астенический – быстрая утомляемость, раздражительность, склонность к депрессии и ипохондрии;

5) сензитивный – повышенная впечатлительность, боязливость, обостренное чувство собственной неполноценности;

6) психастенический – высокая тревожность, мнительность, нерешительность, склонность к самоанализу, постоянным сомнениям и рассуждательству;

7) шизоидный – отгороженность, замкнутость, интроверсия, эмоциональная холодность, проявляющаяся в отсутствии сопереживания, трудностях в установлении эмоциональных контактов, недостаток интуиции в процессе общения;

8) эпилептоидный – склонность к злобно-тоскливому настроению с накапливающейся агрессией, проявляющейся в виде приступов ярости и гнева (иногда с элементами жестокости), конфликтность, вязкость мышления, скрупулезная педантичность;

9) застревающий (паранойяльный) – повышенная подозрительность и болезненная обидчивость, стойкость отрицательных аффектов, стремление к доминированию, неприятие мнения других и, как следствие, высокая конфликтность;

10) демонстративный (истероидный) – выраженная тенденция к вытеснению неприятных фактов и событий, к лживости, фантазированию и притворству, используемым для привлечения к себе внимания; поведение, характеризующееся авантюристичностью, тщеславием, «бегством в болезнь» при неудовлетворенной потребности в признании;

11) дистимный – преобладание пониженного настроения, склонность к депрессии, сосредоточенность на мрачных и печальных сторонах жизни;

12) неустойчивый – склонность легко поддаваться влиянию окружающих, постоянный поиск новых впечатлений, компаний, умение легко устанавливать контакты, носящие, однако, поверхностный характер;

13) конформный – чрезмерная подчиненность и зависимость от мнения других, недостаток критичности и инициативности, склонность к консерватизму.

В отличие от «чистых» типов значительно чаще встречаются смешанные формы акцентуаций характера – промежуточные (результат одновременного развития нескольких типических черт) и амальгамные (напластование новых черт характера на его сложившуюся структуру) типы.

Учет акцентуаций характера необходим для осуществления индивидуального подхода к воспитанию детей и подростков, профориентации, выбора подходящих форм индивидуальной и семейной психотерапии.

АЛКОГОЛИЗМ – систематическое употребление спиртных напитков в дозах, вызывающих алкогольное опьянение. Хронический алкоголизм – заболевание, характеризующееся постоянной потребностью в опьянении спиртными напитками, расстройствами нервной системы и внутренних органов, личностной и социальной деградацией.

Потребность в алкоголе не входит в число естественных жизненных потребностей человека. Этиловый спирт, как и любой яд, вызывает в организме реакцию отторжения (рвотный рефлекс). При первом принятии спиртного человек, как правило, не только не испытывает удовольствия, но и ощущает сильный дискомфорт. Возникающие в результате отравления неприятные ощущения (головокружение, расстройство координации движений, дезориентация во времени и пространстве) могут вызвать страх и другие отрицательные эмоции. При повторных употреблениях алкоголя наступает адаптация организма к яду и основное значение для настроения человека приобретают искусственные ощущения возбуждения и приподнятости. Нарастание доз алкоголя и частоты его употребления может привести к превращению так называемого бытового пьянства в хронический алкоголизм. На его начальном этапе укрепляется влечение к опьянению и значительно повышается устойчивость (толерантность) к алкоголю. Если человек не бросит пить (что еще возможно при достаточном волевом усилии), наступает следующая стадия алкоголизма. Она характеризуется резким усилением влечения к алкоголю, наивысшей толерантностью, потерей контроля за количеством выпитого; возникает абстинентный синдром («похмелье»). Появляются признаки поражения нервной и сердечно-сосудистой систем, печени и других органов. На третьей стадии толерантность резко падает: опьянение вызывают очень маленькие дозы. Происходит алкогольная деградация личности: социальные мотивы теряют для человека смысл, все помыслы направлены на опьянение. На разных этапах могут возникать алкогольные психозы (бред ревности, белая горячка и др.).

Алкоголизм развивается главным образом в зрелом возрасте. Однако с конца ХХ в. медики и педагоги отмечают тенденцию к «омоложению» алкоголизма, вплоть до возникновения его симптомов в детском возрасте. Возникновению алкоголизма у детей способствует привыкание к спиртному на ранних этапах развития ребенка вследствие употребления даже небольших доз алкоголя матерью во время беременности. Оно приводит к раннему включению алкоголя в обмен веществ развивающегося организма. В результате уже в момент появления на свет новорожденный может страдать абстинентным синдромом.

Первые опыты употребления спиртных напитков мотивированы главным образом внешним влиянием (дань традиции, подчинение групповому давлению, ложно понятое стремление к самоутверждению и приобщению к миру взрослых). Восприятие и постепенное усвоение «алкогольных обычаев» начинается задолго до того, как у человека возникает потребность в опьянении, задолго даже до первого знакомства со вкусом и действием вина. Опыты, проведенные в старших группах детского сада, показали, что если детям предложить сыграть в «свадьбу», «день рождения», то они достоверно воспроизводят внешние атрибуты взрослого застолья с имитацией опьянения. В этом сказывается опыт внешнего знакомства с опьянением, прививающий терпимость к употреблению спиртного.

Основным мотивом приобщения к алкоголю у подростков (именно в этом возрасте оно происходит наиболее часто), наряду с подражанием взрослым, выступает стремление к самоутверждению. Состояние опьянения представляет собой иллюзорное замещение неудовлетворенных потребностей. Не имея возможности или не желая приложить достаточно усилий, чтобы достичь своих целей и испытать от этого положительные эмоции, подросток подменяет их искусственно вызванным весельем, внешне никак не обусловленным. Со временем такое «бегство» в мир иллюзорного удовлетворения приобретает характер устойчивой привычки, появляется тяга к алкоголю. Включаясь в обмен веществ, в частности в гормональный обмен, алкоголь нарушает гормональную регуляцию эмоциональных реакций: без алкогольной стимуляции наступает подавленное, депрессивное состояние. В состоянии опьянения снижается критичность, в том числе к себе и партнерам по общению. Существует ложное представление, будто алкоголь способствует налаживанию межличностных контактов. Это особенно привлекает подростков, испытывающих затруднения в общении.

Понятно, что подобные «подростковые» механизмы приобщения к алкоголю и возникновения зависимости могут возникнуть и в более зрелом возрасте. Избавление от этой зависимости в ряде случаев может потребовать медицинского вмешательства, в частности – с целью нормализации обменных процессов в организме. Однако практика показывает, что любые медицинские меры оказываются малоэффективны, если не происходит перестройка эмоционально-мотивационной смены личности, переориентация на получение реального, а не иллюзорного удовлетворения.

АЛЬТРУИЗМ (от лат. alter – другой) – система ценностных ориентаций личности, при которой центральным мотивом и критерием нравственной оценки являются интересы другого человека или социальной общности. Термин введен французским философом О.Контом как противоположный понятию эгоизм. Центральным для понятия альтруизма является идея бескорыстия как непрагматически ориентированной деятельности человека, осуществляемой в интересах других людей и не предполагающей вознаграждения. При всей гуманистической ценности альтруизма его абсолютизация, однако, столь же ошибочна, как и его недооценка.

АМБИВАЛЕНТНОСТЬ (от лат. ambo – оба и valentis – имеющий силу) – один из многочисленных психоаналитических терминов, получивших широкое распространение в психологической науке, причем в большинстве случаев – даже вне связи с психоаналитическим пониманием личности и ее побуждений. Существует несколько перекликающихся определений этого понятия, на основе которых можно сформулировать следующее, обобщенное.

Амбивалентность есть двойственное, противоречивое отношение человека к какому-либо объекту, характеризующееся одновременной направленностью на один и тот же объект противоположных импульсов. Некоторые психологи, стремясь обогатить свой профессиональный лексикон, подчас используют этот термин неоправданно широко – для обозначения всякого рода неоднозначных чувств и побуждений. Следует подчеркнуть, что данным термином определяются не просто смешанные чувства и побуждения, а противоречивые, которые испытываются не попеременно, а практически одновременно.

Явление, описываемое данным термином, издавна отмечалось в житейских наблюдениях, а также в художественной литературе. Чаще всего как амбивалентную описывали любовную страсть. Еще в I в. до н. э. древнеримский поэт Катулл писал:

Любовь и ненависть кипят в душе моей,

Быть может, почему, ты спросишь, – я не знаю,

Но силу этих двух страстей

В себе я чувствую и сердцем всем страдаю…

В научный лексикон термин введен в 1911 г. Э.Блейлером для обозначения одного из существенных признаков шизофрении (!). Вот что он пишет по этому поводу: «Благодаря шизофреническому дефекту ассоциационных путей становится возможным сосуществование в психике противоречий, которые, вообще говоря, исключают друг друга. Любовь и ненависть к одному и тому же лицу могут быть одинаково пламенны и не влияют друг на друга (аффективная амбивалентность). Больному в одно и то же время хочется есть и не есть; он одинаково охотно исполняет то, что хочет и чего не хочет (амбивалентность воли, двойственная тенденция – амбитенденция); он в одно и то же время думает: «я такой же человек, как вы» и «я не такой человек, как вы». Бог и черт, здравствуй и прощай для него равноценны и сливаются в одно понятие (умственная амбивалентность). И в бредовых идеях довольно часто наблюдается смесь экспансивных и депрессивных идей». (Блейлер Э. Руководство по психиатрии. Берлин, 1920. С.312–313).

В то же время Блейлер допускал и несколько расширенную трактовку данного понятия – применительно к норме. «Уже в норме человек иногда чувствует в себе две души, он боится чего-то и в то же время желает этого, например операции, занятия новой должности. Чаще и резче всего мы видим такой двойственный аффект по отношению к представлениям о лицах, которых мы ненавидим или боимся и в то же время любим, особенно если при этом задета сексуальность, которая в себе самой заключает могучий положительный и почти столь же могучий отрицательный фактор; последний, между прочим, обусловливает чувство стыда, все половые задерживающие влияния, отрицательную оценку половой жизни как греха и признание целомудрия высокой добродетелью. У здорового человека, однако, подобные двойственные чувства составляют исключение; в общем он обычно держится равнодействующей противоположных оценок – плохие качества уменьшают его любовь, хорошие уменьшают ненависть. Больному часто бывает трудно свести оба влечения… Из всех комплексов именно амбивалентные имеют преимущественное влияние на патологию (и на многие явления нормальной психики, сны, поэзию и т. д.). Очень часто они отчетливо наблюдаются при шизофрении, где мы можем непосредственно видеть двойственность аффекта; в неврозах суть многих симптомов кроется в этой же двойственности» (там же, с. 102–103).

Здесь следует особо подчеркнуть – и на это указывает сам Блейлер – выраженность амбивалентности в болезненных, по крайней мере – пограничных состояниях. Здоровый человек, как правило, отдает себе отчет в источниках своих чувств, и если к позитивному отношению примешивается негативное, то это обычно означает просто снижение позитивного отношения. Или, например, человек может ощущать, что ему симпатичен некто, обладающий неприятными, отрицательными чертами, но при этом эмоциональное отношение существует вопреки рассудочному. В то же время некто, обладающий объективными достоинствами, которые нельзя не признать, может вызывать неприязнь. Такое раздвоение аффективного и рационального отношения с давних пор служило предметом многих психоаналитических изысканий.

Именно в психоанализе, к которому Блейлер был во многом идейно близок, понятие амбивалентности получило наиболее подробное развитие. З.Фрейд рассматривал его как удачное обозначение Блейлером противоположных влечений, часто проявляющихся у человека в форме любви и ненависти к одному и тому же сексуальному объекту. В работе «Три очерка по теории сексуальности» Фрейд писал о противоположных влечениях, объединяющихся в пару и относящихся к сексуальной активности человека. В «Анализе фобии пятилетнего мальчика» он также отмечал, что эмоциональная жизнь людей складывается из противоположностей. У детей они могут долгое время сосуществовать, как это наблюдалось, например, у маленького Ганса, который, как выявилось в результате психоанализа, одновременно любил своего отца и желал его смерти. Выражение одного из противоречивых переживаний маленького ребенка по отношению к близким ему людям не мешает проявлению противоположного переживания. Если же возникает конфликт, то он, по мнению Фрейда, разрешается благодаря тому, что ребенок меняет объект и переносит одно из душевных движений на другое лицо.

Понятие амбивалентности использовалось основателем психоанализа и при рассмотрении такого явления, как перенос, с которым приходится иметь дело аналитику в процессе лечения пациента. Во многих работах Фрейд подчеркивал двойственный характер переноса, имеющего позитивную и негативную направленность. В частности, в написанной в конце жизни, но опубликованной уже после его смерти работе «Очерк о психоанализе» Фрейд подчеркивал: «Перенос амбивалентен: он включает в себя как положительную (дружелюбную), так и отрицательную (враждебную) позицию в отношении психоаналитика».

В дальнейшем понятие амбивалентности получило в психологии чрезвычайно широкое распространение. Нередко приходится слышать об амбивалентном отношении к супругу, к детям, к работе и т. п. Очевидно, что в большинстве случаев такое использование термина не вполне адекватно. Например, в некоторых работах, анализирующих отношение людей к деньгам, указывается, что очень часто это отношение амбивалентно – многие декларативно считают деньги злом и в то же время стремятся обладать ими. (Еще Ларошфуко писал: «Многие презирают жизненные блага, но мало кто способен ими поделиться».)

На самом деле речь тут идет не столько об амбивалентности, то есть сочетании противоположностей, сколько о маскировке традиционной морализаторской патетикой собственных неутоленных материальных притязаний (еще одно мудрое наблюдение того же автора: «Чаще всего презирают деньги те, у кого их нет»).

Таким образом, в данном случае фактически имеет место не амбивалентность (напомним – атрибут нездоровой психики), а вполне здоровое отношение, в котором позитив в изрядной степени скрадывается негативом.

АМНЕЗИЯ (от греч. а– отрицательная частица + mneme – память) – расстройство памяти, неспособность к воспоминанию. Выступает проявлением патологического состояния мозга, которое может быть вызвано как физическими нарушениями, так и психогенными воздействиями. Различают общую и частичную амнезию. Общая амнезия – глубокое расстройство памяти – проявляется в полной неспособности как вспомнить какое-либо событие или факт из прошлого опыта, так и запомнить что-либо новое. Частичная амнезия охватывает круг событий, предшествовавших нарушению мозговой деятельности (ретроградная амнезия) либо последовавших непосредственно за ним (антероградная амнезия). Так называемая фиксационная амнезия охватывает события и явления, эмоционально связанные с психотравмирующей ситуацией. Амнезию следует отличать от гипомнезии – ослабления памяти, которое нередко сопутствует задержке психического развития или олигофрении.

АМПЛИФИКАЦИЯ (от лат. amplificatio – расширение, усиление, обогащение) – многозначный термин, используемый в различных областях – от риторики до теории управления. Многообразие его значений само по себе наглядно иллюстрирует, в какие формы может воплотиться иноязычное заимствование в зависимости от специфики той или иной отрасли. В психологии имеет особое значение, раскрыть которое немаловажно, особенно в связи с тем, что большинство справочных изданий этим пренебрегают либо ограничиваются односторонней трактовкой.

Единственная трактовка, которую этот редкий термин получает в универсальных словарях и энциклопедиях (например, таких авторитетных, как словарь Даля или «Большая Советская Энциклопедия»), относится к сфере словесности. Так, в БСЭ читаем: «Амплификация – в художественной литературе и ораторской речи одна из стилистических фигур; использование однородных элементов речи: определений, синонимов, сравнений, антонимических противопоставлений для усиления выразительности. Например: «Я тайный замысел ласкал, терпел, томился и страдал» (М.Ю.Лермонтов)».

Совершенно иную трактовку термин получает в современной теории управления. В этой сфере, согласно принципу амплификации, в сложных системах весьма незначительное внешнее воздействие может привести к значительно более сильной реакции всей системы, чем можно было бы предположить, исходя из масштаба стимула.

Еще в одном специфическом значении термин употребляется для характеристики сложных химических реакций и биохимических процессов.

Как и во многих подобных случаях, специалисты разных отраслей, затрудняясь четко определить некоторое явление средствами родного языка, заимствуют термин из чужого и при этом придают ему одним им понятное значение.

Психологи в этом терминологическом словотворчестве не знают себе равных. И неудивительно, что термин «амплификация» встречается и в некоторых психологических словарях (правда, далеко не во всех). Как правило, отмечается, что в психологию термин введен К.Г.Юнгом. О том специфическом значении, которое термину придавал наш соотечественник А.В.Запорожец, почти нигде и не упоминается. Поэтому целесообразно рассмотреть оба эти значения, причем особое внимание уделить второму как более значимому в педагогической практике.

Для Юнга амплификация представляет собой технику работы со сновидениями в состоянии бодрствования. Вводя этот термин, Юнг опирался на его традиционное значение в словесности, подразумевая стилистическую фигуру, состоящую из нанизанных друг на друга синонимических определений, сравнений, метафор. Как известно, в юнгианском анализе сновидений их содержание осмысливается за счет свободных ассоциаций и через мифологическое их толкование. Амплификация, по Юнгу, состоит в том, что осуществляется сравнение отдельных мотивов сна с аналогичными по смыслу произведениями литературы (в том числе эпическими, мифологическими), живописи, а также с традиционными символами. Предполагается, что при применении этой техники происходит развитие личности в связи с осознанием ею той части души, которая прежде была скрыта. Расширение сознания человека и его упорядочивание происходит в контексте смыслов снов. Такая тактика, основанная в буквальном смысле на «расширении», «обогащении», явно противоположна фрейдовскому методу «редукции к первичным фигурам».

Надо признать, что большинству практических психологов как сам этот метод, так и его обозначение неизвестны. В самом деле, толкование сновидений – весьма специфическая область, в которой находят себя немногие энтузиасты, и практическое ее значение далеко не бесспорно. Гораздо более важной – как в теоретическом, так и в практическом плане – представляется концепция амплификации, сформулированная А.В.Запорожцем.

Термин «амплификация» был использован Запорожцем применительно к психическому развитию ребенка. Амплификацию он противопоставлял искусственной акселерации, выражающейся в форсированном обучении, сокращении детства, преждевременном превращении младенца в дошкольника, дошкольника в школьника и т. д. Амплификация, по Запорожцу, – это широкое развертывание и максимальное обогащение содержания специфически детских форм игровой практической и изобразительной деятельности, а также общения детей друг с другом и со взрослым с целью формирования психических свойств и качеств, для возникновения которых наиболее благоприятные предпосылки создаются в раннем детстве.

Эта концепция приобретает особую значимость в связи с тем, что некоторые психологи, основываясь на данных о больших психофизиологических возможностях маленьких детей и о высокой эффективности их раннего обучения, склонны вообще отказаться, подобно А.Бандуре, от понятия возраста как качественно своеобразной ступени психического развития и отрицать необходимость учета возрастных особенностей детей при их обучении. Они полагают, как выразился однажды Дж. Брунер, что «основы любого предмета в некоторой форме можно преподавать в любом возрасте».

На первый взгляд, убедительным подтверждением этой точки зрения могут служить результаты исследований: М.Макгроу, успешно обучавшего младенцев плаванию, катанию на роликах и различным акробатическим упражнениям; О.Моора, вырабатывавшего навыки чтения и печатания на машинке на втором году жизни; П.Сапписа, формировавшего проведение довольно сложных логико-математических операций детьми 4—5-летнего возраста.

Не вдаваясь в обсуждение конкретных результатов каждого из упомянутых исследований, важно все-таки оценить возникающую на их основе концепцию. По существу она представляет собой современный вариант раскритикованной в свое время Л.С.Выготским, Г.С.Костюком, С.Л.Рубинштейном и др. бихевиористской теории, отождествлявшей развитие с обучением и отрицавшей качественное своеобразие последовательных возрастных периодов детства, а заодно и специфическое значение ранних этапов онтогенеза для общего формирования личности.

Утверждение о том, будто ценой искусственной акселерации развития ребенка, путем сокращения детства может быть достигнут духовный прогресс, является прогрессивным по видимости, но наивно-утопическим по сути. Детство ребенка, значительно более длительное и неизмеримо более богатое по содержанию, по характеру происходящих на его протяжении психических изменений, чем это имеет место у детенышей животных, является величайшим достижением и громадным преимуществом homo sapiens. Оно дает возможность ребенку до достижения зрелости овладеть богатством духовной и материальной культуры, созданной обществом, приобрести специфические для человека способности и нравственные качества.

В самом деле, маленький ребенок очень пластичен, сенсибилен, легко обучаем. Он многое может, может значительно больше, чем долгое время полагали большинство психологов и педагогов. Это открывает перспективы существенного обогащения познавательного содержания раннего воспитания и обучения. Вместе с тем полученные исследовательские данные говорят и о том, что повышение эффективности раннего обучения требует строгого учета возрастных психофизиологических особенностей ребенка.

Во-первых, необходимо учитывать, что речь идет о растущем детском организме, о развивающемся мозге, созревание которого еще не закончилось, функциональные особенности которого еще не сложились и возможности которого еще ограниченны. При перестройке педагогического процесса необходимо предусматривать не только то, чего ребенок данного возраста способен достичь при интенсивной тренировке, но и каких физических и нервно-психических затрат будет ему это стоить. Ибо известно, какую опасность представляет перегрузка, переутомление для состояния здоровья и дальнейшего хода детского развития.

Во-вторых, данные многочисленных исследований свидетельствуют, что максимальный эффект в реализации больших возможностей ребенка достигается лишь в том случае, если применяемые методы обучения строятся в соответствии с психофизиологическими особенностями его возраста и с учетом того особого значения, которое имеет детство и интенсивно формирующиеся на данной возрастной ступени психические новообразования для общего хода поэтапного формирования личности.

Идеи Запорожца остаются особо актуальными в связи с воспроизводимыми из поколения в поколение завышенными амбициями родителей, стремящихся ускорить темп психического (прежде всего – интеллектуального) развития своих детей, добиться от них высоких познавательных и творческих достижений в ту пору, когда речь следовало бы вести о достижениях совсем иного рода.

А бывает, что идея искусственной акселерации завладевает и чиновными умами. Так и произошло на одном из витков перманентной реформы, которая стала для нашей многострадальной школой фактически нескончаемой. В один прекрасный день было решено, что детям следует начинать учиться не в 7 лет, как это традиционно было принято, а на год раньше. Сейчас уже трудно разобраться, какими социально-политическими мотивами руководствовались инициаторы реформы. Однако очевидно, что психологическое обоснование столь смелого новшества отсутствовало. Наиболее убедительный аргумент состоял в том, что в разных странах дети приступают к систематическому школьному обучению в разные сроки – где-то в 7 лет, где-то в 6, а кое-где, например, в Великобритании, и вовсе в 5. При этом упускалось из виду, что английская nursery school хоть формально и называется школой, но по сути представляет собой аналог нашего детского сада и выполняет практически те же задачи. Просто у нас в детский сад можно и не ходить, а там школу посещать надо. А занятия и там и тут ведутся на простейшем уровне, предусматривают овладение элементарными базовыми знаниями и навыками, осуществляются почти исключительно в игровой форме и к тому же сочетаются со всевозможными подвижными играми, прогулками и прочими «детсадовскими» формами времяпрепровождения.

Идея усечения детства, несмотря на фиаско утопической реформы, по сей день будоражит амбициозные умы иных родителей и педагогов. В каком-то смысле можно понять гордость родителей, чье дитя еще до поступления в школу умеет читать газеты. Но вот самого ребеночка искренне жаль. Начитаться всего этого вздора он успел бы и в зрелые годы. И вместо сольфеджио, латыни и акробатики лучше поиграл бы с товарищами в салочки. Потому что потом такой возможности уже не представится.

АНАЛИЗАТОР – сложная анатомо-физиологическая система, обеспечивающая восприятие, анализ и синтез раздражителей, исходящих из внешней и внутренней среды организма. Понятие «анализатор» введено И.П.Павловым в 1909 г. и фактически заменило менее точное понятие «орган чувств».

Анализатор в норме обеспечивает целесообразную реакцию организма на изменение условий, что способствует его приспособлению к окружающему миру и поддержанию равновесия внутренней среды. В зависимости от модальности воспринимаемых и анализируемых стимулов различают зрительный, слуховой, обонятельный, вкусовой, кожный и двигательный анализаторы. Каждый анализатор состоит из трех отделов – периферического воспринимающего прибора (рецептора), проводящих путей и коркового центра. Анализ раздражителей начинается на периферии: каждый рецептор реагирует на определенный вид энергии; анализ продолжается во вставочных нейронах проводящих путей (так, на уровне нейронов зрительного анализатора, расположенных в промежуточном мозге, возможно различение местоположения и цвета предметов). В высших центрах анализаторов – в коре больших полушарий головного мозга – осуществляется тонкий дифференцированный анализ раздражителей. Повреждение любого из отделов анализатора в результате действия различных вредоносных факторов приводит к нарушениям процессов высшей нервной деятельности и обусловливает аномальное протекание психофизического развития.

АНОМИЯ (от греческого а – отрицательная частица + nomos – закон) – понятие социологии и социальной психологии, означающее различные виды нарушений в ценностно-нормативной системе общества. В последние годы данный термин все чаще употребляется психологами, в частности – для характеристики социальной ситуации развития подрастающего поколения, поскольку явления аномии, затрагивая в определенных (кризисных) условиях все слои общества, особенно сильно действуют в отношении молодежи. Анализ ситуации, определяемой этим термином, позволяет глубже понять многие психологические проблемы, характерные для современных подростков и юношества (и не только для них).

Понятие «аномия» встречается еще в трудах античных мыслителей. Для Еврипида оно символизировало жестокость бытия, законы которого человеку неподвластны. Платон понятие «аномия» использовал для обозначения анархии, беспорядка, беззакония, безверия, неумеренности и несправедливости.

Термин был вновь введен в научный оборот в конце ХIХ в. французским философом-моралистом Ж.-М.Гюйо, который рассматривал аномию как положительное явление – освобождение индивида от власти догматических предписаний. Широким распространением термин обязан французскому философу, социологу и психологу Эмилю Дюркгейму (которому часто и приписывается его авторство). В отличие от Гюйо, Дюркгейм связывал аномию с различными формами социальной патологии. Это понятие он использовал в своих основополагающих работах – «О разделении общественного труда» (1893) и «Самоубийство» (1897). Последняя работа, фактически положившая начало научной суицидологии, рассматривала аномию как один из важнейших факторов, вызывающих суицидальные побуждения.

По Дюркгейму, аномия выступает результатом неполного перехода от «традиционного общества» с его «механической» солидарностью к «органической» солидарности индустриального общества. Объясняется это тем, что общественное разделение труда, составляющее основу индустриального общества, развивается быстрее нового морального сознания. Аномия возникает вследствие противоречия между потребностями и интересами, с одной стороны, и возможностями их удовлетворения – с другой. Она проявляется в виде следующих нарушений: 1) частичное или полное отсутствие нормативного регулирования в кризисных, переходных социальных ситуациях, когда прежняя система норм и ценностей разрушена, а новая еще не утвердилась; 2) низкая степень воздействия социальных норм на индивидов, их неэффективность в качестве средства социальной регуляции поведения; 3) расплывчатость, неустойчивость и противоречивость ценностно-нормативных предписаний и ориентаций, в частности – противоречие между нормами, определяющими цели деятельности, и нормами, регулирующими средства достижения этих целей. Состояние аномии возникает как в случае резкого и очевидного ухудшения, так и в случае резкого наступления благоденствия. И в том, и в другом случае утрачивается привычный образ жизни, социальный порядок дезинтегрируется, его регулятивные функции ослабевают. Нарушается общественное равновесие, одни люди быстро возвышаются, другие теряют свое положение в обществе – колеблется и дезинтегрируется сама общественная система.

Аномию Дюркгейм считал естественным состоянием «промышленного», то есть капиталистического, общества. Поскольку это общество поощряет одинаковые для всех цели и ценности индивидуального успеха, то большинство людей, лишенных богатства, власти, высокого престижа, неизбежно оказываются в конфликте с социальными нормами либо расценивают свою жизнь как неудавшуюся. Ограниченность возможностей для удовлетворения человеческих желаний (которые, кстати, безграничны по самой своей природе) и в то же время отсутствие эффективных норм, регулирующих и обуздывающих эти желания, делают множество людей несчастными и толкают их к проявлениям девиантного поведения, в том числе разрушительного и даже саморазрушительного, вплоть до самоубийства (не говоря уже про алкоголизм и наркоманию, представляющие собою фактически медленные формы самоубийства, по крайней мере личностного).

Вслед за Дюркгеймом многие ученые стремились освоить методы, которые позволили бы изучать, что же происходит с отдельными людьми, живущими в обществе с высокой степенью аномии.

Среди прочих это попытался сделать американский исследователь Лео Сроул, поставивший своей задачей раскрыть психологическое наполнение этого социального феномена. Через полвека после Дюркгейма, в 1951 г., Сроул нарисовал портрет своего современника – жертвы аномии. Характерные для этого персонажа переживания он сформулировал следующим образом:

1. Я чувствую, что влиятельные фигуры в обществе равнодушны к моим запросам и нуждам.

2. В обществе, где нет порядка и неизвестно, что случится завтра, мало чего можно добиться.

3. Шанс достигнуть важнейших для меня жизненных целей все меньше.

4. Что бы я ни делал, получается, что жизнь проходит мимо.

5. Я все больше убеждаюсь в том, что не могу рассчитывать на дружескую поддержку со стороны моего непосредственного окружения.

Не так давно наша соотечественница Р.Фрумкина опросила большую группу россиян разного возраста, предъявив им список суждений, сформулированных Сроулом. Ни один из опрошенных даже не заподозрил, что сказано все это было полвека назад в другом конце света! Большинство, напротив, с готовностью солидаризировались практически со всеми утверждениями. Некоторое несогласие было выражено молодыми людьми по пунктам 3 и 4 – молодежь, как ей и положено, все-таки надеется на лучшее.

Возвращаясь к Дюркгейму, следует отметить, что социальную аномию он рассматривал в двух аспектах – экономическом и семейном. Первый аспект сегодня настолько очевиден, что сотни публицистов, даже не зная мудреного термина, уже подробнейшим образом его раскрыли в тысячах надрывных статей. Но и второй в психологическом плане представляется чрезвычайно важным.

Семейную аномию можно рассматривать как нарушение общественного равновесия и дисциплины, обеспечиваемых семьей и семейной моралью. В современных условиях в семье принципиально изменяются роли, которые супруги занимали ранее, трансформируются ценностные ориентиры, меняется соотношение поколений.

Одним из главных аспектов проявления аномии в семье, который следует рассмотреть более подробно, является изменение детерминанты власти. Если раньше лидирующее положение в семье занимал мужчина, то теперь все чаще роль главы семьи фактически исполняет женщина. Являясь безусловным лидером в домашней сфере, женщина, как правило, трудится наравне с мужчиной и экономически от него не зависит (а нередко бывает и наоборот). Мужчина, таким образом, лишился того социального статуса, который делал его в глазах женщины авторитетным лицом. Мужчина, в чьем сознании и даже подсознании закреплен тысячелетний опыт предков, по-прежнему склонен считать себя главой семьи и не может подчиниться женщине без того, чтобы не почувствовать себя униженным. Но при этом он не прилагает необходимых усилий для того, чтобы упрочить свое пошатнувшееся положение в семье.

Само по себе главенствующее положение женщины в семье есть не изъян, а особенность современного брака. Но эта особенность повсеместно превращается в серьезную психологическую проблему, если жена ведет себя бестактно по отношению к мужу, и он в результате теряет свой авторитет и самоуважение. Обычно женщина, сумевшая занять в семье главенствующее положение, не применяет к мужу тактику «скрытого лидера» (которой по-настоящему мудрые женщины пользовались испокон веку), а оказывает на него прямое психологическое давление, что, безусловно, создает эмоциональное напряжение в отношениях.

Опосредованное действие данной проблемы проявляется, во-первых, в том, что мужчина теряет авторитет не только в глазах женщины, но и в глазах ребенка, во-вторых – в факте дисгармоничного развития этого ребенка, чреватом, говоря словами Э.Эриксона, тяжелым кризисом идентичности.

Преодоление аномии – серьезнейшая социальная проблема, которую не под силу решить одним психологам, лишь психологическими средствами. Остается, правда, надежда (о чем в свое время говорил еще Дюркгейм), что аномия, порождая систематические отклонения от социальных норм, подготавливает и ускоряет позитивные перемены в обществе. Когда безобразия достигают своей критической массы, переходя все терпимые пределы, общество «рефлекторно» реагирует на это коррекцией ценностей и норм, придавая им большую гармоничность, определенность и четкость. Судя по тому, сколь бесплодны пока призывы власти к интеллигенции сформулировать новую «национальную идею» для изменившегося общества, критический порог безобразия нами еще не пройден.

Неутешительным для психологов является тот вполне очевидный факт, что для разных людей последствия аномии проявляются неодинаково – одни оказываются к ним более устойчивы, чем другие. В самых сложных условиях опускаются далеко не все, хотя явления моральной деградации и эмоционального упадка наблюдаются очень широко. В этой связи представляются весьма перспективными исследования того, какого рода личности оказываются наиболее жизнеспособны в условиях общественной аномии? Каковы те качества, которые позволяют им в этих условиях, даже в отсутствие впечатляющих утилитарных достижений, сохранять душевную гармонию и целостность? И каковы средства психологической помощи и поддержки тем слабым людям, которые не справляются с непосильной для них нагрузкой?

Конструктивные ответы на эти вопросы явились бы не только ценным вкладом в психологическую науку, но и важным общественно полезным делом.

АНТИПСИХИАТРИЯ

Меньше года прожил в ХХI веке американец Кен Кизи, «испорченное дитя» века минувшего. Осенью 2001-го в возрасте 66 лет он ушел из жизни, не перенеся операции по удалению раковой опухоли. Казалось, мятежный и сумасбродный ХХ век пожелал навсегда оставить в своих анналах одного из самых ярких своих мятежников и сумасбродов. В начале 60-х Кизи прославился как автор романа «Полет над гнездом кукушки» и почти в одночасье стал идолом целого поколения. Роман был вызовом, манифестом, после которого мир уже не мог оставаться прежним. Да и всем своим последующим поведением его автор позаботился придать новые черты окружавшему его миру. Благодаря стараниям Кизи мир и в самом деле изменился, вот только к лучшему или к худшему – вопрос спорный. Для миллионов людей Кизи остался гением, героем и пророком, который бросил вызов кошмару нашего безумного мира. Иные скорее считают его злым гением, антигероем, который заразил наш благополучный мир бациллой сумасшествия, стер грань между здравомыслием и безумием. Воистину, чтобы заслужить такие оценки, надо было совершить нечто особенное. Кизи – совершил.

Он родился 17 сентября 1935 года в городке Ла-Хунта (штат Колорадо) в небогатом, но добропорядочном семействе. В 1943 году вместе с семьей переехал жить на молочную ферму своего деда, где взрослел так же, как и миллионы подростков из американской глубинки: работал на ферме, увлекался борьбой и боксом, играл в бейсбол за школьную команду. И по собственным воспоминаниям, мечтал когда-нибудь вырваться из затхлого колорадского захолустья.

Вскоре такой случай представился. Кизи поступил на факультет журналистики Орегонского университета. Хорошо учился, занимался спортом (даже стал чемпионом университета по борьбе) и буквально заболел литературой. Эта страсть привела его на литературные курсы Стэнфордского университета.

Семейство Кизи никогда не обладало даже средним, по американским меркам, достатком, поэтому Кену приходилось полагаться только на свои силы. Чтобы элементарно просуществовать, он нанялся санитаром в психиатрическую клинику, а заодно согласился стать и добровольным испытуемым (75 долларов в день!) в государственной программе исследований воздействия на психику ЛСД, мескалина и псилобицина – сильнейших галлюциногенных наркотиков. «Психоделический опыт» заставил его иначе взглянуть на пациентов психушки – в конце концов, они были такими же кроликами, как и он сам, разрешившими модифицировать свое сознание, – не говоря уже об ученых, которые добросовестно выполняли заказ явно тронутых чиновников.

Душный сумасшедший дом – такими увидел свою страну и весь мир молодой Кен Кизи. И написал великую и бунтарскую книгу – своего рода американскую «Палату номер шесть».

Книга пришлась удивительно ко времени. На Америку накатывались «ревущие 60-е», и Кизи стал первым писателем, сумевшим примирить стареющих битников с идущими им на смену хиппи. И те и другие признали его своим. Легендарный Боб Дилан назвал «Полет над гнездом кукушки» наибольшим слагаемым своего мировоззрения, Джимми Хендрикс заявил, что книга Кизи – единственное, что он смог дочитать до конца, а Тимоти Лири – «верховный гуру» 60-х – просто подошел к Кену и предложил свою дружбу.

Сюжет романа прост. «Полет над гнездом кукушки» – история простого парня, который, будучи не в ладах с законом, предпочитает «свалять дурака» и отсидеться в психушке. История заканчивается трагически: поведение героя – в сущности, совершенно нормальное и естественное – психиатры находят неадекватным и угрожающим и подвергают героя лоботомии, которая и в самом деле разрушает его личность.

Многими этот сюжет был воспринят как метафора противостояния здоровой личности и ненормального, репрессивного общества. Но даже если воспринять сюжет буквально, то и это невольно заставляет задаться непростыми вопросами. Где проходит грань между нормой и патологией? На каком основании эксперты ставят психиатрический диагноз и всегда ли этот диагноз бесспорен? Что считать критерием излечения от душевного недуга, то есть когда пациент психиатрической клиники вправе выйти на волю? Застрахован ли здоровый человек от психиатрического произвола?

Ответы на эти вопросы (увы, неутешительные) предложил профессор Стэнфордского университета Дэвид Розенхэн. Под впечатлением романа Кизи он решился на отчаянный эксперимент, результаты которого опубликовал в журнале Science.

Розенхэн и еще семь человек образовали группу, в которую входили три психолога, педиатр, психиатр, художник и домохозяйка. Члены этой группы появлялись поочередно в 12 психиатрических клиниках пяти штатов США. Все члены группы были нормальными людьми и никогда в жизни не обнаруживали никаких психических расстройств. Каждый участник получал следующую инструкцию: обратившись в клинику, он должен был сообщить, что иногда слышит незнакомый голос, принадлежащий человеку одного с ним пола и произносящий какие-то невнятные слова. Затем ему следовало, изменив только свое имя, без утайки рассказать все, что касается его реальной жизни со всеми ее радостями и горестями. По мнению Розенхэна, в этих рассказах не могло быть ничего похожего на патологию.

Как бы то ни было, участников группы приняли в одиннадцать клиник (из двенадцати!) с диагнозом «шизофрения».

Быть может, случившееся объясняется ошибкой медицинского персонала или тем, что они хотели проверить диагноз?

С момента поступления в клинику и на протяжении всего пребывания в ней псевдопациенты вели себя совершенно нормально и не упоминали больше о «голосах» в надежде быстро выписаться. Однако такого внезапного улучшения в их состоянии не заметил ни один из медицинских работников. Только после многочисленных попыток участникам эксперимента удалось убедить персонал в том, что они находятся в здравом рассудке, и вернуться домой. Участники провели в клинике в среднем по три недели (один из исследователей, которого держали в клинике семь с половиной недель, вынужден был бежать из нее, так и не убедив «опекунов», что он здоров и телом и душой).

Когда Розенхэн ознакомил сотрудников психиатрических клиник с этими результатами, они возмутились, отказываясь верить, что подобное могло случиться.

Тогда Розенхэн предупредил медицинский персонал, ознакомленный с результатами его первого эксперимента, что в ближайшие три месяца им следует ожидать «псевдопациентов». Из почти двух сотен человек, принятых за это время в клинику, больше половины вызвали подозрения у психиатров. А между тем в клинику за это время не обратилось ни одного «псевдопациента»!

Таким образом, следовало признать очевидность того факта, что нет ни малейшей уверенности в том, кого следует считать нормальным, а кого ненормальным человеком. Тогда на чем же основана уверенность психиатров? По мнению Розенхэна, большей частью на предвзятости восприятия или на ошибочной интерпретации симптомов.

Социальные последствия этого опыта, по сути спровоцированного романом Кизи, превзошли самые немыслимые фантазии. По всей стране из психиатрических лечебниц тысячами стали выписывать пациентов. И это при том, что большинство из них в самом деле нуждались в лечении! Армия юродивых и убогих, не умеющих приспособиться к социальной действительности, выплеснулась на улицы американских городов, впервые со времен Великой депрессии вызвав новую эпидемию попрошайничества и бродяжничества.

На Западе же под влиянием романа Кизи и скандальных разоблачений Розенхэна развернулось целое антипсихиатрическое движение, поставившее своей целью ликвидацию психиатрии как таковой. Идеологом нового движения выступил шотландский психиатр Рональд Лэйнг. В 1965 году он основал психотерапевтическую коммуну Кингсли Холл. Разного рода коммуны в ту пору были не редкость, а идеи бунтарства витали в воздухе. Своеобразными манифестами эпохи и были книга Кизи и песня «Странные люди» не менее странного поэта и певца Джима Моррисона. В них представал новый современный герой – «странный» человек, не укладывавшийся в рамки консервативного мышления и морали. Книга Лэйнга «Расколотое Я» не только прекрасно вписалась в этот ряд, но и подвела под него теоретическую базу.

Посвящена она естественной для психиатра теме – безумию. Но парадокс состоял в том, что для Лэйнга, как, похоже, и для Кизи, безумие – это неотъемлемый атрибут современного общества. Весь мир представляет собой своего рода Бедлам. Порядки в нем насаждаются кучкой маниакальных тиранов, которые сами больше похожи на параноиков. «Нормальным» гражданином этого извращенного мира является конформист, который безропотно и бездумно принимает директивные предписания. Но не таков подлинно нормальный человек. Для него естественно проявлять свои мысли и чувства, даже если они не укладываются в рамки искусственных норм. Такие люди неизбежно сталкиваются с непониманием, в результате чего оказываются заперты в психиатрических лечебницах. Против такого подхода вслед за Кизи и протестовал Лэйнг. Он призвал отказаться не только от унижающего личность «психиатрического жаргона» (сегодня на политкорректном Западе назвать шизофреника шизофреником – такое же «оскорбление», как назвать чернокожего негром), но и от традиционной практики лечения, считая ее не гуманной, а, наоборот, карательной. По Лэйнгу, шизофреник не столько нуждается в помощи, сколько сам способен ее оказать закомплексованным конформистам. Сегодня, наблюдая, как едва ли не ежедневно кликушествуют на телеэкране недолеченные психопаты, приходится признать, что антипсихиатрическая революция фактически свершилась. Профессиональные психиатры робко помалкивают – иначе недолго попасть в каратели.

АНТРОПОМОРФИЗМ – перенесение человеческих свойств на животных и даже на неодушевленные предметы. При этом, например, животным неоправданно приписываются сугубо человеческие способности. Антропоморфизм представляет собой архаичную форму мироощущения, характерную для примитивного, первобытного мышления. Тем не менее его рецидивы постоянно наблюдаются до сего дня, причем не только в обывательском сознании, но и в отдельных научных изысканиях.

Однако все новые и новые «сенсации» всякий раз потрясают не обремененные научными знаниями умы широкой общественности. Вот и на сей раз не обошлось без того, чтобы устроить некий социально-правовой фарс, причем, как водится, с самыми благими и серьезными намерениями. На Западе ширится теперь кампания за предоставление шимпанзе, орангутанам и гориллам… гражданских прав! Организаторы кампании настаивают на том, что у этих обезьян должны быть законодательные гарантии, что с ними не будут обращаться жестоко и унизительно, не станут использовать в «бесчеловечных» экспериментах. Ведь обезьяны, как якобы свидетельствуют научные данные, все понимают и обладают многими человеческими качествами. Например, чувством собственного достоинства. Американский зоопсихолог Роджер Фоутс свою статью в журнале Psychology Today недвусмысленно озаглавил «Мой лучший друг – шимпанзе». Жаль, конечно, что у мистера Фоутса не нашлось кандидатов в друзья среди рода человеческого. А может быть, он по-своему прав, описывая в сентиментальных тонах свои трогательные отношения со зверем, который «почти как человек», а то и «совсем как человек»? Может, и правда, стоит повнимательнее присмотреться к нашим «младшим братьям по разуму» и даже чему-то у них научиться?

Сама по себе эта идея не нова. Исследования поведения животных, в том числе высших обезьян, ведутся много лет. Зачем? Пожалуй, даже не столько затем, чтобы понять их, скорее – самих себя. Мы никогда не поймем до конца человека, если не будем рассматривать его как звено в цепи живых организмов. Но тут для научного анализа наиболее важны не столько поведенческие параллели, сколько сугубо человеческая специфика, которую легче всего познать в сравнении. Правда, при этом существует опасность скатиться к антинаучной позиции, то есть начать трактовать поведение животного по аналогии с человеческим, игнорируя принципиальные различия. Похоже, именно это и происходит сегодня с «политкорректными» американцами. Однако разберемся по порядку, что же все-таки удалось установить на самом деле.

21 июня 1966 года супруги Роберт и Беатрис Гарднер начали в Университете штата Невада замечательный эксперимент. Они поставили перед собой задачу научить обезьяну человеческим формам общения. Объектом приложения их «педагогических» усилий стала шимпанзе Уошо, чье имя с тех давних пор то и дело появляется то в серьезных научных публикациях, то в падкой на сенсации желтой прессе.

Попытки такого рода предпринимались задолго до супругов Гарднер, однако именно этим американским психологам удалось за счет принципиально нового подхода впервые добиться в этом начинании определенных успехов.

Еще в 1916 году В.Фернесс, пытавшийся обучить орангутана английскому языку, писал: «Кажется почти невероятным, что в мозге животных, столь похожих на нас физически, отсутствует элементарный речевой центр, который нуждался бы только в развитии. Я предпринял серьезные попытки в этом направлении и все еще не прекращаю их, но не могу сказать, что результаты обнадеживают».

В 30-е годы психологи, супруги Кэллог, воспитывали в домашних условиях шимпанзе по кличке Гуа, который рос вместе с их маленьким сыном Дональдом. (Подобную попытку, хотя и не столь впечатляющую, поскольку обезьяна и дитя воспитывались не совместно, предприняла в нашей стране Н.Н. Ладыгина-Котс.) Они обнаружили, что в отличие от человеческого ребенка у шимпанзе отсутствовали разнообразные «гуления» и лепет. Уинтроп Кэллог считал, что раз большое влияние на формирование общения оказывают начальные стадии развития, то в этот период, вероятно, психику и коммуникацию шимпанзе можно модифицировать в нужном направлении, «очеловечивая» животное. Увы, на практике медаль опыта повернулась к Кэллогам обратной стороной – шимпанзе Гуа начал влиять на поведение Дональда. У мальчика, который дни напролет играл с Гуа, задержалось развитие речи – усевшись за обеденный стол, он кричал, как шимпанзе, при виде пищи и даже обгрызал кору с деревьев… Опыт пришлось прекратить, Гуа отправили в зоопарк. Казалось, последнюю точку поставили опыты Кейта и Кэтрин Хейес. Воспитывая в семье самочку-шимпанзе Вики, все, чего они смогли добиться, – это научить Вики «произносить» несколько простых слов: «мама», «папа», «чашка», «вверх» (по-английски едва различимых на слух: «mom», «pap», «cup», «up»).

Но та же Вики сама изобрела незвуковые способы сообщать приемным родителям свои желания. Чтобы покататься на автомобиле, она приносила карточку с изображением машины. Когда люди устали от слишком частых поездок и спрятали карточки с автомашинами, Вики принялась вырывать рисунки автомобилей из журналов и книг и предъявляла их в качестве «билетов на проезд».

Просматривая фильмы о Вики, Роберт и Беатрис Гарднер пришли к мысли: а что, если шимпанзе обучить языку жестов, которым пользуются глухонемые? Так и возник «проект Уошо». Как бывает почти со всякой интересной идеей, она приходила в головы исследователей и раньше: в Советском Союзе, в Харьковском зоопарке, еще на рубеже 30—40-х годов Л.И. Уланова пыталась обучать макаку-резуса жестам, обозначающим различные виды пищи. Война оборвала этот опыт.

А вот Уошо вскоре и правда «заговорила». Сперва это были отдельные знаки, а потом и сочетания. Она выучилась строить, например, такие высказывания: «достать одеяло», «еще фрукт». Затем подоспели результаты опытов, которые проводил психолог Дэвид Примак. Он взял за основу языка не жесты, а систему фишек, размещенных на магнитной доске. Тренировка начиналась с того, что обезьяну обучали прикреплять на доску символ, за что она получала обозначенное символом лакомство. Постепенно шимпанзе Сара научилась составлять фразы типа: «Если Сара взять яблоко, то Мэри дать Сара банан». Похоже было, что она понимала замещающую природу символа, когда описывала жетон «яблоко», отличавшийся от реального яблока цветом и формой, знаками-прилагательными «красный» и «круглый». Выбрав момент, Сара похищала фишки и в одиночестве проигрывала варианты предложений. Было над чем задуматься.

Под впечатлением этих работ Дуэйн Румбо и его сотрудники начали диалог с шимпанзе через посредство компьютера. В комнате обезьяны помещалась панель ЭВМ, на клавишах которой были нарисованы лексиграммы (значки-обозначения действий и разных видов пищи или других поощрений, от щекотки до кинофильма – обезьяны, совсем как люди, приходят от того и другого в одинаковый восторг). Компьютер запоминал каждое предложение шимпанзе (например, последовательное нажатие клавиш: «пожалуйста», «машина», «показать», «кино») и «выполнял» просьбу, лишь когда она соответствовала «грамматике» – узаконенному порядку нажатий. Результаты оказались поразительными. Молодым шимпанзе Шерману и Остину удалось даже провести диалог через компьютер. Шерман, в комнате которого лежали инструменты, получал сигнал от Остина, находившегося в соседней комнате (у него не было инструментов, зато был закрытый ящик с пищей), передать определенный инструмент. Остин открывал с помощью этого инструмента ящик и делился добычей со своим собеседником. Румбо считал, что компьютер, который позволяет точно вычислить долю «речи» в хаосе случайных нажатий, объективнее, чем киносъемка жестового разговора обезьяны с человеком.

Надо сказать, что волна «языковых» проектов вызвала скептическую реакцию со стороны многих лингвистов и психологов. Объяснить это можно тем, что большинство из них в ту пору под влиянием теории Ноэма Хомского считали, что языковая способность человека задана в его генах и, подобно физиологическому органу, вырастает постепенно, по записанной в генах программе.

Некоторые критики обрушили на зоопсихологов убийственные аргументы: сравнивали обезьяний язык с человеческим, литературным – результатом тысячелетий исторического развития. Другие подошли к этому вопросу осторожнее. Например, Эрик Леннеберг предложил доказать на примере, что шимпанзе могут разговаривать. То, что обезьяны «называют» отдельные предметы, еще ни о чем не говорит, полагал Леннеберг. Обычный условный рефлекс, на который способны и собаки, и голуби. Вот если, скажем, обезьяна правильно расшифрует команду «Положить сумку и тарелку в ведро» (то есть поймет, что союз «и» относится к сумке и тарелке, а предлог «в» – к ведру), то можно говорить о каких-то зачатках языковых способностей.

Это, однако, была единственная практическая рекомендация со стороны критиков. Неконструктивный скептицизм лингвистов породил ответную реакцию зоопсихологов. Так, профессор Колумбийского университета Герберт Террейс бросил вызов теории «врожденной языковой компетенции» Ноэма Хомского. В 1973 году Террейс начал проект, героем которого стал шимпанзе с ироническим именем Ним Шимпский. «Я выбрал это имя, – писал Террейс, – в честь известного лингвиста, отстаивающего тезис о врожденности человеческого языка. Конечно, в глубине души я осознавал эффект, который мог возникнуть, случись Ниму в действительности создавать предложения». Полный оптимистических надежд, Террейс поместил обезьяну в лабораторию и начал интенсивные занятия с помощью глухонемых тренеров.

1979 год стал для участников языковых проектов с антропоидами годом идейного раскола. Его началом послужило «отступничество» Террейса.

Разбираясь в видеозаписях жестикулирующего шимпанзе, Террейс обратил внимание на жестовую речь обучающего человека. И тут открылось, что Ним в своих ответах повторяет большинство знаков, которые перед этим встречались во «фразе» тренера. Это прозвучало как гром среди ясного неба. Обезьяны не общаются с человеком, а просто «обезьянничают»! Обнаружив, что чем больше она подражает человеку, тем скорее получает лакомство, и вставляя подходящие для всех случаев жесты «Ним» и «мне», обезьяна фактически говорит по подсказке и создает впечатление диалога.

Предчувствуя, что ответственность за столь прозаичное объяснение может быть возложена на несовершенство его методики, Террейс проанализировал фильмы Гарднеров об Уошо и пришел к выводу, что Уошо тоже получала подсказку от своих учителей. Возмущенные Гарднеры не дали Террейсу разрешения использовать в своих докладах их материалы.

В мае 1980 года в нью-йоркском отеле «Рузвельт» состоялась конференция, проходившая под эгидой Академии наук. Приглашенные на нее иллюзионисты и дрессировщики поставили зоопсихологов в довольно неловкое положение. Из всех придирчиво рассмотренных фактов вытекал неутешительный вывод: лингвистические эксперименты с антропоидами можно разделить на две категории – прямая подделка фактов и неумышленный самообман. Гарднеры предусмотрительно отказались от участия в конференции.

Тем не менее впечатляющие эксперименты продолжаются по сей день, будоража умы обывателей, незнакомых с историей вопроса.

Н.Н. Ладыгина-Котс с шимпанзе

Более того, совершенно очевидно, что аналогия нашей и обезьяньей психики – это занимательная, но антинаучная метафора. Тут уместно вспомнить результаты, полученные уже упоминавшейся Н.Н. Ладыгиной-Котс, опубликованные ею в книге «Дитя шимпанзе и дитя человека в их инстинктах, эмоциях, играх, привычках и выразительных движениях», и так по сей день никем убедительно не опровергнутые. Наряду с тем, что Ладыгиной-Котс удалось показать некоторое сходство между психикой обезьяны и человека, определяемое единством развития жизни в процессе эволюции организмов, она тем не менее убедительно продемонстрировала отличия конкретно-чувственного мышления шимпанзе, основывающегося на использовании пространственно-временных связей, от абстрактного обобщенного мышления человека, вскрывающего причинно-следственные связи. Вывод: основные психические процессы человека и приматов качественно различны; эти различия определяются существованием человека в социуме, то есть качественно своеобразная психическая жизнь человека социальна по своему происхождению и по своей сущности.

Умиляться «человечности» зверя на самом деле просто наивно (что, разумеется, не ставит под сомнение необходимость гуманного отношения к братьям нашим меньшим, хотя они и вряд ли наши братья по разуму). Тем не менее некоторые научные данные, полученные в ходе опытов над животными, могут оказаться по-настоящему поучительны. Наверное, самый яркий пример – опыты Гарри Харлоу по воспитанию обезьянок с помощью «суррогатной матери», позволившие по-новому оценить механизмы формирования эмоциональной привязанности. Сегодня этот эксперимент, наводящий на весьма далекие от зоопсихологии размышления, описан во многих учебниках.

Согласно бытовавшему долгое время представлению, привязанность любого детеныша к матери обусловлена тем, что мать выступает источником удовлетворения потребности в пище. Харлоу решил проверить эту гипотезу путем подмены матери для молодых обезьянок, содержавшихся с рождения в изоляции, двумя манекенами разного типа. Первый манекен представлял собой полый цилиндр, сделанный из железной проволоки и снабженный соской; сверху к цилиндру было прикреплено грубое подобие головы. Второй манекен был обтянут мягким плюшем и снабжен обогревающим устройством, которое поддерживало температуру, близкую к температуре тела. Исследователи измеряли время, проводимое детенышами на каждом из двух манекенов, а также их реакции по отношению к манекенам в новой, непривычной обстановке, порождающей беспокойство.

Результаты прямо противоречили традиционной гипотезе. Малыши привязывались исключительно к плюшевому манекену, а к проволочному подходили только для того, чтобы покормиться. Таким образом, становилось очевидно, что приятное чувство от соприкосновения с теплым предметом, даже если это только физический контакт, играет главную роль в формировании привязанности.

Самое резкое различие между детенышами, один из которых рос в контакте с плюшевым манекеном, а другой – с проволочным, касалось поведения в новой для них ситуации. Первый сравнительно быстро начинал исследовать обстановку, возвращаясь бегом к своей «матери» каждый раз, когда пугался чего-либо; второй же замирал и не мог сдвинуться с места ни на шаг. Контакт с теплым предметом, видимо, способствует выработке чувства безопасности и уменьшает стресс, возникающий в неожиданных ситуациях. У детеныша при «матери» из железной проволоки эмоциональное напряжение усиливалось с каждым днем.

Тем не менее воспитанники плюшевой «матери» никогда не могли сравняться по гармоничности своего поведения с малышами, воспитанными родной матерью. Многочисленные трудности проявились, в частности, при социальных контактах, в которых пришлось впоследствии участвовать детенышам, выросшим в изоляции. Сильно затрудненными оказались отношения с другими молодыми обезьянками, в особенности с половыми партнерами, а самки не умели «нормально» обращаться со своими детенышами.

Вспоминая эксперимент Харлоу, иной раз в толпе так и видишь детишек, выращенных «проволочной» или «плюшевой» мамой. И сразу узнаешь ребенка настоящей мамы…

АПАТИЯ (от греч. apatheia – бесстрастность) – нарушение эмоционально-волевой сферы, характеризующееся отсутствием эмоциональных проявлений, ослаблением интересов и побуждений, безразличием к себе и людям, к событиям окружающей действительности. Возникает при некоторых органических поражениях головного мозга, а также в результате длительных расстройств психики. Апатию как болезненный симптом следует отличать от временной эмоциональной подавленности вследствие объективных неприятных событий.

С позиций психоанализа апатия представляет собой результат работы защитных механизмов, способствующих нейтрализации мучительных переживаний и рассасыванию внутрипсихических конфликтов путем такого изменения жизненных установок, при котором желания и потребности человека утрачивают для него какую-либо значимость. Она может быть своеобразной формой защиты, позволяющей избегать разрушающих психику переживаний, связанных с чувствами безнадежного отчаяния.

АППЕРЦЕПЦИЯ (от лат. ad – как + perceptio – восприятие) – зависимость восприятия от общей направленности и всего предшествующего опыта человека. Термин «апперцепция» введен Г.В.Лейбницем. И.Ф.Гербарт считал, что всякое новое представление осознается и истолковывается при условии его связи с родственными представлениями прошлого опыта, которые он назвал апперцепцирующей массой. Сам же процесс соединения и есть апперцепция. Именно апперцепция определяет отчетливость, правильность и прочность восприятия и усвоения нового знания. Развитое Гербартом понимание апперцепции явилось теоретической основой его педагогического учения о принципах и приемах усвоения знаний. Учение Гербарта об апперцепции применительно к педагогике использовалось У.Джемсом, П.Ф.Каптеревым. Понятие апперцепции получило широкое распространение в психологии благодаря работам В.Вундта, придавшего ему смысл объяснительного принципа работы сознания. Вундт поставил в зависимость от апперцепции сложные деятельности сознания – внимание, мышление, а также волевые процессы.

Современная психология сохраняет название апперцепции для обозначения того факта, что прежний опыт отражается на каждом психическом процессе; один и тот же объект воспринимается различно в зависимости от мировоззрения человека, его образования, профессиональной принадлежности, социального опыта. Существуют данные, раскрывающие действительные механизмы восприятия, объясняющие его как живой творческий процесс познания, в котором отражается не мгновенное воздействие, но весь опыт личности.

К. Г. Юнг

АРХЕТИП (от греч. arche – начало + typos – образ) – понятие античной философии, означающее прообраз, первичную форму, изначальный образец. В научный лексикон термин вновь введен К.Г.Юнгом, который так называл изначальные, врожденные психические структуры, скрытые в коллективном бессознательном, общем для всего человечества. По Юнгу, архетипы задают общую структуру личности, определяют особенности ее поведения, мышления, чувствования, присутствуют в психике каждого человека, наполняясь конкретным содержанием. С особой отчетливостью архетипы проявляются в мифических повествованиях, сказках, сновидениях, а также при некоторых расстройствах психики. В современной научной литературе и публицистике иногда используется расширительное толкование архетипов как глубинных представлений, общих для социальных классов, народов и др.

АССЕРТИВНОСТЬ – термин, заимствованный из английского языка, где он выступает производным от глагола assert – настаивать на своем, отстаивать свои права. В обыденной речи употребляется редко, но в психологическом жаргоне с недавних пор утвердился довольно прочно.

Как и во множестве подобных случаев, слово, использованное для определения психологического феномена, приобрело более определенное и специфическое значение, нежели в обыденной, житейской лексике. Под ассертивностью стала пониматься определенная личностная черта, которую можно определить как автономию, независимость от внешних влияний и оценок, способность самостоятельно регулировать собственное поведение. Таким образом, вполне оправданно допустить очень близкую аналогию с другим модным понятием – самодостаточность. В самом деле, содержание этих понятий пересекается почти полностью, и, наверное, можно было бы ограничиться последним, тем более что его значение достаточно ясно. Однако и термин ассертивность (вероятно, в силу необъяснимой склонности отечественных психологов вместо родного языка изъясняться на пиджин-инглиш) получил у нас распространение, хотя еще и не успел войти ни в один психологический словарь.

Концепция ассертивности оформилась в конце 50-х – начале 60-х гг. ХХ в. в трудах американского психолога А.Солтера и впитала в себя ключевые положения входившей в ту пору в моду гуманистической психологии – в частности противопоставление самореализации бездушному манипулированию людьми, а также трансактного анализа.

В теории Солтера ассертивное поведение рассматривается как оптимальный, самый конструктивный способ межличностного взаимодействия, да пожалуй и мироощущения в целом, в противовес двум самым распространенным деструктивным способам – манипуляции и агрессии. Традиционные механизмы социализации невольно формируют уязвимость человека перед всевозможными манипуляциями со стороны других людей. Человек оказывается слишком подвержен внешним влияниям, а окружающие часто злоупотребляют этим, манипулируя им в своих корыстных целях. Сталкиваясь с неприемлемыми требованиями, он не находит сил им противоречить и скрепя сердце подчиняется вопреки своим собственным желаниям и установкам. А собственные требования и притязания он, напротив, зачастую не решается даже высказать. Постоянно сверяя свои побуждения и поступки с чужими ожиданиями и оценками, человек стесняется своих чувств, боится показать свое подлинное лицо. Пытаясь преодолеть неловкость такого положения, человек сам невольно учится манипулятивным приемам, учится отвечать агрессией на агрессию или просто на критику, пускай даже справедливую. Если такая тактика и дает эффект, то лишь временный и по большому счету иллюзорный, поскольку не обогащает, а, наоборот, обедняет человека как в плане межличностных отношений, так и в плане душевного комфорта.

Формирование ассертивности как личностной черты в первую очередь предусматривает, чтобы человек отдал себе отчет, насколько его поведение определяется его собственными склонностями и побуждениями, а насколько – кем-то навязанными установками. Эта процедура во многом схожа со сценарным анализом Эрика Берна, то есть, по терминологии Берна, требует осознать, кем и когда прописаны основные линии сценария вашей жизни, а также устраивает ли вас этот сценарий, а если нет – то в каком направлении следует его откорректировать. Часто оказывается, что человек находится во власти установок, чуждых его подлинному существу, и от этого безотчетно страдает. Ему предлагается не только взять на себя главную роль в сценарии собственной жизни, но и фактически переписать сценарий и выступить режиссером всей постановки.

По сути дела, кодекс этих прав, составляющих ключевые положения любого тренинга ассертивности, является обоймой новых, ассертивных установок, которые предлагается усвоить взамен прежних, якобы негодных. Вот эти волшебные права, или правила.

Вы имеете право сами судить о своем поведении, мыслях и эмоциях и несете ответственность за их последствия.

Вы имеете право не давать никаких объяснений и обоснований, оправдывающих ваше поведение.

Вы имеете право сами решить, отвечаете ли и в какой мере за проблемы других людей.

Вы имеете право менять свои взгляды.

Вы имеете право совершать ошибки и отвечать за них.

Вы имеете право сказать: «Я не знаю».

Вы имеете право не зависеть от доброй воли других людей.

Вы имеете право на нелогичные решения.

Вы имеете право сказать: «Я тебя не понимаю».

Вы имеете право сказать: «Меня это не волнует».

АССОЦИАЦИЯ (от ср. – век. лат. associatio – соединение) – связь психических процессов (ощущений, представлений, мыслей, чувств, движений и т. п.), при которой протекание одного из процессов вызывает появление другого. Термин введен Дж. Локком (1698), хотя само явление связи психических процессов было отмечено еще Платоном и Аристотелем. Последний различал три вида ассоциаций: по смежности, сходству и контрасту. Ассоциации по смежности являются отражением в сознании пространственно-временных отношений предметов и явлений; ассоциации по сходству наблюдаются, когда образы предметов и явлений или мысли о них вызывают представления о чем-либо сходном с ними; по контрасту ассоциируются резко различающиеся явления. Наряду с этими видами ассоциаций существуют и другие виды связей, соответствующие более сложным зависимостям между объектами, например причинно-следственным отношениям.

В ХVIII в. принцип ассоциации был распространен на все психические явления. Научное направление, придерживающееся данного принципа (хотя по существу весьма разнородное), получило название ассоцианизма (впоследствии – ассоциативная психология). В рамках этого направления принцип ассоциации трактовался различно: Дж. Беркли и Д.Юм рассматривали ассоциацию как связь феноменов в сознании, Д.Гартли – как связь в телесном субстрате. В начале ХIХ в. появились концепции, отделившие ассоциацию от ее телесного субстрата и представившие ее в виде имманентного качества познания (Т.Браун, Джеймс Милль, Джон Стюарт Милль). Утверждалось воззрение, согласно которому психика (отождествлявшаяся с сознанием) построена из элементов – ощущений; элементы – первичны, сложные психические образования (представления, мысли, чувства) – вторичны и возникают посредством ассоциаций; условием образования ассоциаций является смежность двух психических процессов; закрепление ассоциаций обусловлено подвижностью ассоциируемых элементов и частотой повторения ассоциаций в опыте.

Эволюционный подход Г.Спенсера внес в ассоцианизм проблему развития психики и привел к важному выводу об адаптивной функции психики в поведении. В 80—90-е гг. ХIХ в. были предприняты многочисленные исследования условий образования и актуализации ассоциаций (Г.Эббингауз, Г.Мюллер и др.).

Естественно-научное объяснение ассоциации была предложено И.П.Павловым, который показал, что основой всех видов ассоциаций являются временные нервные связи. Павлов считал понятие ассоциации одним из важнейших в психологии и полагал, что оно открывает путь для соотнесения психических явлений с физиологическими процессами.

Принцип ассоциации нашел оригинальное воплощение в психоанализе. Так называемый метод свободных ассоциаций был использован З.Фрейдом в качестве одного из основных диагностических приемов, позволяющих посредством анализа взаимосвязи слов-стимулов и ответов пациента выявить особенности бессознательной мотивации поведения. К.Г.Юнгом был разработан так называемый ассоциативный эксперимент для выявления скрытых аффективных комплексов. В СССР А.Р.Лурия на основе этого метода разработал так называемую сопряженную моторную методику, использованную, в частности, в криминалистической практике.

Л.С.Выготский использовал понятие ассоциации в своей теории развития мышления. Так называемый ассоциативный комплекс рассматривался им как этап онтогенеза мышления, предшествующий становлению научных понятий. (В отличие от подведения под понятие по существенному признаку, ассоциативный комплекс образуется ребенком дошкольного возраста посредством объединения явлений по принципу сходства отдельных элементов соседствующих явлений.)

Изучение ассоциаций с целью выявления особенностей различных психических процессов используется и в современной психологии (в частности, проблема смысловых ассоциаций, их роль в обучении).

В социальной психологии под ассоциацией понимается группа, в которой отсутствуют объединяющая ее совместная деятельность, организация и управление, а ценностные ориентации, определяющие межличностные отношения, проявляются в условиях группового общения.

АСТЕНИЯ (от греч. asthenia – слабость) – болезненное состояние, характеризующееся повышенной утомляемостью, истощаемостью, неспособностью к длительному умственному и физическому напряжению. Может быть обусловлена перенесенными заболеваниями (острые инфекции, ревматизм и др.), физическими и психическими перегрузками, а также функциональной или органической неполноценностью головного мозга (церебрастения). Для последнего случая характерны прежде всего признаки истощаемости нервной системы, проявляющиеся главным образом в эмоциональной и интеллектуальной сферах. Это повышенная чувствительность, раздражительность, обидчивость или, наоборот, вялость, пассивность. Часто наблюдается пониженное настроение с ощущением физического дискомфорта. Интеллектуальная истощаемость проявляется неспособностью к длительной концентрации внимания, снижением памяти, замедлением темпа умственной деятельности. Люди, страдающие церебрастенией, плохо переносят жару, яркий свет, шум, жалуются на головные боли; у них нередко нарушаются аппетит и сон. Длительная астения (церебрастения) в детском возрасте может сопровождаться задержкой психического развития.

АСТРОЛОГИЯ

Трагические события 11 сентября 2001 года потрясли весь цивилизованный мир и заставили ликовать мир варваров. В тот день в Нью-Йорке по вине исламских фанатиков тысячи мирных граждан погибли под обломками зданий Всемирного торгового центра. В этой ситуации поражает беспомощность американской охранки, проворонившей преступные замыслы террористов. Впрочем, опростоволосившихся пинкертонов отчасти можно понять: ни им, ни кому бы то ни было другому даже в голову не могла прийти возможность столь дерзкой и масштабной диверсии. Но речь сейчас не о них, а о других специалистах по предвидению – об астрологах. Накануне трагедии никто из них даже о ней не предупредил! (Запоздалые попытки некоторых астрологов доказать свою проницательность задним числом выглядят нелепо и несолидно. Если вы и в самом деле заранее знали о трагедии, почему ограничились туманными намеками, а не кричали во весь голос?!) Астрологи сели в ту же лужу, что и спецслужбы. Им точно так же даже не хватило воображения, чтобы оценить вероятность столь маловероятного события. А ведь событие произошло поистине грандиозное. Неужели оно никак заранее не высветилось на звездном небе – там, где миллионы поклонников астрологии ухитряются усматривать предсказания своих мелких недомоганий и копеечных сделок? А может быть, и невозможно было в небе узреть предсказание, потому что его там просто не было? Как не было в головах тех, кто с надеждой смотрит в небо…

Интересно и другое. 11 сентября 2001 года под обломками небоскребов-близнецов нашли свою страшную смерть несколько тысяч людей разного пола, возраста и национальности. Буквально в одночасье все они разделили одну общую трагическую судьбу. Наверняка были среди них и те, кто заранее сверял жизненные планы с персональным гороскопом. Ведь, по некоторым статистическим данным, почти половина населения развитых промышленных стран верит в астрологические прогнозы. Почему же никто из них в этот день не удержался от того, чтобы направиться навстречу ужасной смерти? Не потому ли, что ни один гороскоп не указал на такую вероятность с достаточной ясностью? Наверняка будущим жертвам были предсказаны мелкие бытовые аварии, хвори вроде насморка, склоки с коллегами или нелады в семье… Но где же самое главное – яркий и трагический исход всего жизненного пути? Неужели астрология на это не способна? Похоже, что так.

Астрологи утверждают, что судьба человека зависит от сугубо индивидуального сочетания звезд в момент его рождения. Однако для тысяч разных людей, родившихся в разных концах Земли в разные годы и дни, 11 сентября 2001 года в их судьбе была поставлена одинаковая трагическая точка. Что скажут на это астрологи? Похоже, что сказать им нечего. По крайней мере, ничего вразумительного.

Почему же вопреки здравому смыслу миллионы людей во всем мире продолжают возлагать надежды на астрологию, как делали это еще тысячелетия назад их неграмотные полудикие предки? Наверное, не потому, что гороскопы способны полно и исчерпывающе предсказать грядущие события, как это видно хотя бы на приведенном выше примере. Но то, что они предсказывают, в самом деле каким-то необъяснимым образом сбывается. Впрочем, если разобраться, то вполне объяснимым.

Каждый из нас знает, какие существуют популярные астрологические толкования и схемы. Сегодня почти любая газета содержит астрологическую рубрику. Открываем наугад одну из свежих газет и читаем, например, совет, который дается рожденным под созвездием Рака: «Избегайте спорных тем. Старшее, более опытное лицо даст вам полезный совет». Родившемуся под созвездием Козерога предсказывается: «Сторонитесь несдержанных и раздражительных людей, так как общение с ними может принести сильное огорчение. Телефонный звонок принесет неожиданную весть от давнего знакомого». Волшебным образом оба предсказания говорят правду, но при этом каждое в большей или меньшей мере применимо и к другой персоне! Рак может получить телефонный звонок от бывшего одноклассника или прежнего сослуживца, а Козерог – получить дельный совет от пожилого товарища или родственника (не секрет, что советы – любимый конек стариков; наверное, они потому так любят давать добрые советы, что уже не могут служить дурным примером). Другие рекомендации (избегать дискуссионных тем и вздорных людей) являются столь общими и содержат настолько большую долю простого здравого смысла, что их ценность совсем невелика.

Американские психологи Р.Солсо, Х.Джонсон и К.Бил провели небольшой эксперимент со своими студентами, изучающими экспериментальную психологию. Студентам три раза в неделю выдавали «их» гороскопы, а через две недели попросили оценить достоверность полученных предсказаний. Большинство студентов оценили прогнозы как скорее точные, чем неточные. Особенность эксперимента состояла в том, что лишь половина группы получила «правильные» гороскопы, а половине достались гороскопы, не соответствовавшие их дате рождения, то есть они получили гороскопы, составленные для других лиц. Тем не менее в определении предсказательной ценности обеими группами не было обнаружено никаких различий. Люди охотно принимали на веру любой вариант прогноза.

С ходом времени предсказания кажутся все более и более оправдывающимися. На эту особенность памяти обратил внимание еще Фрейд: человеку свойственно помнить положительные высказывания о себе и своем будущем и забывать отрицательные. Важно и то, что услуги астролога, как правило, довольно дорого стоят. Заплатив за личную консультацию или за журнал, посвященный гороскопам, вы подсознательно не пожелаете признать, что выбросили деньги зря.

И еще один эффект, известный психологам как «самоподтверждающееся пророчество». Гороскопы оказывают определенное влияние на людей, для которых они составлены. Так, прочитав, что вашему знаку Зодиака свойственна особенная честность, вы будете стараться не ударить в грязь лицом и поддержать репутацию своего созвездия.

Так или иначе, любая попытка составить психологический портрет личности на основе зодиакальной принадлежности рискует оказаться далека от истины. Еще в далекой древности знаменитый оратор Цицерон в полемике с астрологами указывал на очевидный факт: люди, рожденные в один и тот же момент, имеют весьма несхожие характеры, не говоря уже о судьбе.

Однозначно можно судить лишь об одном. Если некто безразлично или с иронией относится к астрологии, то наверняка перед нами человек трезвый, здравомыслящий, не подверженный иллюзиям, не склонный поддаваться внушению, достаточно сильный и уверенный в себе.

Означает ли все сказанное, что астрологические толкования и прогнозы и вовсе лишены всякого смысла и никак не связаны с мироощущением человека и его судьбой? Не будем торопиться с категоричным ответом. Ибо некоторая зависимость все-таки установлена, хотя она тоже скорее носит характер предрассудка. Как заявил французский журнал «Сьянс э ви», опубликовавший исследование ученых Калифорнийского университета, знание суеверными людьми своего гороскопа может существенно сказаться на состоянии их здоровья и даже сократить им жизнь. Калифорнийские психологи обследовали большую выборку американцев китайского происхождения. Многие из них вполне ассимилировались на новой родине и отошли от восточных традиций. Иные, напротив, сохранили приверженность многим убеждениям своих предков, в частности – веру в восточную астрологию. В китайской астрологии череда лет делится на циклы, в каждом цикле каждый год проходит под знаком одного из природных элементов – огня, воды, земли, металла и дерева. Те же элементы «ответственны» и за функционирование определенных органов человеческого тела и определяют заболевания этих органов. Так, огонь в китайской астрологии ассоциируется с сердцем. Поэтому считается, что человек, родившийся в год огня, будет подвержен сердечно-сосудистым заболеваниям и, скорее всего, от них и умрет, причем именно в год огня. Если человек искренне верит такому прогнозу, то оно также способно обернуться «самовоплощающимся пророчеством». Ведь от самовнушения до заболевания путь недолог. Анализ ученых показал, что свято верящие в гороскопы люди в обследованной ими выборке живут в среднем на пять лет меньше, чем те, кто скептически относится к астрологии.

Однако нельзя отрицать и того факта, что определенные различия, обусловленные датой рождения (увязывать которую или нет со знаком Зодиака – вопрос вкуса), все-таки существуют. Психологи в значительной степени допускают, что такие факторы, как влияние солнечной активности на эмбрион, а также время зачатия (зима, весна, лето, осень – что связано с питанием матери и ее еще не родившегося ребенка) могут обусловить некоторые психологические особенности человека. Например, выдвигается следующая гипотеза. После того как на Земле установился современный климат, весь животный мир планеты из поколения в поколение приноровился к устойчивому «графику любви». Из потомства, появлявшегося на свет в разное время года, в средних широтах выживали лишь те детеныши, которые рождались в конце одной зимы и успевали окрепнуть до наступления следующей. Соответственно и прилив любовной энергии животные «привыкли» ощущать именно тогда, когда зачатие гарантирует весеннее деторождение.

Существует научная теория, что и люди в те времена влюблялись только в мае, с тем чтобы родить детей через девять месяцев, в конце зимы – в феврале. Косвенным подтверждением этой теории можно признать очевидную любовную активность человечества по весне и резкий взлет статистики изнасилований в этот период. Со временем человек создал себе искусственную окружающую среду – дома, одежду, – и все больше детей, зачатых не в мае, благополучно выживали. Так постепенно в комфорте жилищ медовый месяц май растянулся на медовый год. И дети стали появляться не только в феврале, но и в любое другое время года. Вместе с человеком «заниматься любовью во всякое время» стали и некоторые домашние животные, например кошки и собаки.

Согласно той же теории, февральские младенцы по всем биологическим показателям должны выигрывать у всех остальных – их генетическое благополучие «оплатили» тысячи поколений предков. Это подтвердили исследования российского ученого Евгения Виноградова. Он обработал демографическую статистику десяти европейских стран и вывел график рождаемости талантов. Результат получился однозначный – по количеству гениев всех времен и народов февраль является безусловным лидером. Сомневающиеся могут провести несложный, хотя и утомительный опыт: проштудируйте «Большую Советскую Энциклопедию». Больше всего выдающихся личностей, упомянутых в БСЭ, родились именно в феврале.

А американский профессор Д.Фиклинг не поленился проанализировать биографические данные десятков тысяч людей, упомянутых в современных энциклопедиях. Он поставил задачу установить среднюю продолжительность жизни в зависимости от даты рождения, то есть от принадлежности к определенному знаку Зодиака. Понятно, что в подсчетах использовались данные только тех, кто умер естественной смертью. На основании скрупулезных подсчетов Фиклинг составил следующую таблицу продолжительности жизни мужчин и женщин в зависимости от зодиакальной принадлежности.

Козерог (22 декабря – 20 января) – мужчины – 77,5, женщины – 80 лет.

Водолей (21 января – 19 февраля) – соответственно 71,5 и 71,5.

Рыбы (20 февраля – 20 марта) – 71 и 75.

Овен (21 марта – 20 апреля) – 79 и 78.

Телец (21 апреля – 21 мая) – 81,5 и 79,5.

Близнецы (22 мая – 21 июня) – 78 и 81,5.

Рак (22 июня – 23 июля) – 68 и 73.

Лев (24 июля – 23 августа) – 74 и 74,5.

Дева (24 августа – 23 сентября) – 76,5 и 80,5.

Весы (24 сентября – 23 октября) – 73 и 77.

Скорпион (24 октября – 22 ноября) – 68,5 и 72,5.

Стрелец (23 ноября – 21 декабря) – 62 и 63,5.

Выявленную зависимость трудно беспристрастно оценить, однако статистические факты – вещь упрямая. Впрочем, к психологии исследование профессора Фиклинга имеет косвенное отношение. Иное дело – сугубо психологические параллели, которые, оказывается, тоже были выявлены.

В 1978 г. в «Журнале социальной психологии» была опубликована статья Д.Мэйо, О.Уайта и Г.Айзенка, в которой авторы предположили, что существует связь между двумя основными характеристиками личности, измеряемыми с помощью теста английского психолога Г.Айзенка: экстраверсией-интроверсией, неустойчивостью-стабильностью – и зодиакальным месяцем, в котором родился человек.

Г. Ю. Айзенк известен многими работами, в том числе и о связи личности со знаками Зодиака

Первая характеристика подразделяет людей на экстравертов («обращенных наружу») и интровертов («обращенных в себя»). Экстраверты требуют постоянной стимуляции от внешней среды, они общительны, стремятся к новым впечатлениям, склонны к риску, любят перемены, готовы к быстрым реакциям. Для них характерна раскованность поведения, оптимизм, веселость, а также вспыльчивость, некоторая агрессивность, поверхностность в восприятии людей и явлений.

Интроверты, наоборот, стимулы жизненной активности черпают изнутри, живут своим богатым внутренним миром. Они замкнуты, малообщительны, медлительны, серьезны, сдержанны, любят порядок, склонны к самосозерцанию, дружат преданно, но с немногими, избегают шумных компаний.

Вторая характеристика подразделяет людей на тревожных (нестабильных), то есть повышенно чувствительных к неудачам и ошибкам, склонных к самообвинениям, постоянно стремящихся к совершенствованию, – и эмоционально стабильных, то есть уравновешенных, стрессоустойчивых.

Английские психологи обнаружили следующие зависимости: Овен, Близнецы, Лев, Весы, Стрелец и Водолей являются преимущественно экстравертами, а Телец, Рак, Дева, Скорпион, Козерог и Рыбы – интровертами. При этом Рак, Скорпион, Рыбы являются более эмоциональными, чем другие знаки Зодиака.

Отечественные психологи также пытались выявить зависимость выраженности личностных черт от зодиакального месяца рождения. Согласно данным психолога В.Н.Дружинина, женщины, рожденные под знаками Телец, Дева, Водолей, в большей степени экстраверты, чем рожденные в другие месяцы, а Лев и Козерог – более интроверты. Мужчины-Водолеи, в отличие от женщин этого знака, интроверты. Что касается второй личностной характеристики, то женщинам, рожденным в Тельце, Льве, Скорпионе, скорее присуща эмоциональная устойчивость, а Овнам, Ракам, Весам – тревожность. Мужчины же Овны, Львы, Скорпионы, Водолеи, Тельцы отличаются уравновешенностью и стрессоустойчивостью. Кроме того, и мужчины, и женщины – Львы, Тельцы, Скорпионы, Водолеи обладают, как правило, высоким интеллектом и самоконтролем, они редко пасуют в сложных ситуациях.

Возможно, новые исследования откроют нам другие, не менее интересные точки соприкосновения психологического и астрологического знания о человеке. А пока будем осторожны в своих суждениях по этому поводу.

АТТИТЮД – эмоционально окрашенное отношение, нередко безотчетное, к каким-либо людям или явлениям, порождающее определенное поведение по отношению к ним; приблизительный синоним – социальная установка. Существует и иное определение, акцентирующее именно предрасположенность, склонность человека к определенному социальному поведению, продиктованную субъективным отношением. Вообще, как любое недостаточно полно изученное психологическое явление (а какое, скажите, изучено достаточно полно?), аттитюд имеет множество определений. Еще в 1935 г. Г.Оллпорт насчитал их семнадцать. А если учесть, что в гуманитарных науках количество формулировок прирастает гораздо активнее научного знания, то сегодня разнообразными дефинициями, взаимно пересекающимися и дополняющими друг друга, легко заполнить всю газетную полосу. Гораздо продуктивнее, однако, рассмотреть явление в его сути.

Содержание термина обычно помогает прояснить его этимология. Но в данном случае и этот вопрос – дискуссионный. Предполагается, что этимологически термин восходит к французскому слову attitude – поза. В таком значении он фигурирует в ряде областей, в частности в медицине (так обозначается позиция тела, особенно в связи с положением конечностей) и даже… в балете – так называется одна из поз классического танца. В этологии и сравнительной психологии термин используется в близком значении – как готовность, или «намерение», совершить определенное движение; так, животное, припавшее к земле для нападения, может быть описано как «обладающее аттитюдом к атаке». Но есть и другая версия, согласно которой слово восходит к латинскому aptitudo – пригодность, соответствие. Соответственно, аттитюд трактуется как предрасположенность субъекта к совершению определенного социального действия в силу особой способности, склонности совершить именно его.

В обиход социальных наук термин был введен У.Томасом и Ф.Знанецким в их 5-томном исследовании «Польский крестьянин в Европе и Америке» (1918–1920). Эти авторы понимали аттитюд как предрасположенность личности к определенным групповым ценностям (деньгам, славе, близким и чужим людям и пр.), детерминирующим социально принятые формы поведения.

В 1942 г. М.Смит предложил рассматривать аттитюд в совокупности трех его компонентов:

1) когнитивного – осознание объекта аттитюда, обычно выражающееся в убеждении или мнении, нередко основанном на социальном стереотипе;

2) аффективного – эмоциональная оценка объекта аттитюда, переживание симпатии или антипатии к нему, что тоже может быть продиктовано стереотипом;

3) поведенческого, или конативного, компонента, отражающего предрасположенность к действию.

Впрочем, многими эмпирическими исследованиями была обнаружена возможность рассогласования как между отдельными компонентами аттитюда, так и между аттитюдами и реальным поведением. Наиболее явно это проявилось в так называемом феномене Лапьера.

Можно было бы предположить, что парадокс Лапьера – это частный феномен, не отражающий природу человеческого поведения в целом. Ведь большинство из нас интуитивно убеждены, что поведение с изрядной долей достоверности можно предсказать, исходя из аттитюдов.

Однако в 1969 г. Ален Уикер осуществил детальный обзор более сорока исследований аттитюдно-поведенческих взаимосвязей. В этих исследованиях изучались такие весьма разнообразные аттитюды, как удовлетворенность работой, этнические предрассудки, потребительские предпочтения и политические убеждения. Уикеру удалось обнаружить лишь слабые свидетельства в пользу гипотезы о том, что по аттитюдам можно предсказать поведение. Вот к какому выводу он пришел: «В целом данные исследования дают основания заключить, что предположение об отсутствии связи или о наличии лишь слабой связи между аттитюдами и реальным поведением гораздо вероятнее, чем предположение об их тесной связи». В этой связи понятно пессимистическое заключение Уикера: «Наверное, хорошо было бы вообще обойтись без понятия аттитюда».

Э.Аронсон в своем обширном обзоре исследований аттитюдов приходит к следующим выводам.

Первый вывод состоит в том, что тонкие, подчас незаметные ситуативные переменные в действительности часто являются сильными детерминантами нашего поведения, перевешивая роль внутренних социальных установок.

Второй вывод: большинство людей склонны не замечать важности ситуативных факторов в объяснении поведения, предпочитая им объяснения, основанные на предположениях о личностных свойствах и аттитюдах.

Иными словами, большинство из нас считает, что аттитюды людей действительно предсказывают их поведение, и мы слишком полагаемся на это убеждение в интерпретации поведения других людей. Мы видим наличие взаимосвязи между аттитюдами и поведением даже тогда, когда в реальности этой взаимосвязи может и не быть.

Однако, отмечает Аронсон, в отдельных случаях аттитюды действительно предсказывают поведение. Когда аттитюд оказывается легкодоступен, то есть когда он легко приходит в голову, тогда он с большей вероятностью предскажет наше поведение. (Одним из показателей доступности аттитюда является скорость, с которой человек может «выдать» оценочную реакцию на какой-либо объект или какую-то проблему.) Легкодоступные аттитюды окрашивают и модифицируют нашу интерпретацию окружающего социального мира. Далее мы действуем, основываясь на этой интерпретации, и наши действия создают мир, который существовал до этого лишь в нашем восприятии.

В заключение следует также отметить, что в отечественной психологии при обсуждении проблемы аттитюдов по сей день предпочтение отдается термину «социальная установка» (характерно, что переводчик известного учебника по социальной психологии Д.Майерса предпочел транслировать данный термин просто как установка). Это создает некоторые сложности в связи с необходимостью разграничения с общепсихологическим понятием установки, в частности с тем, что разрабатывалось в школе Д.Н.Узнадзе. (Попытки изложения идей Узнадзе на иностранных языках, в частности на английском, приводили к похожему затруднению, так как для перевода слова установка избирался английский «эквивалент» attitude). Здесь просто необходимо иметь в виду, что различия касаются объекта установки, возможности ее осознания, наличия или отсутствия знакового опосредования. Впрочем, ввиду снижения популярности идей Узнадзе в последние годы (вызванного далекими от науки причинами) такое разграничение продолжает занимать лишь немногих психологов-теоретиков советской закалки. Те, кто пришел им на смену, понятия установка и аттитюд часто используют просто как синонимы.

АУТИЗМ

28 сентября в историческом календаре Американской психологической ассоциации (АПА) отмечено как «день рождения» понятия «аутизм». Авторы этого календаря, опубликованного в Интернете, отмечают, что само понятие было введено в научный обиход Лео Каннером. 28 сентября 1944 г. увидела свет первая публикация на эту тему – статья Каннера «Ранний детский аутизм» в «Педиатрическом журнале» (Journal of Pediatrics).

Понятие «аутизм», как и многие иные, первоначально сугубо научные понятия (например, «амбивалентность», «толерантность», «фрустрация»), прочно вошло в обыденный лексикон и сегодня употребляется довольно часто. Тому немало способствовал удостоенный нескольких «Оскаров» кинофильм «Человек дождя», в котором роль инвалида, страдающего аутизмом, блестяще сыграл Дастин Хоффман. (Просмотр и анализ этого фильма нелишне было бы в качестве элемента профессиональной подготовки включить в курс обучения психологов.)

На самом деле термин «аутизм» (от греческого autos – сам) еще в 1912 г. (когда Каннеру едва исполнилось 18 лет) ввел швейцарский психиатр Э.Блейлер – не только крупнейший ученый, но и мастер научного словотворчества (ему, в частности, также принадлежат термины «амбивалентность» и «шизофрения»). В своей книге «Аутистическое мышление» он трактовал аутизм как симптом и форму психических заболеваний, при которых мышление человека и его аффективная сфера регулируются преимущественно внутренними эмоциональными потребностями и мало зависят от реальной действительности. Аутизм, таким образом, рассматривался как болезненная форма психологической самоизоляции, как уход от внешнего мира в автономный мир внутренних переживаний.

Лео Каннер родился в Вене, получил медицинское образование, в 1920–1928 гг. работал в Берлине в качестве детского психиатра и был хорошо знаком с идеями Блейлера. Его, а также его коллегу Г.Аспергера заинтересовали явления аутизма в детском возрасте. Эмигрировав в Америку, Каннер провел тщательное наблюдение за несколькими детьми, страдавшими подобными нарушениями. Среди своих пациентов он выявил 9 таких детей, которых наблюдал в течение пяти лет. Параллельно в Европе аналогичное исследование проводил Аспергер. Сведения о научных контактах Каннера и Аспергера немногочисленны и недостаточно достоверны. Есть все основания полагать, что их работа осуществлялась независимо. Аспергер наблюдал менее тяжелые случаи, которые и описал в своей публикации 1944 г. Выявленный им синдром назван его именем. Хотя многие специалисты полагают, что это лишь сравнительно легкий вариант синдрома, выявленного Каннером, которому и принадлежит в данном случае приоритет. Ведь свою первую статью на эту тему он опубликовал не в 1944 г., как почему-то считают эксперты АПА, а годом ранее – в журнале «Нервный ребенок» Каннер ввел в научный обиход термин «ранний детский аутизм» (РДА), который с той поры также именуется синдромом Каннера.

Наиболее существенные симптомы РДА, выявленные Каннером: одиночество ребенка, отсутствие стремления к общению; консервативность – сопротивление любым переменам обстановки, склонность к стереотипным занятиям, однообразие интересов и пристрастий; речевые нарушения; ранняя (проявляющаяся до двух с половиной лет) патология психического развития (в большей мере связанная с нарушением развития, нежели с регрессом).

РДА встречается у 3–6 из 10 000 детей; у мальчиков в 3–4 раза чаще, чем у девочек. Высказанная Каннером гипотеза о психогенном характере РДА (то есть о возникновении РДА вследствие психической травматизации) в дальнейшем подтверждения не получила. Современные исследователи насчитывают свыше тридцати патогенных факторов, обусловливающих недостаточность центральной нервной системы и имеющих следствием РДА. Также подвергается сомнению то, что у страдающих РДА детей существует хотя бы короткий период нормального развития. Уже в младенчестве таких детей отличают некоторые характерные особенности, среди которых наиболее существенная – нарушение оценки внешнего раздражителя и неправильные реакции на него. Дети отличаются либо пассивностью, либо повышенной возбудимостью (причем один и тот же ребенок может попеременно демонстрировать оба эти типа поведения). Комплекс оживления либо отсутствует, либо выражен парадоксально: реакции оживления могут вызывать не лица взрослых (при этом близкие и посторонние взрослые не дифференцируются), а неодушевленные предметы. В возрасте около шести месяцев появляются особенности моторного развития, главным образом моторная вялость. В возрасте примерно двух с половиной лет рельефно проявляются трудности формирования целенаправленного поведения, а также речевые нарушения. Неудачные контакты с окружающими порождают у детей повышенную тревожность и страхи. Самоизоляция приводит к искажению приспособления к внешнему миру, представлений о нем.

Кадр из фильма «Человек дождя»

Мнения об интеллектуальном развитии детей с РДА разноречивы. Каннер сначала подчеркивал их интеллектуальную сохранность, нередкую одаренность (в физике, математике, музыке, живописи, литературе). Эти дети с раннего возраста с большим интересом слушают чтение и часто удивляют близких предпочтением книги любой игре. Отмечается, что наибольших удач они добиваются в решении когнитивных задач. Часто поведение ребенка определяется пристрастием к какой-либо стереотипной интеллектуальной деятельности: составление схем движения транспорта, чертежей лифтов, различных таблиц. Нередко прекрасная механическая память позволяет накопить значительный запас сведений в самых неожиданных областях знаний, не связанных с обыденной жизнью. Доказано, что интеллектуальная деятельность больше страдает в заданиях, при выполнении которых необходима социальная компетентность. Имея большие знания в отдельных отвлеченных областях, аутичные дети затрудняются в простых житейских ситуациях, где требуются интуиция, непосредственное чувство. (Узнаете героя Дастина Хофмана?)

Исследования синдрома Каннера интенсивно ведутся вот уже более полувека. Особое внимание детских психологов в последние годы все больше привлекает «мягкий» аутизм, не доходящий по степени выраженности до крайней патологии. Необходимо отдавать себе отчет, что аутичный ребенок (а таких очень много и с каждым годом отчего-то становится все больше) – это вовсе не то же самое, что ребенок, страдающий РДА. С аутичными детьми наверняка приходилось сталкиваться в своей работе любому школьному психологу. И чтобы правильно понять их особенности, необходимо хорошо ориентироваться в исследованиях феномена детского аутизма, начатых более полувека назад.

АУТОАГРЕССИЯ – разновидность агрессивного поведения, при котором враждебные действия по каким-либо причинам (преимущественно социальным – когда вызвавший агрессию объект недосягаем, слишком силен – так или иначе неуязвим) не могут быть обращены на раздражающий объект и направляются человеком на самого себя. Аутоагрессия проявляется в склонности к самоунижению, самобичеванию, иногда – в нанесении себе физических повреждений (например, при так называемой трихотилломании – навязчивой страсти к выдергиванию волос), в особо тяжелых случаях – в попытках суицида (самоубийства). Характерна для лиц, страдающих невротическими и депрессивными расстройствами.

АУТОГЕННАЯ ТРЕНИРОВКА (АТ) – особая методика самовнушения на фоне максимального мышечного расслабления. Термин «аутогенная тренировка» (аутотренинг) предложил в 1932 г. немецкий психотерапевт И.Г.Шульц, которому и принадлежит детальная разработка классического варианта данного метода. Широкое внедрение АТ в практику началось в 50-х гг. – прежде всего для лечения неврозов, депрессивных состояний, психосоматических заболеваний. С конца 60-х гг. метод широко используется не только в психотерапевтической практике, но и как средство психологической профилактики. АТ помогает снять избыточную нервно-мышечную напряженность, волнение, проявления неврозов и вегетососудистой дистонии, помогает устранить вялость, раздражительность, некоторые неприятные ощущения, позволяет в известных пределах управлять настроением, мобилизовать все физические и душевные силы на достижение поставленной цели. Помимо этого АТ попросту помогает уснуть в любое время суток для кратковременного эффективного отдыха, уменьшить потребность в ночном сне.

Освоить метод АТ может практически каждый, но более легко он дается тем, кто способен вызывать в сознании яркие живые образы. Необходимо, однако, иметь в виду, что овладение основами АТ требует систематических занятий в течение нескольких месяцев, поэтому тех, кто рассчитывает самостоятельно достичь заметного прогресса за пару недель с помощью какого-нибудь популярного руководства, ждет разочарование. В период освоения рекомендуется заниматься трижды в день – 10 минут утром, только что проснувшись, 5 минут днем и 10 минут перед сном, лежа в постели.

Шульц предлагает последовательно овладеть формулами самовнушения: «правая рука тяжелая», «сердце бьется спокойно и ровно», «правая рука теплая», «дыхание спокойное и ровное», «лоб приятно прохладен». Чтобы внушаемое ощущение действительно возникло, необходимо все внимание сосредоточить на соответствующей части тела. Важно, чтобы формулы не произносились бессмысленно, автоматически или как грубый приказ телу. Надо стараться ярко, образно представлять себе то, что должно ощущаться: как рука наливается тяжестью, которая сосредоточивается в кисти и как бы распирает ее, как она ощущает дуновение теплой струи воздуха… легкие наполняются чистым, ароматным воздухом… Формулы следует произносить на выдохе.

После того как основные формулы усвоены (то есть без особых усилий ощущается то, что внушается), приступают к формулам намерения. Эти формулы разнообразны и должны быть актуальны, кратки, утвердительны. Например: «голова свежая, ясная, боль покидает ее», «я справлюсь с этим делом», «я энергичный, уверенный в себе человек», «я засыпаю» и т. п. С самого начала тренировок используется одна форма намерения: «Я совершенно спокоен». Она произносится перед каждой из основных формул.

Овладев АТ, следует поддерживать приобретенные умения. Допустимо вносить в программу самовнушения элементы импровизации, связанные с индивидуальными условиями образа жизни, собственным телесным и душевным состоянием.

АУТСАЙДЕР

Каждый живой организм, включенный в некоторую экосистему, занимает в ней определенную нишу. Оптимальный уровень наполнения каждой ниши обеспечивает баланс всей экосистемы. Если какая-то ниша оказывается перенаселена или опустошена, это создает угрозу существованию всей системы, в частности – каждого населяющего ее организма. Соответственно, при нарушении баланса система стремится его восстановить, избавляясь от избытка и восполняя недостачу.

Похоже, малая социальная группа подчиняется той же закономерности. Для любой группы характерно определенное сочетание социальных ниш, которые, если они пустуют, группа стремится заполнить, а если они перенаселены, то подвергаются усечению. При вступлении в группу новичок либо имеет возможность занять «вакансию», либо вытесняет кого-то из уже заполненной ниши, заставляя его переместиться в другую. В этом процессе личные качества индивида играют важную, но не решающую роль. Гораздо важнее социально-психологическая структура группы, которая, похоже, имеет архетипический характер и с удивительным постоянством воспроизводится в самых разных общностях.

В подтверждение этой гипотезы можно привести многочисленные данные социометрических обследований школьных классов. (Похоже, закономерности, подмеченные на группах такого рода, вполне справедливы и для взрослых формальных и неформальных групп.) При сопоставлении социограмм, составленных разными специалистами в разных группах, бросаются в глаза некоторые общие черты, а именно непременное наличие определенных категорий учащихся в структуре почти каждого класса. Детальная разработка этой проблемы с выделением конкретных социально-психологических ролей (ниш) требует масштабных эмпирических изысканий. Поэтому остановимся на вполне очевидной фигуре, наличие которой можно отметить в большинстве социограмм, – фигуре изгоя, или аутсайдера. Хотелось бы разобраться, чем определяется сам факт появления такой фигуры в структуре группы. Первое предположение, подсказанное здравым смыслом, состоит в том, что в роли отвергаемого оказывается человек, обладающий определенными особенностями, которые не находят одобрения у других членов группы. Однако некоторые эмпирические наблюдения позволяют предположить, что такого рода особенности выступают не столько причиной, сколько поводом для отвержения. Подлинной причиной выступает наличие «вакансии» изгоя в структуре группы. Если в группе эта ниша уже кем-то заполнена, то другому, скажем – новичку, надо обладать чрезвычайно сильно выраженными негативными особенностями, чтобы заслужить отвержение. Столь же выраженные особенности, как и у «штатного» аутсайдера, могут уже и не вызвать отвержения. В своем составе группа может терпеть двух-трех изгоев. Дальше наступает перенаселение ниши, которому группа начинает препятствовать: если в составе группы слишком много недостойных членов, это снижает ее статус. Некоторые другие ниши, которые, похоже, также существуют в структуре группы и представлены ролями неформального лидера, «шута», «первой красавицы», могут быть заполнены лишь одним человеком. Появление нового претендента на такую роль приводит к острой и довольно кратковременной конкуренции, которая неизбежно вскоре завершается вытеснением проигравшего в другую нишу.

Однако вернемся к аутсайдеру. Чем продиктована необходимость этой ниши в структуре группы? Можно предположить, что человек, наделенный в группе социометрическим статусом изгоя, выступает своего рода козлом отпущения. Эта фигура необходима для самоутверждения остальных членов группы, для поддержания на достаточно высоком уровне их самооценки. Если эта ниша пустует, то члены группы оказываются лишены возможности выигрышного сравнения себя с кем-то менее достойным. Аутсайдер, обладающий выраженными негативными чертами, служит удобным оправданием для всех, кто также не лишен этих черт. Своей явной или, чаще, искусственно акцентированной ущербностью он фокусирует на себе проекцию всего группового «негатива». Такой человек служит необходимым элементом баланса всей социально-психологической «экосистемы».

С первых дней существования школьного класса детское сообщество стремится стратифицироваться в соответствии с социально-психологическими архетипами. Группа избирает в своем составе наиболее подходящие кандидатуры на ту или иную социальную роль и фактически насильно загоняет их в соответствующие ниши. На роль аутсайдеров сразу избираются дети с выраженными внешними недостатками, неопрятные, глуповатые и т. п. Первые же их промахи и неловкости ложатся на них несмываемым клеймом, с которым они обречены жить долгие последующие годы, выступая объектом насмешек и откровенной травли (холодное игнорирование как инструмент отвержения в детском сообществе практически не встречается, поскольку не соответствует задаче поддержания психологического «гомеостаза»).

Экспериментально проверить эту гипотезу можно было бы посредством следующего – увы, трудновыполнимого – опыта: из дюжины классов разных школ по результатам социометрии отобрать аутсайдеров и сформировать из них новый класс. Можно предположить, что в структуре новой группы очень скоро проявятся свои «звезды» и свои изгои. Вероятно, аналогичный результат был бы получен и при селекции лидеров.

Легко понять, что ситуация отвержения выступает для ребенка источником психической травмы, а порой и провоцирует неадекватные формы компенсации. Именно аутсайдеры составляют изрядный сегмент «клиентуры» школьных психологов, поскольку нуждаются в разнообразных формах психологической помощи.

Подходя к решению этой проблемы, психолог обычно стремится сначала разобраться, какие индивидуальные особенности спровоцировали помещение данного ребенка в сию малодостойную нишу. Редко бывает так, чтобы ребенок был отвергаем абсолютно незаслуженно. Его черты, являющиеся недостатками в глазах сверстников, выявить обычно не составляет труда. Причем они, как правило, объективно выступают недостатками и не вызывают сомнений. Поэтому следующим этапом является коррекция. За счет преодоления недостатков ставится задача смыть с ребенка клеймо изгоя и перевести его в более достойный статус. К сожалению, получается это далеко не всегда. А причина этому видится в том, что группе для психологического равновесия данная ниша нужна заполненной. И если из нее удается вырвать одного, то рано или поздно в нее будет втиснут кто-то другой.

Разъяснять одноклассникам аутсайдера, что по отношению к своему товарищу они ведут себя жестоко, – занятие практически бесполезное. Во-первых, у них наверняка найдутся небеспочвенные возражения типа «сам виноват». Во-вторых, и это самое главное, дети (как, впрочем, и взрослые) так себя ведут в полном соответствии со своей психологической природой, которая, увы, далека от гуманистического идеала. Их поведением движет простое соображение: «Если я не лучше такого-то, то кого же я лучше, за что мне вообще себя уважать?»

Перестроить систему взаимоотношений в группе, улучшить самоощущение ее отвергаемых членов – дело очень нелегкое, поскольку требует коренной перестройки мировоззрения всей группы, в первую очередь – ее благополучной ниши. А поскольку ее благополучие зиждется на отвержении изгоя, необходимо культивировать иные, конструктивные механизмы самоутверждения и поддержания социально-психологического баланса.

АФФЕКТ – сильное и кратковременное эмоциональное состояние, сопровождающееся выраженными двигательными и вегетативными проявлениями. Термин происходит от греческого affectus – душевное волнение. Аффект возникает в неожиданных стрессовых ситуациях как «аварийный» способ реагирования. Для аффекта характерны сужение сознания на породившие его обстоятельства и навязанные им действия. Крайняя степень – патологический аффект. Так называют кратковременное психическое расстройство в форме резкого эмоционального напряжения и последующего сужения сознания (вплоть до полного его отключения). Сопровождается бурными эмоциональными проявлениями, часто в виде агрессивных действий. Характерно, однако, что законодательство ряда стран рассматривает как смягчающее обстоятельство свидетельства того, что те или иные агрессивные действия совершены в состоянии патологического аффекта, поскольку в этот момент человек оказывается не способен отдать себе отчет в своих действиях.

В медицинской литературе, а также в философских и психолого-педагогических науках термин «аффект» часто употребляется в более широком смысле – для обозначения эмоциональной сферы человека в противопоставлении интеллекту, рассудку (соответственно «аффективный» означает «эмоциональный»). В частности, под аффективными нарушениями понимается не просто склонность к аффектам, а широкий спектр нарушений в эмоциональной сфере.

АФФЕКТ НЕАДЕКВАТНОСТИ – устойчивое отрицательное переживание, вызванное неспособностью добиться успеха в какой-либо деятельности. Для аффекта неадекватности характерно игнорирование неудач, попытки неуклюжего самооправдания либо дискредитация самих целей деятельности. Человек в состоянии аффекта неадекватности становится обидчивым, подозрительным, раздражительным, склонным к негативизму и агрессивным реакциям. Длительное состояние аффекта неадекватности приводит к формированию и закреплению отрицательных черт характера. За счет психокоррекционных мероприятий по гармонизации жизненных целей и ценностей в большинстве случаев удается устранить проявления аффекта неадекватности.

АФФИЛИАЦИЯ (от англ. affiliation – присоединять, присоединяться) – эмоциональная связь человека с другими людьми, характеризующаяся взаимным принятием и расположением; в ряде случаев термин употребляется для обозначения потребности в принятии, стремления к взаимосвязи. Таким образом, в неустоявшейся отечественной терминологии понятия «аффилиация», а также «потребность в аффилиации», «стремление к аффилиации» нередко означают одно и то же. В последние годы в отечественной психологии термин употребляется достаточно широко, хотя все еще вызывает настороженное отношение.

В европейских языках слово «аффилиация» этимологически восходит к латинским корням ad – как + fillis – сын, то есть буквально означает принятие как сына, усыновление. В этом значении термин употребляется в самых разных областях. Например, в экономических науках под аффилиацией понимают поглощение крупной компанией более мелкой, то есть принятие последней материнской структурой в качестве дочерней (или, если угодно, «сыновней»).

В психологических науках данным термином обозначается явление, которое с грубоватой прямолинейностью констатировал Хемингуэй: «Человек один не может ни черта». Будучи социальным по своей природе существом («общественным животным», по Аристотелю), человек изначально нуждается в том, чтобы быть принятым окружающими, войти в их круг, заслужить их расположение. Блокирование этой потребности вызывает чувство одиночества, отчужденности, порождает фрустрацию. Напротив, наличие тесных, доверительных личностных взаимоотношений не только вызывает душевное удовлетворение, но и в целом повышает жизнеспособность индивидов и групп. Неудивительно, что люди расходуют много сил и средств ради установления и поддержания таких отношений и жестоко страдают, когда вынуждены эти отношения порвать.

Парадокс этой ситуации состоит в том, что окружающие, не в последнюю очередь – близкие люди, могут выступать для нас источником фрустрации и стресса. «Ад – это другие», – писал Сартр. Психологические исследования, казалось бы, готовы подтвердить этот печальный вывод. Когда Петер Варр и Рой Пэйн опрашивали репрезентативную выборку взрослых англичан, что именно, если таковое имело место, принесло им вчера наибольшее эмоциональное напряжение, слово «семья» было самым частым ответом. А в недавних дискуссиях о допустимости законного владения оружием фигурировал такой аргумент: в тех странах, где соответствующие законы приняты, практически повсеместно оружие, купленное для самозащиты, чаще направляется на членов семьи, чем на вторгшихся в дом злоумышленников.

Американские исследователи, в течение нескольких лет проинтервьюировавшие тысячи людей, пришли к единому выводу: тесные взаимоотношения улучшают здоровье. По сравнению с теми, у кого были слабые социальные связи, люди, которые поддерживали тесные отношения с друзьями, родными или являлись членами сплоченных религиозных и общественных группировок, оказывались менее подвержены преждевременной смерти. Утрата подобных связей повышает риск заболеваний. Финские исследователи изучили 96 000 тысяч случаев потери супруга вследствие его смерти и обнаружили, что в неделю, следующую за этим событием, удваивается риск скоропостижной смерти для вдовы или вдовца. «Они жили долго и счастливо и умерли в один день…» Похоже, в этой романтической формуле истины больше, чем вымысла.

Но если между аффилиацией и здоровьем существует связь, то по какой причине? Предположений тут высказывается множество – по большей части на уровне житейского здравого смысла. Возможно, те, кто имеет удовольствие состоять в тесных взаимоотношениях, ведут более упорядоченный образ жизни, лучше питаются, более организованны в своей работе и меньше подвержены вредным привычкам. Не исключено, что внимание близких людей заставляет нас больше заботиться о собственном здоровье, которому мы, предоставленные сами себе, до поры не придаем должного значения. Возможно, что поддерживающее нас сообщество помогает нам лучше оценивать события и преодолевать стрессовые ситуации. Возможно, друзья и близкие помогают нам поддерживать самоуважение. Когда мы задеты чьей-то неприязнью, отказом в наших притязаниях, некорректной критикой, дружеский совет, ободрение и утешение могут оказаться наилучшим лекарством. Даже если проблема не выносится на обсуждение, чуткие друзья и близкие помогают нам переключиться на что-то приятное и дарят нам ощущение того, что нас принимают, любят и уважают. «Дружба – сильнейшее противоядие от всех напастей», – говорил Сенека.

Другие исследования сравнивали людей с малым и с большим числом тесных межличностных отношений. Тесная дружба с теми, кому мы можем доверить самые интимные переживания, дает двойной эффект. Как писал еще Фрэнсис Бэкон: «Она удваивает радость, а горе уменьшает вдвое». Это подтверждают и ответы на вопрос, заданный американцам Национальным центром по изучению общественного мнения: «Кто были те люди, с которыми вы в последние шесть месяцев обсуждали важные для вас вопросы?» В сравнении с теми, кто не смог назвать никого, те, кто называли пять или более близких людей, были на 60 % более склонны чувствовать себя «очень счастливыми».

Помимо этого в ряде исследований было продемонстрировано, что тенденции к аффилиации возрастают при вовлечении человека в потенциально опасную стрессовую ситуацию. При этом общество других людей позволяет ему проверить избранный способ поведения и характер реакций на сложную и опасную обстановку. Кроме того, как уже указано, в известных пределах близость других приводит к прямому снижению тревожности, смягчая последствия как физиологического, так и психологического стресса.

Несмотря на то что потребность в принятии присуща человеку изначально, способы ее выражения по-разному формируются в зависимости от специфики общения с родителями и сверстниками в детстве и зависят от стиля воспитания. Накапливаемый на протяжении жизни опыт общения с другими людьми ведет к обобщенным ожиданиям встретить в них источник поощрения или наказания. Если доминируют ожидания первого рода, то человек будет стремиться к другим людям и искать в них товарищей, будет склонен доверять им и высоко их ценить. Если же доминируют противоположные ожидания, то человек скорее станет избегать других людей, относиться к ним с подозрением и низко их оценивать. Человек, опыт которого носит смешанный характер и у которого, в силу этого, высоки ожидания того и другого рода, будет находиться в сфере межличностных отношений в состоянии практически постоянного внутреннего конфликта. А человек, у которого оба вида ожиданий низки, будет проявлять в ситуациях межличностного общения безразличие и незаинтересованность.

Для выявления этих тенденций разработано несколько диагностических методик, в частности известный опросник А.Меграбяна. Меграбяну также принадлежат интересные исследования невербальных проявлений аффилиации.

Б

БАРНУМА ЭФФЕКТ

«Я начал гадать по руке еще в юности, чтобы с помощью этих таинственных манипуляций поправить свое благосостояние. Когда я только начинал, я не верил в хиромантию. Но я понимал, что смогу добиться успеха, только если стану вести себя так, словно я сам верю в то, что делаю. Спустя несколько лет я твердо верил в хиромантию. Однажды ныне покойный Стэнли Джекс, профессиональный психолог, к которому я испытывал большое уважение, тактично предложил мне провести интересный эксперимент. Я должен был давать предсказания, абсолютно противоречащие расположению линий на руке. Я рискнул проделать это с несколькими клиентами. К моему изумлению и ужасу, мои пророчества, как всегда, оказались успешными. С того времени я заинтересовался теми мощными силами, что убеждают нас – и гадальщиков, и клиентов – в том, чего на самом деле быть не может».

Это впечатляющее признание Рея Хаймана, ныне профессора психологии в Университете Орегона, цитирует Дэвид Майерс в своем знаменитом учебнике социальной психологии. Этот пример он приводит для иллюстрации того, насколько человек, даже поначалу скептически настроенный, способен проникнуться неким убеждением, если длительное время ведет себя в соответствии с ним. Причем тут немаловажен один штрих, на который Майерс даже не обращает внимания, а именно: возникновению и укреплению убежденности немало способствует постоянное подтверждение правоты вашей доктрины. Маловероятно, что Рей Хайман сумел бы преодолеть свой скепсис, если бы его прогнозы раз за разом не подтверждались. На самом же деле имело место прямо противоположное – клиенты с удовлетворением свидетельствовали о достоверности предсказаний. И ситуация ничуть не изменилась, когда «специалист» ради эксперимента принялся пророчить полный вздор, противоречивший его доктрине (это если допустить, что говорившееся им ранее вздором не являлось). Почему так происходит?

Тут срабатывает так называемый эффект Барнума – социально-психологический феномен, названный по имени популярного в ХIХ в. американского балаганного антрепренера Финеаса Тейлора Барнума, которому якобы принадлежат слова: «Каждую минуту на Земле рождается простофиля, и любому из них у меня есть что предложить».

Эффект Барнума можно сформулировать так: человек склонен принимать на свой счет общие, расплывчатые, банальные утверждения, если ему говорят, что они получены в результате изучения каких-то таинственных ему факторов. Видимо, это связано с глубоким интересом, который каждый из нас испытывает к собственной личности и к своей судьбе.

Эффект Барнума исследуется психологами более полувека. За это время они смогли определить, в каких условиях человек верит предложенным ему высказываниям, какие люди склонны верить, а какие нет и какие высказывания вызывают наибольшее доверие.

Так, в конце 50-х гг. классическое исследование провел американский психолог Росс Стагнер. Он дал заполнить 68 кадровикам различных фирм психологическую анкету, которая позволяет составить детальное психологическое описание личности, а после этого составил одну общую фальшивую характеристику, использовав 13 фраз из популярных гороскопов. Затем Стагнер попросил испытуемых прочитать эти характеристики, сказав им, что они разработаны на основании данных психологического теста. Каждый участник опыта должен был отметить после каждой фразы, насколько, по его мнению, она верна и насколько истинно отражает его характер. Градации оценок были предложены такие: поразительно верно, довольно верно, «серединка на половинку», скорее ошибочно и совершенно неверно. Более трети испытуемых сочли, что их психологические портреты набросаны поразительно верно, 40 % – довольно верно, и почти никто не счел свою характеристику совершенно ошибочной. А ведь это были заведующие отделами кадров, то есть люди, казалось бы, опытные в оценке личностных качеств!

Этот эксперимент раскрыл еще одну любопытную сторону эффекта Барнума. Вот какие две фразы участники опыта сочли наиболее верными: «Вы предпочитаете некоторое разнообразие в жизни, определенную степень перемен и начинаете скучать, если вас ущемляют различными ограничениями и строгими правилами» и «Хотя у вас есть некоторые личные недостатки, вы, как правило, умеете с ними справляться». Первое из них сочли «поразительно верным» 91 % участников, а второе – 89 %. Напротив, наименее верным были признаны такие два утверждения: «В вашей сексуальной жизни не обходится без некоторых проблем» и «Ваши надежды иногда бывают довольно нереалистичны». В общем, эффект Барнума срабатывает на положительных утверждениях, и это неудивительно: всем нам не особенно приятно узнать о себе что-то отрицательное.

Подобные исследования не раз повторялись в различных вариантах. Австралийский профессор психологии Роберт Треветен регулярно заставляет студентов-первокурсников записывать свои сны или описывать то, что они видят в причудливых чернильных кляксах (тест Роршаха). Затем, якобы обработав принесенный ему материал, профессор под большим секретом выдает каждому студенту тот же самый «анализ личности» из 13 фраз, который использовал Стагнер, и просит высказать мнение о его достоверности. Только после того как при всей аудитории каждый студент заявит, что вполне удовлетворен правильностью анализа, Треветен позволяет заглянуть в бумаги друг друга. Он считает, что это отличная практическая работа для введения в курс психологии.

В одном из экспериментов, задуманных с целью проверить, до какой степени можно уверовать в «формулы Барнума», Ричард Петти и Тимоти Брок предложили испытуемым фиктивный личностный тест, а затем сообщили им фиктивные же результаты тестирования. Так, половина испытуемых получила в свой адрес положительное утверждение, описывающее их как людей с «открытым мышлением» (то есть способных воспринять разные позиции по одной и той же проблеме), в то время как вторая половина – также положительное утверждение, но описывающее их как людей с «закрытым мышлением» (то есть таких, которые, приняв собственное решение, твердо стоят на своем). Хотя сообщения о результатах были чисто фиктивными и распределены абсолютно произвольно, почти все испытуемые сочли, что они получили очень точную характеристику собственной личности. И даже более того! Петти и Брок обнаружили, что «вновь обретенная личность» испытуемых повлияла на их последующее поведение. Конкретно это заключалось в следующем. И «открытых», и «закрытых» испытуемых попросили изложить свои мнения по проблемам, каждая из которых предполагала возможность существования двух различных позиций. Те из испытуемых, которые методом случайной выборки получили утверждение, описывающее их как людей с «открытым мышлением», изложили свои мнения в пользу обеих позиций по каждой из затронутых проблем, в то время как испытуемые с «закрытым мышлением» чаще высказывали аргументы в пользу одной из позиций. Это убедительный пример того, как наши убеждения и ожидания могут творить социальную реальность.

Немаловажную роль в возникновении эффекта Барнума – и на это указывает в своих работах Элиот Аронсон – играет то, что преподносимая информация максимально персонифицирована. Ввиду присущей большинству из нас эгоцентричности мышления мы даже не отдаем себе отчета: то, что лично мне говорится обо мне, любимом, на самом деле может относиться практически к любому человеку.

А теперь зададимся вопросом: не этими ли феноменами объясняется профессиональная уверенность многих психологов (много раз повторил – угадал – сам поверил) и то доверие, которое оказывают их суждениям окружающие, тем самым подкрепляя уверенность. Причем это касается психологов любого звания, включая беззастенчиво примазавшихся к авторитету психологической науки корректоров кармы и снимателей порчи.

Но это и накладывает на психолога огромную ответственность. Ведь он, подобно врачу, должен соблюдать Гиппократову заповедь «не навреди». Может быть, в конце концов не так уж и важно, что кто-то проникся трансперсональными фантазиями или астрологическими бреднями. Просто умный и добрый человек не станет «грузить» потенциальных клиентов избыточной тревожностью, настраивая их на неизбежные тяготы и беды. Уж если вы верите в судьбу, так по крайней мере верьте с пользой для себя и для людей, настраиваясь на позитивные свершения.

БИНЕ – СИМОНА ТЕСТ – наиболее распространенный метод количественной оценки уровня развития интеллектуальных способностей. Разработан в 1905 г. А.Бине и Т.Симоном по заказу Министерства народного образования Франции с целью отсева детей, недостаточно развитых для обучения в массовой школе. Первоначально тест содержал 30 задач, которые были подобраны по степени трудности таким образом, чтобы их могли решить 75 % детей определенного возраста, умственное развитие которых можно было бы считать нормальным. Количество правильно решенных задач характеризует так называемый умственный возраст.

Наиболее известная модификация разработана Л.Терменом в Стэнфордском университете (США); созданный им так называемый тест Стэнфорд-Бине является наиболее признанным методом диагностики интеллекта. На его основе вычисляется коэффициент интеллекта. Однако практическое использование данного теста, как и большинства подобных методик, позволяет дать количественную оценку индивидуальных различий в умственных способностях, не вскрывая их природы и перспектив развития. Это затрудняет использование результатов теста в постановке психологического диагноза и прогнозировании развития интеллекта.

БИОГЕНЕТИЧЕСКИЙ ЗАКОН – закономерность в живой природе, сформулированная в 1866 г. немецким ученым Э.Геккелем и состоящая в том, что индивидуальное развитие особи (онтогенез) является коротким и быстрым повторением (рекапитуляцией) важнейших этапов эволюции вида (филогенеза). Независимо от биогенетического закона Геккеля идея параллелизма между развитием ребенка и развитием человеческого рода была выражена в психологии и педагогике последователями И.Гербарта (Т.Циллер и др.) в теории культурных ступеней, требовавшей, чтобы этапы воспитания соответствовали этапам истории культуры. В связи с внедрением в психологию идей эволюционной биологии в конце XIX – начале XX в. были предприняты попытки распространения биогенетического закона на психическое развитие ребенка. Психологи, стоявшие на этой точке зрения, утверждали, что имеется соответствие между эволюцией всего живого, в частности историческим развитием общества, и индивидуальным развитием ребенка. Было предложено несколько вариантов параллельной периодизации. Например, согласно В.Штерну, в детстве выделяется 6 фаз, соответствующих 6 эпохам эволюции человечества: в первые полгода жизни ребенок стоит на ступени низших млекопитающих (преобладание рефлексов, элементарных психических функций); во вторые полгода – достигает ступени развития высших млекопитающих (хватание, подражание); со второго года он вступает в эру собственно человеческой истории, которую проходит по ступеням первобытной истории (2–7 лет – возраст игр и сказок), античности (младший школьный возраст), христианства (средний школьный возраст) и современности (этап полового созревания). Существовала также концепция различения этапов развития по историческому способу добывания пищи: период собирательства (до 5 лет), охоты (до 12 лет), пастушества (9—14 лет), земледелия (12–16 лет), торговли и промышленности (14–20 лет).

Среди попыток создания на основе биогенетического закона научной теории выделяются следующие. Теория рекапитуляции (Г.С.Холл и его последователи) использовала прямую аналогию с биогенетическим законом Геккеля и рассматривала развитие ребенка как обусловленный наследственными причинами процесс, течение которого определено основной линией эволюционного развития; важнейшие стадии автоматически воспроизводятся в строго закономерной последовательности. Теория отбора (Э.Торндайк) объясняла наличие аналогии между развитием индивида и рода действием одинаково действующих сил – случайных вариаций и целесообразного отбора. Воспроизведение полезных свойств происходит в онтогенезе в последовательности, регулируемой требованиями приспособления к среде. Теория соответствия (Э.Клапаред, К.Коффка, П.П.Блонский) объясняла параллелизм онто- и филогенеза общей логикой процесса развития – от примитивных и обобщенных форм к сложным и дифференцированным.

Педагогическое приложение биогенетического закона вылилось в требования предоставить ребенку возможность изживать архаические формы поведения, мышления и т. п. Так, по мнению Холла, в играх ребенок должен изживать низшие инстинкты как след животного состояния человека. К.Гроос показал несостоятельность этого взгляда применительно к игре; в своих исследованиях игр животных и людей он пришел к выводу, что биологическое значение игры заключается не в изживании прошлого, а в подготовке и упражнении функций для будущего.

Для обоснования биогенетического закона в педагогике и психологии предпринимались попытки сопоставления фактов возрастного развития ребенка с данными этнографических и археологических исследований. Например, отыскивались аналогии мыслительных процессов в детском возрасте и механизмов так называемого дологического мышления у первобытных народов, а также детских рисунков и наскальных росписей. Последнее послужило основой создания особой концепции иллюстрирования детской литературы, что на практике вылилось в насаждение в изобразительном творчестве для детей примитивных формалистических шаблонов.

Г. С. Холл

Эволюционный подход к развитию ребенка на основе биогенетического закона привел к накоплению большого фактического материала из жизни детей, относящегося к этой проблеме (атавизмы, эволюционные и культурно-исторические параллели). Однако основные теоретические построения выводились преимущественно умозрительно. Попытки строго научными методами обосновать справедливость биогенетического закона в психологии не обеспечили убедительных доказательств в пользу такого подхода. В современной отечественной психологии преобладает рассмотрение психического развития как процесса, обусловленного преимущественно социальными факторами, центральным механизмом которого выступает освоение (присвоение) общественно-исторического опыта.

В современной литературе иногда непроизвольно проводятся аналогии, близкие к биогенетической концепции. Так, в известном смысле, оправданно сравнение маленького ребенка с несведущим и неумелым дикарем, который еще не владеет своими побуждениями и которому только предстоит, столкнувшись с условиями жизни в современном мире, освоить многообразные знания и принять социальные нормы. Однако подобные сравнения носят лишь характер образной метафоры.

БИХЕВИОРИЗМ

Бихевиоризм – один из немногих англицизмов, использование которого оправдано самой природой нашего языка. С помощью «изма» можно вывести название системы почти из любого слова, но попробуйте проделать это с «поведением» (behavior по-английски буквально и означает – поведение). Данная школа – крупнейшая в мировой психологии ХХ в. – всегда была представлена в России (как в научных работах, так и в учебных курсах) очень скупо и преимущественно критически. В результате в сознании российских психологов бихевиоризм представлен в основном в виде набора упреков в его адрес. Попробуем сформулировать самые важные из этих упреков. Итак, бихевиоризм оказывается сильно уязвим для критики в связи с тем, что он:

– заставил психологию отказаться от того, что есть в ней самого волнующего и привлекательного, – внутреннего мира, то есть сознания, чувственных состояний, душевных переживаний;

– трактует поведение как совокупность ответных реакций на определенные раздражители, тем самым низводя человека до уровня автомата, робота, марионетки;

– опираясь на тот аргумент, что все поведение выстраивается в ходе прижизненной истории, пренебрегает врожденными способностями и склонностями;

– не уделяет внимания изучению мотивов, намерений и целевых установок человека;

– не в силах объяснить яркие творческие достижения в науке и искусстве;

– опирается на опыт изучения животных, а не человека, поэтому представляемая им картина человеческого поведения ограничивается теми чертами, которые человек разделяет с животными;

– неэтичен, так как использует в экспериментах жестокие методы, включая болевое воздействие;

– недостаточное внимание уделяет индивидуально-психологическим особенностям, пытаясь свести их к индивидуальному репертуару поведения;

– игнорирует категории морали и нравственности;

– антигуманен и антидемократичен, поскольку ставит своей целью манипуляцию поведением, так что его результаты хороши для концлагеря, а не для цивилизованного общества.

Как это ни покажется невероятно, но все эти утверждения почти дословно почерпнуты из работы самого знаменитого бихевиориста Б.Ф.Скиннера. Одну из своих самых известных книг он начинает перечнем упреков в адрес своей позиции, с тем чтобы затем их отвергнуть. Так уж повелось, что бихевиористам постоянно приходится оправдываться. Получается это иногда убедительно, иногда – не очень. Дабы разобраться в справедливости выдвинутых претензий и соответствующих контраргументов, попробуем проследить историю их возникновения. Как получилось, что бихевиористы дали столько поводов для критики, и можно ли что-то сказать в их защиту?

Психология оформилась в самостоятельную науку в последней четверти ХIX в. Ее предметом было провозглашено сознание, а основным методом – интроспекция, т. е. изощренное профессиональное самонаблюдение. В качестве центральной задачи ставилось изучение содержания сознания, выявление его элементов (которых, по некоторым гипотетическим оценкам, должны насчитываться десятки тысяч) и связей между ними, образующихся по законам ассоциации.

Сегодня этот этап развития психологии справедливо расценивается как перевернутая страница в истории науки. Однако понадобилось несколько десятилетий, чтобы со всей очевидностью высветилась ограниченность интроспективного подхода и его невысокая практическая ценность.

Для своего времени (начало ХХ в.) бихевиоризм явился новым позитивным вкладом в науку, обеспечившим ее прогресс. Так же, впрочем, как и фрейдизм, позволивший по-новому оценить многие явления душевной жизни. Однако уже по прошествии полувека эти две основные силы в психологии (об интроспекционизме никто уже всерьез не вспоминал) продемонстрировали присущие им слабости и издержки и фактически побудили новое поколение психологов объединиться в «третью силу» под знаменами гуманистической психологии. Кстати, именно от гуманистов в адрес бихевиоризма раздавалась самая серьезная критика. А вот сегодня, по прошествии еще полувека, уже вполне очевидно, что и «третья сила» оказалась не безупречна и далеко не все ее амбиции основательны. Вероятно, впереди новый виток, на котором в единый вектор сложится накопленный предшественниками позитив и будут отброшены нереалистичные притязания. И похоже, в багаж психолога ХХI века войдут и кое-какие достижения поведенческой школы. Ибо на одних комплексах в ХХI веке далеко не уедешь, будь то комплекс Эдипа по Фрейду или комплекс Ионы по Маслоу.

Эру науки о поведении принято отсчитывать с 1913 г., когда Джон Уотсон на ежегодном собрании Американской психологической ассоциации выступил с программным докладом «Психология с точки зрения бихевиориста», который в том же году был опубликован. Однако идеи бихевиоризма к тому времени уже витали в воздухе, и главная заслуга Уотсона состоит, пожалуй, в том, что он их озвучил. В этом смысле Уотсон, безусловно, выступил революционером.

Представление об адаптивной (по отношению к внешним стимулам) природе психики и рефлекторном характере поведения восходит еще к картезианскому учению о рефлексе, сформулированному в ХVII в. (сам Декарт, кстати, термина «рефлекс» еще не употреблял, да и механизм проведения нервных импульсов на том уровне развития науки был еще неведом, однако схема циркуляции «животных духов» довольно точно предвосхитила схему рефлекторной дуги). Сама идея тождества механизмов поведения всех живых организмов – как животных, так и человека – принадлежит именно Декарту. Правда, Декарт специфику человеческого поведения все же видел в его одухотворенности, от чего бихевиористы категорически отказались.

Философскую основу бихевиоризма составил сплав позитивизма и прагматизма. Основатель позитивизма, французский философ Огюст Конт считал, что единственно истинным знанием является знание об объективно наблюдаемых явлениях. Соответственно, подлинно научному исследованию доступны только наблюдаемые факты, что совершенно исключает из исследовательского инструментария всякие субъективные методы, в первую очередь – интроспекцию. К началу ХХ в. именно позитивизм определял ту научную атмосферу, «дух времени», в которых вызревала революция в психологии. Философия прагматизма, ведущими представителями которой выступали У.Джемс и Дж. Дьюи, выдвигала в качестве критерия истинности любого учения, любой концепции их практическую пользу (тут легко проследить аналогию с марксистской формулой «практика – критерий истины», хотя у нас ее долгие годы не принято было замечать).

Дьюи и Джемс повлияли на становление бихевиоризма не только своими философскими, но и психологическими идеями. В историю психологии Джон Дьюи (известный у нас преимущественно как философ и теоретик школьного воспитания) вошел как автор программной статьи «Понятие о рефлекторном акте в психологии» (1896), в которой призвал перейти к новому пониманию предмета психологии, признать таковым целостный организм в его адаптивной по отношению к среде активности. В ту пору Дьюи работал в Чикагском университете, где под его влиянием сформировалась группа психологов, объявивших себя в противовес школе Вундта и Титченера функционалистами. Их кредо высказал Джеймс Энджелл в президентском адресе к Американской психологической ассоциации – «Область функциональной психологии» (1906). В нем функциональная психология определялась как учение о психических операциях в противовес структуралистскому учению о психических элементах. Операции выполняют роль посредников между потребностями организма и средой. Главное назначение сознания – «аккомодация к новому». Организм действует как психофизическое целое, и поэтому психология не может ограничиться областью сознания. Ей следует устремиться в различных направлениях ко всему многообразию связей индивида с реальным миром.

Дж. Дьюич

Эти представления, несомненно, оказали влияние на Уотсона, который некоторое время работал в Чикагском университете в качестве ассистента Энджелла.

Джемса, который, как известно, ни к какой научной школе не примыкал и собственной не создал, часто относят к предшественникам бихевиоризма на основании его теории эмоций. Представление Джемса об эмоциях, удивившее современников своей парадоксальностью, было первоначально изложено в 1884 г. в журнальной статье «Что такое эмоция?».

Вопреки казавшемуся неоспоримым представлению о том, что эмоция служит источником физиологических изменений в различных системах организма, Джемс предложил рассматривать ее не как первопричину, а как результат этих изменений: внешний раздражитель вызывает в организме (мышцах и внутренних органах) пертурбации, которые переживаются субъектом в форме эмоциональных состояний. Пафос выступления Джемса состоял в том, чтобы превратить эмоциональные состояния в объект, доступный естественно-научному постижению. Эту задачу он пытался решить сведением субъективно переживаемого к телесному. Гипотеза Джемса носила умозрительный характер и впоследствии не выдержала опытной проверки, но в свое время сыграла роль катализатора новых воззрений на психические процессы.

Д. Энджелл

В 1910 г. Энджелл писал, что термин «сознание» в конце концов исчезнет из психологии, как это произошло с термином «душа». Три года спустя, незадолго до появления манифеста Уотсона, Энджелл предположил, что будет гораздо полезнее просто забыть о сознании и вместо этого объективно описывать поведение людей и животных. В 1911 г. Уолтер Пилсбери в своей книге определил психологию как науку о поведении. Он настаивал, что к человеку надо относиться столь же объективно, как и к любому объекту физического мира. В том же году Вильям Монтегю представил в нью-йоркское отделение АПА работу под названием «Не потеряла ли психология сознание?». Он писал о «движении, стремящемся избавиться от концепции разума или сознания и заменить их понятием поведения как достаточного объекта для психологических исследований». В те же годы появляются книги Макса Майера «Фундаментальные законы человеческого поведения», Уильяма Мак-Дугалла «Психология: изучение поведения». Уотсону оставалось выйти на трибуну и провозгласить, что революция, о которой так долго говорили психологи, свершилась!

Конечно, нельзя недооценивать и собственные заслуги Уотсона, обобщившего свой 12-летний опыт изучения поведения животных, а также богатый опыт, накопленный к тому времени в лабораториях Америки и… России! В США первая подопытная крыса была запущена в первый экспериментальный лабиринт еще в 1900 г., а в России изучение собачьих рефлексов началось еще раньше. Нет ничего удивительного в том, что в американских учебниках психологии, Россию высокомерно игнорирующих, пара русских имен все же обязательно упоминается – Павлов и Бехтерев. Понятно, что упоминаются они – причем с большим почтением – в главах, посвященных бихевиоризму.

Отказавшись от традиционных для академической психологии понятий, прежде всего – сознания, недоступного объективному изучению, психологи-бихевиористы сосредоточили внимание на том, что «весомо, грубо, зримо», – феноменах поведения и именно в терминах поведения стали трактовать все явления душевной жизни. Поведение трактовалось ими как совокупность реакций на стимулы внешней среды. Такая трактовка сама по себе открывала перед исследователями широкие перспективы. Ведь, согласно их представлениям, знание природы стимула позволяет предвидеть соответствующую реакцию, и наоборот, по характеру реакции можно судить о вызвавшем ее стимуле. Поэтому, используя необходимые стимулы при умелом манипулировании подкреплением (поощряя одни реакции и подавляя другие), можно добиться желаемого поведения. Понятно, что на первый план в исследованиях выдвигалось научение – приобретение и закрепление нового опыта.

Практическое применение бихевиоральных схем продемонстрировало исключительно высокую эффективность – прежде всего в области исправления «нежелательного» поведения. Психотерапевты поведенческого направления предпочли отбросить рассуждения о внутренних терзаниях и стали рассматривать психологический дискомфорт как следствие неправильного поведения. В самом деле, если человек не умеет вести себя адекватно складывающимся жизненным ситуациям, не умеет налаживать и поддерживать отношения с близкими, с коллегами, с противоположным полом, не может отстоять свои интересы, решать возникающие проблемы, то отсюда один шаг до всяческих депрессий, комплексов и неврозов, которые по сути дела выступают лишь следствиями, симптомами. Лечить надо не симптом, а болезнь, то есть решать проблему, лежащую в основе психологического дискомфорта, – поведенческую проблему. Иными словами, человека надо научить правильно себя вести. Если вдуматься – не на этом ли основана идеология всей тренинговой работы?

Один из прикладных аспектов поведенческой психологии все мы постоянно испытываем на себе, подвергаясь неустанному и, надо признать, весьма эффективному воздействию рекламы. Как известно, основоположник бихевиоризма Уотсон, лишившийся вследствие скандального развода всех академических должностей, нашел себя в рекламном бизнесе и немало в нем преуспел. Сегодня герои рекламных роликов, склоняющие нас к покупке того или иного товара, – это фактически солдаты армии Уотсона, стимулирующие согласно его заветам наши покупательские реакции. Можно сколько угодно ругать тупую назойливую рекламу, но ее создатели не вкладывали бы в нее бешеные деньги, будь она бесполезна.

Но самое широкое применение идеи бихевиоризма нашли в педагогической практике. Во всем мире в практику воспитания и образования вошла рабочая схема формирования человека, основанная на «впечатывании» (термин Торндайка) связей между стимулами и реакциями, что реально означает выработку «правильных» реакций и устранение «неправильных». При этом процесс социализации и собственно научения трактуется как опробование различных подходов, пока не будет найден правильный вариант реакции, а затем ее тренировка до тех пор, пока она окончательно не закрепится. Особое значение в этой связи приобрела идея позитивного и негативного подкрепления той или иной реакции в качестве необходимого фактора формирования поведения. В конце концов, что есть школьная отметка, как не форма подкрепления? Правда, педагоги гуманистической ориентации гневно клеймят школьную отметку и призывают от нее отказаться в пользу исключительного поощрения реальных достижений. Но насколько это противоречит идеям бихевиоризма? Создается впечатление, что с работами бихевиористов мало кто из их критиков по-настоящему знаком. А вот, например, строки из Скиннера: «Наиболее эффективным способом контроля за поведением является награда. Наказание информирует о том, чего не надо делать, но не сообщает о том, что нужно делать. Наказание является основным препятствием научению. Наказуемые формы поведения не исчезают; они почти всегда возвращаются замаскированными или сопровождаемыми другими формами поведения. Эти новые формы помогают избежать дальнейшего наказания или являются ответом на наказание. Тюрьма – прекрасная модель, демонстрирующая неэффективность наказания. Если заключенный ничему не научился, то нет никакой гарантии, что в той же среде с теми же соблазнами он будет вести себя по-другому.

Б. Ф. Скиннер с проблемным ящиком

Кроме того, наказание поощряет наказывающего. Учитель, пугая ученика плохой отметкой, добивается того, что он становится внимательнее. А для учителя это положительное подкрепление. И он все чаще прибегает к наказанию, пока не возникнет бунт.

В конечном итоге наказание не удовлетворяет наказывающего и не приносит пользы наказываемому».

Если опустить формулировку «контроль за поведением», то даже не верится, что эти слова принадлежат «без пяти минут фашисту», которого вот уже полвека отчаянно поносят полчища гуманистически настроенных психологов, педагогов и публицистов. По сути дела, весь пафос их критики сводится к тому, что с помощью бихевиоральных методов можно вершить всяческие издевательства над людьми (примеров предостаточно). Вообще-то и скальпелем можно зарезать. Что ж – откажемся от хирургии?

Всей историей своего развития бихевиоризм продемонстрировал – значение этого научного направления и его историческая судьба сродни тем, что характерны для любой психологической школы. В свое время его рождение отвечало насущным требованиям науки и практики, всей общественной жизни, явилось позитивным шагом в развитии науки, поскольку позволило отвергнуть отжившие и малопродуктивные представления прошлого. Однако притязания бихевиористов оказались слишком преувеличенными (разве не то же самое можно сказать про любую школу?). Попытки свести все многообразие психических явлений к поведенческим реакциям в ряде случаев, действительно, производят впечатление примитивизации. Да и аналогии с поведением животных, в известных пределах – бесспорные, за этими пределами начинают звучать абсурдом.

Бихевиоризм берется объяснить наше поведение и способствовать его формированию в наилучшем направлении. Кое в чем это удается блестяще, кое в чем – более или менее правдоподобно и успешно, однако исчерпывающего объяснения и безупречного практического инструментария он дать не в состоянии. Только вряд ли это может служить поводом для упреков – ведь никто из психологов, к какой бы школе он ни принадлежал, такого успеха пока не добился.

БЛИЗНЕЦОВЫЙ МЕТОД – метод сопоставления психологических особенностей членов близнецовой пары, позволяющий определить степень влияния наследственных факторов и среды на формирование тех или иных психических качеств человека. Предложен Ф.Гальтоном в 1875 г. Основан на том, что монозиготные (однояйцевые) близнецы имеют идентичный генотип, дизиготные (двуяйцевые) – неидентичный. При условии, что члены близнецовых пар любого типа имеют сходную среду воспитания, большее внутрипарное сходство монозиготных близнецов по сравнению с дизиготными может свидетельствовать о наличии наследственных влияний на изменчивость изучаемого признака.

Френсис Гальтон – создатель близнецового метода

Различные модификации близнецового метода были предложены А.Гезеллом, А.Р.Лурия и др. В современной науке используются методы разлученных монозиготных близнецов, контрольного близнеца, близнецовой пары.

В научной литературе описано около 130 пар монозиготных близнецов, в силу различных обстоятельств живших и развивавшихся раздельно. Анализ их внутрипарного сходства и различия весьма показателен, так как параметры сходства, вероятно, должны однозначно свидетельствовать о наследуемости изучаемого признака. Однако анализ семей разлученных близнецов, поведение которых было по некоторым параметрам сходным, показал, что в подавляющем большинстве эти пары попадали в мало различавшуюся среду. Таким образом, сходство психологических признаков могло иметь и негенетическое происхождение.

Метод контрольного близнеца (или контроля по партнеру) сводится к тому, что один из близнецов подвергался внешним воздействиям (например, обучению), результаты которых должны свидетельствовать о степени его восприимчивости к влияниям среды.

При использовании метода близнецовой пары главное внимание уделяется анализу специфики взаимоотношений между близнецами.

Оценка результатов, полученных с помощью близнецового метода, основывается на допущении равенства средовых влияний на монозиготных и дизиготных близнецов. Однако установлено, что условия развития монозиготных близнецов неодинаковы по сравнению с дизиготными. Это диктует необходимость специального анализа тех переменных близнецовой среды, которые являются значимыми для формирования исследуемого признака.

Различие применяемых методик, несходство используемого материала, разная степень достоверности полученных данных часто приводят к тому, что результаты многих исследований оказываются несравнимыми. Тем не менее близнецовый метод остается главным средством анализа актуальных психогенетических проблем человека. Помимо решения психогенетических задач применение различных вариантов близнецового метода позволяет раскрыть психологическое содержание понятия «среда» и открывает новые возможности для проведения исследований по психологии личности, психодиагностике, социальной психологии и др.

БРЕЙНСТОРМИНГ (групповой метод порождения идей)

Вошли в историю имена славных полководцев, умевших решительным штурмом брать неприступные крепости. Те, кто предпочитал длительную осаду, редко покрывали себя славой – слишком изнурительное это дело, да и победа, если ее удается добиться, не столь впечатляет.

Любую проблему можно долго и тщательно обдумывать, подобно тому как роют подкопы под неприступные бастионы. Однако здесь, как и в бою, чаще всего справедлива поговорка «Один в поле не воин». Успех требует коллективных усилий. И организовать их лучше таким образом, чтобы в «разведке боем» быстро нащупать «уязвимые места» проблемы и всеми силами нанести решающий удар.

С этой целью в начале 50-х гг. ХХ в. Алекс Ф.Осборн, сотрудник рекламного агентства Batter, Barton, Durstine and Osborn (США), предложил оригинальный метод творческого поиска, который назвал brainstorming – мозговой штурм. Этот метод хотя и не гарантирует стопроцентный успех, однако доказал высокую эффективность при решении самых разных проблем – коммерческих, производственных, технологических и даже научно-теоретических (хотя многолетняя практика продемонстрировала более высокую эффективность метода для решения организационных задач, нежели технических). Сегодня он принят на вооружение многими корпорациями, управленческими структурами и общественными организациями.

Мозговой штурм как метод появился относительно недавно. Однако последовательность этапов, включающая в себя подготовку, акт интуиции, озарения, выдвижения нового и акт осмысления, развития, была описана в литературе задолго до Осборна. Этот факт дает нам основание для поиска более ранних примеров подобной организации творческого процесса. Естественно, что поиск следует вести в областях, где человек издавна стремился решать проблемы.

Двухстадийный подход к решению проблем описан Тацитом, исследовавшим быт германцев:

«На пиршествах они толкуют и о примирении враждующих между собой, и о заключении браков, о выдвижении вождей, полагая, что ни в какое другое время душа не бывает столь расположена к откровенности и никогда так не воспламеняется для помыслов о великом… На следующий день возобновляется обсуждение тех же вопросов. И то, что они в два приема занимаются ими, покоится на разумном основании: они обсуждают их, когда неспособны к притворству, и принимают решения, когда ничто не способствует их здравомыслию». Этому свидетельству две тысячи лет.

Еще более древним примером того же подхода является способ, применявшийся в древней Вифинии (находилась на территории современной Турции) в 700–600 гг. до н. э. По свидетельству историков, у населявших эту местность фракийских племен вифинов был следующий обычай. Столкнувшись с совершенно новой ситуацией, по которой необходимо было принимать взвешенное и ответственное решение, они расширяли многообразие вариантов путем опроса всех, кого возможно, а затем отбирали то, что казалось наиболее приемлемым. Так, при заболевании, когда было непонятно, как и чем лечить человека, члены его семьи выносили больного на всеобщее обозрение и любой прохожий мог поделиться с родственниками своими суждениями и опытом. Впоследствии семейный совет выбирал из предложенных мер наиболее подходящую.

В 50-х гг. в США был период активного применения мозгового штурма. Простота метода, отсутствие ориентации на конкретную область деятельности привели к широкому его распространению. Обычной практикой стала организация мозговых штурмов при возникновении какой-либо трудности. Специализированные группы, работавшие на предприятиях и применявшие метод, стали называться «мозговыми центрами». Появились фирмы, получившие название «фабрик мыслей». Эти фирмы занимались решением проблем, поставленных заказчиком, и мозговой штурм являлся одним из наиболее широко применяемых ими инструментов. Книга Осборна «Практическое воображение» издавалась в США множество раз и является до настоящего времени одним из рекомендованных учебников по развитию творческих способностей для сотен американских колледжей и университетов. Без сомнения, мозговой штурм оказал значительное влияние на развитие систем управления интеллектуальной деятельностью. Дж. Гэлбрейт писал: «Подлинное достижение современной науки состоит в том, что знания самых обыкновенных людей, имеющих узкую и глубокую подготовку, в рамках и с помощью соответствующей организации объединяются со знаниями других специально подготовленных, но таких же рядовых людей. Тем самым снимается необходимость в особо одаренных людях…»

Мозговой штурм послужил катализатором подобных процессов в области решения творческих задач. Рассмотрим сущность метода более подробно.

Осборн исходил из абсолютно верной идеи, что человек воспринимает любую проблему, да и весь окружающий мир, довольно субъективно, однобоко, в свете когда-то усвоенных представлений. Решение проблемы может лежать на поверхности, но, чтобы его увидеть, необходимо взглянуть с новой, неожиданной точки зрения, а мы на это обычно не осмеливаемся. Конечно, есть люди, которые легко генерируют нестандартные, творческие идеи. Но таким людям обычно недостает критичности к своим новациям, а это немаловажно, так как большинство их идей непродуктивные, бесплодные, тупиковые. К тому же они не сильны в реализации своих озарений, из-за чего нередко слывут праздными фантазерами.

Иные, напротив, обладают повышенной критичностью, умеют отыскать драгоценные самородки в тоннах пустой породы (хотя и самородок готовы иной раз отбросить). А есть и просто добросовестные, старательные исполнители, которым и следует поручать практическую реализацию идеи.

Принцип мозгового штурма состоит в том, чтобы собрать вместе несколько оригинально мыслящих людей, поставить перед ними актуальную проблему и побудить их к высказыванию как можно большего количества вероятных решений, сколь бы неожиданными и даже вздорными они ни казались. Все выдвинутые предложения фиксируются без какой бы то ни было их оценки. Критики принимаются за дело на втором этапе. Они сортируют предложения по степени их выполнимости и ожидаемой эффективности, отбрасывают непригодные и отмечают перспективные. Затем наступает очередь реализаторов, которые намечают конкретные практические шаги для выполнения выбранного решения.

Очень продуктивным является привлечение к мозговому штурму специалистов разного профиля, так как решения часто лежат на стыке смежных и даже весьма отдаленных специальностей (например, некоторые сугубо технические решения позаимствованы из области функционирования живых организмов; так возникла целая научно-практическая отрасль – бионика). Очень важно создать раскованную и доброжелательную атмосферу для проведения штурма – если участники относятся друг к другу с недоверием и опаской, продуктивности от них ждать не приходится. Это требование нелегко выполнить, если в процедуре участвуют коллеги разного звания. В таком случае рекомендуется первым дать высказаться младшим (по возрасту и по должности), дабы потом на них не «давил» авторитет старших товарищей.

К тому же всем нам, привыкшим все делать по правилам, нелегко заставить себя высказывать нестандартные, непривычные идеи. Дабы стимулировать этот процесс, проводятся специальные тренинги, на которых отрабатываются механизмы мозгового штурма.

Существует несколько модификаций данного метода, и сегодня целый ряд квалифицированных экспертов предлагает свои услуги по организации мозгового штурма в той или иной форме. Впрочем, вполне допустима и самостоятельная организация этой процедуры. Необходимо только, помимо названных, соблюдать несколько простых правил. А именно:

Желательно, чтобы процедурой руководил председатель, который поощряет высказывающихся, а в случае необходимости прерывает излишние словоизвержения.

Перед участниками штурма ставится конкретная задача, которую предварительно надлежит сформулировать максимально четко и определенно.

Заранее следует установить регламент. Фонтан творческих идей не может бить долго – затянутое обсуждение рискует вылиться в переливание из пустого в порожнее. Обычно получаса вполне достаточно.

Допустимо использование любых гипотез, аналогий, сравнений, фантастических образов.

Эффективность возрастает при разнополом составе участников, когда женская интуиция дополняет мужской прагматизм.

Первый этап мозгового штурма состоит исключительно в генерировании идей. На этом этапе надо всячески воздерживаться от их обоснования, а также критики. Этому посвящаются следующие этапы.

Специалисты считают, что проведение мозгового штурма можно считать успешным, если удалось сформулировать пять-шесть достаточно реалистичных предложений, которые впоследствии могут послужить основой для практического решения проблемы.

Интерес представляет анализ критических отзывов о применении мозгового штурма. Наиболее ярко это направление представлено в книге Г.С. Альтшуллера «Алгоритм изобретения», где приведены основные правила метода, дан пример его проведения, анализируются недостатки.

В общественной лаборатории методики изобретательства, возглавляемой Альтшуллером, проводились работы по совершенствованию мозгового штурма. В ходе поставленных экспериментов группе генераторов давалась задача, сильное решение которой было известно экспериментаторам. Это позволяло анализировать процедуру решения: «…было отчетливо видно, ведет тот или иной шаг к ответу или куда-то в сторону».

В результате исследований были выявлены принципиальные, по мнению автора, недостатки метода.

«Бестолковость» поисков, возведенная мозговым штурмом в принцип, компенсируется количественным фактором – задачу штурмуют «оравой».

«Штурм действительно помогает преодолевать инерцию: мысль сдвигается «с мертвой точки», разгоняется… и часто проскакивает то место, где надо остановиться. Десятки раз в ходе экспериментов наблюдалась такая картина: один участник штурма высказывает мысль, ведущую в правильном направлении, другой подхватывает мысль, развивает ее; до выхода на финишную прямую остается несколько шагов, но в этот момент кто-то выдвигает совершенно иную идею, цепь обрывается, и группа снова оказывается на исходных позициях».

В ходе экспериментов было выявлено, что даже при отсутствии явной критики во время выдвижения идей критика остается в неявном виде и проявляется в форме выдвижения предложений, пресекающих развитие ранее выдвинутых идей. Для устранения этого недостатка был предложен вариант мозгового штурма, в котором каждую выдвинутую идею надо было развивать до предела. Этот подход получил название «мозговой осады». Естественно, что его применение существенно увеличивает затраты времени на поиск хороших идей. Альтшуллер указывает, что при мозговой осаде можно в какой-то степени управлять мышлением, но суть дела от этого не меняется: поиск по-прежнему ведется простым перебором вариантов.

Итак, кратко сформулируем суть претензий к мозговому штурму. Во-первых, отсутствие четких правил работы – «бестолковость» поисков возведена в принцип. Во-вторых, отсутствие критериев, позволяющих оценить уровень выдвигаемых идей, что приводит к «проскакиванию», уходу от сильного направления.

Тем не менее, вопреки уязвимости данного метода для критики, его практическое использование в ряде случаев оказывается весьма эффективным.

В

ВЕДУЩАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ – деятельность, выполнение которой определяет возникновение и формирование основных психических новообразований человека на данной ступени развития его личности. Л.С.Выготским были заложены основы представлений о ведущей деятельности в рамках его трактовки игровой деятельности как ведущей в дошкольном возрасте (научная статья, написанная им на эту тему, не была, однако, опубликована до 1966 г. и оставалась известна лишь узкому кругу его учеников). Гипотеза о ведущем типе деятельности высказана в 1944—45 гг. А.Н.Леонтьевым, получила развитие в работах Д.Б.Эльконина, В.В.Давыдова и др. Согласно этой гипотезе, ведущая деятельность – критерий периодизации психического развития, показатель психологического возраста ребенка. Характеризуется тем, что в ней возникают и дифференцируются другие виды деятельности, перестраиваются основные психические процессы и происходят изменения психологических особенностей личности. Содержание и форма ведущей деятельности зависят от конкретно-исторических условий, в которых протекает развитие ребенка. В условиях, когда практически все дети охвачены единой системой общественного воспитания, ведущими становятся следующие виды деятельности: эмоционально-непосредственное общение младенца со взрослыми, орудийно-предметная деятельность ребенка раннего возраста, сюжетно-ролевая игра дошкольника, учебная деятельность в младшем школьном возрасте, общественно полезная деятельность подростков, профессионально-учебная деятельность в ранней юности. Смена ведущей деятельности связана с возникновением новых потребностей и мотивов, которые характеризуют новую ведущую деятельность, предполагающую изменение положения ребенка в системе его отношений с другими людьми.

В работах С.Л.Рубинштейна, Н.С.Лейтеса, А.В.Петровского гипотеза о ведущем для каждого возраста типе деятельности подверглась критике. Подчеркивалось, что, хотя деятельность на каждом возрастном этапе опосредствует процессы развития личности и психики ребенка, для каждого возраста не может быть указана фиксированная ведущая деятельность. В зависимости от характера и уровня развития групп, в которые включен ребенок, в качестве ведущих могут складываться различные типы деятельности.

ВИКТИМОЛОГИЯ

На кого чаще бросаются собаки и насильники? Этот вопрос многих, наверное, удивит. Разве можно сравнивать рефлекторное поведение животных, не ведающих добра и зла, и психологию преступника, который намеренно причиняет страдания другим людям? Конечно, различие очень велико. Хотя не следует переоценивать интеллектуальный потенциал преступника. Благородные, тонко чувствующие бандиты нередко встречаются в книгах и кинофильмах, в жизни – почти никогда. Подавляющее большинство насильников и убийц – люди довольно неразвитые, в чем-то обделенные, страдающие множеством комплексов, крайне неуравновешенные, злобные и безнравственные. А потому сравнение их с псами, сорвавшимися с цепи, – не слишком большое преувеличение. Впрочем, речь не о них, а об их жертвах.

Замечено, что часто, даже слишком часто, как от злых собак, так и от недобрых людей страдают дети. Почему? Во многом – потому, что сами неправильно себя ведут. Привыкнув к родительской любви и довольно ровным отношениям со сверстниками (конфликты между малышами протекают «мягко» и в буквальном смысле почти безболезненно), маленький ребенок не способен правильно реагировать на потенциальную опасность. Обращаться с собаками многие дети не умеют: они допускают жесты, которые зверь считает провокационными, сами порой причиняют собаке боль и неудобство, а то и просто дразнят. Когда разозлившаяся собака бросается на ребенка, тот чаще всего пытается убежать, тем самым подстегивая у зверя древний инстинкт преследования. В общении с незнакомым «добрым дядей» ребенок тоже по наивности не усматривает никакой опасности и поэтому рискует попасться на какую-то приманку и стать жертвой извращенца. Воспитание, в частности, и состоит в привитии ребенку разумной осторожности, страхующей от бед. Отчего же эта страховка порой не срабатывает даже у взрослых и опытных людей? Ведь несчастья случаются не только с детьми. Многие из нас знают, что, обобщенно говоря, опасно дразнить собак, но тем не менее невольно продолжают это делать, тем самым обрекая себя на роль жертвы. Поэтому так важно разобраться в особенностях своего поведения и сорвать ярмо обреченности, если оно почему-то омрачает вашу жизнь.

Криминалисты и психологи давно обратили внимание на то, что многих людей, пострадавших от насилия, объединяют некоторые общие особенности характера и поведения. Изучение этих особенностей привело к созданию виктимологии – науки о психологии потенциальной жертвы. Было установлено, что существует категория людей, особенно уязвимых для насильственных посягательств. Вероятность пострадать от рук преступников для таких людей намного выше, чем для всех прочих. Рассуждения про злой рок здесь совершенно неуместны. Как правило, тяжкий приговор человек подписывает себе сам, и только он сам волен этот приговор обжаловать и отменить.

Внутри общей и довольно неоднородной категории потенциальных жертв можно выделить два основных типа. К первому относятся люди душевно слабые, робкие, склонные к преувеличенным опасениям и тревоге. Недаром говорят: когда ждешь беду – она обязательно приходит. Столкнувшись с опасностью, эти люди воспринимают ее как роковую неизбежность. Их охватывает ужас оттого, что сбываются их худшие предчувствия. Это своего рода психологическая готовность к насилию, которая, однако, порождает не отпор или попытки как-то выпутаться из ситуации, а панику или шок, что делает жертву абсолютно беззащитной. Основы такого мироощущения закладываются еще в детские годы, и главную роль тут играет семейная атмосфера. Потенциальные жертвы – это, как правило, дети властных и строгих родителей, исповедующих принципы авторитарного воспитания. С малых лет человек привыкает к тому, что его судьба всецело зависит от кого-то более сильного, кто волен приласкать или, наоборот, причинить страдание. Свыкнувшись с мыслью о том, что от него самого ничего не зависит, человек всю жизнь продолжает ждать, как другие распорядятся его судьбой. С радостным волнением он ждет благодеяний и ласки, с ужасом – унижений и боли.

Поэтому так важно с юных лет воспитывать у человека уверенность в себе, чувство собственного достоинства. Одно из главных педагогических правил: по мере взросления ребенка необходимо доверять ему самостоятельно нести такой груз, какой он способен поднять. Человек должен знать, что решение большинства его жизненных проблем в первую очередь зависит от него самого, а не от чьего-то произвола. Эта способность становится буквально «написана на лице» и почти наверняка отпугнет подонка, выискивающего себе беспомощную жертву.

Тут, однако, следует избегать крайностей, которые порой превращают человека в жертву другого типа. Речь идет о склонности к бездумному, а по сути – провокационному поведению. Как маленький несмышленыш дразнит цепного пса, так порой иная потенциальная жертва, не отдавая себе в том отчета, заставляет насильника именно на себе остановить жестокий выбор.

Причем эта особенность также формируется с детских лет, однако в совершенно противоположных условиях. При недостатке родительского внимания, либерально-попустительском стиле воспитания человек с малолетства живет «без руля и ветрил», подчиняясь своим неразумным и неосознанным прихотям. Без доброго совета и участия старших он привыкает поступать наугад, полагаться на счастливый случай. Вот почему педагогическая мудрость и состоит в избегании крайностей: ребенка погубит как слишком жесткое руководство, так и отсутствие оного. Не имея внешних ограничений, трудно выработать в себе внутренние тормоза, препятствующие необдуманным поступкам.

Представьте: собираясь на дружескую вечеринку, девушка выбирает такой наряд, который соблазнительно подчеркивает ее формы. Она, вероятно, согласится, что тем самым преследует неявную цель – произвести яркое впечатление на кавалеров. Но при этом забывает, что возвращаться придется по вечерней улице, где этот наряд не всеми может быть воспринят адекватно. У потенциального насильника он вызовет приступ извращенного возбуждения и к тому же просигнализирует о том, что жертва весьма доступна.

Разумеется, не надо идти в гости в телогрейке. Но нелишне позаботиться и о последствиях своего поведения. Например, попросить, чтобы друзья проводили до дому. Впрочем, и в друзьях надо быть уверенной. Ведь легенды о маньяке в кустах сильно преувеличены. По статистике, до 75 % изнасилований совершается людьми, которые ранее были знакомы с жертвой. Так что, планируя сыграть роль обольстительницы, необходимо быть уверенной, что она будет правильно воспринята теми, на кого рассчитана, и не привлечет нездорового интереса со стороны других «зрителей».

Провокационное поведение жертвы чаще всего является следствием незнания элементарных психологических закономерностей. Человек наивно полагает, что в его действия другие вкладывают тот же смысл, что и он сам. Например, известно, что женщины более, чем мужчины, склонны к контакту глаз. При этом их взгляд означает, как правило, лишь весьма умеренный интерес, однако извращенный ум насильника может оценить такой взгляд как сексуальный призыв.

Вообще, очень важно – не встречаться взглядом с подозрительным, выказывающим агрессивные намерения субъектом. Эту нехитрую рекомендацию дал большой знаток психологии животных Конрад Лоренц. В своей книге он писал, что при встрече с незнакомой собакой ни в коем случае нельзя пристально смотреть ей в глаза. Животное воспринимает такой взгляд как вызов и часто спешит отреагировать агрессивно. Преступник, обуреваемый примитивными инстинктами, в чем-то подобен животному. Так что ни четвероногого, ни двуногого зверя лучше таким способом не дразнить.

Наконец, самым провоцирующим шагом выступает появление жертвы в месте, подходящем для совершения преступления. Всякий преступник – по натуре трус и не станет творить насилие прилюдно. Он выбирает возможность напасть на свою жертву там и тогда, где никто не сможет ее защитить или даже засвидетельствовать преступление. Еще Зигмунд Фрейд обратил внимание на странную привычку одной своей пациентки гулять по пустырям. Путем сложного психологического анализа ему удалось докопаться до истоков этой причуды. Выяснилось, что дама одновременно страшилась интимной близости и стремилась к ней. Поэтому ее бессознательно влекло туда, где эта близость могла принять форму совершенно не зависящего от нее события – изнасилования. Остается только пожелать всем милым дамам не уподобляться вздорной пациентке доктора Фрейда.

ВИНА человека перед другими людьми, перед всем обществом или перед самим собой может рассматриваться объективно – как реальный факт нарушения человеком некоторых норм общежития, правил поведения, нравственных заповедей, писаных и неписаных законов, а также как болезненное, угнетающее переживание человеком этого факта. Понятно, что эти два аспекта вины необязательно взаимосвязаны. Человек может объективно поступать дурно, но совершенно не терзаться по этому поводу. И напротив, он может чувствовать себя виноватым, хотя реальных оснований для этого вовсе нет, они им просто придуманы.

Переживание вины отравляет все мироощущение человека, мешает ему жить. Поэтому многие философы и психологи призывают всеми возможными средствами избавляться от этого чувства. Некоторые психотерапевтические направления специально ставят своей целью избавление человека от бремени вины. Такой подход вряд ли можно признать безусловно правильным. По большому счету, чувство вины даже полезно – оно помогает человеку осознать, что в его поведении неправильно, и заставляет стремиться к исправлению этих ошибок. Если человек посредством самоубеждения или стараниями ретивых психотерапевтов оказывается вовсе избавлен от переживания вины, он фактически превращается в чудовище – что бы он ни сделал, это не вызывает у него раскаяния. Способность переживать свою вину – важный внутренний тормоз, регулирующий наше поведение и не позволяющий поступать дурно.

Иное дело – когда тягостное ощущение оказывается надуманным, не соответствует реальности. Чтобы оно не омрачало нашу жизнь, необходимо понимать, как это ощущение возникает и к чему приводит.

Представление о виновности может пронизывать все сознание человека, становиться одним из компонентов личности. Это представление затрагивает и сферу интимных отношений, и общественные связи человека.

Не раз описан в художественной литературе комплекс виновности интеллигента в России конца XIX века. Люди умственного труда жили несравненно лучше, чем «простой народ», не выполняли тяжелой физической работы, и многих угнетала мысль о том, что они живут за счет народа, питаются плодами его трудов.

Комплекс вины детей перед родителями возникает нередко после смерти родителей в состоянии реактивной депрессии. Память воспроизводит сцены размолвок, столкновений и ссор. Начинаются мучительные сожаления: «Зачем я тогда не уступил? Зачем был груб и раздражителен?» Человек укоряет себя за то, что не все якобы сделал для матери или отца, не обратился к специалистам, не повез в столицу, где могли бы спасти, не достал новое лекарство, которое помогло бы, и т. п. Еще острее в таких случаях комплекс вины родителей перед детьми: недоглядели, слишком были строги, зря наказывали. Если бы только знать, что суждена ему такая короткая жизнь!

Растревоженная совесть заставляет стремиться к искуплению мнимой вины – с помощью расходов на сооружение памятника, хлопот по украшению могилы. Чем обременительнее хлопоты, тем больше внутреннее удовлетворение. Человеку кажется, что он отдает дань уважения родителям или выражает беспредельную любовь к ребенку. Но забота о памятниках в большей мере есть преодоление комплекса виновности.

Ощущение виновности может испытывать здоровый и цветущий человек при встрече с больными, калеками, инвалидами. На этом умело спекулируют профессиональные нищие, симулируя всевозможные болезни и увечья.

Комплекс виновности не следует путать с бредом самообвинения при некоторых душевных заболеваниях. Хотя комплекс виновности может быть устойчивым, но люди, отягощенные им, могут «компенсироваться», то есть надолго избавляться от своих терзаний. А бред самообвинения – стойкое патологическое заблуждение и никакой коррекции не поддается. Но противопоставление комплекса виновности и бреда самообвинения не абсолютно. Существуют промежуточные, переходные состояния. При эндогенных депрессиях идеи самообвинения, которые вначале критически оцениваются, могут со временем выкристаллизоваться в бред.

Комплекс виновности отличается также от раскаяния и угрызения совести человека, в самом деле совершившего дурной поступок. При комплексе вины человек не совершал ничего предосудительного; объективных оснований для самообвинения у него нет, эти основания он придумывает.

Существует еще один вариант комплекса виновности, связанный с сознанием неполноценности. Это комплекс виновности матери, не испытывающей материнских чувств к своему ребенку. Общество ожидает и требует от матери любви к своим детям. В подавляющем большинстве случаев так оно и есть, нет необходимости приводить примеры самопожертвования матерей во имя детей. Однако есть женщины, которые в силу особенностей индивидуальной психофизиологической организации не испытывают нежных чувств к потомству. У некоторых из них любовь к детям вспыхивает лишь периодически, а иногда не ко всем их детям. Эти женщины ведут себя по-разному. Одни полностью пренебрегают материнским долгом. Другие беспощадно терзаются отсутствием материнской привязанности, в глубине души считая себя морально ущербными. Они компенсируют свой комплекс, проявляя повышенную, временами болезненную заботливость, которая ребенку тягостна и вредна.

Разница между ситуациями, когда человек в самом деле виновен и когда он не виновен, но испытывает чувство вины, – весьма существенная. В первом случае он может сознаться, раскаяться, искупить свою вину, и это приносит облегчение в душевный мир. Во втором случае раскаяние и искупление дают лишь кратковременную передышку, а затем начинается новое самобичевание.

Комплекс виновности, с точки зрения психопатолога, – явление нежелательное, одно из проявлений неустойчивой психики. Но сама возможность появления такого комплекса обусловлена формированием у человека этических принципов, без которых понятия вины вообще не существовало бы.

ВНИМАНИЕ – направленность и сосредоточенность сознания на определенных объектах или определенной деятельности. Внимание является не самостоятельным психическим процессом, а качественной характеристикой восприятия, памяти, мышления, обеспечивающей избирательный характер психической деятельности, осуществление в ней выбора данного объекта из некоторого поля возможных объектов. Внимание – обязательное условие продуктивности всякой сознательной деятельности. В свою очередь, внимание в большой мере зависит от характера деятельности, в которую вовлечен человек, от ее значения для данного человека, от особенностей личности: потребностей, интересов, волевых качеств, темперамента, характера. Значительную роль играет настроение, а также физическое состояние человека.

Физиологической основой внимания является наличие доминирующих очагов возбуждения в определенных участках коры головного мозга при одновременном более или менее значительном торможении остальных участков. Это доминирование одних участков по сравнению с другими носит динамический характер: при деятельном состоянии коры мозга очаг оптимальной возбудимости все время перемещается из одних участков коры в другие. Поэтому об отсутствии внимания можно говорить только условно.

Если направленность психической деятельности на определенные объекты не вызывается постановкой сознательной цели и не связана с волевыми усилиями, то такое внимание называют непроизвольным или непреднамеренным. Для его привлечения большое значение имеет сила раздражителя (сильный запах, яркий свет или окраска, громкий звук и т. п.). При этом имеет значение не только абсолютная, но и относительная сила раздражителя, его соотношение с другими раздражителями. Важную роль в возникновении непроизвольного внимания играет контраст между раздражителями (по форме, величине, цвету и т. п.); маленький предмет легче замечается среди больших, цифра – среди букв и т. д. Непроизвольное внимание привлекается также изменением в раздражителях (например, резким изменением во внешности знакомого человека) и движением предметов. Объектом непроизвольного внимания легко становится все новое (ориентировочный рефлекс), и наоборот, все шаблонное, стереотипное не вызывает внимания.

Если направленность внимания определяется сознательной задачей, то такое внимание называют произвольным или преднамеренным, волевым; оно формируется в результате воспитания и самовоспитания. Важнейшим условием поддержания произвольного внимания является правильная организация деятельности. В большой мере произвольному вниманию способствуют сознание необходимости выполнить данную деятельность, понимание ее значения, желание добиться наилучших результатов, связь того, что делается, с интересами человека. Иногда интерес к отдаленному результату деятельности может переходить в интерес к ней самой. В этом случае внимание, являясь по своему происхождению произвольным, становится непроизвольным (в силу чего некоторые психологи выделяют это внимание в особый вид, называя его послепроизвольным). Во всякой деятельности обычно имеет место как произвольное, так и непроизвольное внимание.

Внимание характеризуется рядом особенностей. Объем внимания – количество объектов, которые могут быть одновременно восприняты с достаточной для их различения степенью ясности. Он также зависит от свойств самих воспринимаемых предметов, а также от задачи и характера деятельности воспринимающего их человека. Если объекты восприятия не связаны друг с другом, то количество воспринятых элементов обычно невелико: от 3 до 5, редко до 6. Если же отдельные элементы можно связать друг с другом, то количество различаемых элементов значительно возрастает. Слово может быть воспринято (в десятую долю секунды) даже в том случае, если в нем 12–14 букв.

Важную особенность внимания составляет возможность его распределения между двумя или несколькими одновременно выполняемыми действиями. Распределение внимания возможно при некоторой автоматизации выполнения одной деятельности и известном знакомстве со второй.

Существенным качеством внимания является его устойчивость – длительное удерживание его на чем-либо подчиненном одной общей задаче. Объекты действия и сами действия могут при этом меняться, но общее направление деятельности должно оставаться постоянным. Условие устойчивости внимания – разнообразие получаемых впечатлений или выполняемых действий. Для того чтобы длительно удерживать внимание на чем-то одном, надо стремиться вскрывать в нем все новые и новые стороны, ставить по отношению к нему разные, хотя и подчиненные общей цели, действия.

Состояние, противоположное устойчивости внимания, – отвлекаемость. Легко отвлекающими внимание являются посторонние эмоциональные, а также неожиданные раздражители. Когда мы стремимся на чем-то сосредоточиться, желательно, чтобы отвлекающих раздражителей не было. Такое, однако, далеко не всегда возможно, поэтому следует культивировать в себе способность работать и в трудных условиях, преодолевая отвлечение.

От отвлекаемости внимания надо отличать переключение внимания как намеренный переход от одной деятельности к другой, подчиненной новой задаче. Быстрота и успешность переключения зависят от интенсивности внимания по отношению к предыдущей деятельности и от характера новой деятельности (от того, насколько она может привлечь внимание). Частое переключение внимания нежелательно, так как требует затраты усилий, а постоянный переход от одной деятельности к другой может сильно затруднить ее исполнение. Но при наступлении утомления от выполняемой работы (особенно однообразной) переключение внимания является полезным, а во многих случаях и необходимым; оно иногда может заменить собой отдых.

Противоположностью внимания является рассеянность, то есть состояние, когда человек ни на чем не может сосредоточиться. Такое состояние возникает при сильном утомлении, при наличии слишком многих значимых раздражителей или, наоборот, тогда, когда ни один из раздражителей не является для человека значимым. Включение (иногда с помощью волевых усилий) в определенную деятельность, как правило, вызывает все больший интерес к ней и устраняет рассеянность. Часто рассеянностью называют такое углубление в работу, при котором внимание концентрируется на чем-то одном. Иногда подобная концентрация внимания необходима для наиболее успешного выполнения работы. Однако это может препятствовать коллективной деятельности, когда выполнение собственной работы связано с работой других.

«Народ, у которого общественное воспитание давало бы дарование определенному числу граждан, а здравый смысл почти всем, был бы, бесспорно, первым народом в мире. Единственное надежное средство добиться такого результата – это с ранних лет приучать детей к работе внимания», – писал много лет назад французский просветитель Клод Адриан Гельвеций. Способность к концентрации внимания может быть воспитана и даже стать свойством национального характера. Например, по наблюдениям Сергея Юрского, работавшего в Японии в качестве режиссера-постановщика, отсутствие рассеянности – главная, бросающаяся в глаза особенность поведения японцев; она проявляется в том, как японцы слушают собеседника, в слаженном несуетливом труде строителей, в нечувствительности актеров к отвлечениям. Увы, зачастую негативно выглядит картина внимания в описаниях русского характера. Возможно, поэтому русская и затем советская педагогика, следуя заветам К.Д.Ушинского (в его сочинениях одна из обширных работ посвящена вниманию), ставила задачу воспитания внимания на одно из первых мест и лелеяла надежду «на предохранение нашей молодежи от таких специфических зол в душевной организации русского человека, как рассеянность, неравномерность внимания, бедность произвольного внимания». Последние строки взяты из публикации в журнале «Столица» за 1915 год (!). В ту пору, кстати, в табелях гимназистов за внимание выставлялась специальная оценка. С того времени многое изменилось, но данная проблема удивительным образом не утратила актуальности.

Сегодня с проблемой внимания в ее практическом плане приходится постоянно сталкиваться любому школьному психологу. Многие трудности в обучении связаны с неумением (или неспособностью?) того или иного ребенка сосредоточиться на воспринимаемой информации или выполняемом задании. Смещение внимания (!..) психологов на мотивационный, личностный аспекты образовательного процесса привели к невольной недооценке роли когнитивной сферы. А ведь проблемы в познавательной сфере нередко и выступают источником проблем эмоциональных, личностных. Поэтому так важно лишний раз вернуться к не очень популярной ныне проблеме внимания, ибо ориентировка в способах ее решения способствует лучшему пониманию широчайшего спектра психологических проблем – как теоретических, так и прикладных.

Трудно, по-видимому, найти другое понятие, столь же привычное для обыденного сознания и вместе с тем имеющее столь же сложную и драматическую судьбу в психологии, как понятие внимания. Трудно найти другое понятие, история которого изобиловала бы столь резкими «взлетами» и «падениями», столь крутыми поворотами в трактовке его содержания, а также его места и значения в ряду других психологических понятий, когда оно то на время ставилось в самый центр системы психологии, то вдруг, напротив, объявлялось фикцией и источником псевдопроблем и полностью устранялось из психологии.

Пожалуй, только еще одна проблема имела такую же исключительную судьбу в психологии – проблема сознания. И это не случайно. Именно тесная связь с проблемой сознания делала проблему внимания камнем преткновения (но также и «пробным камнем») почти для каждой новой психологической концепции, и именно она придает истории психологии внимания особый интерес и поучительность. Пожалуй, ни в одной другой области психологических исследований значение истории проблемы не оказывается настолько важным для понимания современного ее состояния и перспектив развития. Ни одна другая область современной психологии не обнаруживает с такой беспощадностью всей справедливости мысли о том, что незнание истории вынуждает ее бесконечно повторять – причем также и в части однажды уже осознанных и даже преодоленных тупиков и ошибок.

Характеризуя сложность данной проблемы, А.Ф.Лазурский еще в 1917 г. указывал: «Едва ли мы ошибемся, если скажем, что все эти разногласия относятся исключительно к объяснению [курсив автора] того сложного явления, которое мы называем процессом внимания, а никак не к его описанию. Что же касается собственно описательной стороны, то здесь мы почти не встречаем противоречий. Во всяком, более или менее полном описании мы находим всякий раз одни и те же элементы. Разногласие появляется лишь тогда, когда возникает вопрос, какие из этих элементов надо считать главными и какие побочными».

Э. Титченер

Историки психологии считают, что задача описания явлений внимания к концу XVII века была решена в основном, а в XVIII столетии – детально и полностью. При этом они ссылаются на философские труды Блаженного Августина, Фомы Аквинского, Ш.Бонне, Х.Вольфа, Р.Декарта, И.Канта, Г.Лейбница, Н.Мальбранша, Э.Платнера и других философов, врачей и натуралистов. Важные наблюдения, практические наставления и любопытные описания явлений внимания и рассеянности можно также найти в художественной и, особенно часто и в большом объеме, религиозной литературе. В области экспериментальной психологии проблема внимания первоначально решалась в работах классиков психологии сознания – В.Вундта, Т.Рибо, Э.Титченера, Г.Фехнера и др. До сих пор непревзойденным мастером изображения душевного мира и поведения человека считают У.Джемса. Многие современные психологи признают его описания внимания стилистически превосходными, точными и вполне достаточными. Попробуем вкратце рассмотреть основные представления о внимании, прошлый и настоящий научный контекст постановки и решения этой проблемы.

Сравнительно с другими психическими явлениями и процессами феноменологию внимания отличает ряд специфических черт. Главная – отсутствие четких границ области явлений внимания. На первый взгляд, внимание никогда не выступает изолированно от других феноменов, но переплетается и сливается с ними. Еще одна особенность – смутность, нечеткость. Субъективные явления внимания как бы уходят на периферию сознания, проявления объективные нередко замаскированы элементами целенаправленного поведения, которому оно служит. «Внимание, подобно пищеварению, обычно находится за пределами нашей сознательной осведомленности», – пишет Р.Дженнингс (1986). О том же, но более развернуто говорит Дж. Зубин (1975): «У здорового бодрствующего индивида внимание не осознается. И только тогда, когда задача предъявляет субъекту особые требования, например при обнаружении самолетов во время войны; когда ему не удается уделить внимание чему-то важному из окружения или когда он что-нибудь забыл, чем-то занят или психически заболел, – тогда внимание становится проблемой. Оно подобно окружающему нас воздуху, мы осознаем его присутствие только в тех случаях, когда подует ветер или возникнет вакуум. Именно поэтому научное исследование внимания столь долго откладывалось».

Еще одна особенность феноменологии внимания заключается в пестроте и разнородности входящих в нее явлений, о чем в свое время писал еще У.Джемс. Смешение разнородных явлений под общим определением «внимание» Д.Берлайн (1970) назвал наиболее серьезным препятствием на пути его изучения. Он утверждает, что эти феномены совершенно различны, возникают независимо друг от друга и подчиняются разным закономерностям.

В связи с разнообразием явлений и множеством свойств внимания возникает особая проблема их систематики. Задачи описания свойств и классификации видов внимания решались различными исследователями по-разному. Так, У.Джемс, классифицируя виды внимания, опирался на данные житейского опыта и самонаблюдения и наиболее существенной считал функцию отбора: «Это когда разум охватывает в ясной и отчетливой форме нечто, в чем видится одновременно несколько возможных объектов или ходов мысли. Сосредоточение, концентрация сознания – вот его суть. Оно означает отвлечение от одних вещей ради того, чтобы эффективно работать с другими».

Другие авторы закладывали в свои классификации оригинальные концепции внимания. Центральным моментом систематики в этих случаях становится различение процессов и результатов внимания. Результат определял внимание как таковое, а особенности процесса наводили на видовую классификацию (Т.Рибо, 1890; Н.Н.Ланге, 1893; В.Вундт, 1912; Э.Титченер, 1914).

Исследования внимания начались уже на этапе становления научной психологии, а в определенном смысле даже предшествовали ему и составляли его главное содержание. Фактор внимания существенно влиял на результаты физиологических экспериментов. Опыты и наблюдения Г.Гельмгольца, У.Карпентера, И.Мюллера и Г.Фехнера пробудили широкий интерес к исследованиям феноменов внимания – в частности у ассистента Гельмгольца, молодого физиолога В.Вундта, которому только предстояло стать основоположником экспериментальной психологии.

Вундту, безусловно, принадлежит приоритет в создании научной системы психологии и, одновременно, роль основателя психологии внимания. Примечательно, что одно из самых ранних исследований Вундта было посвящено изучению эффектов внимания в опытах с регистрацией времени реакции на зрительный и слуховой стимулы при условии их совпадения. Учение о внимании как процессе апперцепции составило ядро вундтовской концепции сознания. Благодаря работам Вундта и его учеников исследование внимания длительное время, вплоть до 20-х гг. ХХ в. занимало центральное место в экспериментальной и теоретической психологии.

Титченер считал открытие внимания одним из главных достижений научной психологии. Под открытием он подразумевал четкую формулировку проблемы внимания, признание ее особого статуса и фундаментальной важности. В частности, Титченер утверждал, что «доктрина внимания является нервом любой целостной психологической системы, и перед общим судом психологии эта система будет оцениваться по тому, как решается данная проблема». Но тут же он признавал, что «открытие внимания не привело к какому-то немедленному триумфу экспериментального метода: как будто нашли осиное гнездо, и первое же прикосновение к нему вызвало целый рой настоятельных проблем».

Трудности, с которыми сталкивалась психология внимания на данном этапе, объясняли отсутствием адекватных методов его исследования. Способность внимания лежит в основе научного наблюдения вообще и метода самонаблюдения в частности. Возможно, поэтому исследование внимания в психологии сознания оказалось в целом безуспешным. «Интроспекция не обнаружила во внимании ничего действительно нового; ничего, что охарактеризовало бы этот процесс как таковой», – считал О.Кюльпе и отмечал, что «выявление надежного показателя внимания – одна из важнейших проблем, ждущих своего решения в экспериментальной психологии будущего».

Таким образом, психология сознания поставила проблему внимания, но к окончательному и общепризнанному ее решению не пришла. В работах Вундта, Джемса, Титченера и Рибо были сформулированы фундаментальные понятия психологии внимания и предложены основные парадигмы его экспериментального исследования. Каждая из множества теорий внимания обладала своеобразием и выглядела достаточно убедительно. У.Пилсбери писал: «Проявления внимания многочисленны и разнообразны, и поэтому у компетентных крупных специалистов мы находим его определения как состояния мускульного сокращения и приспособления, как чистой умственной деятельности, как некой эмоции или переживания и как изменения ясности идеи. Любое из этих определений подтверждается фактами, если мы поставим ударение на соответствующем аспекте различных выражений внимания». «Сейчас каждый мало-мальски самостоятельный психолог имеет обыкновение по-своему определять происхождение и суть внимания», – жаловался Кюльпе. Приходится признать, что такого рода сетования сохраняют свою актуальность и поныне – просто на каждом этапе развития нашей науки они относятся к самому «модному» понятию (сегодня, например, – к личности).

В дальнейшем экспериментальная психология не сокращала, а скорее приумножала число возможных трактовок внимания. По выражению Ч.Спирмена (1937), это стало напоминать вавилонское столпотворение, когда строители заговорили на разных языках; значения термина внимание расплодились настолько, что исследователи перестали понимать друг друга. В связи с этим Спирмен сочувственно цитирует заявление М.Фуко: «Нам следует намеренно отказаться от любого использования понятия внимания и даже от произнесения этого слова» (так, кстати, скоро и произошло, и такое положение сохранялось почти четверть века). В то же время в теориях восприятия и в работах прикладного характера понятие внимания нередко выполняло объяснительную функцию на все случаи жизни, превратившись, по ироничному определению В.Метцгера, «в магический принцип, который все может и не объясняет ничего». Эта тенденция вызвала резкую критику со стороны гештальтпсихологов и других, близких к ним по позиции, исследователей сознания. Гештальтпсихологи подчеркивали активный характер внимания, называя его эго-объектной силой, призывали к специальным исследованиям эффектов внимания и проводили их на материале решения перцептивных задач. Проблему внимания не могли обойти и другие, более радикально настроенные, направления психологической мысли. Однако в рамках бихевиоризма и психоанализа эта проблема ставилась и разрабатывалась в иных терминах. Сам термин внимание вышел из моды (наряду с такими, как сознание, воля, намерение и др.) и практически исчез со страниц серьезных научных журналов.

Длительное время психология внимания развивалась в области чисто эмпирических исследований с ярко выраженной прикладной направленностью. Именно здесь, в связи с решением вопросов эксплуатации сложной военной техники, в середине 50-х гг. произошел новый взлет теоретической мысли и поворот к фундаментальному изучению природы внимания. Примечательно, что эта, вторая волна исследований внимания поднялась не в связи с противоречиями внутри научной ситуации, а благодаря прямому запросу со стороны практики. Экспериментальные исследования К.Черри и Д.Бродбента вернули внимание в фокус психологической науки. С работ этих авторов начинается современный этап развития психологии внимания. Надо, однако, отметить, что единой и общепринятой теории внимания до сих пор не создано. По мнению Д.Берлайна, ситуация вавилонского столпотворения, о которой говорил Спирмен, ухудшилась, так как исследователи уже даже не отдают себе отчета, что говорят на разных языках.

В нашей стране исследования внимания проводились в основном с целью тестирования его свойств у лиц различных категорий. В особую группу можно выделить исследования психофизиологических показателей внимания Е.Н.Соклова, а также нейропсихологические работы А.Р.Лурии и Е.Д.Хомской. Фундаментальное значение имеют работы Д.Н.Узнадзе (которого при его жизни относили, естественно, к отечественным психологам, да и сегодня трудно привыкнуть называть его школу зарубежной), а также Н.Ф.Добрынина и П.Я.Гальперина.

Грузинская школа психологии установки отводит вниманию чрезвычайно важную роль. Внимание – необходимая предпосылка возникновения и развития мышления и воли человека, фактор активизации процессов восприятия и памяти. Деятельность субъекта всегда опосредована установкой – целостным неосознаваемым отражением действительности как ситуации удовлетворения актуальной потребности. Отбор впечатлений, концентрация психической энергии на них и, как следствие, ясность и отчетливость соответствующих содержаний психики обусловлены установкой, а не процессом внимания. Согласно Узнадзе, «деятельность внимания характеризуется всюду одним и тем же, а именно более или менее продолжительной задержкой нашей активности на предмете, большей или меньшей продолжительностью фиксирования наших познавательных сил на нем». Поведение человека может проходить в двух принципиально различных планах. В импульсивном плане, например, в случаях привычной деятельности, внимание не требуется. Процесс импульсивного поведения происходит безостановочно и всецело определяется стимулами внешней и внутренней среды организма. Второй, специфически человеческий план возникает и разворачивается при усложнении ситуации. Переход в него происходит благодаря особому акту, объектом которого является звено импульсивного поведения при затруднении или сбое деятельности. Он объективирует слабое звено импульсивного поведения, переводя его в сознание в качестве предмета познавательной активности человека. Этот процесс, названный актом объективации, Узнадзе отождествлял с вниманием, подчеркивая, что только таким образом внимание впервые получает не формальную, а содержательную характеристику. В процессе интенсивной познавательной деятельности путем волевых актов изменяется старая установка или вырабатывается новая. Итак, психология установки определяет внимание как специфически человеческий, особый и содержательный процесс, служащий необходимой предпосылкой трансформации установок импульсивного поведения.

Проблема внимания находилась в центре научных интересов Н.Ф.Добрынина на протяжении десятилетий. Главные положения подхода к ее решению были сформулированы в конце 20-х – начале 30-х гг. Уже тогда при объяснении феноменов внимания Добрынин использует категории личности и деятельности. «Необходимо на основе марксистского понимания личности и ее активности подчеркнуть основные ведущие черты в определении внимания, дать точное и исчерпывающее описание его проявлений, выяснить причины его возникновения и протекания». Тогда же им дается определение внимания как направленности и сосредоточенности психической деятельности и поясняется: «Под направленностью мы понимаем выбор деятельности и поддержание этого выбора. Под сосредоточенностью мы понимаем углубление в данную деятельность и отстранение, отвлечение от всякой другой деятельности». Первая часть определения характеризует внимание как явление, выступающее в виде двух характеристик психической деятельности – направленности и сосредоточенности. Эта часть носит описательный характер, хорошо согласуется со здравым смыслом, но не раскрывает содержание внимания как процесса, представляющего собой, по Добрынину, одну из форм активности личности. Основная смысловая нагрузка падает поэтому на вторую часть определения, где говорится о выборе деятельности, его поддержании, углублении в данную деятельность и отстранении от других. Здесь, по сути, речь идет о целой группе процессов, объектом которых является сама деятельность, а функцией – направление и удержание ее в определенном русле. Добрынин в дальнейшем неоднократно пояснял свое определение, предостерегая от неправильных толкований, либо устраняющих специфику внимания, либо отделяющих внимание от деятельности. Он подчеркивал, что «внимание есть особый вид психической деятельности, выражающийся в выборе и поддержании тех или иных процессов этой деятельности. Этот выбор сопровождается сосредоточением внимания, делающим ясной и отчетливой избранную деятельность». В одной из своих последних работ Добрынин писал: «Сплошь и рядом внимание определяют как направленность и сосредоточенность сознания на каком-нибудь объекте. Мы считаем более правильным определять внимание как направленность и сосредоточенность сознания на деятельности с объектами».

П.Я.Гальперин определяет внимание как идеальное, свернутое и автоматизированное действие контроля. Учение о внимании как функции контроля – составная часть теории поэтапного формирования умственных действий. Последняя представляет собой общепсихологическую концепцию, основанную на своеобразном понимании предмета психологии, роли психики в поведении и особом методе исследования психических процессов (формирующем эксперименте). Внимание – продукт развития внешней, предметной и развернутой деятельности контроля в форму внутреннюю. Средства и способы контроля человек находит в окружающей действительности. В зависимости от специфики этого развития получаются различные виды внимания. Непроизвольное внимание складывается стихийно, здесь маршрут и средства контроля диктуются объектом и текущими состояниями субъекта. Внимание произвольное формируется тогда и в той мере, в какой процесс его развития становится планомерным. Произвольное внимание – результат обучения, в котором поставлена специальная задача и даны общественно выработанные образцы, средства и способы контроля данного вида деятельности. Общие умения и навыки внимания в каждом отдельном случае должны быть конкретизированы, детализированы и отработаны применительно к определенному виду деятельности. Обучение вниманию в разных видах деятельности открывает возможность формирования обобщенного контроля или внимательности вообще. Решающим доказательством своей теории внимания Гальперин считал итоги экспериментального исследования С.Л.Кабыльницкой. В этой работе проводилось поэтапное формирование контроля за поиском и исправлением ошибок невнимания (пропусков и замен букв, слогов и слов письменного текста) у школьников. Результаты обобщения сформированного контроля в различных ситуациях и на материале разных задач свидетельствуют, по мнению авторов, о том, что «в своей заключительной идеальной и сокращенной форме контроль за любым производительным действием ни по виду, ни по результату не отличается от того, что называется вниманием (при выполнении этого действия), – от его внимательного выполнения. Почему же не считать его вниманием? На тех, кто станет утверждать, что внимание есть что-либо иное, ложится обязанность это доказать».

П. Я. Гальперин

Большинство современных исследований внимания проводится в рамках зарубежной когнитивной психологии, которая и начиналась с анализа внимания и памяти. На первом этапе своего развития она находилась под мощным влиянием гештальтпсихологии, кибернетики и методологических установок необихевиоризма. Область когнитивной психологии определяют как исследования процессов приема, хранения, воспроизведения и использования информации. В отличие от различных вариантов бихевиоризма здесь утверждается и подчеркивается внутренняя активность субъекта. В то же время когнитивная психология старается придерживаться строго научного подхода к изучению познавательной деятельности человека. Это выражается в высоком статусе и тщательном планировании лабораторных экспериментов, обязательном применении процедур статистической обработки результатов, в недоверии к метафорическому языку описания психологических механизмов и явлений, в стремлении к ясным дефинициям и устранению любого рода двусмысленностей на всех этапах научной работы. Многие когнитивные психологи считают, что при определении каких-либо понятий для пользы дела лучше быть ошибочно точными, чем смутно правыми.

Однако все большее число психологов приходит к выводу, что найти ответ на вопрос о сущности внимания путем проведения исключительно экспериментальных исследований в настоящее время невозможно. Необходимы постановка и серьезное обсуждение этой проблемы на более широкой базе данных и твердом методологическом основании, решение комплекса теоретических вопросов, недоступных прямой экспериментальной разработке. Понятие внимания, как и прежде, привлекает тех психологов, которые непосредственно проблемой внимания не занимаются, поскольку оно обеспечивает простое и согласованное объяснение широкого круга разнообразных психологических феноменов.

ВОЗРАСТ – период развития человека, характеризуемый совокупностью специфических закономерностей формирования организма и личности. Возраст представляет собой качественно особый этап, которому свойствен ряд изменений, определяющих своеобразие структуры личности на данной ступени развития. Педагогический опыт, психологические наблюдения, медицинская практика на эмпирических основаниях выделяют различные возрастные периоды. Существующие варианты периодизации возрастного развития условны, т. к. основываются на специфических для каждого подхода критериях. Психологические характеристики возраста определяются конкретно-историческими условиями воспитания и развития, особенностями деятельности и общения. Границы возраста изменчивы и не совпадают в различных социально-экономических условиях. Характер влияния на ребенка элементов социальной среды зависит от того, через какие ранее развившиеся психологические свойства они преломляются. Совокупность этих внешних и внутренних условий и определяет специфику возраста, а изменение отношения между ними обусловливает необходимость и особенности перехода к следующим возрастным этапам.

Концепция возраста претерпевала существенные изменения в ходе развития науки. Ассоцианисты сводили это развитие к чисто количественным изменениям, к последовательному образованию у индивида различного рода ассоциаций между получаемыми им впечатлениями и представлениями. Еще более механистический характер отрицание качественных изменений в ходе психического развития приобрело в рамках бихевиоризма, сводившего развитие к образованию навыков и привычек. Представители фрейдизма и неофрейдизма пытались построить возрастную периодизацию, имея в виду только эволюцию мотивационно-эмоциональной сферы личности.

Важным шагом на пути преодоления механистических представлений стала концепция Ж.Пиаже, согласно которой психика ребенка качественно своеобразна, его логика существенно отличается от логики взрослого, в связи с чем в детском мышлении обнаруживается ряд специфических особенностей. Эта концепция носит интеллектуалистический характер и строится лишь на учете возрастных изменений в мышлении. При разработке проблем возрастной периодизации обнаружился своеобразный диализм, выразившийся в том, что две неразрывно связанные стороны развития ребенка (развитие интеллектуальной и мотивационно-эмоциональной сфер) рассматривались независимо друг от друга. Однако при всем различии подобных подходов их сближает натуралистическое понимание ребенка как индивида, для которого общество представляет лишь особую среду обитания.

Существенную роль в преодолении натуралистических и дуалистических взглядов сыграли исследования отечественных психологов (Л.С.Выготский, А.Н.Леонтьев, С.Л.Рубинштейн, Д.Б.Эльконин), показавших, что ребенок развивается как член общества и что его мышление и мотивы поведения формируются под влиянием социальных условий жизни и воспитания. Усвоение способов действия и нравственных норм происходит в активной форме, в процессе деятельности ребенка, содержание и структура которой изменяются на протяжении детства. Для каждого возраста существует своя специфическая «социальная ситуация развития» (Выготский), определенное соотношение условий социальной среды и внутренних условий формирования индивида как личности. Объективно одни и те же элементы социальной среды влияют на людей разного возраста по-разному в зависимости от того, через какие ранее развившиеся психологические свойства они преломляются.

В отечественной психологии складываются различные трактовки возрастного развития ребенка, психологических детерминант и особенностей возраста.

Выготский в качестве критерия возрастной периодизации рассматривал психические новообразования, характерные для каждого этапа развития (овладение предметно-практической деятельностью, формирование речи, усвоение научных понятий и др.). Соответственно им выделены так называемые стабильные и критические возрасты (или возрастные кризисы). В понятие «кризис» Выготский не вкладывал негативного смысла: хотя на этом этапе и возможны педагогические затруднения в общении с ребенком, не они составляют суть критического возраста. В стабильном возрасте развитие совершается главным образом за счет малозаметных изменений личности ребенка, которые, накапливаясь, скачкообразно обнаруживаются в виде каких-либо психических новообразований. В относительно короткий отрезок времени происходят значительные сдвиги в развитии личности ребенка. Это – поворотные пункты в детском развитии. Таким образом, по Выготскому, возрастное развитие ребенка – диалектический процесс, в котором переход от одного возраста к другому совершается не эволюционным, а революционным путем. Согласно концепции Эльконина, каждая стадия психического развития ребенка характеризуется определенным типом ведущей деятельности и переход к новому этапу возрастного развития связан со сменой одного вида ведущей деятельности другим. Выполнение ведущей деятельности определяет возникновение и формирование основных психологических новообразований на данной ступени развития личности. Согласно концепции А.В.Петровского, ведущими для развития личности ребенка и тем самым для его психики являются его взаимоотношения с референтными лицами и группами, опосредованные многоплановой деятельностью и общением. При благоприятном течении для каждого возрастного периода характерны 3 фазы (микрофазы) вхождения ребенка в референтную для него общность – адаптация, индивидуализация и интеграция, в которых происходит перестройка структуры личности.

Паспортный (хронологический) возраст ребенка не может служить надежным критерием реального уровня его развития, определение которого требует анализа психического состояния ребенка, характеристик его личности, причем не только наличных, но и находящихся в стадии созревания, в зоне ближайшего развития.

Созревание организма вообще и нервной системы в частности, которое носит стадивальный характер, не порождая новых психических образований, создает на каждой возрастной ступени специфические предпосылки для усвоения нового опыта, для овладения новыми способами деятельности, для формирования новых психических процессов. Наряду с этим обнаруживается и обратная зависимость: вызываемое условиями жизни и воспитания ребенка усиленное функционирование определенных систем организма, мозговых структур оказывает существенное влияние на биохимию мозга, на морфогенез нервных структур, рост и дифференциацию нервных клеток в соответствующих зонах мозговой коры.

Установлено, что дети обладают большими психофизиологическими возможностями. На каждой ступени обнаруживается избирательная восприимчивость к внешним воздействиям; дети наиболее эффективно овладевают не любыми, а лишь определенными способами деятельности. Эта особенность, называемая возрастной сензитивностью, заключается в оптимальном характере развития определенных психических свойств и процессов на некотором возрастном этапе (определяемом как сензитивный период, или сензитивный возраст). Очевидно, что преждевременное или запаздывающее по отношению к сензитивному периоду обучение может оказаться недостаточно эффективным. Повышение эффективности обучения требует строгого учета возрастных психофизиологических особенностей ребенка и того значения, которое имеют формирующиеся на данной возрастной ступени психические новообразования. Наряду с возрастными особенностями детей необходимо учитывать и индивидуальные их особенности, которые могут существенно различаться у детей одного возраста.

ВОЗРАСТНЫЕ КРИЗИСЫ (от греч. krisis – переломный момент, исход) – условное наименование переходов от одного возрастного этапа к другому. В детской психологии эмпирически отмечалась неравномерность детского развития, наличие особых, сложных моментов становления личности. При этом многие исследователи (З.Фрейд, А.Гезелл и др.) рассматривали эти моменты как «болезни развития», негативный результат столкновения развивающейся личности с социальной действительностью. Л.С.Выготский разработал оригинальную концепцию, в которой рассматривал возрастное развитие как диалектический процесс. Этапы постепенных изменений в этом процессе чередуются с возрастными кризисами. Психическое развитие осуществляется посредством смены так называемых стабильных и критических возрастов (см.: Возраст). В рамках стабильного возраста вызревают психические новообразования, которые актуализируются в возрастном кризисе. Выготский описал следующие кризисы: кризис новорожденности – отделяет эмбриональный период развития от младенческого возраста; кризис 1 года – отделяет младенчество от раннего детства; кризис 3 лет – переход к дошкольному возрасту; кризис 7 лет – соединительное звено между дошкольным и школьным возрастом; кризис 13 лет – совпадает с переходом к подростковому возрасту.

На этих этапах происходит коренная смена всей «социальной ситуации развития» ребенка – возникновение нового типа отношений со взрослыми, смена одного вида ведущей деятельности другим. Возрастные кризисы – закономерные и необходимые этапы развития ребенка; таким образом, понятие «кризис» в данном контексте не несет негативной окраски. Однако нередко кризисы сопровождаются проявлениями отрицательных черт поведения (конфликтность в общении, упрямство, негативизм и т. п.). Источник этого явления – противоречие между возросшими физическими и духовными возможностями ребенка и ранее сложившимися видами деятельности, формами взаимоотношений с окружающими, приемами педагогического воздействия. Эти противоречия нередко приобретают острую форму, порождая сильные эмоциональные переживания, нарушения взаимопонимания со взрослыми. В школьном возрасте в рамках возрастных кризисов у детей обнаруживается падение успеваемости, ослабление интереса к учебным занятиям, общее снижение работоспособности. На остроту протекания кризисов оказывают влияния индивидуальные особенности ребенка.

Яркую негативную окраску имеет, например, кризис 3 лет, когда прежде послушный ребенок может внезапно стать неуправляемым, и кризис подросткового возраста, опасный неожиданными формами протеста против реального или мнимого давления со стороны взрослых.

Негативные проявления возрастных кризисов не являются неизбежными. Гибкая смена воспитательных воздействий, учет происходящих с ребенком перемен значительно смягчат протекание возрастных кризисов.

ВООБРАЖЕНИЕ – психический процесс, заключающийся в создании новых представлений и мыслей на основе имеющегося опыта. Выражается: 1) в построении образа средств и конечного результата предметной деятельности; 2) в создании программы поведения, когда проблемная ситуация характеризуется неопределенностью; 3) в продуцировании образов, которые не программируют, а заменяют, симулируют действительность; 4) в создании образов, соответствующих описанию объекта. Имеет аналитико-синтетический характер, как и другие психические процессы (мышление, память, восприятие). Воображение – это отражение реальной действительности в новых, непривычных, неожиданных сочетаниях и связях. Важнейшее назначение воображения в том, что оно позволяет представлять результаты труда до его начала, тем самым ориентируя человека в процессе деятельности. Воображение позволяет принять решение даже при отсутствии должной полноты знаний, необходимых для выполнения задачи. Однако в этом и ограниченность воображения – намеченные с его помощью пути решения проблемы нередко недостаточно точны.

Различают два вида воображения: пассивное и активное. Пассивное воображение лишено действенности, для него характерно создание образов и планов, которые не воплощаются в жизнь. В этом случае воображение выступает как суррогат деятельности, с помощью которого человек уклоняется от необходимости действовать. Пассивное воображение может быть преднамеренным и непреднамеренным. Непреднамеренное пассивное воображение наблюдается при ослаблении деятельности сознания, во сне, при патологических расстройствах сознания. Преднамеренное пассивное воображение продуцирует специально создаваемые образы (грезы), не связанные с волей, которая могла бы способствовать их воплощению в жизнь. Преобладание в воображении грез свидетельствует об определенных дефектах развития личности. Активное воображение может быть творческим и воссоздающим. Творческое воображение предполагает самостоятельное создание образов, которые реализуются в оригинальных и ценных продуктах деятельности; оно – неотъемлемая сторона технического, художественного и любого иного творчества. Нередко воображение принимает форму особой внутренней деятельности, заключающейся в создании образов желаемого будущего, то есть в возникновении мечты. Мечта – необходимое условие преобразования действительности, мотив деятельности, окончательное завершение которой по каким-либо причинам оказалось отсроченным. Воображение, имеющее в своей основе создание образов, соответствующих описанию, – воссоздающее воображение. При чтении учебной и художественной литературы, при изучении географических карт и исторических описаний необходимо с помощью воссоздающего воображения конструировать в сознании то, что отображено в этих книгах, на этих картах. Ребенку воображение дает возможность осваивать окружающий мир в игре, а взрослому – преобразовывать мир в активной творческой деятельности.

ВОСПИТАНИЕ

Проблема воспитания стара как мир, ибо люди во все времена воспитывали своих детей, а задумываться о сути этого процесса, его целях и средствах стали, вероятно, задолго до становления наук. Свою лепту в эти рассуждения внесли философы, теологи, литераторы и моралисты всех времен. Ведь все они так или иначе размышляли о сущности человека, о смысле его существования, или, иными словами, о тех идеалах, к которым должно быть устремлено развитие личности, и соответственно о тех средствах, которые должны способствовать развитию в этом направлении. Изречения о целях, задачах и приемах воспитания можно отыскать в наследии любого мыслителя, от Конфуция до Сартра.

К тому времени, когда психология оформилась в качестве самостоятельной отрасли научного знания, в философии и педагогике уже сформировались основные подходы к проблеме воспитания. Правда, и в ту пору, в конце XIX в., и до наших дней, до начала XXI, эта проблема была и остается остро дискуссионной.

Эти позиции, уходящие корнями в глубокую древность, получили достаточно полное оформление в Новое время – в теориях Джона Локка (1632–1704) и Жана Жака Руссо (1712–1778). Локк в своих педагогических рассуждениях уподобил новорожденного tabula rasa (чистой доске), на которой воспитателям надлежит начертать соответствующее содержание. При этом он не отрицал врожденной предрасположенности конкретного человека к тому или иному кругу способностей (что нередко упускают из виду поверхностные толкователи Локка). Вместе с тем он был убежден, что от рождения большинство людей одинаково стремятся к счастью и питают отвращение к несчастью, одинаково наделены разумом и способностями, а последующие различия между ними определяются по преимуществу различием жизненных условий и воспитания. Последователи Локка отрицают, что врожденные факторы могут внести сколько-нибудь существенный вклад в интеллектуальное и нравственное развитие. Решающая роль отводится воспитанию, которое выступает источником всех качеств зрелой личности.

Для своего времени это была весьма прогрессивная теория, позволявшая усомниться в справедливости сословных различий. Сам Локк, однако, не шел в своих рассуждениях так далеко. Напротив, отдельные его высказывания явно противоречат эгалитаристской идеологии. Например, в своем трактате «О воспитании джентльмена» он недвусмысленно пишет: «Джентльмен вправе добиваться своих целей любыми средствами, но только не за счет другого джентльмена». А каково, скажите, тем, кого судьба обделила благородным происхождением? Хоть ты и наделен врожденным разумом и стремлением к счастью, джентльмен с тобой церемониться не будет! Не правда ли, очень похоже на декларативный эгалитаризм наших дней?

В противоположность взглядам Локка, французский философ Руссо (которого также относят и к великим педагогам) в своем знаменитом произведении «Эмиль, или О воспитании» отстаивал представление о первичности «естественной природы» ребенка, которая практически не требует руководства. Роли воспитания Руссо полностью не отрицал, однако настаивал на его «природосообразности», то есть необходимости следовать естественному ходу развития внутренней природы самого ребенка. Небезынтересно, что в личном опыте самого Руссо его теория оказалась заострена до абсурдной крайности: о воспитании нескольких своих внебрачных детей он не проявил ни малейшей заботы, все они были отданы в приют.

Важно отметить, что обе названные теории были сформулированы в ходе философских рассуждений, оставались чисто умозрительными и не были подкреплены никакими научными изысканиями.

Психологические теории, не замедлившие появиться после институционализации психологии в качестве самостоятельной науки, отличались, казалось бы, большим разнообразием. Однако при внимательном рассмотрении оказывается, что фактически любая из них либо явно тяготеет к одному из названных подходов, либо представляет собой более или менее (но никогда не всецело) успешную попытку их примирения.

Одна из самых ранних собственно психологических концепций воспитания (назвать ее теорией было бы некоторым преувеличением) была выдвинута в 80-х гг. ХХ в. У.Джемсом и представлена им американским педагогам в цикле лекций, опубликованных впоследствии под названием «Беседы с учителями о психологии». Джемс писал: «Оно [воспитание] сводится в конечном счете к организации в человеке таких средств и сил для действия, которые дадут ему возможность приспособляться к окружающей социальной и физической среде». И далее: «Словом, воспитание лучше всего может быть определено как организация приобретенных привычек поведения и наклонностей для действия [курсив автора]». В практическом плане Джемс предлагал конкретные рекомендации по формированию полезных привычек, которые как результат воспитания и призваны составить достоинства зрелой личности.

Неудивительно, что многие исследователи относят Джемса к предтечам поведенческой психологии (хотя сам он активно оперировал понятием сознания, от которого поведенческая психология категорически отреклась). Идея формирования целесообразных форм поведения высказана им задолго до появления бихевиористского манифеста Дж. Уотсона. Но именно у Уотсона получил свое крайнее выражение подход к воспитанию как к формированию «правильных» реакций. «Психологический уход за ребенком» Уотсона стал одним из первых психолого-педагогических бестселлеров ХХ в. В этой работе и многочисленных публичных выступлениях основатель бихевиоризма отвергал какие бы то ни было природные предпосылки становления личности, перенеся центр тяжести вовне – на приемы поощрения одних реакций и подавления других, к чему, собственно говоря, и сводился весь процесс воспитания. Крылатым стало его высказывание: «Дайте мне дюжину здоровых младенцев, и, создав им соответствующие условия, я выращу из них кого угодно…» Причем это уже не были умозрительные рассуждения, соответствующая воспитательная стратегия была апробирована Уотсоном на реальных детях, более того – на своих собственных. Объективности ради к этому следовало бы добавить, что его вторая жена, мать этих «испытуемых», решилась выступить с собственной печатной работой, которую назвала «Я – мать сыновей бихевиориста». В самом названии сквозит некоторая отстраненность от педагогического подхода ученого мужа и отца. Миссис Уотсон (как, наверное, любая нормальная женщина) не могла одобрить практику воспитания посредством дрессировки. А каковы же оказались плоды такого механистического подхода? Что касается сыновей Джона Уотсона, то их судьба незавидна. Один уже в зрелые годы покончил с собой (слишком ломкой оказалась личность, вылепленная по отцовским формулам), другой долгие годы лечился у психоаналитиков, чьи усилия, как известно, направлены на исцеление полученных в детстве душевных травм.

Тем не менее поведенческая воспитательная доктрина долгие годы господствовала в американской педагогике. Впрочем, не только в американской. Игнорирование внутренней детерминации становления личности оказалось чрезвычайно созвучно эгалитаристской доктрине, возобладавшей в ХХ в. на экспериментальной шестой части земной суши. Причем в начале века даже заимствовать американский опыт не понадобилось – бихевиористов было достаточно своих (разумеется, звать их предпочитали иначе). Тезис Уотсона «…выращу кого угодно» здесь исполнялся на мотив «Кто был ничем, тот станет всем» (очень уж хотелось верить, что такое возможно). На долгие годы в отечественной педагогике утвердилось понимание воспитания, сформулированное Всесоюзным старостой: «Воспитание есть определенное, целеустремленное и систематическое воздействие на психологию воспитуемого, чтобы привить ему качества, желательные воспитателю». Cоответственно, эталоном для советской педагогики выступила система А.С. Макаренко, абсолютизирующая внешнее воспитательное воздействие. На примере работы исправительного учреждения для малолетних преступников (в дальнейшем деликатно именовавшихся беспризорниками) корифею советской педагогики удалось продемонстрировать высокую эффективность специально организованных усилий по перековке испорченного материала в добротное изделие. Важным моментом этой концепции выступала идея о воспитывающей роли коллектива. Но так или иначе приоритет отдавался внешнему воздействию, целенаправленному и формирующему, а по сути своей авторитарному. Наверное, поэтому, в связи с резкой сменой общественных настроений в конце 80-х теория Макаренко, содержащая немало конструктивных моментов, в одночасье вышла из моды.

То же можно сказать и об основных положениях советской психологии, разрабатывавшихся на протяжении десятилетий, а сегодня многими поспешно признанных устаревшими. Одним из центральных принципов советской психологической науки выступал принцип единства сознания и деятельности и соответственно идея формирования сознания в деятельности. Опираясь на классическую формулу «бытие определяет сознание», отечественные психологи советской поры направляли свои усилия на обоснование и конкретизацию этого тезиса. Тут сугубо поведенческий (или, если угодно, бихевиористский) подход выступал лишь одним из вариантов. Фактически же все научные и практические изыскания были посвящены вскрытию механизмов интериоризации, то есть преобразования внешних стимулов во внутренние представления и побуждения.

Для западной психологии, не столь жестко скованной рамками определенной идеологической доктрины, ограниченность поведенческого подхода выступила довольно давно. В качестве попытки ее преодолеть была выдвинута так называемая теория конвергенции двух факторов. Основоположником ее считается В.Штерн, хотя сходные идеи провозглашались целым рядом ученых. Все они утверждали, что становление человека нельзя сводить к простому восприятию внешних воздействий. В то же время, с позиций этой теории, неоправданно выводить качества личности из врожденных свойств. Психическое развитие – результат конвергенции (слияния) внутренних задатков с внешними условиями жизни. Штерн писал, что ни об одном свойстве, ни об одной функции нельзя спрашивать: происходит ли она извне или изнутри? Закономерен лишь вопрос: что именно происходит в ней извне и что изнутри? Потому что в ее проявлении действуют всегда и то и другое, только всякий раз в разных соотношениях.

Реальной альтернативой противоборствующим подходам теория конвергенции, однако, не стала. За проблемой соотношения двух факторов, которые влияют на процесс становления личности ребенка, чаще всего скрывалось предпочтение наследственной предопределенности развития. Даже в тех случаях, когда исследователи подчеркивают примат среды над наследственными факторами, им не удается преодолеть биологизаторский подход к развитию, поскольку среда обитания и весь процесс развития трактуется как процесс приспособления, адаптации к условиям жизни.

В ряду так называемых биологизаторских доктрин обычно упоминается и психоаналитическая концепция воспитания. Нередко она рассматривается как фаталистская, что, казалось бы, естественно вытекает из фрейдистских представлений о формировании личности. Однако трактовать ее столь однозначно было бы несправедливо. Более того, в психоаналитической концепции воспитания явно прослеживается гуманистический аспект, а влияние внутренних и внешних факторов не столько противопоставляется, сколько комбинируется.

Еще в 20-х гг. ХХ в. психоаналитики выдвинули принцип «воспитания воспитателей» до самопознания, необходимого для оказания благоприятного влияния на детей. Некоторые из них (например, О.Ранк, Г.Закс) считали, что психоанализ должен сыграть важную роль не только в сфере индивидуальной профилактики, но и в области общей педагогики в качестве «позитивной воспитательной системы». Для Г.Грина, поставившего вопрос о необходимости использования психоанализа в школе, главная цель воспитания заключается в том, чтобы выявить природу глубинных бессознательных мотивов поведения ребенка, вскрыть его эгоистические побуждения и направить их в русло альтруистического самовыражения, то есть осуществить сублимацию влечений путем переноса интереса ребенка на другие объекты без изменения побудительного мотива. В этом случае одна из важных задач воспитания состоит в отвлечении ребенка от фантазий, в которых преобладает принцип эгоистического удовольствия, и подключении его к социокультурным ценностям и нормам жизни.

Среди требований, предъявляемых к воспитанию, в рамках психоаналитического подхода особо выделяются следующие: как можно меньше мешать ребенку в его психосексуальном развитии и не вести борьбу против всего естественного; не препятствовать проявлению любопытства к сексуальной сфере. Подчеркивается необходимость уделять ребенку достаточное (но не избыточное) внимание, исходить в воспитании из индивидуальных особенностей психики и конституции ребенка, устанавливать доверительные и откровенные эмоциональные отношения между воспитателем и ребенком.

При ближайшем рассмотрении поражает, насколько эти тезисы созвучны иному направлению в психологии и педагогике, формально противостоящему психоаналитической доктрине, а именно гуманистической психологии и основанной на ее принципах концепции гуманистического воспитания. Теоретики этого подхода приложили немало усилий к переоценке фрейдистского взгляда на человеческую природу. Однако предлагаемые ими воспитательные приемы по сути не входят в противоречие с теми, что предлагаются психоаналитиками.

Гуманистическая педагогика как своеобразное направление психолого-педагогической науки и практики возникла в конце 50-х – начале 60-х гг. ХХ в. в США. Фактически она выступила педагогическим воплощением идей гуманистической психологии. В центре ее внимания – уникальная целостная личность, которая стремится к максимальной реализации своих возможностей (самоактуализации), открыта для восприятия нового опыта, способна на осознанный и ответственный выбор в разнообразных жизненных ситуациях. Именно достижение личностью такого качества провозглашается гуманистической педагогикой главной целью воспитания в отличие от формализованной передачи воспитаннику знаний и социальных норм в традиционной педагогике. Сторонники этого подхода видят свою задачу в том, чтобы способствовать становлению и совершенствованию личности. По их мнению, педагогическое воздействие должно уступить место взаимодействию (в терминах отечественной деятельностной традиции, субъект-объектный процесс заменяется субъект-субъектным). При этом приемы педагогического взаимодействия аналогичны тем, которые практикуются в гуманистической психотерапии. От воспитателя гуманистическая педагогика требует принимать ребенка таким, каков он есть, стараться поставить себя на его место, проникнуться его ощущениями и переживаниями, проявлять искренность и открытость. В такой атмосфере становится возможным привлечение любых форм учебно-воспитательной работы – от спонтанных и гибких до формализованных (если последние соответствуют потребностям и выбору детей).

Во всем мире данный подход в первую очередь ассоциируется с теорией американского педиатра Б.Спока, сформулированной практически независимо от гуманистической психологии, но удивительно созвучной с ее основными построениями. В супербестселлере «Ребенок и уход за ним» Спок изложил свои представления о развитии здоровой и счастливой личности, о природе взаимоотношений родителей и детей. Его главная идея – признание своеобразия и уникальности личности ребенка. Спок советовал родителям избегать крайностей в воспитании, проявлять чуткость, учитывать желания и волю ребенка. При этом (что нередко упускают из виду) он подчеркивал роль в воспитании родительского авторитета, который, по его мнению, не имеет ничего общего с авторитарностью и диктатом. Важнейшим методом воспитания Спок назвал «метод терпения»: твердость родителей выражается не в умении настоять на своих требованиях сию минуту и любой ценой, а в том, чтобы, избегая ожесточения, допустить проявление ребенком независимости, но вернуться к своим требованиям в удобный момент. Родителям Спок советовал добиваться таких отношений с детьми, когда отпадает необходимость в наказании.

Однако некоторые родители восприняли гуманистические идеи Спока (как это нередко бывает с любыми гуманистическими идеями) как проповедь попустительства и вседозволенности. Безволие и безответственность своих подрастающих детей они склонны были объяснять теоретическими ошибками Спока. Оправдалось его предостережение о том, что бездумное следование даже самой здоровой педагогической концепции может принести больше вреда, чем пользы. В связи с этим Спок специально переработал свою книгу для новых изданий, особо подчеркнув роль родительского авторитета, значение дисциплины для воспитания. Некоторое заострение этих аспектов отразило эволюцию идей Спока, но по сути не противоречило его первоначальной концепции и явилось ее логическим развитием. Основу дисциплины Спок, как и прежде, усматривал во взаимной привязанности и любви родителей и детей. Наверное, в этом и состоит подлинный гуманизм – в сочетании любви и ответственности.

ВОСПРИЯТИЕ – психический процесс отражения предметов и явлений действительности в совокупности их различных свойств и частей, связанный с пониманием целостности отражаемого. Возникает в результате непосредственного воздействия физических раздражителей на рецепторные поверхности анализаторов. Вместе с процессами ощущения обеспечивает непосредственно-чувственную ориентировку в окружающем мире. В отличие от ощущений, которые отражают только отдельные свойства и качества предметов, восприятие целостно и предметно. Результат восприятия – образ предмета.

Исходная форма познания – ощущение. Восприятие выступает как синтез ощущений, формирующийся в процессе активного отражения объективно существующего целостного предмета.

Поскольку любой предмет как раздражитель является сложным, обладает рядом свойств, то в формировании его образа участвуют обычно несколько анализаторов. Таким образом, восприятие формируется на основе ощущений разных модальностей.

В зависимости от того, какой из анализаторов является ведущим в данном акте восприятия, различают зрительное, слуховое, осязательное, вкусовое и обонятельное восприятие. Важную роль во всех видах восприятия играют двигательные (кинестетические) ощущения, хотя последние не всегда отчетливо осознаются. Так, зрительное восприятие помимо собственно зрительных ощущений включает также кинестетические ощущения, возникающие при перемещении глаза. Особенно велика роль кинестетических ощущений в осязательном восприятии. В процессе слухового восприятия активное участие могут принимать слабые движения артикуляционного аппарата. Движения, включенные в акт восприятия, имеют значение в процессе анализа раздражителей, уточнении ощущений, их синтезе в целостный образ предмета.

Являясь необходимым этапом познания, восприятие всегда в большей или меньшей степени связано с мышлением, памятью, вниманием, направляется мотивацией и имеет определенную эмоциональную окраску.

У человека, владеющего речью, последняя опосредует восприятие, обеспечивая его осмысленность. Участие речи в восприятии создает возможность абстракции и обобщения свойств предметов и явлений путем их словесного обозначения.

Основными свойствами восприятия являются предметность, целостность, константность и категориальность.

Предметность восприятия – отнесенность всех полученных с помощью органов чувств сведений о внешнем мире к самим предметам, а, например, не к раздражаемым рецепторным поверхностям или структурам мозга, участвующим в обработке информации. Результаты современных экспериментальных исследований свидетельствуют о том, что младенцы самого раннего возраста воспринимают предметы не как постоянно меняющиеся состояния своих органов чувств, а как нечто независимо от них существующее и противостоящее им во внешнем окружении. Формирование предметности восприятия связано с первыми практическими действиями ребенка, которые имеют предметный характер, направлены на внешние объекты и приспособлены к их особенностям, местоположению и форме. В дальнейшем, когда восприятие выделяется в относительно самостоятельную систему перцептивных действий, практическая деятельность продолжает ставить перед ним те или иные перцептивные задачи и неизбежно требует адекватного, следовательно, предметного отражения действительности.

Целостность – свойство восприятия, состоящее в том, что всякий объект, а тем более пространственная предметная ситуация воспринимаются как устойчивое системное целое, даже если некоторые части этого целого в данный момент не могут быть наблюдаемы. Целостность восприятия рассматривается в психологии как отражение целостности, объективно присущей воспринимаемому миру.

Константность восприятия – относительное постоянство некоторых воспринимаемых свойств предметов при сравнительно широком диапазоне изменений условий восприятия. Например, величина удаляющегося или приближающегося объекта воспринимается вместе с расстоянием между объектом и субъектом; поэтому восприятие его величины неразрывно связано с восприятием удаленности или наоборот.

Категориальность восприятия – свойственная высшим формам восприятия расчлененность и обобщенность. Примером может служить речевой слух, основанный, в частности, на выделении фонематических признаков звуков и их отнесении к тем или иным фонетическим категориям.

Важной особенностью восприятия является его зависимость от прошлого опыта, знаний, содержания и задач выполняемой деятельности, индивидуально-психологических различий людей (потребностей, склонностей, интересов, мотивов, эмоционального состояния и др.). Под влиянием этих факторов создается характерная для каждого человека апперцепция, обусловливающая значительные различия при восприятии одних и тех же предметов разными людьми или одним и тем же человеком в разное время.

ВРЕМЯ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ

Психологи установили, что, оценивая небольшие интервалы времени (в пределах нескольких минут) без часов, одни люди склонны переоценивать их длительность, другие же – недооценивать. «Психологическая минута» оказывается короче или длиннее в зависимости от настроения человека – плохое настроение растягивает ее, кажется, что время тянется слишком долго. Но если мы увлечены интересным делом, то время как бы сжимается. В связи с этим Поль Фресс, известный многочисленными исследованиями восприятия времени, предлагает любопытный критерий оценки отношения к труду: если слишком часто кажется, что работа тянется удручающе долго, можно говорить о слабом интересе к ней.

Американские ученые Р.Кнэпп и Дж. Гарбарт тоже обнаружили связь между переживаниями времени и стремлением к успеху в деятельности. Исследователи составили список метафор, которые чаще всего используются в художественной литературе, чтобы передать переживание времени. Оказалось, что у людей с сильно выраженной потребностью в достижении время ассоциировалось с такими образами: «быстро ткущееся полотно», «галопирующий всадник», «стремительный водопад», «ураган»… Они переживают время сжатым, ускоренным, напряженным. А когда успех в делах не слишком волнует человека, время воспринимается иначе: «бездонное пространство», «спокойный, неподвижный океан», «лестница, ведущая вверх»…

Психологическое время способно не только ускорять или замедлять свое течение, сжиматься или растягиваться, оно может переживаться непрерывным и прерывистым, разорванным на отдельные части. Как, например, у Гамлета: «Порвалась дней связующая нить. Как мне обрывки их соединить?» Особенно остро переживают прерывность времени больные с поражениями правого полушария мозга. Нейропсихологи Н.Н.Брагина и Т.А.Доброхотова обнаружили у них феномен «остановки времени»: оно для больных «как будто прервалось».

Может, Гамлет был просто болен? Конечно же, нет, хотя есть основания говорить о некотором душевном надломе, психологическом кризисе. Не случайно Д.Гранин, точно чувствующий нюансы психологического времени, именно через ощущение его прерывности передает сложную жизненную ситуацию героя своего романа «Картина»: «Никогда еще время в этом кабинете не двигалось так медленно. Оно растягивалось, разрывалось на мелкие события, а в промежутках оно останавливалось».

Переживание прерывности времени в каком-то смысле близко с ощущением «конца жизни», «застоя», «тупика», а ощущение непрерывности – признак нормального, бескризисного течения жизни, гармоничной связи и преемственности прошлого, настоящего и будущего.

Как видим, формы переживания и свойства психологического времени весьма многообразны. «Сжатое – растянутое», «непрерывное – прерывистое» – наиболее распространенные и типичные его измерения. Однако по отношению к ним нечувствительны стрелки даже самых точных часов. Ведь этими стрелками движут механизмы, не зависящие от того, чем и как заполнена жизнь. У психологического времени свой «механизм», работа которого зависит именно от того, как человек живет и как он видит свою жизнь в прошлом и будущем.

ВЫРАЗИТЕЛЬНЫЕ ДВИЖЕНИЯ – движения тела, служащие проявлением психических состояний человека (главным образом эмоциональных), его стремлений, оценок, отношения к другим людям, предметам и явлениям действительности. Включают мимику (выразительные движения лица), пантомимику (выразительные движения всего тела), жесты (выразительные движения рук), интонацию речи («голосовая мимика»). Сопровождаются изменениями в работе внутренних органов, кровеносных сосудов, желез внутренней секреции, что проявляется в побледнении или покраснении кожи, прерывистом дыхании и т. п.

Наиболее известная теория выразительных движений принадлежит Ч.Дарвину. Им выдвинута гипотеза, согласно которой выразительные движения, общие для человека и высших животных, образовались из реакций, имевших ранее приспособительное значение. Дарвин считал, что выразительные движения обусловлены врожденными механизмами. В подтверждение этой гипотезы приводились примеры аналогичных выразительных движений у человека и животных. Однако многочисленные наблюдения и экспериментальные данные показали, что выразительные движения не полностью детерминированы врожденными факторами. Идеи Дарвина были развиты русскими учеными (П.Ф.Лесгафтом, В.М.Бехтеревым и др.), подчеркивавшими роль воспитания и среды в формировании выразительных движений ребенка. Таким образом биологический аспект изучения выразительных движений был дополнен социальным.

Огромное влияние на формирование выразительных движений человека оказало возникновение и развитие чисто человеческих чувств. Овладение выразительными движениями направляется социальными нормами; благодаря научению возникают такие реакции, которые могут не иметь никакой «природной» связи с той или иной эмоцией. Показательно, что у слепорожденных детей плохо формируются произвольные мимические реакции, но спонтанное выражение чувств не отличается от зрячих; с возрастом мимика зрячих становится все более выразительной и богатой, тогда как мимика слепых детей либо не изменяется, либо становится еще беднее.

Таким образом, выразительные движения формируются под влиянием трех факторов: врожденных схем, соответствующих определенным эмоциональным состояниям; приобретенных, заученных, социализированных способов проявления чувств, подлежащих произвольному контролю; индивидуальных экспрессивных особенностей, придающих видовым и социальным формам выразительных движений специфические черты. Экспрессивные проявления так называемых фундаментальных эмоций (страх, удивление, радость и т. д.) определяются главным образом первой группой факторов и поэтому не различаются принципиально в условиях разных культур. Приобретенным выразительным движениям в условиях разных культур, несмотря на их внешнее сходство, может придаваться разное значение. Индивидуальные особенности выразительных движений затрудняют их интерпретацию незнакомыми людьми, но помогают понять состояние близких, хорошо знакомых людей.

Выразительные движения позволяют по виду человека, его мимике, позе, походке, манере держаться понимать его переживания, казалось бы, скрытые от других людей. Они широко используются поэтому в тех областях человеческой деятельности, где эмоциональные состояния находят наиболее яркое отражение (театре, кино, живописи, скульптуре). При отсутствии возможности общения посредством устной речи выразительные движения выступают в роли самостоятельного средства общения. Мимико-жестовая речь находит наиболее широкое применение в среде глухонемых и здесь получает свое специфическое развитие.

Степень эмоциональной экспрессивности оказывает существенное влияние на характер межличностных отношений. Излишняя сдержанность приводит к тому, что человек воспринимается как холодный, равнодушный, высокомерный. Это может породить неприязнь и стать препятствием для установления нормальных отношений между людьми. Развитие способности адекватно выражать свои чувства в соответствующий момент и с надлежащей интенсивностью является важной проблемой социального развития человека. Чрезмерная или недостаточная эмоциональная экспрессивность, ее несоответствие условиям – один из источников конфликтов в межличностных отношениях.

При «чтении» выразительных движений необходимо учитывать изменения, которые могут быть вызваны стремлением скрыть свои переживания или замаскировать их нарочитым показом другого переживания; оттенки выразительных движений, обусловленные принятыми в данной социальной и культурной среде внешними формами выражения чувств; индивидуальные особенности в проявлении выразительных движений, которые связаны с характером и темпераментом данного человека. Важно уметь владеть своими выразительными движениями, проявлять их в допустимых, принятых в данном обществе формах.

ВЫСШАЯ НЕРВНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ (ВНД) – интегративная деятельность высших отделов центральной нервной системы, обеспечивающая поведение, то есть оптимальное приспособление организма как целого к внешнему миру. Структурная основа ВНД у всех млекопитающих (в том числе у человека) – кора больших полушарий и подкорковые структуры головного мозга. Мозговые структуры, как правило, многофункциональны, то есть жесткой связи ВНД с определенными отделами мозга не существует (подробнее см. в статье МОЗГ). Процессы ВНД составляют материальный субстрат психики.

Термин «ВНД» введен И.П.Павловым, считавшим его равнозначным понятию «психическая деятельность» (интересно отметить, что физиолог Павлов к психологической науке своего времени относился свысока и даже штрафовал своих сотрудников за употребление психологических терминов). Непосредственным предшественником Павлова в создании учения о ВНД был И.М.Сеченов, который в работе «Рефлексы головного мозга» (1863) развил материалистические идеи о рефлекторной природе психической деятельности. Для того времени эта позиция была не просто новаторской, но даже рискованной.

9 июля 1866 г. против Сеченова было возбуждено уголовное дело по статье 1001 «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных», касавшейся «развращения нравов» (похоже, сей дамоклов меч со времен Сократа висит над всеми прогрессивными мыслителями). Статья звучала так: «Если кто-либо будет тайно от цензуры печатать сочинения, имеющие целию развращение нравов, или явно противные нравственности и благопристойности, или клонящиеся к сему соблазнительные изображения, тот подвергается за сие: денежному взысканию не свыше пятисот рублей или аресту на время от семи дней до трех месяцев. Все сочинения или изображения сего рода уничтожаются без всякого за оные вознаграждения». Что же дало повод ревнителям общественной морали подвергнуть судебному преследованию ученого, проводившего безобидные физиологические эксперименты над лягушками? (Заметим, кстати, что сегодня эти опыты повторяют в ходе практикума по физиологии все студенты-первокурсники, получающие фундаментальную психологическую подготовку.)

Основанием для возбуждения уголовного дела, как это ни покажется нелепым, и явилась публикация Сеченовым своей научной работы под названием «Рефлексы головного мозга». В ней была представлена материалистическая трактовка психических процессов на основе естественно-научного эксперимента. Для своего времени это был революционный подход.

И. П. Павлов – создатель теории высшей нервной деятельности

В России в тот период рушились старые экономические устои, противоборство классовых сил нашло выражение в ожесточенной полемике по всем коренным мировоззренческим вопросам. Среди них были и вопросы, касающиеся природы человека, его организма и психических функций. Последовательным проводником материалистического подхода к этим вопросам выступал журнал «Современник», вокруг которого группировались видные представители прогрессивной интеллигенции. Сеченов был близок к этим кругам, в частности к Чернышевскому, вскоре заключенному в Петропавловскую крепость и написавшему там роман «Что делать?». Ходили слухи, что прототипом одного из героев этого романа – доктора Кирсанова – Чернышевскому служил Сеченов. Эта версия недостоверна, однако философское родство Сеченова с Чернышевским бесспорно.

В накаленной атмосфере споров о душе Сеченов приступает к экспериментам над мозгом, в ходе которых открывает так называемые тормозные центры, раздражение которых задерживает двигательную активность. Это было великое открытие. Оно не только начинало новую главу в физиологии головного мозга, но и изменяло всю систему представлений о функциях этого органа. Оно ввело в физиологическое мышление понятие о торможении (прежде нервная физиология знала только один процесс – возбуждение), а с ним и обширный комплекс проблем нейродинамики, касающихся соотношений между торможением и возбуждением. В психологии понятие о торможении получило широкий резонанс, в частности в учениях о задержке реакций, вытеснении из сознания и др.

Для Сеченова в тот момент самым важным было доказать на опыте, что воля, веками считавшаяся исходящей от души силой, производится маленьким кусочком мозгового вещества. Ведь самый верный признак волевого поведения – умение противостоять раздражителям, задерживать нежелательные импульсы. И все эти признаки, как свидетельствовал эксперимент, зависят от деятельности центров в головном мозгу. На основе этого открытия Сеченовым и написан для «Современника» психофизиологический трактат «Рефлексы головного мозга». Но публикация в «Современнике» не была допущена цензурой. «Рефлексы» появились в трех номерах еженедельника «Медицинский вестник», а также в виде отдельного оттиска. Весной 1866 г. переработанное издание «Рефлексов» было отпечатано Сеченовым в количестве 3000 экземпляров и представлено в цензурный комитет, как отмечено в документах, «апреля 4 дня в 1… часа пополудни». А спустя примерно два с половиной часа террорист Каракозов выстрелил в Александра II. Буквально на следующий день развернулось широкое наступление реакции по всем фронтам. Уже утром 7 апреля начальник Главного управления по делам печати М. Щербинин предложил оберполицмейстеру немедленно арестовать книгу Сеченова ввиду ее крайней опасности для общественных нравов.

Что же делал Сеченов, имевший все основания ожидать применения к себе самых неожиданных карательных санкций? В разгар репрессий он, одновременно автор и издатель «Рефлексов», даже и не думает как-то избавиться от трех тысяч опасных книжек. А в сентябре 1866 г. ученый переходит в контрнаступление на министерство внутренних дел и, используя доступные рычаги юриспруденции, добивается спустя год «освобождения» своей «заарестованной» книги.

Можно назвать несколько факторов, обеспечивших эту победу. Среди них – пристальное внимание общественности к делу Сеченова. Немалое значение имели умелые действия присяжного поверенного, которому Сеченов поручил ведение дела. Это был В.Д. Спасович, бывший профессор Петербургского университета, оставивший кафедру после студенческих волнений 1861 г. в знак протеста против произвола властей, специалист, не раз выигрывавший дела против цензуры.

На защиту Сеченова встал «Колокол», оповестивший мир о позорном преследовании ученого. Сыграла свою роль и неуверенность чиновников. Прокурор, явно опасаясь неудачи, не дал ход уголовному делу. Князь Урусов, управляющий министерством юстиции, в отношении за № 9730 к министру внутренних дел Валуеву ссылался на мнение прокурора, что «учение, заключающееся в сочинении «Рефлексы головного мозга», может быть опровергаемо только путем научных доводов, но не путем судебных прений в уголовном суде».

В итоге после полутора лет борьбы книга была спасена Сеченовым от сожжения.

К.А. Тимирязев высказался однажды, что «если три века тому назад натиск реакции приходилось выдерживать астроному, то теперь он направлен главным образом на биолога». Сеченов мужественно выдержал этот натиск.

Учение Сеченова легло в основу последующих исследований высшей нервной деятельности. В самом общем виде итоги этих изысканий можно сформулировать так.

Деятельность всех отделов центральной нервной системы является рефлекторной. Рефлекс – ответное действие организма на раздражение – представляет собой основную форму взаимодействия организма со средой. В рефлекторном механизме различаются три компонента: афферентный (чувствующий), центральный и эфферентный (двигательный). Возбуждение от раздражителя по афферентному нерву передается в центральный отдел (мозг), где переключается на двигательный нерв и по нему идет к рабочему органу. Таково традиционное представление о «рефлекторной дуге», восходящее еще к учению Р.Декарта.

Физиолог П.К.Анохин установил, что каждое движение организма отражается в мозгу в виде афферентного импульса, сообщающего об эффекте этого движения, о том, достигнут ли требуемый результат. В мозгу как бы представлена модель желаемого результата («потребного будущего» по Анохину), с которой сливается фактически достигнутое. Если же полученный результат не соответствует заданной программе, то коррекция двигательного акта и тренировка эффекторной системы продолжаются вплоть до выработки автоматизма. Формирующийся в ходе приспособления к среде аппарат «опережающего отражения» – «акцептор действия» – контролирует результаты действия и сличает их с поставленной целью.

Исследования Н.А.Бернштейна и П.Анохина дополнили схему рефлекторного акта, введя в нее четвертое звено – «обратную связь». Благодаря наличию «обратной связи» обеспечивается саморегуляция, самоуправление организма. Без этого обучение каким-либо действиям было бы невозможно.

Рефлексы по происхождению бывают двух видов: врожденные и приобретенные, или, по классификации Павлова, безусловные и условные. Безусловные рефлексы (БР) являются функцией главным образом подкорковых структур головного мозга, условные рефлексы (УР) – высших отделов мозга, коры больших полушарий.

БР совершается автоматически и не требует предварительной тренировки. Он приобретен данным видом живого организма в процессе всего предшествующего исторического развития (филогенеза) и передается по наследству. УР требует определенных условий для возникновения. По данным физиолога Л.А.Орбели, после рождения происходит дозревание БР под влиянием и при взаимодействии с УР.

УР возникает при неоднократном сочетании безразличного для организма раздражителя и безусловного раздражителя (для человека, если с безусловным раздражителем сочетается словесный, достаточно и однократного сочетания). В этом случае в коре полушарий устанавливается временная связь между двумя центрами возбуждения. Это не механическая связь типа нервного волокна, а проторение нервного пути, связанное с изменением состояния клеток. Таким образом, безразличный ранее раздражитель становится сигналом какого-либо жизненно важного явления.

Одни только БР не могут обеспечить многим животным, а тем более человеку всесторонних связей со средой. Они дают лишь ограниченную ориентировку и могут обеспечивать уравновешивание организма со средой лишь при абсолютном постоянстве этой внешней среды. Поскольку внешняя среда непостоянна и изменчива, то БР оказываются недостаточными, необходимо дополнение их временными связями.

Кора больших полушарий, испытывая на себе воздействие разного рода сигналов, совершает сложную аналитико-синтетическую деятельность – анализирует внешний мир, выделяет различные раздражители. Синтетическая деятельность коры состоит в образовании временных связей.

Павлов различал два принципиально отличных друг от друга типа сигналов (сигнальных систем). Разнообразные зрительные, слуховые, осязательные, вкусовые, обонятельные раздражители, поступающие из внешнего мира, он назвал первой сигнальной системой, которая является общей у человека и животных. По Павлову, ВНД животных, находящихся даже на высоком уровне развития, сводится в основном к совокупности многообразных УР первой сигнальной системы. Несмотря на постепенное развитие речи, УР первой сигнальной системы продолжают составлять основной фонд ВНД детей в первые годы их жизни и занимают определенное место в ВНД человека в последующие возрастные периоды. Кора головного мозга человека способна реагировать и на раздражители иного рода – слова, которые также сигнализируют человеку об определенных предметах и явлениях действительности. Слова и словосочетания Павлов назвал второй сигнальной системой. Человек реагирует не на звуковую оболочку слова или его графическое изображение, а на его смысловое содержание. Слова, представляя собой отвлечение от действительности, допускают обобщение сигналов первой сигнальной системы. Слово может быть сигналом не одного, а множества реальных предметов, объединенных по определенному признаку.

У человека обе сигнальные системы неразрывно связаны между собой. Только их взаимодействие обеспечивает полноценное познание объективной действительности.

Павловым выделены следующие закономерности ВНД: 1) УР, или временные связи, образуются благодаря встречному распространению возбуждения (у ребенка, как показали исследования психологов, временные связи начинают образовываться уже в середине первого месяца жизни); 2) величина УР зависит от силы раздражения; 3) условные раздражители суммируются; 4) торможение в коре развивается из-за отмены подкрепления УР, резкого усиления условного раздражителя либо действия непривычного раздражителя; 5) взаимная индукция нервных процессов обеспечивает контрастное взаимодействие между корковыми очагами возбуждения и торможения.

Существенное значение для ВНД имеют также сила, уравновешенность и подвижность нервных процессов, определяющих физиологические основы типа нервной системы и характера нервной деятельности.

Г

ГЕШТАЛЬТПСИХОЛОГИЯ

17 декабря 1924 г. один из основателей гештальтпсихологии, берлинский профессор Макс Вертгеймер, выступил на собрании Научного общества И.Канта с лекцией об основных положениях своей теории. В этой лекции им был предельно ясно и точно сформулирован тезис, являющийся краеугольным камнем в здании гештальтпсихологии. Вертгеймер заявил: «Есть сложные образования, в которых свойства целого не могут быть выведены из свойств отдельных частей и их соединений, но где, напротив, то, что происходит с какой-нибудь частью сложного целого, определяется внутренними законами структуры всего целого». Эта идея, сама по себе не новая, даже древняя, легла в основу научного направления, весьма влиятельного в мировой, особенно европейской психологии первой трети нашего века. Впоследствии научная школа распалась, и интерес к гештальттеории угас. Однако по сей день идеи гештальтпсихологии продолжают оказывать косвенное влияние на многие научные школы и направления, и сам термин «гештальт» отнюдь не списан в архив и постоянно употребляется в разном контексте.

Слово «гештальт» – немецкое, приблизительно переводится как «структура», однако точных эквивалентов ни в одном европейском языке не имеет, а потому прямо заимствуется из немецкого. Впервые его ввел в научный лексикон Х.Эренфельс в статье «О качестве формы» (1890), посвященной исследованию восприятия. Эренфельс выделил специфический признак гештальта – свойство транспозиции (переноса): в нашем восприятии мелодия остается той же самой при переводе ее в другую тональность; гештальт квадрата сохраняется независимо от размера, положения, окраски составляющих его элементов и т. п. Однако специальной теории гештальта Эренфельс не создал.

История гештальтпсихологии ведет начало с выхода работы Вертгеймера «Экспериментальные исследования восприятия движения» (1912), в которой ставилось под сомнение привычное представление о наличии отдельных элементов в акте восприятия. Непосредственно после этого вокруг Вертгеймера сложилась Берлинская школа гештальтпсихологии, костяк которой составили также Курт Коффка и Вольфганг Келер и к которой тесно примыкали доцент Берлинского университета Курт Левин, создавший собственную школу, и крупный невролог Курт Гольдштейн. Относительно независимая школа гештальтпсихологии сформировалась также в Граце (Австрия).

20-е гг. ознаменовались серьезными экспериментальными достижениями гештальтпсихологии. Они касались главным образом процессов зрительного восприятия, хотя выводы делались гораздо более широкие. Разные формы гештальтов изучались на материале восприятия кажущегося движения, формы (в том числе отношений «фигуры – фона»), оптико-геометрических иллюзий. Были выделены так называемые факторы восприятия, которые способствуют группировке отдельных элементов физического мира в соответствующем ему «психологическом поле» в целостные гештальты: «фактор близости», «фактор сходства», «фактор хорошего продолжения» (объединяются в гештальт те элементы изображения, которые в совокупности образуют «напрашивающиеся», наиболее простые конфигурации), «фактор общей судьбы» (объединение в один гештальт, например, трех движущихся в одном направлении точек среди множества других, движущихся в разных направлениях) и др. В основе принципов группировки лежит более общий закон психологического поля – закон прегнантности, т. е. стремление этого поля к образованию наиболее устойчивой, простой и «экономной» конфигурации.

М. Вертгеймер

Принципиальное значение имели эксперименты Келера на курах с целью проверить, что является первичным – восприятие целого или элементов. Птица дрессировалась на выбор более светлого из двух оттенков серого. Затем следовал критический опыт: в новой паре темная поверхность заменялась более светлой. Птица продолжала выбирать более светлую из этой комбинации, хотя ее не было во время дрессировки. Поскольку отношение между светлым и темным в критическом опыте сохранялось, значит, оно, а не абсолютное качество определяло выбор. Следовательно, элемент не имеет значения, а получает его в определенной структуре, в которую он включен. Тот факт, что такие структуры свойственны курам, означал, что структуры являются первичными примитивными актами.

Л. Коффка

В гештальтпсихологии экспериментально исследовалось также мышление. По мнению Келера, интеллектуальное решение состоит в том, что элементы поля, прежде не связываемые, начинают объединяться в некоторую структуру, соответствующую проблемной ситуации. С чисто описательной точки зрения, для этой формы поведения характерно использование предметов в соответствии с их отношением друг к другу и в реорганизации поля. Структурирование поля в соответствии с проблемой происходит внезапно в результате усмотрения (инсайт) при условии, если все элементы, необходимые для решения, находятся в поле восприятия. Относительно специфически человеческого мышления Вертгеймер указывает: условием переструктурирования ситуации является умение отказаться от привычных, сложившихся в прошлом опыте и закрепленных упражнениями шаблонов, схем, оказывающихся неадекватными ситуации задачи. Переход на новую точку зрения осуществляется внезапно в результате озарения – инсайта.

В 1921 г. Коффка сделал попытку приложить общий принцип структурности к фактам психического развития и построить на его основе теорию психического развития в онтогенезе и филогенезе. По его мнению, развитие состоит в динамическом усложнении примитивных форм поведения, образовании все более и более сложных структур, а также в установлении соотношений между этими структурами. Уже мир младенца в какой-то мере гештальтирован. Но структуры младенца еще не связаны друг с другом. Они, как отдельные молекулы, существуют независимо друг от друга. По мере развития они вступают в соотношения друг с другом. На этой основе подвергалась критике теория трех ступеней развития в филогенезе Карла Бюлера за то, что она представляет психическое развитие как состоящее из различных не связанных друг с другом единым принципом ступеней.

В том же, 1921 г. Вертгеймер, Келер и Коффка основывают журнал «Психологические исследования» (Psychologische Forschung). Здесь публикуются результаты экспериментальных исследований этой школы. С этого времени начинается влияние школы на мировую психологию. Важное значение имели обобщающие статьи Вертгеймера «К учению о гештальте» (1921), «О гештальттеории» (1925). В 1926 г. Левин пишет статью «Намерения, воля и потребности» – экспериментальное исследование побуждений и волевых актов. Эта работа имела принципиальное значение: гештальтпсихология приступила к изучению наиболее трудно поддающихся экспериментированию областей. Все это очень поднимало влияние гештальтпсихологии. В 1929 г. Келер прочел курс лекций в Америке, впоследствии изданный в виде книги «Гештальтпсихология». Эта книга представляет систематическое и, наверное, лучшее изложение данной теории.

Плодотворные исследования продолжались до 30-х гг., когда в Германию пришел фашизм. Вертгеймер, Келер, Коффка, Левин эмигрировали в Америку, где господствовал бихевиоризм. Здесь теоретические исследования не получили значительного продвижения. Заметным исключением можно назвать лишь выход в 1945 г. (кстати, тоже в декабре – 19-го числа) незавершенной работы Вертгеймера (умершего в 1943 г.) «Продуктивное мышление» (в переводе на русский язык эта классическая работа увидела свет в 1987 г.). В ней автором описаны интересные эксперименты, проводившиеся над детьми.

Для аргументации своих выводов Вертгеймер использовал также личные воспоминания о беседах с Эйнштейном (их лекции порой проходили в соседних аудиториях). Исходя из общего положения гештальтистов, что подлинное мышление является «инсайтным», а инсайт предполагает схватывание целого (например, принципа решения проблемы), Вертгеймер выступил против традиционной практики школьного обучения. В основе этой практики лежала одна из двух ложных концепций мышления – либо ассоцианистская (обучение строится на упрочении связей между элементами), либо формально-логическая. Обе препятствуют развитию творческого, продуктивного мышления. Вертгеймер, в частности, подчеркивал, что у детей, обучавшихся геометрии в школе на основе формального метода, несравненно труднее выработать продуктивный подход к задачам, чем у тех, кто вообще не обучался. Он стремился выяснить психологическую сторону умственных операций (отличных от логических). Она описывалась в традиционных гештальтистских терминах: «реорганизация», «группировка», «центрирование» и т. п. Детерминанты этих преобразований оставались невыясненными.

В. Келер

Книга Вертгеймера фактически была последним «громким залпом» гештальтпсихологии. Как самостоятельное научное направление гештальтпсихология перестала существовать. Однако ее идеи в той или иной степени были восприняты самыми разными течениями и школами. Они оказали значительное влияние на развитие необихевиоризма, психологии восприятия (школа New Look), когнитивной психологии, системного подхода в науке, отдельных направлений психологической практики (в частности, гештальттерапии), некоторых концепций межличностного восприятия (Ф.Хайдер) и др.

К. Левин

Понятие «гештальт» и поныне употребляется психологами в самых, казалось бы, неожиданных ситуациях. Например, заслуживает внимания рассмотрение здоровой, полноценной семьи как гештальта. Правда, такой подход сегодня не очень популярен. Многие «продвинутые» психологи и публицисты настаивают на введении вместо традиционного «Мы» прогрессивного «Я плюс Я». В такой модели семья предстает как даже не слияние, а сцепка двух Я, которые вполне автономны и самодостаточны (модное, хотя и чудовищное, если вдуматься, понятие!). Это тот самый партнерский брак, который с пеной у рта отстаивают многократно разведенные прогрессисты и который по сути дела представляет собой совместное предприятие по взаимопользованию. Когда один из партнеров хотя бы частично утрачивает «потребительские качества», он с необходимостью подлежит замене. Не в этой ли порочной идеологии лежат истоки реального кризиса современной семьи? Может быть, говоря о нормальной семье, следует вспомнить вышеупомянутый тезис, который Макс Вертгеймер провозгласил 75 лет назад…

ГЕШТАЛЬТ-ТЕРАПИЯ

В современной психологии понятие гештальта употребляется преимущественно в том контексте, в котором его использовал создатель гештальттерапии Фриц Перлз. Первоначально увлекавшийся психоанализом, Перлз некоторое время сотрудничал с одним из вдохновителей теории гештальта Куртом Гольдштейном, у которого почерпнул некоторые идеи, развитые им впоследствии в собственной концепции.

Безусловно, на становление идей Перлза оказал значительное влияние психоанализ, хотя и критически переосмысленный. Особое значение, вероятно, имела концепция Вильгельма Райха, в частности его представление о наличии у индивидуума «защитного панциря», благодаря которому сопротивление становится общей функцией организма. (Следует, правда, отметить, что одиозную теорию оргона, позднее выдвинутую Райхом, Перлз воспринял скептически.) Сильное влияние оказали на Перлза и работы гештальтпсихологов – хотя в изучение их теории он не углублялся, однако внимательно ознакомился с некоторыми статьями Вертгеймера, Келера и Левина. Вообще, с гештальтпсихологией у Перлза, по его словам, сложились специфические отношения: восхищаясь многими идеями гештальтистов, он, однако, счел невозможным полностью следовать за ними. Перлз отмечал: «Наиболее важной для меня была мысль о незаконченной ситуации, о неполном гештальте». Проблема соотношения фигуры и фона, разрабатывавшаяся гештальтистами в области познавательных процессов, была перенесена Перлзом в область мироощущения в целом. Академические гештальтпсихологи такого расширения не принимали. Однако нельзя не признать, что сегодня понятие гештальта фигурирует в психологии главным образом благодаря новаторским трактовкам Перлза.

Важно также отметить определенное влияние на развитие гештальттерапии идей Дж. Морено: некоторые терапевтические приемы Перлза косвенно почерпнуты из практики психодрамы.

Основным теоретическим принципом гештальттерапии является убеждение, что способность индивида к саморегуляции ничем не может быть адекватно заменена. Поэтому особое внимание уделяется развитию у клиента готовности принимать решения и делать выбор.

Поскольку саморегуляция осуществляется в настоящем, гештальт возникает в «данный момент», то психотерапевтическая работа проводится сугубо в ситуации «здесь и теперь». Психотерапевт внимательно следит за изменениями в функционировании организма клиента, побуждает его к расширению осознания того, что происходит с ним в данный момент, с тем чтобы замечать, как он препятствует процессу саморегуляции организма, какие блоки он использует для избегания конфронтации со своим настоящим (для «ускользания из настоящего»). Большое внимание психотерапевт уделяет «языку тела», являющемуся более информативным, чем вербальный язык, которым часто пользуются для рационализаций, самооправдания и уклонения от решения проблем.

Технические процедуры в гештальттерапии называются играми. Это разнообразные действия, выполняемые клиентами по предложению психотерапевта, которые способствуют более непосредственной конфронтации со значимыми переживаниями. Игры предоставляют возможность экспериментировать с самим собой и другими участниками группы. В процессе игр пациенты «примеряют» различные роли, входят в разные образы, отождествляются со значимыми чувствами и переживаниями, отчужденными частями личности. Цель игр-экспериментов – достижение эмоционального и интеллектуального просветления, приводящего к интеграции личности.

Большое внимание в гештальттерапии уделяется и работе со снами клиентов. Но, в отличие от психоанализа, сны в гештальттерапии не интерпретируются. Они используются для интеграции личности. Перлз полагал, что различные части сна выступают фрагментами личности. Для того чтобы достичь интеграции, необходимо их совместить, снова признать своими эти спроецированные, отчужденные части нашей личности и признать своими скрытые тенденции, которые проявляются во сне. С помощью проигрывания объектов сна, отдельных его фрагментов может быть обнаружено скрытое содержание сновидения через его переживание, а не посредством его анализа.

Перлз сначала применял свой метод в виде индивидуальной психотерапии, но впоследствии полностью перешел на групповую форму, находя ее более эффективной и экономичной. Групповая психотерапия проводится как центрированная на клиенте, группа же при этом используется лишь инструментально по типу хора, который, подобно хору в греческой трагедии, на заднем плане провозглашает свое мнение по поводу действий протагониста. Во время работы одного из участников группы, который занимает «горячий стул» рядом со стулом психотерапевта, другие члены группы идентифицируются с ним и проделывают большую молчаливую аутотерапию, осознавая фрагментированные части своего Я и завершая незаконченные ситуации.

Следует отметить, что сторонники гештальтпсихологии к новациям Перлза отнеслись неодобрительно. В.Кёлер незадолго до своей кончины – а умер он в 1967 г., когда принципы гештальттерапии были уже достаточно известны, – дал интервью, в котором назвал Перлза неумным «мыслителем» (кавычки принадлежат Кёлеру). По его мнению, Перлз либо недопонял основные принципы гештальтпсихологии, либо позволил себе слишком вольное их толкование. В самом деле, Перлз, и он сам этого не скрывал, ознакомился с концепцией гештальтпсихологии достаточно поверхностно – по его собственному признанию, ни одну из ключевых монографий этого направления он не осилил целиком. Поэтому указание на то, что гештальттерапия якобы возникла в недрах гештальтпсихологии, как об этом говорится в некоторых источниках, – далеко от истины. Перлз, который также опирался на идеи и других научных школ, воспользовался лишь некоторыми положениями гештальтпсихологии, причем в своей, достаточно вольной интерпретации.

ГИПЕРАКТИВНОСТЬ

Воистину несчастен человек, который ни на чем не способен сосредоточиться. По мнению английской писательницы Эммы Баркер, сосредоточение – это ключ к силе. Зрелым и сильным мы справедливо считаем того, кто умеет спокойно, деловито, не суетясь и не отвлекаясь на пустяки, решать встающие перед ним проблемы.

Разумеется, эту способность человек обретает не сразу. Маленький ребенок по своей природе импульсивен, его поведение подчинено сиюминутным побуждениям и стимулам. Взрослея, он учится «держать себя в руках», планировать свое поведение, воздерживаться от поспешных шагов, отвлекающих от серьезной цели.

Однако не каждому удается этому научиться. Иной ребенок, перестав быть милым непоседой, становится в глазах окружающих «неусидчивым», а то и «несносным». Ведет он себя неадекватно, учится скверно, и немудрено, что его жизнь превращается в ад, ибо ни одну проблему он толком решить не в состоянии.

Проблема гиперактивности стара как мир, хотя серьезные научные изыскания в этой области начались немногим более четверти века назад. Словно восполняя накопившийся дефицит, специалисты разных отраслей принялись исследовать и обсуждать то, что ранее казалось малозначимым и банальным. Появились специализированные журналы, стали ежегодно проводиться международные научные конференции по гиперактивности (последняя состоялась в мае прошлого года в Зальцбурге). Феномен «плохого поведения» превратился в патологический синдром, который нуждается в адекватной диагностике, лечении и коррекции.

А что же на самом деле за ним стоит?

Долгие годы повышенная возбудимость и неумение сосредоточиться считались естественной возрастной особенностью. Педагоги прошлого писали о «буйном нраве» и «дикой резвости» ребенка, которые необходимо усмирить посредством воспитания. Само же воспитание многими рассматривалось как привитие ребенку дисциплины: научи сына послушанию, и тогда легко научишь всему остальному. Если желаемого результата достичь не удавалось, такая неудача относилась на счет труднообъяснимых индивидуальных особенностей характера, а также упущений в воспитании, которое, вероятно, было недостаточно строгим.

Переход к массовому школьному обучению заставил внимательнее рассмотреть этот вопрос. Были выделены особые категории детей, плохо справляющихся с учебной деятельностью. Традиционные формы воспитания и обучения оказывались здесь неэффективными, поэтому таких учащихся стали именовать исключительными (в негативном аспекте), подчеркивая болезненную природу их ума и характера.

Французские авторы Ж. Филипп и П. Бонкур в книге «Психические аномалии среди учащихся» (в переводе на русский язык книга вышла в 1911 г.) среди «психически ненормальных учеников», наряду с отсталыми, эпилептиками, астениками, истериками, выделяли и так называемых неустойчивых учеников. Приводимое ими описание настолько узнаваемо, что любой современный практик легко дополнит его конкретными примерами:

«В школах сперва квалифицируют неустойчивых как недисциплинированных. Это банальное название остается за ними до тех пор, пока воспитатель не заметит, что все их поведение имеет болезненное происхождение. Эти ученики не терпят никакого руководительства, так как не могут поспевать за ним. Их физическая подвижность прямо-таки изумительна: они никогда не сидят на одном месте и каждую минуту без причины вскакивают из-за стола. Играя, они быстро переходят от одной игры к другой. Их умственная подвижность ничуть не меньше: едва принявшись за чтение, они уже хотят писать и считать».

Авторы также отмечают: «Не следует забывать о двух типах недисциплинированных: один – сознательный, самопроизвольный… другой – болезненный. Описанный нами тип имеет болезненную основу, а именно патологическое состояние нервной системы. Это – больные… В интересах будущего таких детей на них надо воздействовать одновременно медицинскими и педагогическими приемами».

Хорошо известны медицинские приемы, которые использовались в подобных случаях. Это были общеукрепляющие физиотерапевтические процедуры – небесполезные, но крайне малоэффективные в педагогическом плане, а также лекарственные препараты успокаивающего, или, иначе говоря, тормозящего, действия.

Что же касается педагогических методов, то Ж. Филипп и П. Бонкур без особого энтузиазма характеризуют их так: «Только опытному воспитателю, привыкшему соразмерять свое преподавание с умственной вместимостью своих учеников и давать его в строго размеренных дозах, удается поддерживать некоторое время вечно подвижное и рассеянное внимание таких учеников. Но и тогда даже ученик все скоро забывает, и, чтобы вбить какие-либо понятия в его неустойчивые мозги, приходится постоянно прибегать к повторению и к вдалбливанию (martellement). Отсюда вытекает необходимость ограничиваться самым элементарным, не охватывая слишком обширное поле изучения».

В отечественной психолого-педагогической науке гиперактивности также уделялось внимание, однако отнюдь не первостепенное. Так, известный психиатр В.П. Кащенко выделял широкий спектр нарушений характера, к которым, в частности, относил и «болезненно выраженную активность». В его посмертно изданной книге «Педагогическая коррекция» читаем: «Каждому ребенку присуща подвижность как телесная, так и психическая, т. е. мыслей, желаний, стремлений. Это его психофизическое свойство мы признаем нормальным, желательным, крайне симпатичным. Странное впечатление производит ребенок вялый, малоподвижный, апатичный. С другой стороны, чрезмерная жажда движения и деятельности (болезненно выраженная активность), доведенная до неестественных пределов, также привлекает наше внимание. Мы тогда отмечаем, что ребенок постоянно находится в движении, не может сидеть спокойно ни одной минуты, ерзает на месте, болтает руками и ногами, смотрит по сторонам, смеется, забавляется, вечно о чем-то болтает, на замечания не обращает внимания. Самое мимолетное явление не ускользает от его уха и глаза: он все видит, все слышит, но весьма поверхностно… В школе такая болезненная подвижность создает большие затруднения: ребенок невнимателен, много шалит, много болтает, без конца смеется над каждым пустяком. Он безмерно рассеянный. Не может или с величайшим трудом доводит начатое дело до конца. У такого ребенка нет тормозов, нет должного самоконтроля. Все это вызывается ненормальной мышечной подвижностью, болезненной умственной, а также общепсихической активностью. Эта психомоторная повышенная активность находит затем свое крайнее выражение в психической болезни, называемой маниакально-депрессивным психозом».

Описанный феномен Кащенко относил к «недостаткам характера, обусловленным преимущественно активно-волевыми моментами», выделяя также в качестве самостоятельных недостатков отсутствие определенной цели, рассеянность, импульсивность поступков. Признавая болезненную обусловленность этих явлений, он предлагал в основном педагогические способы их исправления – от специально организованных физических упражнений до рационального дозирования учебной информации, подлежащей усвоению.

С рекомендациями Кащенко трудно поспорить, однако их расплывчатость и обобщенность вызывают сомнения в их практической пользе. «Необходимо научить ребенка желать и приводить в исполнение свои желания, настаивать на них, словом, осуществлять их. Для этого полезно давать ему задачи разной трудности. Эти задачи в течение долгого времени должны быть доступны ребенку и усложняться лишь по мере развития его сил».

Это бесспорно, но едва ли достаточно. Совершенно очевидно, что на таком уровне решать проблему не удается.

С годами бессилие педагогических методов коррекции гиперактивности становилось все более очевидным. Ведь явно или неявно эти методы опирались на старое представление об изъянах воспитания как источнике данной проблемы, тогда как ее психопатологическая природа требовала иного подхода. Опыт свидетельствовал, что школьную неуспеваемость гиперактивных детей несправедливо относить на счет их умственной неполноценности, а их недисциплинированность невозможно скорректировать сугубо дисциплинарными методами. Источники гиперактивности следовало искать в нарушениях нервной системы и в соответствии с этим планировать коррекционные мероприятия.

Исследования в этой области привели ученых к выводу, что в данном случае причиной нарушений поведения выступает дисбаланс процессов возбуждения и торможения в нервной системе. Был локализован и «участок ответственности» за данную проблему – ретикулярная формация. Этот отдел ЦНС «отвечает» за человеческую энергию, за двигательную активность и выраженность эмоций, воздействуя на кору больших полушарий и другие вышележащие структуры. Вследствие различных органических нарушений ретикулярная формация может находиться в перевозбужденном состоянии, и поэтому ребенок становится расторможен.

Непосредственной причиной нарушения называли минимальную мозговую дисфункцию, то есть множество микроповреждений мозговых структур (возникающих вследствие родовой травмы, асфиксии новорожденных и множества подобных причин). При этом грубые очаговые повреждения мозга отсутствуют. В зависимости от степени поражения ретикулярной формации и нарушений со стороны близлежащих отделов мозга возникают более или менее выраженные проявления двигательной расторможенности. Именно на моторном компоненте этого нарушения и сосредоточили внимание отечественные исследователи, назвав его гипердинамическим синдромом.

В зарубежной науке, преимущественно американской, особое внимание было уделено также когнитивному компоненту – нарушениям внимания. Был выделен особый синдром – дефицит внимания с гиперактивностью – Attention-Deficit Hyperactivity Disorder (ADHD). Многолетнее изучение этого синдрома позволило выявить его чрезвычайно широкую распространенность (по некоторым сведениям, им страдают от 2 до 9,5 % детей школьного возраста во всем мире), а также уточнить данные о причинах его возникновения.

Разные авторы пытались связать детскую гиперактивность со специфическими морфологическими изменениями. Начиная c 70-х гг. особый интерес исследователей привлекают ретикулярная формация и лимбическая система. Современные теории в качестве области анатомического дефекта при СДВГ рассматривают лобную долю и прежде всего – префронтальную область.

Представления о вовлечении лобной доли при СДВГ основываются на сходстве клинических симптомов, наблюдающихся при СДВГ и у больных с поражением лобной доли. У пациентов обеих групп отмечаются выраженная изменчивость и нарушенная регуляция поведения, отвлекаемость, слабость активного внимания, двигательная расторможенность, повышенная возбудимость и отсутствие контроля импульсов.

Определяющую роль в формировании современной концепции СДВГ сыграли работы канадской исследовательницы когнитивистской ориентации Дуглас, впервые в 1972 г. рассмотревшей дефицит внимания с аномально коротким периодом его удерживания на каком-либо объекте или действии в качестве первичного дефекта при СДВГ.

При уточнении ключевых характеристик СДВГ Дуглас в своих последующих работах наряду с такими типичными проявлениями этого синдрома, как дефицит внимания, импульсивность моторных и вербальных реакций и гиперактивность, отметила необходимость существенно большего, чем в норме, подкрепления для выработки поведенческих навыков у детей с СДВГ. Одной из первых она пришла к выводу о том, что СДВГ обусловливается общими нарушениями процессов самоконтроля и торможения на высшем уровне регуляции психической деятельности, но отнюдь не элементарными расстройствами восприятия, внимания и двигательных реакций.

Работы Дуглас и послужили основанием для введения в 1980 г. в классификации Американской психиатрической ассоциации DSM-IV и затем в классификации МКБ-10 (1994) диагностического термина «синдром дефицита внимания с гиперактивностью».

Согласно самой современной теории, дисфункция лобных структур может быть обусловлена нарушениями на уровне нейромедиаторных систем. Становится все более очевидно, что основные изыскания в данной области относятся к компетенции нейрофизиологии и нейропсихологии. Это, в свою очередь, диктует и соответствующую специфику коррекционных мероприятий, которые и по сей день, увы, остаются недостаточно эффективными.

ГИПЕРПРОТЕКЦИЯ (от греч. hyper – сверх + лат. protecto – охранять, защищать, покровительствовать) – чрезмерная забота о детях. Близкий по значению термин – гиперопека. Иногда эти понятия употребляются рядоположенно, что вряд ли оправданно, ибо фактически они выступают синонимами. Буквальный перевод термина гиперпротекция и есть избыточная забота, или, если угодно, гиперопека. Так что при описании данного явления кажется предпочтительным пользоваться вторым вариантом термина, который своей греческой приставкой удовлетворяет любителей иноязычной терминологии, но все же близок к нашему родному языку.

Гиперпротекция, или гиперопека, выражается в стремлении родителей окружать ребенка повышенным вниманием, защищать даже при отсутствии реальной опасности, постоянно удерживать около себя, «привязывать» детей к своему настроению и чувствам, обязывать их поступать определенным, наиболее безопасным для родителей способом. При этом ребенок избавлен от необходимости разрешения проблемных ситуаций, поскольку решения либо предлагаются ему готовыми, либо достигаются без его участия. В результате ребенок лишается возможности не только самостоятельно преодолевать трудности, но даже их трезво оценить. Он теряет способность к мобилизации своей энергии в трудных ситуациях, он ждет помощи от взрослых, прежде всего от родителей; развивается так называемая выученная беспомощность – условно-рефлекторная реакция на любое препятствие как на непреодолимое.

Обычно более высокий уровень заботы проявляется к детям первых лет жизни, при наличии заболеваний, физических и нервно-психических дефектов. Вне действия этих факторов гиперопека более свойственна не очень общительным матерям, с ограниченным, заранее определенным кругом контактов. Недостаточную общительность они компенсируют в отношениях с детьми. Более выражена, чем у отцов, связь между типом темперамента матери и характером заботы: гиперопека чаще встречается у матерей с флегматическим и меланхолическим темпераментом. В большей степени гиперопека свойственна доминирующим в семье матерям, отражая их непроизвольную установку на создание зависимости у детей. При этом срабатывает психологический механизм «обязывания» детей действовать определенным, раз и навсегда заданным образом. К тому же нередко эти матери пытаются образовать с дочерьми изолированную пару общения в семье, чрезмерно опекая их и не допуская участия отца в воспитании. Если дочь похожа на отца и испытывает потребность эмоционального контакта с ним, подобная конфликтная структура семейных отношений может неблагоприятно сказаться на формировании характера девочки и ее последующих отношений в браке.

Особая разновидность гиперопеки встречается у матерей с истерическими чертами характера, претенциозных, добивающихся признания любой ценой. Средством этого является ребенок, достижения которого всячески подчеркиваются, выделяются; вокруг ребенка создается ореол исключительности и нередко культ вседозволенности. Фактически об этой форме гиперопеки еще полтораста лет назад, задолго до оформления современных психологических концепций воспитания, писал в своих «Письмах о воспитании» выдающийся русский публицист Н.В.Шелгунов: «Усиленная односторонняя любовь, сконцентрировавшая все свои приятные воспоминания на ребенке и перенесенная на него, является именно тем элементом порчи, о котором мы говорим. Отчего же первенцы и единственные дети, а иногда и дети последние выходят большей частью неправильно воспитанными? Только потому, что любимый ребенок – кумир матери, и ее любовь направлена именно на то, чтобы отстранить от ребенка все, что мешает его детскому благополучию. Мало того что ребенок не знает отказов, но его окружает еще целая сеть безгласных поощрений, постоянно ему льстящих. В каждом взгляде матери ребенок читает одобрение, на каждом шагу чувствует, что он первый, единственный человек – центр Земли, около которого все вращается и которому служат. И незаметно, шаг за шагом, ребенок растет в исключительном чувстве первенства, вне препятствий, противоречий и помех и вырастает несчастным «первым человеком», с дряблым характером, с отсутствием всякой сдерживающей дисциплины, неспособным на борьбу с жизнью. Если «первый человек» наконец найдет свое место между людьми, то путем многих и многих страданий».

Фактически же забота и любовь в данном случае носят внешний, демонстративный характер, рассчитанный скорее на восхищение окружающих, публичный эффект, чем на реальный учет эмоциональных нужд и возрастных потребностей детей. Данный вариант гиперопеки наблюдается чаще в отношении единственных детей и в ряде случаев в неполной семье. Гиперопека нередко восполняет аффективно заостренную потребность в привязанности и любви прежде всего у самих родителей.

Лежащее в основе гиперопеки стремление матери «привязать» к себе ребенка, не отпускать от себя часто мотивировано чувством беспокойства и тревоги. Тогда потребность в постоянном присутствии детей становится своего рода ритуалом, уменьшающим беспокойство матери и прежде всего страх одиночества, или более широко – страх отсутствия признания, лишения поддержки. Поэтому тревожные и тем более пожилые матери склонны к большей опеке. Неблагополучие семейных отношений, когда расстраивается эмоциональная сплоченность супругов (родителей), также может выливаться в избыточное внимание хотя бы одного из них к детям – как форма компенсации утраченной близости.

Другой распространенный мотив гиперопеки – существование у родителей постоянного чувства страха за ребенка, навязчивых опасений за его жизнь, здоровье, благополучие. Им кажется, что с детьми обязательно что-то может случиться, что их нужно во всем опекать, предохранять от опасностей, большинство из которых на поверку оказываются плодом мнительного воображения родителей. Гиперопеку, обусловленную страхом одиночества или несчастья с ребенком, можно расценить в качестве навязчивой потребности в психологической защите прежде всего самого родителя, а не ребенка.

В известной мере родительское беспокойство может быть оправданным из-за неблагоприятного стечения жизненных обстоятельств у детей, особенно при их физической и нервной ослабленности. Однако это порождает у ребенка ответное чувство беспокойства и зависимости от родителей.

Еще одна причина гиперопеки – инертность родительского отношения к ребенку: к уже подросшему ребенку, к которому нужно предъявлять более серьезные требования, продолжают относиться как к маленькому. Такое отношение обычно имеет место в тех случаях, когда превосходство над маленьким, неопытным, беззащитным ребенком, возможность его опекать и наставлять выступает главной, если не единственной возможностью личностного самоутверждения самих родителей. Понятно, что взросление ребенка, обретение им все большей независимости пугает родителей, так как лишает их важного источника самоутверждения. Не имея иных возможностей поддержать свой высокий статус, они бессознательно стремятся удержать растущего ребенка в положении малого дитя, в сравнении с которым и во взаимоотношениях с которым только и возможно проявить свои достоинства. Поэтому любые проявления личностного роста ребенка такие родители рассматривают как вызов и стремятся дать им отпор. Эта проблема приобретает особое значение в подростковом возрасте, когда несоответствие родительского отношения возросшим возможностям ребенка может привести к острым конфликтам. Положение усугубляется тем, что с малолетства опекаемый ребенок плохо ориентируется во всем многообразии жизненных ситуаций, нечетко представляет себе конструктивные способы собственного самоутверждения, что может вылиться в принятие им извращенных, деструктивных способов, а это снабжает родителей новыми аргументами в пользу его личностной незрелости. В особо тяжелых случаях такая ситуация затягивается на годы и препятствует полноценной самореализации как родителей, так и их подросшего ребенка.

Главная неблагоприятная роль гиперопеки – передача избыточного беспокойства детям, психологическое заражение несвойственной возрасту тревогой. Это порождает зависимость, несамостоятельность, инфантилизм, неуверенность в себе, избегание риска, противоречивые тенденции в формировании личности, отсутствие своевременно развитых навыков общения.

Родителям необходимо отдавать себе отчет в том, не окрашено ли их отношение к детям чрезмерной озабоченностью и тревогой. Честное осознание скрытых мотивов своего поведения, как правило, способствует нормализации отношения к детям и всей внутрисемейной атмосферы.

Для психолога компенсация явлений гиперпротекции (гиперопеки) представляет собой трудноразрешимую задачу, так как требует долгосрочной, психотерапевтической по своей сути работы, причем не столько с ребенком, сколько с родителями, ибо данная проблема создана ими и только ими может быть успешно решена. Причем проблема осложняется еще неготовностью родителей принять рекомендации психолога, стремлением оправдать свою позицию мотивами любви к ребенку, исключительной родительской самоотверженности. Подлинная же самоотверженность требуется для того, чтобы признать наличие собственных внутренних конфликтов, личностных проблем, бессознательно проецируемых на отношения с ребенком. Такого рода признание требует высокого уровня рефлексии, отсутствие которого даже самый квалифицированный психолог с трудом может восполнить.

ГИПНОЗ – особое состояние, не свойственное сну и бодрствованию человека, которое вызывается искусственно, с помощью внушения, и отличается характерной избирательностью реагирования – повышенной восприимчивостью к психологическому воздействию гипнотизирующего и понижением чувствительности ко всем другим влияниям.

В обыденном сознании гипноз ассоциируется с такими малопонятными явлениями, как ясновидение, телепатия и т. п. Однако в отличие от экстрасенсорных явлений, объяснение которых по сей день сводится к расплывчатым гипотезам, феномен гипнотического внушения вполне объясним действием известных психофизиологических механизмов. Большинство специалистов сходятся во мнении, что гипноз – это особое состояние, промежуточное между сном и бодрствованием. Например, начальная фаза гипноза очень похожа на обычное засыпание. Но, погрузившись в гипнотический сон, человек продолжает слышать гипнотизера и выполняет его инструкции. Это своего рода частичный сон, когда остается активным участок нервной системы – «сторожевой пункт».

Даже при самом глубоком естественном сне мозг не отключается полностью. Его бодрствующий очаг заставляет нас просыпаться по звонку будильника, хотя гораздо более сильный шум за окном может и не нарушить сна.

Мать убаюкивает младенца монотонной колыбельной песней, мягким покачиванием. Та же манера у гипнотизера – нерезкие ритмичные движения, убаюкивающие интонации. Овладение этой методикой доступно не каждому, однако вовсе не связано с какими-то сверхъестественными способностями. И далеко не каждый подвержен гипнотическому влиянию: есть люди, которых загипнотизировать не удается – либо по причине их низкой восприимчивости (а это такое индивидуальное свойство, как, скажем, тонкость обоняния или чувствительность к боли), либо в силу упорного нежелания быть загипнотизированными, скептического отношения к гипнотизеру и т. п.

Голос гипнотизера оставляет в коре головного мозга засыпающего тот самый «сторожевой пункт», который и остается восприимчив к словесным инструкциям. Торможение, разливающееся по всем иным участкам мозга, заставляет человека утратить чувствительность к другим раздражителям. Более того, выключаются механизмы сознательного контроля над мышлением и поведением. Эту функцию берет на себя гипнотизер. Принятие решений мотивируется уже не внутренним побуждением, а внешней инструкцией, которая воспринимается без критического анализа. Такая инструкция, заданная на будущее, может быть впоследствии выполнена человеком, уверенным, что он руководствуется своими личными побуждениями (поскольку факт внушения в памяти не закрепляется). В связи с этим возникает вопрос: как широко простирается власть гипнотизера?

Утрата человеком сознательного контроля над своими действиями в состоянии гипноза настораживала общественность еще на заре использования данного метода. Основоположник гипнотерапии Франц Месмер был даже обвинен в совращении одной из своих пациенток, а его метод лечения гипнозом официально признан «опасным для нравов». Впоследствии в истории гипноза подобные прецеденты возникали неоднократно.

28 июля 1774 г. в Париже состоялась первая демонстрация использования гипноза (хотя само это слово в ту пору еще не употреблялось) в терапевтических целях. Пациенткой выступала иностранка – некая фрейлен Остерлин, страдавшая целым «букетом» истерических симптомов, а целителем – Франц Месмер. О Месмере ходили слухи, что он маг и волшебник. И действительно, Месмер творил чудеса: он мог вызвать эффект обезболивания, мог внушить, что человек находится на берегу моря или во льдах, и человек начинал вдруг слышать шум прибоя или испытывать нестерпимый холод. Многие считали Месмера чернокнижником, посланцем дьявола. На самом деле это, судя по всему, был любознательный, умный и честный человек, искренне пытавшийся добраться до истины. Сын своего времени, он вместе с большинством современников повторял их ошибки и заблуждения, объясняя свои действия активизацией так называемого животного магнетизма (в наши дни это назвали бы биополем). Месмер фактически открыл явления, которые спустя два столетия представляются почти такими же непостижимыми, как и в конце XVIII века, и, хотя за 200 лет наука накопила очень большой опыт, она тем не менее и сейчас не может полностью объяснить то, что делал Месмер. Понятно, что и самому Месмеру приходилось несладко: ни себе, ни окружающим он не мог логически объяснить, что же он делает.

Ф. Месмер

Фактически с Месмера началась психотерапия. Этот человек был первым, кто начал использовать психотерапию в сегодняшнем ее понимании. Один из его учеников и последователей – кавалерийский офицер маркиз де Пюисегюр открыл феномен сомнамбулизма и признаки постгипнотического внушения.

Месмер неоднократно обращался в Парижскую академию с просьбой изучить, что он делает. Академики долгое время отказывались вступать с Месмером в какие-либо контакты, но потом все же снизошли – это случилось в 1784 г.

4 марта 1784 г. указом французского короля Людовика ХVI была учреждена научная комиссия для оценки теории и практики Месмера, вокруг которого к тому времени сложилась весьма двусмысленная атмосфера. Среди ученых он слыл шарлатаном, а его идеи считались лженаучными и даже вредными. Правда, в отличие от нынешних экстрасенсов, никакими биоэнергетическими экзерсисами Месмер не занимался. Он практиковал обычный гипноз, который в ту пору считался явлением загадочным и не имел научного объяснения. Себя Месмер называл магнетизером (понятие «гипноз» было введено позднее английским врачом Джеймсом Брэдом). По мнению Месмера, жизнедеятельность организма определяется циркуляцией некоего универсального флюида. Болезнь вызывается неравномерным распределением флюида в организме. Воздействуя на больного и вызывая конвульсивные кризы, магнетизер добивается гармоничного перераспределения флюида, что и ведет к излечению. Сам Месмер считал, что его теория основана на физиологии и близка к теориям электричества или магнитов, вызывавших большой интерес в научных кругах того времени.

Многие специалисты, однако, указывают, что безграничная власть гипнотизеру недоступна. Усвоенные человеком моральные нормы играют роль охранительных барьеров и удерживают его от недопустимых действий. В ряде экспериментов было показано, что под гипнозом от человека не удается добиться того, что он считает неприемлемым. Казалось бы, можно в таком случае не опасаться злонамеренного влияния, но другие опыты развеивают такую уверенность. Действительно, люди отказываются выполнять некоторые директивные инструкции. Но те же инструкции, преподанные завуалированно, порой срабатывают.

Возможности гипнотического внушения оказываются чрезвычайно широки. И это заставляет насторожиться: не грозит ли опасность каждому из нас в нашей повседневной жизни?

На самом деле опасности быть загипнотизированным в обыденной жизни практически не существует. Даже если ваша индивидуальная восприимчивость весьма высока, нежелание поддаться влиянию выступает мощным тормозом. Погрузить в гипноз удается лишь того, кто сам на это согласен. Действительно, в гипнотическом состоянии человек может многое совершить не по своей воле, но погрузиться в это состояние против воли невозможно.

Но существует более серьезная проблема. Чтобы подвергнуться чужому влиянию, необязательно погружаться в глубокий гипнотический сон. А внешнее влияние мы испытываем постоянно, и при этом работают фактически те же механизмы, что и при гипнозе: отключение сознательного контроля, некритичное подчинение внешним (подчас завуалированным) инструкциям. Беда в том, что современный человек все больше превращается из «человека разумного» в «человека информатизированного». То есть из существа, самостоятельно воспринимающего и перерабатывающего информацию, которая поступает непосредственно из внешнего мира, он все больше трансформируется в существо, пользующееся искусственно «изготовленной» для него информацией. Природная склонность людей экономить энергию на интеллектуальной работе приводит к тому, что они все охотнее пользуются уже обработанной и «готовой к употреблению» информацией и все меньше обращаются к первичной информации, требующей дополнительных умственных усилий для ее восприятия и понимания. Это привело к тому, что процент высоковнушаемых лиц достиг сегодня невероятно высокого уровня.

К тому же в отсутствие четких нравственных стандартов, когда кражи, насилие, всевозможные извращения воспринимаются как будничные явления, значительно ослабевают внутренние поведенческие барьеры, повышается готовность следовать любым примерам и директивам. Чтобы заставить современного подростка ударить кого-то по лицу или публично раздеться, не нужно искать обходных психологических путей: эти действия он уже тысячекратно видел на телеэкране и готов с легкостью совершить их сам.

Человек, который в своих действиях руководствуется собственными твердыми убеждениями, который критично и здраво оценивает все происходящее вокруг, – надежно застрахован от зомбирования. Если же убеждения отсутствуют и критичности недостает – желающие заставить нас плясать под свою дудку всегда найдутся. И им не нужна какая-то сверхъестественная сила – достаточно нашей противоестественной слабости. Неужели мы им это позволим?

С другой стороны, можно без преувеличения сказать, что почти каждый из нас в какой-то мере загипнотизирован то ли негативными представлениями, которые он некритически воспринял, то ли ложными идеями, которые пришли ему в голову и которые, как он убедил себя, соответствуют действительности. Эти негативные представления и идеи с такой же силой влияют на наше поведение, как и те, которые внушаются человеку профессиональным гипнотизером. Представим себе, что мы наблюдаем демонстрационный сеанс гипноза, и попробуем разобраться, что происходит в опытах с гипнотическим внушением.

Гипнотизер говорит атлету, что его рука прилипла к столу и он не может ее оторвать. И сколько бы спортсмен ни пытался, сколько бы ни напрягал мускулы, его рука остается лежать на столе. Он просто не может.

Гипнотизер говорит мастеру-тяжеловесу, что тот не может поднять со стола карандаш. И атлет, обычно поднимающий тяжелую штангу, оказывается не в силах приподнять обыкновенный карандаш.

И что интересно: гипноз не сделал спортсменов слабее – они обладают прежней силой; вместе с тем они неосознанно работают против себя. С одной стороны, спортсмены сознательным усилием, сокращая нужные мышцы, пытаются поднять руку или карандаш, но, с другой стороны, внушение: «вы не можете этого сделать» – заставляет, помимо их воли, сокращать мускулы, работающие в противоположном направлении. Негативное убеждение не позволяет им проявить свои истинные возможности.

Еще у одного атлета с помощью динамометра измеряли силу мышц руки. И как бы он ни старался, ему не удавалось выжать более 45 килограммов. Затем под гипнозом ему сказали: «Вы очень сильны, сильнее, чем когда-либо прежде в вашей жизни. Гораздо сильнее. Вас самого удивляет ваша сила». После этого внушения спортсмен легко довел стрелку динамометра до 60 килограммов.

Гипноз не сотворил чуда, атлет просто преодолел негативное убеждение, которое прежде мешало ему проявить свою подлинную силу. Другими словами, спортсмен в состоянии бодрствования установил ограничения на свои возможности, убедив себя в том, что он может выжать лишь 45 кг. Гипнотизер устранил психологический блок и позволил спортсмену расширить его истинные способности.

В сущности, гипнотизер временно разгипнотизировал атлета, освободив его от самоограничительного убеждения.

На сеансе гипнотизера заики начинают говорить без запинки, робкие и застенчивые делаются общительными и уверенными в себе, не умеющие быстро считать, даже пользуясь бумагой и ручкой, вдруг начинают умножать в уме трехзначные числа. Часто складывается впечатление, что здесь главную роль играет волшебное слово гипнотизера, уверившего человека в том, что он может что-то сделать. Но это не так. Способность к действию, совершенному под гипнозом, всегда была присуща этим людям. Однако они были не в состоянии ее использовать, поскольку не знали о ее существовании. Сами того не ведая, они загипнотизировали себя, убедив, что не могут делать подобные вещи. И было бы правильнее сказать, что гипнотизер их не загипнотизировал, а разгипнотизировал.

Точно так же внутри нас независимо от того, какими бы хроническими неудачниками мы себя ни представляли, заложены способности и силы, необходимые, чтобы добиться желаемого, быть счастливым и преуспевающим. В вас сейчас, сию минуту, покоятся силы, позволяющие вам совершить такое, о чем вы никогда и не мечтали. Они смогут проявиться, как только вы откажетесь от ваших предубеждений. Постарайтесь как можно быстрее освободиться от негативных установок – «я не могу» или «я этого не заслуживаю», ограничивающих ваши реальные способности.

ГИПНОПЕДИЯ (от греч. hypnos – сон + paideia – обучение, воспитание) – обучение во время естественного сна. Термин «гипнопедия» не относится к процессу приобретения знаний в состоянии гипноза или любого другого искусственно вызванного сна (электросон, медикаментозный сон), поскольку в этих случаях процесс обучения носит характер гипнотического или постгипнотического внушения.

Сон (естественный и искусственный) как средство для приобретения знаний использовался еще в древности (буддийские священники в Китае, факиры и йоги в Индии и др.). Первая попытка практического применения гипнопедии в новейшее время была сделана Д.А.Финнеем (США, 1923). В СССР такая попытка была предпринята А.С.Свядощем в 1936 г. Интерес к гипнопедии и стремление дать ей теоретическое обоснование возобновились в 50-х – начале 60-х гг. ХХ в. В зарубежной гипнопедии заметно влияние психоаналитических концепций. Отечественные ученые объясняют возможность гипнопедии на основе павловского учения о наличии так называемых сторожевых пунктов в коре больших полушарий головного мозга во время сна.

Экспериментальные данные свидетельствуют о том, что усвоение информации, подаваемой гипнопедическим путем, зависит от характера памяти, возраста обучающегося, от количества сеансов и объема программы за один сеанс обучения, от интонационных характеристик речи.

Многие теоретические и практические проблемы гипнопедии (работоспособность, утомляемость после длительного применения гипнопедии, изменение функционального состояния нервной системы в результате систематического использования гипнопедии и т. д.) недостаточно ясны. Очевидно, что гипнопедия не может заменить естественный педагогический процесс; она может быть полезной для закрепления в памяти лишь некоторых видов информации (иностранные слова, телеграфная азбука, формулы и т. п.).

ГОСПИТАЛИЗМ – синдром тяжелой физической и психической отсталости, возникающий в первые годы жизни ребенка вследствие недостатка общения с близкими взрослыми. Проявляется в запоздалом развитии движений (особенно ходьбы), низких антропометрических показателях, а также замедленном и неполноценном формировании высших психических функций.

Подобное состояние, возникавшее у воспитанников детских приютов, отмечалось педагогами с давних пор. Однако объяснение этому, как правило, искали в скудных условиях существования таких учреждений. Научное описание явления госпитализма (как и сам термин) впервые было дано в 40-х гг. ХХ в. американским психологом Рене Спитцем, изучавшим состояние и развитие воспитанников детских интернатных учреждений, а также малолетних пациентов больниц. Спитц установил, что даже при наличии хороших санитарно-гигиенических условий, удовлетворительного питания и ухода у детей, лишенных общения с родителями, оскудевает эмоциональная сфера, замедляется развитие мышления и речи. Спитц и его последователи, опираясь на психоаналитическую теорию З.Фрейда, склонны были рассматривать это явление как результат разлучения ребенка с матерью. Они также полагали, что последствия госпитализма необратимы и накладывают негативный отпечаток на все развитие ребенка. В пользу такой точки зрения свидетельствовали известные науке примеры экстремальных ситуаций, когда дети, в раннем возрасте потерявшиеся или похищенные дикими животными, но сумевшие выжить вне человеческого общества, впоследствии были возвращены к человеческому образу жизни, но так и не могли достичь уровня развития, соответствовавшего их возрасту.

Р. Спитц

Факты, выявленные Спитцем, не оспариваются специалистами, однако его трактовка госпитализма претерпела существенные изменения. Было установлено, что подобные явления могут возникать не только в ситуации разлучения с матерью, но и в условиях семьи, когда ребенку не уделяется достаточно внимания. Установлено также, что, хотя дефицит общения в раннем возрасте крайне отрицательно сказывается на развитии ребенка, впоследствии это явление может быть частично или полностью компенсировано посредством энергичного педагогического воздействия, обогащения развивающей среды, интенсификации общения.

Во избежание возникновения госпитализма психологи рекомендуют родителям не пренебрегать общением даже с самыми маленькими детьми (под тем предлогом, что ребенок еще ничего не понимает). Необходимо позаботиться, чтобы потребности ребенка в освоении окружающего мира, в насыщении познавательных интересов, в положительном эмоциональном контакте удовлетворялись в полной мере. Крайне нежелательно помещение ребенка младенческого и раннего возраста в больницу без матери, особенно если лечение связано с неприятными манипуляциями и болезненными процедурами.

ГРАФОЛОГИЯ – наука о проявлении индивидуально-психологических качеств человека в особенностях его почерка.

Каждому понятно выражение «знакомый почерк». Если мы имели возможность ознакомиться с почерком какого-то человека, то, получив от него записку, можем с первого взгляда установить ее авторство. Или наоборот, даже несмотря на подпись, усомнимся в авторстве, если форма букв или строк отличается от той, что мы видели прежде. То есть почерк – это своеобразная индивидуальная характеристика, отличающая одного человека от другого.

Но если это так, то не существует ли связи этой индивидуальной характеристики с иными особенностями человека, его психологическими качествами? Попытки ответить на этот вопрос предпринимались еще в ХVII в. Ранее эта проблема просто не ставилась вследствие почти поголовной неграмотности. Однако с распространением грамотности особенности индивидуального почерка стали привлекать все больше внимания. Так, Гете в своем письме Лафатеру от 3 апреля 1820 г. писал: «Почерк непосредственно связан со всем существом человека, с условиями его жизни, работы, с его нервной системой, поэтому наша манера писать носит на себе такую же несомненную материальную печать индивидуальности, как и все, с чем приходится соприкасаться».

В середине ХIХ в. французским аббатом Мишоном была разработана специальная наука – графология, призванная выявить связь между почерком и личностью. На эту тему было написано немало книг, выходили специальные графологические журналы, было основано графологическое общество. Благодаря стараниям последователя аббата Мишона графологические идеи распространились далеко за пределами Франции. Проблема почерка занимала таких видных психологов, как Чезаре Ломброзо (Италия), Вильгельм Прейер (Германия) и др. В нашей стране наиболее известна работа Д.М.Зуева-Инсарова «Почерк и личность», увидевшая свет в 1929 г. свидетельствует Она была неоднократно переиздана уже в наши дни, что о неослабевающем интересе к этой давней проблеме.

На чем основываются взгляды графологов? Известный специалист в этой области профессор Г.Шнейдемиль, говоря о научных основах графологии, указывает, что поскольку процессы высшей нервной деятельности человека проявляются внешне, то это происходит путем известных волевых актов, концентрирующихся через движения.

«Психические процессы мы не можем наблюдать непосредственно и познаем их только через органические движения. Если же выражения желания надлежит рассматривать как результат рефлекторного последствия постоянно разыгрывающихся процессов мышления или чувствований, то и через них возможно судить о характерных особенностях человека. Следовательно, движения при ходьбе, выражение лица при разговоре и, наконец, также и упражнения в письме могут быть использованы для изучения внутренних процессов организма».

Приведем несколько примеров выявленных графологами закономерностей. Обращает на себя внимание, что все они построены посредством прямой ассоциации. Например, считается, что мелкий убористый почерк с небольшим расстоянием между буквами выдает человека экономного, даже скупого, не склонного в самом широком смысле к размаху и расточительности. Подобная особенность привлекла внимание еще Светония, составителя жизнеописаний римских императоров. Он, характеризуя скупость императора Августа, говорит, что последний «писал слова, ставя буквы тесно одна к другой, и приписывал еще под строками».

Крупный и размашистый почерк, наоборот, свидетельствует о широте натуры, склонности к размаху (в самом широком смысле), некоторой демонстративности поведения. Стремление занять на бумаге как можно больше места прямо трактуется как аналогичная тенденция во всем поведении человека. Особое внимание обращается на крупные заглавные буквы как наиболее явный показатель стремления к самоутверждению.

Подобным образом оцениваются разнообразные особенности почерка – наклон, нажим, высота и ширина букв, конфигурация слов, форма соединений и т. д.

Насколько обоснованны графологические заключения? Известный эксперт в области криминологии и судебной медицины С.Оттоленги писал: «Никто больше нас не убежден в научном обосновании графологии, что было бесспорно подтверждено известными опытами Рише и Геринкура и последующими Бине».

Остановимся лишь на последнем примере. Альфред Бине, известный французский психолог, не был графологом, а прославился преимущественно своими работами в области создания психологических тестов. Разработанный им в 1905 г. совместно с Т.Симоном метод количественной оценки умственных способностей (известная шкала Бине – Симона) в его усовершенствованном варианте (шкала Стэнфорд-Бине – модификация профессора Стэнфордского университета Л.Термена) по сей день является одним из наиболее распространенных методов диагностики интеллекта. Но Бине действительно предпринял в свое время попытку сопоставить результаты собственного теста с данными графологов. Поскольку надежность теста Бине не вызывала сомнений, совпадение результатов должно было послужить весомым аргументом в пользу графологической теории. И такое совпадение было установлено.

Сначала группе испытуемых были предъявлены задачи теста Бине, и по результатам решения было сделано заключение об уровне их умственных способностей. Затем было дано еще одно задание. Испытуемым предлагалось сочинить и написать от руки любой текст, который затем анализировали графологи. Заключение по результатам графологической экспертизы практически совпало с данными психологического теста.

По прошествии многих лет, уже в наши дни, возникла идея объективно проверить этот впечатляющий результат. В качестве оценивающих на этот раз выступили вовсе не эксперты, а обычные люди, которых просили сделать заключение об уровне способностей автора того или иного текста. Однако на сей раз тексты, полученные в давнем опыте Бине, были предъявлены не в рукописном, а в отпечатанном варианте. К удивлению исследователей, оценки оказались довольно точными, почти совпадающими с баллами психологических тестов. А ведь «судьи» выносили свое заключение, исходя из единственно возможного критерия – содержания текста. По всей вероятности, и графологи, даже не отдавая себе в том отчета, учитывали этот критерий и опирались не столько на особенности написания букв, сколько на интеллектуальную значимость написанного. Таким образом, была поколеблена вера в возможности чисто графологической экспертизы.

Так неужели за индивидуальными особенностями почерка не скрывается никакое психологическое содержание?

Совершенно справедливым является наблюдение, согласно которому почерк заметно изменяется под влиянием перемен в душевном состоянии. Поэтому специалисты довольно точно могут определить, в каком состоянии выполнена та или иная рукопись. Однако делать вывод о том, что такое состояние является доминирующим в душевной жизни данного человека, было бы неоправданно.

Несомненно, что для каждого человека характерно индивидуальное своеобразие начертания букв и слов. По ряду признаков специалисты (в частности, в области криминологической экспертизы) могут установить, написан ли некоторый неавторизованный текст именно тем человеком, чей образец почерка им известен.

Задача графологии – определение того, как отражаются на почерке определенные психические особенности. В предисловии к уже упоминавшейся книге Зуева-Инсарова профессор Н.Иванцов указывал: «Сделать это возможно только путем критической обработки весьма большого конкретного материала, и в этом отношении сделано еще пока очень мало. Между тем только на этой основе могут строиться обратные заключения, на какие особенности характера указывают данные особенности почерка; задача тем более трудная, что одна и та же особенность почерка может быть следствием различных особенностей характера, подобно тому как высокая температура куска проволоки может быть результатом нагревания ее на огне или на солнце, пропускания электрических токов, повторных ударов и пр.».

Независимые исследования позволяют заключить, что графологические оценки личности не могут быть признаны безусловно достоверными и объективно научными. Хотя сегодня графология находит широкое практическое распространение в некоторых странах (например, во Франции и в Израиле), наука все еще не располагает убедительными доказательствами четкого соотношения почерка и личности.

ГРУППА

О природе человека мыслители разных народов рассуждали с древнейших времен. При этом явно или неявно подразумевалось, что отдельный человек – это скорее некая абстракция, ибо невозможно представить человека вне общества, вне общения с себе подобными. Недаром еще Аристотель, признавая природную сущность человеческих существ, определял человека как животное, однако животное общественное. Только принадлежность к кругу себе подобных, активная вовлеченность в этот круг выделяет двуногое животное из мира фауны, возвышает над природными инстинктами, превращает в человека. И на протяжении всей истории философской мысли, в русле которой развивались психологические воззрения, почти каждый мыслитель так или иначе отмечал это принципиальное положение. Сравним: «Тот, кто в силу своей природы, а не вследствие случайных обстоятельств живет вне общества, – либо недоразвитое в нравственном смысле существо, либо сверхчеловек…» (Аристотель); «Человек предназначен для жизни в обществе; он не вполне человек и противоречит своей сущности, если живет отшельником» (Фихте)…

Тем не менее на протяжении веков философские рассуждения о человеке были преимущественно обращены именно к этой абстракции – индивидуальности, отдельно взятому человеку. Группа людей представала лишь как некая арифметическая сумма индивидуальностей. Специфика ее влияния на конкретного человека, особенности внутригрупповых и межгрупповых отношений почти не привлекали внимание исследователей. Хотя историки социальной психологии ухитряются проследить истоки своей науки со времен античности, сделать это им намного труднее, чем историкам общей психологии. Ведь на так называемом донаучном этапе развития психологии, длившемся тысячелетия, предметом изысканий, а скорее – рассуждений, выступала либо (вначале) душа, субстанция сугубо индивидуальная, либо (позднее) – сознание, причем не общественное (об этом заговорили много позже), а личное.

Исследования малых групп (вопрос об их количественном содержании по сей день остается предметом острых дискуссий) начались лишь во второй четверти ХХ в., но довольно скоро приобрели широкий размах и составили основное содержание социально-психологических исследований на Западе. В самых ранних работах выяснялся вопрос о том, действует ли индивид в одиночку лучше, чем в присутствии других, или, напротив, факт присутствия других стимулирует эффективность деятельности каждого. Акцент делался именно на факте простого присутствия других, а сама группа трактовалась прежде всего как этот факт присутствия: изучалось не взаимодействие (интеракция) людей в группе, а факт их одновременного действия рядом (коакция). Результаты исследования таких «коактных» групп показали, что в присутствии других людей возрастает скорость, но ухудшается качество действий индивида (даже если по условиям эксперимента снимался момент соперничества).

Эти результаты были интерпретированы как возникновение эффекта возрастания сенсорной стимуляции, когда на продуктивность деятельности индивида оказывали влияние сам вид и «звучание» других людей, работающих рядом над той же самой задачей. Этот эффект получил в социальной психологии название социальной фацилитации. В ряде экспериментов было, правда, показано наличие в ряде случаев и противоположного эффекта – известного сдерживания, торможения действий индивида под влиянием присутствия других, что получило название эффекта ингибиции. Однако гораздо большее распространение приобрело изучение именно социальной фацилитации, и главным итогом первого этапа исследований малых групп было, по-видимому, открытие именно этого явления.

Второй этап развития исследований знаменовал собой переход от изучения коактных групп к изучению взаимодействия индивидов в малой группе. Так в одном из исследований было показано, что при условии совместной деятельности в группе те же самые проблемы решаются более корректно, чем при их индивидуальном решении: особенно на ранних стадиях решения задач группа совершает меньше ошибок, демонстрирует более высокую скорость решения задач и т. п. При более детальном анализе, правда, было установлено, что результаты зависят также и от характера деятельности. Но в принципе на этом этапе исследования малых групп сделано важное открытие. А именно был установлен факт, что важным параметром групповой деятельности является взаимодействие (а не просто «соприсутствие») членов группы.

На третьем этапе исследования малых групп стали значительно более разветвленными. Начали выявлять не только влияние группы на индивида, но и характеристики группы как таковой: ее структуру, типы взаимодействия индивидов в группе, сложились подходы к описанию общей деятельности группы. Совершенствовались и методы измерения различных групповых характеристик. Кроме того, обозначились специфические углы зрения на малую группу для социологии, социальной психологии и общей психологии. Эти три различные «перспективы» изучения малых групп схематично изображаются следующим образом: 1) когда группа исследуется как своеобразный медиум, внутри которого осуществляется поведение индивида («поведение индивида в обстановке группы»); это является содержанием общепсихологического подхода; 2) когда специально исследуются свойства групп и различные проявления этих свойств; это является преимущественным содержанием социологического подхода; 3) когда исследуется взаимодействие между группой как особой функциональной сущностью и индивидами как ее членами; это является преимущественно выражением социально-психологического подхода.

С точки зрения теоретических оснований в социальной психологии второй половины ХХ в. можно выделить три основных направления в исследовании малых групп, сложившиеся в руслах трех различных исследовательских подходов: 1) социометрическое; 2) социологическое; 3) школа «групповой динамики».

Социометрическое направление в изучении малых групп связано с именем Дж. Морено. Морено исходил из идеи о том, что в обществе можно выделить две структуры отношений: макроструктуру (которая для Морено означала своеобразное «пространственное» размещение индивидов в различных формах их жизнедеятельности) и микроструктуру, что, иными словами, означает – структуру психологических отношений индивида с окружающими его людьми.

Согласно Морено, все напряжения, конфликты, в том числе социальные, обусловлены несовпадением микро– и макроструктуры. Для него это несовпадение означает, что система симпатий и антипатий, выражающих психологические отношения индивида к людям, часто не вмещается в рамки заданной индивиду макроструктуры: ближайшим окружением оказывается необязательно окружение, состоящее из приемлемых в психологическом отношении людей. Следовательно, задача состоит в перестраивании микроструктуры таким образом, чтобы привести ее в соответствие с макроструктурой. Этой цели и служит социометрическая методика, выявляющая симпатии и антипатии, с тем чтобы узнать, какие же перемещения необходимо произвести. На основании применения этой методики (хотя и необязательно в рамках изложенной теоретической концепции) возникло целое направление исследований малых групп. Это направление стало довольно популярным, особенно в прикладных областях, но при этом чисто научная перспектива изучения малых групп попадала в довольно ограниченные рамки.

Весь блок исследований малых групп в рамках социометрического направления страдает существенной ограниченностью, выражающейся в том, что аспект деятельности малых групп в нем не просто не представлен, но умолчание о нем носит принципиальный характер. Так рождается представление о достаточности исследования в малых группах только пласта собственно эмоциональных отношений.

Социологическое направление в изучении малых групп связывают обычно с той традицией, которая была заложена в экспериментах Э. Мэйо, получивших в научной литературе название Хоторнских экспериментов. Исследование Мэйо было сугубо прикладным и проводилось по заказу компании «Вестерн электрик» с целью повышения производительности труда сборщиц электротехнических реле. На разных этапах эксперимента (а он проводился несколько лет – с 1924 по 1936 год) вводились разнообразные нововведения, призванные повысить производительность. Требуемого результата удалось достичь, но, когда по условиям эксперимента все нововведения были отменены, производительность хотя и несколько снизилась, но осталась на уровне более высоком, чем первоначальный.

Мэйо предположил, что в эксперименте проявляет себя еще какая-то переменная. И он посчитал за такую переменную сам факт участия работниц в эксперименте: осознание важности происходящего, своего участия в каком-то мероприятии, внимания к себе привело к большему «включению» в производственный процесс и дало рост производительности труда, даже в тех случаях, когда отсутствовали объективные улучшения. Теоретически Мэйо истолковал это как проявление особого чувства социабильности – потребности ощущать себя «принадлежащим» к какой-то группе. Но вместе с тем второй линией интерпретации, возможно даже более интересной, явилась идея о существовании внутри рабочих бригад особых неформальных отношений, которые как раз и обозначились, как только было проявлено внимание к нуждам работниц, к их личной судьбе в ходе производственного процесса. Мэйо сделал вывод не только о наличии наряду с формальной еще и неформальной структуры в рабочих бригадах, но и о значении последней, в частности о возможности использовать ее как фактор воздействия на бригаду в интересах компании. Не случайно поэтому впоследствии именно на основании рекомендаций, полученных в Хоторнском эксперименте, возникла особая доктрина «человеческих отношений», превратившаяся в официальную программу управления производством и преподаваемая ныне в школах бизнеса.

Школа «групповой динамики» представляет собой наиболее «психологическое» направление в исследовании малых групп и связана с именем К. Левина. Американский период деятельности Левина после эмиграции из Германии начался с создания в Массачусетском технологическом институте специального Центра по изучению групповой динамики (после смерти Левина в 1948 г. Центр был перенесен в Мичиганский университет, где и существует по сей день). Направление исследований в этом центре опиралось на ряд теоретических идей Левина. Идя от ортодоксальной гештальтпсихологии, Левин создал свою «теорию поля», которая и была положена в основу изучения малых групп. Центральная идея теории поля о том, что законы социального поведения следует искать через познание психологических и социальных сил, его детерминирующих, была развита применительно к науке о группах, которая должна была способствовать анализу этих сил, их локализации и измерению. Важнейшим методом анализа сил психологического поля явилось создание в лабораторных условиях групп с заданными характеристиками и последующее изучение функционирования этих групп. Вся совокупность этих исследований и получила название «групповой динамики».

Основная проблематика исследований сводилась к следующему: какова природа групп, каковы условия их формирования, какова их взаимосвязь с индивидами и другими группами, каковы условия их успешного функционирования. Большое внимание было также уделено проблемам образования таких характеристик группы, как нормы, сплоченность, соотношение индивидуальных мотивов и групповых целей, наконец, лидерство в группах.

Отвечая на главный вопрос о том, какие потребности движут социальным поведением людей, «групповая динамика» пристально исследовала проблему внутригрупповых конфликтов, сопоставляла эффективность групповой деятельности в условиях кооперации и конкуренции, способы вынесения групповых решений. Этот перечень можно продолжать долго, поскольку практически весь набор проблем малой группы представлен в работах этого направления.

В советской науке на протяжении десятилетий проблемы психологии группы практически не разрабатывались, а западные исследования подвергались сильно идеологизированной критике за «психологизацию социальных явлений». Примерно с середины пятидесятых оформление советской социальной психологии в качестве относительно самостоятельной научной отрасли также сопровождалось обязательной критикой достижений западных коллег с параллельным противопоставлением идеалов социалистического коллективизма закономерностям функционирования малой группы. Как говорил непопулярный ныне классик, практика – критерий истины. Время показало цену социалистическому коллективизму и прочим иконкам тех лет. Впрочем, ученые степени, полученные на этой ниве, и ныне действительны, хотя их носители сегодня вовсю практикуют то, что вчера критиковали с пеной у рта.

Особая область психологии групп – сугубо прикладная, существующая преимущественно в рамках психотерапии. Ее истоки можно проследить, начиная с опытов Франца Месмера, которого иногда называют творцом теории и практики психотерапии, в том числе групповой. В дальнейшем многие выдающиеся врачи и ученые использовали различные психотерапевтические методы в группе больных, обосновывая целесообразность и эффективность такого подхода.

Первым, кто обратил внимание на терапевтические возможности применения группового взаимодействия, был американский врач Дж. Пратт, который в 1905 г. впервые организовал психотерапевтические группы для больных туберкулезом. Первоначально Пратт рассматривал группу как экономически более удобный способ информирования клиентов о здоровье и болезни, об образе жизни и отношениях, способствующих выздоровлению, и не вычленял ее собственно терапевтических возможностей. В дальнейшем он пришел к убеждению, что в психотерапии главная роль принадлежит группе, воздействие которой заключается в эффективном влиянии одного человека на другого, в возникающем в группе взаимном понимании и солидарности, способствующих преодолению пессимизма и ощущения изоляции.

Практически все психотерапевтические направления ХХ в. так или иначе использовали групповые формы и внесли определенный вклад в развитие групповой терапии. Особое место в этом ряду принадлежит психоаналитическому и гуманистическому направлениям.

Так, А. Адлер обратил внимание на значение социального окружения в проявлении нарушений у клиентов. Он считал, что группа представляет собой соответствующий контекст для выявления эмоциональных нарушений и их коррекции. Полагая, что источник конфликтов и трудностей клиента в неправильной системе ценностей и жизненных целей, он утверждал, что группа не только может формировать взгляды и суждения, но и помогает их модифицировать. Работая с группой пациентов, Адлер стремился добиться понимания клиентами генеза их нарушений, а также трансформировать их позиции.

Среди представителей гуманистического направления особое место занимает Карл Роджерс. Выделяя в качестве основных переменных психотерапевтического процесса эмпатию, безусловное положительное принятие и аутентичность, Роджерс придавал большое значение групповым формам, считая, что психотерапевт в них является моделью для участников, способствуя тем самым устранению тревоги и развитию самораскрытия. Роджерс считал, что огромный интерес к групповому движению, проявившийся с середины 50-х и особенно в 60-е гг., и его растущая популярность связаны с растущей дегуманизацией культуры, когда о человеке как о личности речь не идет – важно лишь его общественное и материальное положение. И с ростом благосостояния, позволяющим индивиду заняться своими психологическими проблемами. Существует психологический «голод» – по теплым, тесным и искренним взаимоотношениям, при которых можно выражать непосредственные переживания, не подавляя и не «обрабатывая» их; делиться радостями и печалями, пробовать новые формы поведения. Когда участников принимают такими, какие они есть, появляется возможность развития, личностного роста.

Как отмечают авторы «Психотерапевтической энциклопедии», «для тех, кто сам не участвовал в работе групп тренинга, волнения и споры, вызываемые групповым движением, могут показаться чем-то загадочным. Члены группы на вопрос о своих ощущениях отвечают примерно так: «Группа действительно дает результат, но какой – точно объяснить не могу. Каждый должен выяснить это для себя сам».

ГУМАНИСТИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ – не столько научная школа, сколько идеологическое движение в рамках общего русла развития психологической науки. По словам С.Джурарда, «гуманистическая психология – это цель, а не доктрина». Иначе говоря, это «ориентация размышлений о человеке и всей научной деятельности, которая изменяет наш образ человека и освобождает психологию от искусственных ограничений, наложенных на нее теми теориями, которые сейчас уже, похоже, устарели» (Ф.Северин).

Эти довольно общие формулировки позволяют представить себе идеологию и пафос гуманистической психологии, направленные против господства в психологии механистического подхода к человеку, который, будучи перенесен из естественных наук, долгое время занимал в ней доминирующее положение. Представители гуманистической психологии поставили задачу построить новую, принципиально отличную от естественно-научной, методологию познания человека. Вместе с тем явно обозначилась неясность перспектив решения этой задачи, обусловленная теоретической разноголосицей внутри самого течения: расхождения между позициями разных авторов-гуманистов нередко оказываются не меньше, чем расхождения, разделяющие гуманистическую психологию и бихевиористский или психоаналитический лагерь. По той же причине нет и единого мнения о принадлежности к гуманистической психологии целого ряда авторов, в какой-то мере (но не всецело) разделяющих ее теоретическую платформу. Это относится к таким крупным ученым, как Г.Мюррей, Г.Оллпорт, Ф.Перлз, Э.Фромм и др.

Гуманистическая психология представляет собой не столько научное направление, сколько общекультурное явление. Она тесно связана с общим историко-культурным контекстом развития западного, прежде всего американского, общества в период после Второй мировой войны. Две мировых войны, произошедшие за сравнительно короткое время, поставили перед наукой о человеке ряд вопросов, к которым она не была готова. Крушение оптимистического взгляда на общественный прогресс, невиданные ранее масштабы жестокости заставили вновь задуматься о природе человека, о движущих им импульсах и о взаимоотношениях личности и социальных структур. Разрушение традиционной системы ценностей и прагматизация жизни в «обществе потребления» сделали типичным конфликт между стремлением человека к любви, искренности и глубоким человеческим отношениям, с одной стороны, и невозможностью установить эти отношения – с другой. Ш.Бюлер и М.Аллен, анализируя американское общество шестидесятых годов, описывали следующие основные аспекты массового сознания американцев.

Кризис ценностей – преобладание пессимистических настроений. Если в начале столетия преобладал оптимизм, то во второй его половине в широких массах американцев, прежде всего молодежи, происходит переоценка традиционных ценностей, выражающаяся в утрате доверия к государству, правительству и социальным институтам, в отказе от стремления к успеху любой ценой и в выдвижении на первый план сферы межличностных отношений.

Одиночество. В то же время характерным симптомом времени выступает неспособность к установлению близких отношений и вытекающее из нее чувство одиночества. Если раньше ведущим механизмом избавления от одиночества было слияние с социальной группой, то теперь групп так много, что принадлежность к ним чревата разделением Я на отдельные фрагменты. Существенный вклад в углубление чувства одиночества вносят механизация и автоматизация жизни. Если раньше интеграция в социальные институты ограничивала это ощущение определенным отрезком жизни личности, то в наше время одиночество порой преследует человека всю жизнь и заставляет его искать близких отношений с другими людьми, помощи и понимания с их стороны. Эта задача, однако, осложняется осознанием неподвластных человеку внешних сил, которые и его самого лишают власти над самим собой.

Проблема идентичности. Наиболее типичные вопросы нашего времени: «Кто я?» и «К чему я стремлюсь?». Не ограничиваясь, как прежде, периодом подростковых и юношеских исканий, эти вопросы преследуют человека иногда до самой смерти, так и оставаясь неразрешенными. Это проблемы Я, которое не может самоопределиться и пребывает в неуверенности. Хроническая неуверенность, касающаяся в том числе убеждений и ценностей, заставляет взрослого человека чувствовать себя так, как чувствует себя одинокий, заброшенный подросток, который не обрел еще свою идентичность. Позитивным моментом при этом является то, что у многих людей, в особенности у молодежи, возникла стойкая ориентация на поиск новых методов помощи людям лучше понимать самих себя и друг друга. Это же является и основной задачей гуманистической психологии – раскрыть ценности, к которым устремлен человек по своей природе и реализация которых наилучшим образом способствует реализации заложенных в человеке потенций и потребностей. Открытие для себя этих ценностей является основой для обретения самоидентичности.

Проблема авторитета. Эта проблема в американском обществе шестидесятых годов обернулась проблемой отрицания авторитетов. Проявлением этого выступила не только утрата доверия к социальным институтам, о которой уже говорилось, но и разрыв между поколениями, утрата в значительной мере взаимопонимания между родителями и детьми. Молодежь критикует старшее поколение, считает несостоятельными его идеалы и пытается найти альтернативные стили жизни.

Проблема смысла. Осмысленность жизни является основой человеческого существования. Переживание жизни как осмысленной делает ее богаче и полнее. Жизнь, лишенная смысла, пуста и бесполезна. В период одиночества и неуверенности смысл придает человеку жизнеспособность и устойчивость. Для послевоенной Америки, однако, характерен феномен «экзистенциального вакуума» (В.Франкл) – утраты смысла жизни. По многочисленным данным, собранным и обобщенным Франклом, с ощущением самоутраты прямо связаны такие социальные отклонения, как самоубийства, алкоголизм, наркомания, преступность, бездумное стремление к сексуальным и прочим наслаждениям. Проблема обретения смысла в условиях кризиса ценностей и авторитетов – еще одна социальная проблема, заключавшая в себе вызов гуманистической психологии в период ее возникновения.

Перечисленные пять черт массового сознания американцев в первые послевоенные десятилетия выступили как мощный социальный запрос, который не мог быть удовлетворен психологией в ее устоявшихся формах. Гуманистическая психология явилась одной из попыток теоретического осмысления этих кризисных явлений и их последствий в сфере культуры и мировоззрения людей.

Параллельно с гуманистической психологией возникло еще одно движение, непосредственно вызванное к жизни теми же проблемами. Речь идет о молодежной контркультуре шестидесятых годов, движении хиппи, «детей-цветов», которое по своей мировоззренческой направленности было близко к гуманистической психологии и даже дало повод для частичного отождествления гуманистической психологии с этой контркультурой, что было не лишено оснований. М.Б.Смит называет ряд мировоззренческих ориентаций этой контркультуры, часть из которых присуща также и гуманистической психологии: 1) индивидуализм – в центре внимания находится человек, который является мерой всех ценностей; 2) вера в возможность усовершенствования человека, игнорирующая политические и этические пути преобразования жизни людей; 3) ценность самораскрытия, что на языке контркультуры звучит «пусть все будет наружу»; 4) акцент на ситуации «здесь-и-теперь», отказ от планирования своей жизни; 5) гедонизм – «делай то, что тебе нравится», связанный с принципом «здесь-и-теперь»; 6) иррационализм, проявляющийся в недоверии к традиционной науке и рациональному пути решения проблем, в полагании на интуицию, в интересе к мистике и оккультным явлениям, к измененным состояниям сознания, в частности к расширению его возможностей путем приема наркотиков. Ш.Бюлер и М.Аллен сводят ориентации молодежной контркультуры к двум основным мотивам: расширения Я, личностного опыта и протесту против истеблишмента. Контркультура шестидесятых, как и гуманистическая психология, по-своему выражала протест против обесчеловечивания человека, обезличивания личности.

При всей условности исторических параллелей нельзя не заметить, насколько созвучны настроения, породившие гуманистическую психологию, той атмосфере, в которой мы живем «здесь-и-теперь». Тем более интересно продолжить параллель и попытаться проследить, во что вылилось это движение протеста (а именно таковым оно и выступало в первую очередь). Снова вспоминая о «детях-цветах», приходится признать, что те из них, кто не погиб от манипуляций по расширению сознания, сегодня благополучно ассимилировались в истеблишмент и свысока поглядывают на нынешний подростковый бунт – мелкий и бестолковый по сравнению с цунами шестидесятых. Однако именно эти ныне поседевшие и полысевшие вчерашние бунтари в корне изменили общественные настроения нашей эпохи (даже песенки нынешних поп-кумиров – как правило, упрощенный парафраз музыкальных находок пятидесятых-шестидесятых).

В психологии, по большому счету, произошло то же самое. Именно на шестидесятые пришелся расцвет гуманистического направления. За период после 1970 г. не вышло ни одной общетеоретической работы, открывающей для гуманистической психологии новые перспективы, если не считать несколько обособленного трансперсонального направления. Стали высказываться мнения, что с уходом поколения основателей гуманистической психологии исчезнет и само движение. Основанием для этого вывода служило то обстоятельство, что гуманистическая психология развивалась больше как движение протеста, как оппозиция традиционной психологии, чем как научное направление со своей позитивной программой. При этом можно с уверенностью утверждать, что гуманистическая психология выполнила стоявшую перед ней сверхзадачу, создав в профессиональном сообществе, да и не только в нем, интеллектуальную атмосферу, благоприятствующую новому, гуманистическому видению человека, от которого стало невозможно отмахнуться.

Д

ДАУНА СИНДРОМ

18 ноября 1828 г. родился Джон Лэнгдон Даун. В конце ХХ века человеку с такой фамилией пришлось бы нелегко. В современном просторечье словом «даун» обзывают того, кого по старинке звали дураком. Доходило до курьезов.

«Виноват» в этой ситуации сам Джон Даун, который 133 года назад исследовал и описал одну из форм олигофрении, вызванную хромосомной аномалией. Такие больные обладают характерной внешностью (что облегчает постановку диагноза уже при рождении): небольшая (вследствие недоразвития черепа) голова с плоским затылком, косой разрез глаз с эпикантусом (кожная складка в углу глаз), запавшая переносица, толстый язык, деформированные уши и др. Аномалия встречается с частотой один случай на 500–800 новорожденных вне зависимости от пола (установлена зависимость частоты рождения больных от возраста матери: у матерей моложе 30 лет этот показатель 1:600, после 34 лет вероятность с каждым годом удваивается). Для больных характерна умственная отсталость, как правило глубокая. Лечению болезнь не поддается.

Джон Даун назвал описанный им синдром монголизмом в связи с характерной внешностью больных. Но это название не прижилось. Кто-то счел, что оно может быть оскорбительно для представителей монголоидной расы (первые зачатки политкорректности!). Синдром был назван по имени открывателя, а со временем, как это всегда бывает, нейтральное слово, обозначающее нечто неприятное, приобрело оскорбительный оттенок.

ДЕЖА-ВЮ (от франц. dejа vu – уже видел) – феномен ложного узнавания человеком других людей или ситуаций как знакомых вопреки тому, что в своем прошлом опыте он реально с ними не встречался. Например, впервые оказавшись в незнакомом городе, человек может ощущать, будто раньше уже бывал здесь и узнает окружающую обстановку (что, однако, практически не помогает успешно в ней сориентироваться). Данному феномену предложено множество объяснений – как мистических (свидетельство «путешествий» души независимо от тела либо, возможно, даже до рождения в ином телесном воплощении), так и научно-психологических: феномен рассматривается как симптом расстройства психики, либо как возникновение иллюзии восприятия, либо объясняется наличием сопутствующих, но неосознаваемых обстоятельств, по ассоциации вызывающих видение настоящего как уже знакомого, пережитого. З.Фрейдом данное явление рассматривалось как один из механизмов психологической защиты («Ты уже бывал в подобных обстоятельствах, и все закончилось благополучно»). Однако ни одну из предложенных трактовок нельзя признать исчерпывающей и бесспорной.

ДЕПРЕССИЯ (от лат. depressio – подавление, угнетение) – болезненное психическое состояние, проявляющееся в переживаниях тоски и отчаяния на фоне эмоциональной, интеллектуальной и двигательной заторможенности. Депрессия сопутствует многим психическим заболеваниям. В ряде случаев может выступать как болезненная реакция на тяжелую жизненную ситуацию. Иногда депрессии сопутствуют бред и аутоагрессия. Лечение медикаментозное и психотерапевтическое.

Различают функциональные состояния депрессии, возможные при нормальном психическом функционировании, и патологическую депрессию, являющуюся одним из основных психиатрических синдромов. Употребление же в обыденной речи слова «депрессия» как синонима плохого настроения является неоправданной метафорой.

ДЕПРИВАЦИЯ – термин, используемый в самом широком спектре значений в биологических и социальных науках (и, разумеется, в психологии, изучающей, в частности, сочетание биологического и социального в человеке). Происходит от латинского слова deprivatio (потеря, лишение), появившегося в позднем Средневековье, поначалу – в церковном обиходе, и означавшего лишение духовного лица бенефиция (доходной должности). Слово постепенно проникло во многие европейские языки и ныне широко употребляется в повседневной речи. Например, английский глагол to deprive означает лишить, отнять, отобрать, причем с сильным негативным акцентом – когда имеют в виду не просто забрать, а лишить чего-то важного, ценного, необходимого (строчка из популярной песни: You deprived me of my rest – Ты лишила меня покоя).

В науке данный термин начал использоваться в 1-й половине ХХ в. в своем самом непосредственном, буквальном смысле – в рамках физиологических исследований, связанных с лишением организма возможности удовлетворять те или иные жизненные нужды. Термином пищевая депривация обозначалось принудительное голодание, двигательная депривация – лишение возможности двигаться и т. п. Для психологии самым важным (хотя и вполне предсказуемым) выводом из этих исследований явилось заключение о том, что депривация витальных потребностей вызывает не только физический, но и психологический дискомфорт. Особую область исследований составили опыты, связанные с депривацией сна. Проведенные на людях, эти опыты продемонстрировали, что принудительное сокращение сна по сравнению с необходимой для данного человека нормой вызывает особые состояния сознания – снижение рационального, волевого контроля за своими мыслительными процессами, утрату критичности по отношению к воспринимаемым внешним стимулам и даже возникновение галлюцинаций (зрительных, слуховых и др.). В связи с этим становится понятна древняя традиция «бдений», характерная почти для всякой мистической практики и религиозного культа. Наряду с постами, то есть лишением полноценного питания (пищевой депривацией), депривация сна признается одним из путей к «очищению», «просветлению» и т. п., а фактически выступает способом вызвать измененное, противоестественное состояние сознания. Ну а как же иначе, если нормальная работа мозга здравомыслящего человека постоянно приводит к противоречиям с догматами культа? Вследствие недостатка еды и сна высшие отделы мозга затормаживаются, и тут уже пригрезиться может что угодно.

Пожалуй, столь же давнюю историю имеет практика использования так называемой сенсорной депривации, причем с той же целью. Испокон веку подвижники любого культа стремились к уединению, уходу от мира, добровольно заточали себя в пещеру, келью, скит. Тем самым они фактически сокращали поступающий к органам чувств поток сенсорных стимулов. Известны даже примеры добровольного самоослепления с целью сосредоточиться на внутреннем духовном опыте, не отвлекаясь на внешний, чувственный. Чего же в самом деле можно добиться сведением к минимуму чувственного опыта?

Довольно неожиданный ответ на этот вопрос был дан в середине ХХ в. учеными из американского университета Мак-Гилла. Исследователи предлагали добровольцам пробыть как можно дольше в специальной камере, где они были максимально ограждены от внешних раздражителей. Испытуемые находились в лежачем положении в небольшом замкнутом помещении; все звуки покрывались монотонным гулом мотора кондиционера; руки испытуемых были вставлены в картонные муфты, а затемненные очки пропускали только слабый рассеянный свет. За пребывание в таком состоянии полагалась довольно приличная повременная оплата. Казалось бы – лежи себе в полном покое и подсчитывай, как без всяких усилий с твоей стороны наполняется твой кошелек. Ученых поразил тот факт, что большинство испытуемых оказались неспособны выдержать такие условия дольше 3 дней. В чем же дело?

Сознание, лишенное привычной внешней стимуляции, вынуждено было обратиться «внутрь», а оттуда начинали всплывать самые причудливые, невероятные образы и псевдоощущения, которые нельзя было определить иначе как галлюцинации. Сами испытуемые ничего приятного в этом не находили, даже пугались этих переживаний и требовали прекратить эксперимент. На основании этого опыта был сделан вывод о чрезвычайной важности внешней сенсорной стимуляции для нормального функционирования сознания. По мнению ученых, полученные данные указывали на то, что сенсорная депривация – верный путь к деградации мыслительных процессов и самой личности.

К иным выводам пришел другой ученый, Джон Лилли, который примерно в то же время испытывал действие сенсорной депривации на самом себе. Он проделывал это в еще более усложненных условиях – находился в непроницаемой камере, где был погружен в солевой раствор с температурой близкой к температуре тела, так что был лишен даже температурных и гравитационных ощущений. Нет ничего удивительного в том, что и он пережил то же самое, что и испытуемые из университета Мак-Гилла. Однако к своим ощущениям Лилли подошел с иной установкой. По его мнению, дискомфорт возникает вследствие того, что человек воспринимает иллюзии и галлюцинации как нечто патологическое, а потому пугается их и стремится вернуться в нормальное состояние сознания. Впрочем, понятие «нормальное» Лилли употребил бы в кавычках – иные состояния, с его точки зрения, столь же нормальны, просто недоступны в обыденных условиях, а потому непривычны. Но именно сенсорная депривация, так же как и употребление психоделических препаратов, позволяет выйти за пределы обыденного сознания и тем самым неизмеримо обогатить опыт «внутреннего чувствования». Надо ли говорить, что экстремал Лилли в итоге попытался совместить то и другое – перед погружением в депривационную камеру еще и накачивался наркотиками. Его самоотчеты представляют собой замечательный клинический материал для психиатров – тут и переживания путешествий в иные миры, и контакты с инопланетным разумом, и т. п. Неудивительно, что знаменитый фантазер С.Гроф, один из лидеров трансперсональной психологии, апеллирует к опыту Лилли в своих трудах, в частности в книге «Путешествие в поисках себя».

Однако, по большому счету, эти опыты принципиально не отличаются от предыдущих. Они также подтверждают, что сознание, не получая стимуляции из внешней среды, перестает нормально функционировать и начинает продуцировать фантастические образы. От этого в конце концов можно и свихнуться. Вот только одни поначалу отдают себе в этом отчет и хотят этого избежать, другие – напротив, этому даже рады. Не секрет, что многих недовольство единственной существующей реальностью подвигает на поиски другой, и они впадают в щенячий восторг, если удается ее нащупать даже ценой потери рассудка. Так что у желающих послушать ангельское пение или пообщаться с маленькими зелеными человечками есть множество способов достичь этой цели. Причем способов довольно простых. Любой способ получить наслаждение от нормальной полнокровной жизни в нашем не очень уютном мире – намного сложнее, не каждому по силам.

В психологии развития термин депривация употребляется в несколько ином смысле – как недостаток сенсорных и социальных стимулов, приводящий на определенных этапах онтогенеза к замедлению и искажению эмоционального и интеллектуального развития ребенка. Данный феномен был описан еще А.Я.Коменским, позднее – Ж.Итаром (воспитателем «дикого мальчика из Авейрона»), в ХХ в. – А.Гезеллом, анализировавшим современные попытки воспитания детей, в силу экстремальных обстоятельств долгое время оторванных от социума. Всемирную известность приобрели проведенные в 40-х гг. ХХ в. исследования детей в неблагоприятных условиях интернатных учреждений (Дж. Боулби, Р.Спиц); эффект замедления и искажения их развития получил название госпитализма.

Науке известно несколько таких примеров. Все они относятся к весьма отдаленному прошлому. В этой связи возникают сомнения: не были ли упущены какие-то возможности педагогического воздействия, которые позволили бы достичь более обнадеживающих результатов? Казалось бы, за последние десятилетия психолого-педагогическая наука настолько шагнула вперед, что, окажись такой «дикарь» в руках современных специалистов, уж они-то из него «сделали бы человека».

Обобщению многочисленных эмпирических данных, касающихся проблемы депривации в указанном смысле, посвящена обстоятельная монография чешских авторов Й.Лангмейера и З.Матейчека «Психическая депривация в детском возрасте». В ней авторы выделяют важнейшие потребности развивающегося ребенка и соответственно – формы депривации при ограничении возможности удовлетворять эти потребности. Согласно Лангмейеру и Матейчеку, для полноценного развития ребенка необходимы: 1) многообразные стимулы разной модальности (зрительные, слуховые и пр.), их недостаток вызывает стимульную (сенсорную) депривацию; 2) удовлетворительные условия для учения и приобретения различных навыков; хаотичная структура внешней среды, которая не дает возможности понимать, предвосхищать и регулировать происходящее извне, вызывает когнитивную депривацию; 3) социальные контакты (со взрослыми, прежде всего с матерью), обеспечивающие формирование личности, их недостаток ведет к эмоциональной депривации; 4) возможность осуществления общественной самореализации посредством усвоения социальных ролей, приобщения к общественным целям и ценностям; ограничение этой возможности вызывает социальную депривацию.

В несколько ином значении термин был введен в социологию (и социальную психологию) С.А.Стауффером, который рассматривал депривацию как один из факторов развития социальных групп и общественных организаций, который субъективно проявляется как чувство недовольства, испытываемое группой по отношению к своему состоянию, а объективно – как стремление данной группы достигнуть уровня другой группы, более развитой или более благополучной в социальном отношении.

Очевидно, что такое определение преимущественно относится к социально обездоленным группам, прежде всего – к малоимущим, для которых справедливо как понятие относительной депривации по Стауфферу, так и более общее понятие депривации как социально-экономической неполноценности. В современных условиях именно депривация в последнем из указанных значений приобретает характер острейшей проблемы – не только социальной, но также психологической и педагогической.

ДЕРМАТОГЛИФИКА

Кожа, которой покрыта внутренняя сторона ладони, имеет, как известно, сложный рельеф – его образуют так называемые гребешки, и потому эту кожу специалисты именуют гребневой. Гребешки составляют характерные узоры, уникальные для каждого человека и неизменные в течение всей его жизни. Изучением признаков этих узоров занимается наука дерматоглифика, которую не следует путать с широко популярной хиромантией, ибо первая связана с последней не более, чем астрономия с астрологией или химия с алхимией.

Хиромантия, изучающая связь капиллярных и особенно флексорных (сгибательных) линий ладони, самого ее строения со свойствами человека, возникла в глубокой древности. Она была известна индусам, халдеям, евреям, грекам и римлянам. ХVI – ХVIII вв. – эпоха расцвета хиромантии в Европе. Во многих университетах существовали даже кафедры хиромантии. На связь хиромантии с астрологией указывают названия «семи холмов» на ладони – Солнца и шести планет: Меркурия, Венеры, Сатурна, Юпитера, Луны и Марса. «Состояние холмов» учитывается хиромантами так же, как три центральные линии – «жизни», «ума (головы)» и «чувства (сердца)».

Хироманты утверждают, что могут определить основные характерологические черты человека, руку которого «читают», – его наследственные задатки, наклонности и влечения, сильные и слабые стороны личности. На основе «прочитанного» можно якобы увидеть прошедшее и грядущее. Обычно разделяют хирогноманию, то есть анализ личности, и собственно хиромантию как предсказание будущего. На практике же и то и другое сливаются воедино.

Мнения о достоверности хиромантии крайне противоречивы. По сей день глубокого научного анализа ее данных не проводилось. Пока же имеется множество верящих в нее и множество неверящих, тогда как для обретения ею научного статуса нужны твердые знания на основе большого числа установленных соответствий.

Что же касается дерматоглифики, то и ее корни уходят в седую древность. В одном из американских музеев хранится оттиск большого пальца жителя Древнего Китая. Оттиск оставлен на глиняном кувшине свыше трех тысяч лет назад. Скорее всего отпечаток пальца – печать гончара. Заменяли свои подписи отпечатками пальцев древние индийцы, вавилоняне, ассирийцы. Интересно, что на санскрите понятия «печать» и «оттиск пальца» являются омографами, то есть пишутся одинаково.

Однако дерматоглифика как научная дисциплина достаточно молода: ее возникновение относят к 1892 г., когда один из оригинальнейших естествоиспытателей своего времени – двоюродный брат Чарлза Дарвина – сэр Френсис Гальтон выпустил свой теперь уже классический труд об узорах на пальцах.

Дата эта, впрочем, в достаточной степени условна. Еще в начале ХVII в. в трудах весьма авторитетных анатомов уже встречаются описания дерматоглифических узоров, а в начале ХIХ в. появляется фундаментальная классификация пальцевых узоров, созданная знаменитым чешским исследователем Яном Пуркине. Позднее она была в значительной мере использована Гальтоном, а затем и авторами самой на сегодняшний день распространенной классификации – американцами Х.Камминсом и Ч.Мидло.

А в 1880 г. два автора – Г.Фулдс и В.Гершель – опубликовали в авторитетном английском научном журнале Nature («Природа») свои сообщения о возможности идентификации личности по пальцевым отпечаткам. Один из них даже предложил Скотленд-Ярду использовать это открытие, но был отвергнут. И все же именно с этого времени ведет свою историю дактилоскопия, которая столь широко применяется сегодня в криминалистике.

Но это, разумеется, прикладные аспекты. Куда интереснее узнать: что же стоит за гребневыми узорами и как они характеризуют того или иного человека? И подобный подход вполне научен, поскольку кожа имеет общий источник происхождения со структурами нервной системы и достаточно тесно с ними связана. Результаты дерматоглифических исследований представляют для медицины немалую ценность: их используют при диагностике многих врожденных заболеваний мозга. Но и это еще не все. Роль нервной системы в регуляции функций человеческого организма столь велика, что можно обнаружить связь даже между особенностями дерматоглифики и многими соматическими (то есть сугубо телесными) заболеваниями – язвенной болезнью, сахарным диабетом, туберкулезом (не это ли знание интуитивно используют самые проницательные гадалки, предрекая различные хвори и недуги?).

Но могут ли кожные узоры дать что-нибудь для понимания характера, темперамента, поведения человека? По мнению российского психиатра Николая Богданова, на этот вопрос тоже можно ответить положительно. Дело в том, что, несмотря на все индивидуальное своеобразие пальцевых отпечатков, их достаточно легко классифицировать в рамках всего трех групп.

Самые распространенные из пальцевых узоров – так называемые ульнарные петли, чуть реже встречаются завитки, и наиболее редкие – простые дуги. На основании этих дерматоглифических признаков, которые, по мнению специалистов, отражают индивидуальную организацию нервной системы человека, можно строить предположения о ее особенностях, а следовательно, о поведении человека.

Статистика показывает, что те, у кого среди пальцевых узоров преобладают дуги, отличаются сугубо конкретным мышлением. Их отличает формальный взгляд на мир, они не склонны к творческим проявлениям, в том смысле, что не склонны привносить много своего. Эти люди в достаточной мере однозначны и целеустремленны, им трудно приспосабливаться к изменениям окружающей обстановки и прислушиваться к мнению других людей. Они правдивы, откровенны, не любят закулисных интриг, легко «режут правду-матку». Для них могут быть трудны длительные поездки в транспорте, и они нередко плохо переносят жару, многие стараются избегать алкоголя, не вызывающего у них приятного расслабления. У таких людей могут наблюдаться нежелательные реакции на лекарства, в особенности на те, что воздействуют на психику, – транквилизаторы, антиаллергические препараты. Вообще, можно говорить, что здоровье у этих людей довольно хрупкое, и именно потому, наверное, их в нашем обществе немного. В жизни, однако, они способны производить впечатление настоящих «таранов», но главным образом по той причине, что им просто некуда отступать. Окружающие предпочитают уклоняться от конфликтов с ними, поскольку очень быстро усваивают их бессмысленность: такие люди не учатся ни на своих ошибках, ни на чужих. Нередко люди подобного типа выбиваются во всякого рода начальство (каждый читатель волен делать отсюда собственные выводы).

а) типичная дуга – наиболее редкий из распространенных пальцевых узоров. Чаще всего встречается на указательном и среднем пальцах левой руки. б) самый распространенный из пальцевых узоров – типичная петля. Всегда сопровождается одной так называемой «дельтой» (в данном случае – слева от петли). в) типичный завиток всегда сопровождается двумя «дельтами» (на фото – слева и справа от завитка). Чаще встречается на указательном и безымянном пальцах правой руки.

При первом знакомстве обладатель большого числа дуг может произвести впечатление очень умного человека, ибо говорит веско, конкретно и достаточно просто, но… Если ваше общение продолжилось, вы рискуете попасть в весьма неприятную ситуацию, когда благодаря своему опыту, профессиональной подготовке или по каким-либо иным причинам не можете согласиться с собеседником. И вот вы в ловушке, потому что, сколько бы вы ни убеждали противоположную сторону, переубедить ее вам все равно не удастся! Раздражение же от этого может быть столь велико, что вы уже готовы отказать человеку в любых достоинствах.

Совсем иначе обстоит дело с завитками. Те, на чьих пальцах преобладают подобные узоры, отличаются разнообразным и весьма сложным поведением. Они часто и сами плохо представляют себе, на что способны. Но реализация их способностей зависит главным образом от мотивации, и если мотивация отсутствует (как, к сожалению, чаще всего и бывает), тогда нет и никаких особых достижений. Несмотря на свою колоссальную выносливость, люди этого типа не любят (а им кажется, что и не могут) терпеть неприятные для себя обстоятельства. Но вместе с тем они постоянно – в той или иной мере – недовольны собой, склонны к самокопанию, к мучительным сомнениям. Им бывает очень трудно завершить начатое дело, например из-за того, что, найдя нить решения задачи, они могут утратить к ней всякий интерес. Или не могут выбрать, какой из многих вариантов решения предпочесть. В противоположность обладателям других рисунков на пальцах такие люди могут испытывать чисто детскую радость от каких-то закулисных маневров. И самое удивительное, что делают это они не ради достижения корыстных целей, а исключительно желая усилить при помощи игровой обстановки разнообразие и остроту жизненных впечатлений. Обладатели завитков не могут сравниться в скорости реакции с имеющими дуговой рисунок, но сильно выигрывают в координации движений.

Люди с преобладанием на пальцах петлевых узоров – это некая «золотая середина» между двумя вышеописанными. У них обычно достаточно широкий круг интересов, хотя они не обладают ни той напряженностью и глубиной, как люди с завитками, ни той, кому-то нравящейся, а кого-то раздражающей однозначностью и конкретностью, как люди с дугами. Обладатели петель легко сходятся с окружающими, терпят их любые странности, вполне адекватно при этом оценивая происходящее. Они готовы участвовать в начинаниях, ни пользы, ни замысла которых не разделяют или даже не понимают. При всех их «плюсах» и «минусах» это – идеальные руководители, способные хоть и по минимуму, но удовлетворить всех. Тем более что на окружающих они не давят (как это делают люди с дугами) и не мучают никого эфемерными и постоянно меняющимися замыслами (как обладатели завитков). Обладатели петель на всех пальцах оказываются наиболее компанейскими, терпимыми, доброжелательными, понимающими. На службе такой возьмется за любую работу; в школе будет слушать учителя, когда это нужно, и баловаться, когда все «стоят на ушах»; в походе он споет под гитару (не нужно долго уговаривать) и с дежурством после тяжелого перехода справится. Если что-то с таким человеком не в порядке, значит, или дома серьезные неприятности, или окружающие истощили терпение необоснованными претензиями.

Все эти характеристики, разумеется, не абсолютны и очень обобщенны. Особенно если учесть, что люди с преобладанием одного типа пальцевых узоров встречаются не особенно часто. На самом же деле важно не только наличие у человека того или иного узора, но и то, на каком пальце и какой руке он расположен. С тонкой топографией дерматоглифических признаков как-то связаны особенности тонкой организации разных областей мозга. Петли, как уже сказано, – это самый распространенный узор, и особенности их локализации не столь важны. Что касается завитков, то они, как узоры более высокой сложности, чаще всего располагаются на пальцах правой руки, причем главным образом – на указательном и безымянном. Это – норма, достаточно близкая к петлям. Но если асимметрия в распределении узоров различной сложности превышает два признака, то такой человек скорее всего отличается сильной неуравновешенностью. Когда завитки отмечаются преимущественно на правой руке, то он вспыльчив, но отходчив, однако чем асимметрия больше, тем отходчивость меньше. Если картина обратная, что, кстати, бывает гораздо реже, то такие люди скорее склонны переваривать все в себе, а это придает человеку большое своеобразие, ведь обиду он может таить чрезвычайно долго, и кто знает, когда и как она вдруг напомнит о себе. Такие люди ранимы и скрытны, а бывает, что даже злопамятны и мстительны. Раз возникшие у них идеи чрезвычайно трудно их оставляют. Но вместе с тем они артистичны, иногда музыкальны или обладают способностями к рисованию. Алкоголь они переносят плохо и могут под его влиянием становиться агрессивными.

Обладатель единственного завитка на большом пальце правой руки может изводить окружающих длительными рассуждениями по самым разным вопросам (то, что специалисты называют резонерством). В стрессовых ситуациях, когда необходимо быстро принять важное решение, или даже просто при эмоциональном разговоре на повышенных тонах он может совершенно терять ориентировку и совершать поступки, казалось бы, никак не соответствующие его опыту и уровню интеллекта.

А если этот единственный завиток расположен на указательном пальце левой руки, тогда как на том же пальце правой руки – петля, то перед нами – наследственный левша. О левшах ходят легенды, но далеко не всегда такой человек отличается от остальных какими-то особенностями мышления и поведения.

Пальцевыми узорами не исчерпывается область приложения дерматоглифики, ведь гребневая кожа есть еще и на ладонях. Правда, узоры типа дуг, петель и завитков здесь очень редки. Люди, обладающие ими, представляют собой определенную загадку. Чаще, чем другие, они встречаются среди пациентов невропсихиатрических клиник, но, может быть, это – расплата за какие-то уникальные способности?

Чрезвычайно интересным феноменом можно считать близость дерматоглифических узоров в семейных парах. Если у одного из супругов имеются редкие узоры на ладонях, то они чаще всего отмечаются и у другой стороны. Интересно, что обладатели редких узоров все равно находят друг друга, как бы редки эти признаки ни были. Исключение составляют лишь люди с дуговым узором, которые никогда не соединяются друг с другом. Обладатель дуг, как правило, объединяется в союз с обладателем завитков и в семейной паре, как правило, лидирует.

Удивительная и пока не до конца объяснимая связь кожных узоров с индивидуальными особенностями нервной системы уже позволяет в результате внимательного наблюдения давать некоторые оценки человеческого характера и поведения. Но в еще большей степени эта связь дает повод для размышлений и дальнейших исследований.

ДЕТЕКТОР ЛЖИ

Замысловатый прибор, способный вывести на чистую воду отпетого лжеца, известен нам главным образом по зарубежным кинодетективам. За океаном проверку на детекторе лжи проходят тысячи людей, причем не только в криминалистической практике. С помощью несложной безболезненной процедуры удается среди претендентов на ответственные должности отсеивать неискренних и ненадежных. В последние годы этот опыт внедряется и у нас. Хотя многие относятся к прибору-разоблачителю с недоверием и опаской. Насколько они правы?

Что касается современного детектора лжи, то сегодня мало кто помнит, что изобретен он был в 20-е гг. нашим соотечественником А.Р.Лурией. Предложенный им метод был довольно простым. От испытуемого требовалось в ответ на предъявляемое слово отвечать первым пришедшим на ум словом и одновременно сжимать рукой резиновую грушу. Слова предъявлялись самые разные – как нейтральные, так и такие, которые могли иметь для испытуемого особый эмоциональный подтекст. В том случае, когда стимул провоцировал какие-то скрытые переживания, можно было зафиксировать некоторую задержку словесной и двигательной реакции. Эксперимент Лурии был использован в криминалистической практике. С его помощью в ряде случаев удалось среди нескольких подозреваемых выявить того, кто последующими следственными процедурами действительно был изобличен как преступник. Этот опыт Лурия обобщил в книге «Природа человеческих конфликтов», которая была издана на английском языке в Нью-Йорке в 1932 г. и с той поры так и не была опубликована в нашей стране. А в США разработка этой проблемы активно продолжалась и привела в итоге к созданию детектора лжи в его современной модификации.

А. Р. Лурия

Современный детектор представляет собой довольно сложную конструкцию, которая фиксирует целый комплекс реакций организма на задаваемые вопросы. Это и частота дыхания и сердцебиения, и так называемая кожно-гальваническая реакция, и тонус мышц, и даже показатели электрической активности мозга. Человеку, подвергаемому проверке, сначала задают нейтральные вопросы, ответы на которые заранее известны. Так выявляется естественный фон реагирования. Затем вводятся вопросы, ответы на которые носят принципиально важный характер. Если удается зафиксировать изменение реакции, это служит основанием для того, чтобы усомниться в искренности ответов. То есть если человек, отвечая «да», напрягся – это следует расценивать как «нет», и наоборот.

Казалось бы, найдено эффективное средство отыскания истины. Именно в таком качестве оценивают детектор его российские поклонники. Однако многолетний опыт его использования продемонстрировал и серьезные издержки, о которых нелишне помнить, заимствуя чужие примеры.

Во-первых, психологам давно известен вполне очевидный факт: спектр человеческих переживаний гораздо богаче и разнообразнее, чем круг физиологических реакций организма. Например, учащенное дыхание и сердцебиение могут быть проявлением возбуждения (как приятного, так и неприятного), страха, гнева, воодушевления и еще множества других эмоций. С помощью приборов, подобных детектору, мы можем только зафиксировать наличие некой эмоциональной реакции, но не способны установить ее природу.

Немаловажен и такой факт. Считается, что реакции организма непроизвольны и не поддаются сознательному контролю. Это не совсем верно. Известны примеры того, как хладнокровным людям (в частности, разведчикам) удавалось обмануть детектор за счет произвольного владения некоторыми физиологическими реакциями. Конечно, такое доступно не каждому. Но вот запутать прибор с помощью «рваного» дыхания, едва заметной задержки ответов и т. п. – это дело нехитрое. Таким образом, выясняется, что заморское чудо – вовсе не волшебная палочка-выручалочка. Использование детектора лжи для предварительной и весьма приблизительной ориентировки, наверное, допустимо. Но выносить ответственные решения на основе его показаний явно не следует.

ДЕЦЕНТРАЦИЯ – один из механизмов развития познавательных процессов личности, формирования ее моральной зрелости и совершенствования навыков общения; функционирует на основе способности к восприятию точки зрения другого человека.

Децентрация – одно из ключевых понятий теории Ж.Пиаже, в которой она определяется как механизм преодоления эгоцентризма и означает процесс преобразования смысла образов, понятий и представлений субъекта путем принятия им в расчет возможных точек зрения (познавательных перспектив) других людей. Источник децентрации – непосредственное или интериоризированное (см. Интериоризация) общение с другими людьми, в ходе которого происходит столкновение противоречивых представлений, побуждающее личность изменить собственную познавательную позицию. В работах Пиаже и его последователей децентрация рассматривается главным образом как один из факторов социализации детского мышления. В дальнейшем была показана связь децентрации с успешностью принятия роли другого человека (Д.Флейвелл), уровнем развития эмоционального взаимопонимания (Ф.Дойч), эффективностью межличностного взаимодействия.

Уровень развития децентрации существенно изменяется на различных возрастных стадиях: повышается от детского к зрелому возрасту и снижается к старости. Способность к децентрации варьирует также в различных видах деятельности: в профессиональном взаимодействии децентрация обычно осуществляется успешнее, чем в семейно-бытовых отношениях.

Способность к децентрации наиболее эффективно формируется при соответствующем воспитательном воздействии. Недостаточное развитие этой способности может играть провоцирующую роль в возникновении некоторых психических заболеваний.

ДЕЯТЕЛЬНОСТНЫЙ ПОДХОД

С позиций сегодняшнего дня отечественная психология минувшего века предстает весьма уязвимой для критики в силу своей политической ангажированности, идеологической зашоренности и, как неизбежное следствие этого, теоретической односторонности и грубой нетерпимости к альтернативным тенденциям. Такие упреки во многом справедливы. Действительно, в трудах титулованных советских психологов (а иные и не печатались: право на публикацию надо было заслужить многолетней верноподданностью) сплошь и рядом встречаются сентенции, напоминающие скорее ритуальные заклинания, чем научные суждения. Дошло до того, что в современных переизданиях редакторы в духе прежней цензуры вымарывают из работ советской поры наиболее одиозные пассажи. А в сознании многих психологов нового поколения утвердилось представление о всей советской психологической науке как о чем-то глубоко ущербном и не стоящем доброго слова. При этом, как говаривал Выготский, вместе с мыльной водой выплескивают и дитя, то есть отворачиваются от поистине ценных и позитивных достижений прошлых лет. Многими ныне почитаемый Эрик Берн писал: «Если вы уберете высокие слова и торжественную мину, еще много чего останется, так что не пугайтесь». Последуем его совету и постараемся трезво и непредвзято рассмотреть один из элементов наследия советской психологии – так называемый деятельностный подход.

Научное кредо нескольких поколений советских психологов, по крайней мере московских (именно в столице сформировалась самая влиятельная в нашей стране психологическая школа), можно выразить словами В.В. Давыдова: «…понятие деятельности нельзя ставить в один ряд с другими психологическими понятиями, поскольку среди них оно должно быть исходным, первым и главным». Фактически этим и определяется суть деятельностного подхода – рассмотрение любого психического явления и процесса в его становлении и функционировании сквозь призму категории деятельности. Основанием такого подхода выступает, естественно, общепсихологическая теория деятельности, а сам подход представляет собою приложение этой теории к изучению и формированию психических процессов и свойств. Деятельностный подход является по своей сути универсальным, поскольку охватывает широчайший спектр познавательных процессов и личностных качеств, приложим к трактовке их становления и функционирования в норме и патологии и находит эффективное воплощение во всех частных областях психологической науки и практики.

А. Н. Леонтьев

Поскольку основанием деятельностного подхода, воплощаемого в самых разных сферах (в частности, в образовании, о чем особо пойдет речь), выступает общепсихологическая теория деятельности, необходимо обратить внимание, что сама эта теория является дискуссионной. Сторонники деятельностного подхода представляют собой не монолитную когорту, а скорее два лагеря, ухитряющихся одновременно союзничать и соперничать. Психологическую теорию деятельности практически независимо друг от друга разрабатывали С.Л. Рубинштейн и А.Н. Леонтьев. Их трактовки во многом сходны, но имеют и существенные различия, которые их последователи иногда сверх меры акцентируют.

Существует разная датировка возникновения деятельностного подхода, связанная с разными точками зрения на авторство теории деятельности. Одни исследователи, например А.В. Брушлинский, считают, что принцип деятельности был сформулирован Рубинштейном еще в 1922 г. в его статье «Принцип творческой самодеятельности», в то время как в советской психологии в 20-х – начале 30-х гг. господствовал «недеятельностный подход», представленный, в частности, школой Выготского. Другие авторы, наоборот, считают, что фундаментальное значение для развития понятия деятельности имели как раз работы Выготского на рубеже 20—30-х гг., а параллельно шел другой процесс введения категории деятельности в психологию в произведениях Рубинштейна, начиная с 1934 г. А изысканиями М.Г. Ярошевского установлено, что первым понятие деятельности в разработку психологической проблематики ввел М.Я. Басов. Правда, Леонтьев полагал, что в отличие от Выготского, который не использовал термин «деятельность», но на самом деле его концепция была «деятельностной», Басов использовал именно этот термин, однако вкладывал в него не психологическое содержание.

Вне зависимости от спора о приоритетах необходимо указать, что в основе психологической теории деятельности лежит принцип марксистской диалектико-материалистической философии свидетельствующий о том, что не сознание определяет бытие, деятельность, а, наоборот, бытие, деятельность человека определяют его сознание. На основе этого положения Рубинштейном в 30-е гг. был сформулирован принципиальный для советской психологии принцип единства сознания и деятельности. «Формируясь в деятельности, психика, сознание в деятельности и проявляется. Деятельность и сознание – не два в разные стороны обращенных аспекта. Они образуют органическое целое, не тождество, но единство». При этом и сознание, и деятельность понимаются Рубинштейном иначе, чем в интроспективной и бихевиористской традициях. Деятельность не является совокупностью рефлекторных и импульсивных реакций на внешние стимулы, поскольку регулируется сознанием и раскрывает его. При этом сознание рассматривается как реальность, не данная субъекту непосредственно, в его самонаблюдении: оно может быть познано лишь через систему субъективных отношений, в том числе через деятельность субъекта, в процессе которой сознание формируется и развивается.

Данный принцип разрабатывался эмпирически в обоих вариантах деятельностного подхода, однако между ними существовали различия в понимании этого единства. Леонтьев считал, что решение Рубинштейном проблемы единства сознания и деятельности не выходит за рамки старой раскритикованной им же самим дихотомии психического, понимаемого как «явления» и переживания, и деятельности, понимаемой как внешняя активность, и в этом смысле такое единство лишь декларируется. Леонтьев предложил иное решение проблемы: психика, сознание «живет» в деятельности, которая составляет их «субстанцию», образ является «накопленным движением», то есть свернутыми действиями, бывшими вначале вполне развернутыми и «внешними»… То есть сознание не просто «проявляется и формируется» в деятельности как отдельная реальность – она «встроена» в деятельность и неразрывна с ней.

Различия между двумя вариантами деятельностного подхода отчетливо формулируются в 40—50-е гг. и затрагивают в основном два круга проблем.

Во-первых, это проблема предмета психологической науки. С точки зрения Рубинштейна, психология должна изучать не деятельность субъекта как таковую, а «психику и только психику», правда, через раскрытие ее существенных объективных связей, в том числе через исследование деятельности. Леонтьев, напротив, считал, что деятельность неизбежно должна входить в предмет психологии, поскольку психика неотторжима от порождающих и опосредующих ее моментов деятельности, более того: она сама является формой предметной деятельности (по П.Я. Гальперину, ориентировочной деятельностью).

Во-вторых, споры касались соотношения собственно внешнепрактической деятельности и сознания. По мнению Рубинштейна, нельзя говорить о формировании «внутренней» психической деятельности из «внешней» практической путем интериоризации: до всякой интериоризации внутренний (психический) план уже наличествует. Леонтьев же полагал, что внутренний план сознания формируется как раз в процессе интериоризации изначально практических действий, связывающих человека с миром человеческих предметов.

Конкретно-эмпирические разработки принципа единства сознания и деятельности в деятельностном подходе (при всех различиях в теоретическом его осмыслении) можно условно разделить на шесть групп.

1. В филогенетических исследованиях разрабатывалась проблема возникновения психического отражения в эволюции и выделение стадий психического развития животных в зависимости от их деятельности (А.Н. Леонтьев, А.В. Запорожец, К.Э. Фабри и др.).

2. В антропологических исследованиях в конкретно-психологическом плане рассматривались проблема возникновения сознания в процессе трудовой деятельности человека (Рубинштейн, Леонтьев), психологические различия между орудиями труда у человека и вспомогательными средствами деятельности у животных (Гальперин).

3. В социогенетических исследованиях рассматриваются различия отношений деятельности и сознания в условиях разных исторических эпох и разных культур (Леонтьев, А.Р.Лурия, М.Коул и др.). Правда, проблемы социогенеза сознания в рамках деятельностного подхода скорее намечены, нежели разработаны.

4. Из наиболее многочисленных онтогенетических исследований в русле деятельностного подхода выросли самостоятельные деятельностно ориентированные теории – теория периодизации психического развития в онтогенезе Д.Б. Эльконина, теория развивающего обучения В.В. Давыдова, теория формирования перцептивных действий А.В. Запорожца и др.

5. Функционально-генетические исследования на основе принципа единства сознания и деятельности (развитие психических процессов в короткие временные отрезки) представлены работами не только ученых школ Леонтьева и Рубинштейна, но и других известных отечественных психологов (Б.М. Теплов, Б.Г. Ананьев, А.А. Смирнов, Н.А. Бернштейн и др.).

6. Пато– и нейропсихологические исследования роли конкретных форм деятельности в развитии и коррекции распада высших психических функций (А.Р. Лурия, Е.Д. Хомская, Л.С. Цветкова, Б.В. Зейгарник и др.).

Деятельностный подход наиболее интенсивно развивался и одновременно наиболее продуктивно использовался в такой области, как образование. Причем здесь преимущество явно принадлежит последователям школы Леонтьева. И это не случайно. Путь психологического исследования в процессе обучения органически связан с основной идеей концепции Леонтьева, согласно которой развитие человеческого сознания понимается как обучение в его специфически человеческих формах, то есть в условиях передачи от человека к человеку общественно-исторического опыта. В одной из программных работ Леонтьев признавал «совершенно необходимым решительно изменить организацию научной работы по таким разделам психологии, как педагогическая психология, которая требует, чтобы школа стала главным местом работы психолога, его клиникой. Психолог должен быть не гостем и наблюдателем в школе, а активным участником педагогического процесса; нужно, чтобы он не только понимал, но умел практически его вести».

Начиная с 30-х гг. в ряде публикаций, основываясь на теоретических и экспериментальных исследованиях, Леонтьев связывал решение педагогических проблем с опорой на знания о возрастных и индивидуальных особенностях детей, признавая, что «без опоры на систематические данные, характеризующие развитие психики ребенка, невозможно создать научно обоснованную психологию и педагогику», и наоборот: развитие теории неотделимо от конкретных психолого-педагогических исследований в реальной практике образования. В центр был поставлен вопрос о закономерностях и движущих силах психического развития ребенка и о связи развития с обучением. В статье 1935 г., после критического анализа существовавших в мировой психологии представлений о психологическом процессе овладения ребенком понятием, Леонтьев приходит к выводу об их несостоятельности и намечает собственное новое понимание этого процесса. Опираясь на исследования Выготского, установившие важную роль общения и сотрудничества как необходимых условий обучения, уже в этой статье Леонтьев поставил вопрос о содержании процесса овладения научным понятием: хотя он и «совершается в процессе общения», однако не сводится к общению. «Что лежит за общением, в котором осуществляется передача учащемуся научного понятия?» – спрашивает Леонтьев. И отвечает: «За общением лежит организуемая в этом процессе деятельность учащегося». Необходимо построить систему психологических операций, соответствующих обобщению, заключенному в содержании научного понятия.

С опорой на теоретические и экспериментальные исследования возглавляемого Леонтьевым коллектива психологов во Всеукраинской психоневрологической академии в Харькове (Запорожец, Божович, Гальперин и др.) наметилась основная в деятельностном подходе идея о центральном значении деятельности в формировании сознания в процессе обучения. Понимание обучения как активного деятельностного процесса, определяющего развитие сознания и осуществляющегося в условиях общения с другими людьми, явилось предпосылкой для определения предмета педагогической психологии. Согласно Леонтьеву, содержание педагогической психологии как самостоятельной области психологической науки составляют «исследования психологической деятельности ребенка в процессе воспитания и обучения, и при этом исследования не всякой его психологической деятельности, но лишь той, которая является специфической для этого процесса».

На основе исследований в области педагогической психологии складывалось понимание закономерностей и движущих сил развития психики в онтогенезе. В противоположность распространенным в мировой психологии представлениям о духовном развитии как идущем исключительно изнутри, так что в процессе обучения изменяется лишь содержание сознания, «сама же деятельность сознания и его строение остаются неизменными, подчиняются одним и тем же, раз и навсегда данным законам», утверждалось другое понимание, впервые разработанное Выготским. В процессе обучения происходит «решительное изменение самого сознания учащегося… перестраивается и развивается вся его психическая деятельность». Подчеркивалось, что в этом процессе велика роль учителя: он задает само содержание того процесса, который подлежит усвоению. Обучающийся ребенок не похож на Робинзона, производящего свои маленькие открытия: «…педагогический процесс не просто использует готовые психологические возможности, присущие ребенку того или иного возраста, и не просто вносит в его сознание то или иное содержание, но создает новые особенности его сознания».

Леонтьев исходил из положения о том, что научное исследование развития психики имеет не только теоретическое значение. В то же время решение вопроса о закономерностях психического развития определяет направление разработки научно обоснованных методов обучения и воспитания детей. В соответствии с теоретическим тезисом о значении деятельности в психическом развитии ребенка, «…формирование и развитие отдельных психических процессов происходят не в порядке созревания, но в ходе развития конкретной деятельности в связи с развитием ее психологического строения, ее направленности и побуждающих ее мотивов». Отсюда вытекало требование: «В изучении развития психики ребенка следует исходить из анализа развития его деятельности так, как она складывается в данных конкретных условиях его жизни».

Были описаны качественно своеобразные стадии в психическом развитии ребенка и исследованы переходы между ними. При этом на разных стадиях развития происходит, во-первых, изменение места, занимаемого ребенком в системе общественных отношений; во-вторых, каждая стадия характеризуется определенным ведущим на данном этапе отношением ребенка к действительности, ведущим типом деятельности. Это понятие, введенное Леонтьевым, было положено в основу периодизации психического развития в онтогенезе от младенческого до юношеского возраста. Был сделан вывод о развивающем эффекте ведущей деятельности, которая определяет «главнейшие изменения в психических процессах и психологических особенностях личности ребенка на данной стадии его развития».

В вопросе о соотношении обучения и развития Леонтьев, вслед за Выготским, поддерживает положение о ведущей роли обучения и воспитания: ребенок, обучаясь, развивается. Однако эти процессы не отождествляются. Связь между ними не является однозначной. Утверждается, что «всякое развитие представляет особый процесс самодвижения, т. е. имеет спонтанный характер, которому свойственны внутренние законы». Таким образом, признается специфичность возрастных и индивидуальных особенностей детей и сохраняется необходимость их изучения. Как же при таком понимании представляется механизм влияния обучения на развитие? Это влияние осуществляется посредством управления деятельностью самого ребенка. «Педагогическое воздействие вызывает к жизни деятельность ребенка, направленную на определенные учебные задачи, строит ее и управляет ею, и только в результате направляемой деятельности самого ребенка происходит овладение им знаниями, умениями и навыками». Акцент на собственной деятельности ребенка превращает ее в центральную психологическую проблему обучения.

Важнейшие положения учения Леонтьева о деятельности – вопросы структуры деятельности, различения деятельности и действия, с которыми связаны конкретно-психологическое исследование смыслового анализа сознания и практика воспитания сознательного отношения, то есть сознательности учения, – получили свое развитие в приложении к практическим вопросам обучения. В соответствии с этим и ребенок рассматривается «не только как объект внешних воздействий… но прежде всего как субъект жизни, субъект развития».

Применяя понятия и принципы деятельностного подхода к вопросу о методах психологической диагностики неуспевающих школьников, Леонтьев восстанавливает в правах саму проблему диагностики и метод тестов, оказавшиеся под запретом после постановления 1936 г. «О педологических извращениях…». Не отрицая значимости метода тестов, Леонтьев устанавливает границы его применения и делает вывод, что использование тестов не позволяет выявить причины, лежащие в основе отставания ребенка. Поэтому для изучения природы отставания необходимо провести вслед за тестовыми обследованиями клинико-психологическое исследование, в ходе которого выявляются особенности структуры познавательной деятельности учащихся. Дальнейшее изучение умственного развития ребенка в прогностических целях должно быть построено в форме обучающего эксперимента.

Оценивая роль умственных действий в процессе усвоения понятий, Леонтьев назвал процесс их формирования у учащихся «центральной психологической проблемой обучения у человека. В своем широком аспекте это одна из главных проблем генетической психологии – проблема превращения внешних действий во внутренние умственные процессы, проблема их интериоризации».

Анализ предметных и умственных действий, а также операций, входящих в эти действия, стал предметом исследований соратника Леонтьева по деятельностной школе П.Я. Гальперина. Созданная Гальпериным концепция планомерного поэтапного формирования умственных действий и понятий получила подтверждение и нашла эффективное применение в практике школьного обучения, а также других форм образования.

Параллельно с этими исследованиями в Москве под руководством представителей деятельностного подхода Д.Б. Эльконина и В.В. Давыдова, а в Харькове – В.В. Репкина, начиная с 50-х гг. широким фронтом развернулись теоретические и экспериментальные исследования по изучению учебной деятельности младших школьников. На их основе была разработана теория развивающего обучения, на базе которой с начала 90-х гг. введена одна из трех действующих в настоящее время в России государственных образовательных систем.

Исходя из задачи обеспечения развития (прежде всего умственного) детей в процессе учебной деятельности, а также с опорой на представления Выготского о ведущем значении для умственного развития содержания усваиваемых знаний, был сделан вывод, коренным образом расходившийся со сложившейся практикой обучения в начальной школе. Уже в начальной школе содержание учебной деятельности должно быть направлено на усвоение теоретических знаний как системы научных понятий, овладение которыми развивает у учащихся основы теоретического мышления и сознания. В ситуации, когда содержание обучения составляют эмпирические понятия и знания, для их усвоения у ребенка есть необходимые сложившиеся до школьного обучения процессы памяти и мышления. Поэтому приобретение этих знаний не приводит к росту умственных сил и способностей. В отличие от этого, теоретические понятия, чтобы быть усвоенными, требуют развития новых форм мышления. Положение о двух типах мышления глубоко разработано в трудах В.В. Давыдова. Нацеленность учебной деятельности в практике развивающего обучения на усвоение теоретических знаний открывает реальные пути для развития мышления и личности.

Таким образом, теория учебной деятельности позволяет раскрыть образовательные функции и воспитывающую роль систематического школьного обучения. Ее реализация в практике обучения открывает реальные пути гуманизации обучения, ибо его целью не только провозглашается, но реально обеспечивается развитие познавательных мотивов, мышления, сознания, личности ребенка. Разработанный на ее основе проект образования является убедительным свидетельством перспективности деятельностного подхода, своеобразной проверкой его на правильность и обоснованность в важнейшей сфере социальной практики – образовании.

ДЖЕМСА – ЛАНГЕ ТЕОРИЯ

2 июня 1922 г. – «день рождения», а точнее, «именины» теории Джемса – Ланге. Фактически эта теория была сформулирована почти за 40 лет до этого дня, однако лишь в июне 1922 г. имена двоих ученых слились в ее названии. Подобное сочетание – не редкость в наименовании психологических методов, феноменов и закономерностей: взять хотя бы шкалу Бине – Симона, закон Йеркса – Додсона или тест Гудинаф – Харриса. Однако в данном случае речь идет вовсе не о соавторстве или сотрудничестве. Американский философ и психолог Уильям Джемс и датский медик и анатом Карл Ланге жили в разных концах света, писали на разных языках и пришли к своим выводам почти одновременно, но совершенно независимо друг от друга. (Достоверных свидетельств их общения, хотя бы заочного, не существует.) Нередко бывает так, что какая-то идея словно «носится в воздухе», вызревает в определенной научной и общественной атмосфере и формулируется разными людьми почти в одно и то же время, порождая последующие споры об авторском приоритете. Описывая это явление, историк психологии Э.Боринг употребил немецкое понятие Zeitgeist – «дух времени», подразумевая, что весь ход научных изысканий определенной эпохи подталкивает разных ученых к одинаковым выводам. Теория Джемса – Ланге относится к таким примерам.

В 1884 г. в журнале Mind была опубликована статья Джемса «Что такое эмоция». В ней автор выдвинул неожиданную и парадоксальную гипотезу: если отсечь от эмоции ее внешнее проявление, то от нее вообще ничего не останется. Более того – наблюдаемые признаки есть не столько следствие эмоции, сколько ее причина. Джемс рассуждал так: в ответ на изменение окружающих условий в организме безотчетно возникает рефлекторная физиологическая реакция – повышается секреция желез, сокращаются определенные группы мышц и т. п. Сигнал об этих изменениях в организме поступает в центральную нервную систему, тем самым порождая эмоциональное переживание. То есть мы плачем не потому, что опечалены, но впадаем в грусть, стоит лишь нам заплакать или даже нахмуриться.

Независимо от Джемса в те же годы аналогичную гипотезу высказал К.Г.Ланге. Однако если Джемс связывал эмоции с широким кругом периферических изменений, то Ланге – только с сосудодвигательной системой: состоянием иннервации и просветом сосудов.

Соответствующие публикации Ланге увидели свет на мало кому понятном датском языке и долгое время оставались недоступны мировому научному сообществу. Лишь к 1922 г. его статья об эмоциях была переведена на английский язык и вошла в сборник «Эмоции» под редакцией К.Данлэпа, который и увидел свет в балтиморском издательстве «Вильямс и Вилкинс» 2 июня 1922 г. Статьи Ланге и Джемса в этом сборнике соседствовали под одной обложкой, что и привело к соответствующему наименованию теории.

Прагматичные американцы быстро сделали практический вывод из теории Джемса – Ланге. Так, блестящий знаток человеческих отношений Дейл Карнеги в своих книгах многократно обращается к идеям Джемса, в том числе к его теории эмоций, и делает простое заключение: чтобы вызвать приятное переживание, надо вести себя так, словно оно уже наступило. У вас не ладятся дела, кошки скребут на сердце? Гоните прочь уныние и грусть! Улыбайтесь! Улыбайтесь всегда и везде, и вы на самом деле почувствуете себя жизнерадостным. Немаловажно и то, что люди безотчетно сторонятся хмурых лиц. У каждого хватает своих проблем и не хочется сталкиваться еще и с чужими. А вот человек с оптимистичной улыбкой на лице всегда встречает отклик и взаимное расположение.

Для миллионов американцев книги Дейла Карнеги стали своего рода учебниками жизни, сводом безусловных правил поведения. Политики и бизнесмены, торговцы и рекламные агенты ежеминутно улыбаются своим партнерам и клиентам. Если на лице американца не играет дежурная улыбка, то, значит, у него на душе совсем скверно. А оказавшись в наших краях, американцы недоумевают, отчего русские так неулыбчивы. Впрочем, мы с готовностью перенимаем их поведенческие стандарты. И сегодня приторный американский «смайл» можно встретить в любом офисе или супермаркете (до контор и магазинов это веяние, правда, пока не докатилось).

Тут, правда, невольно возникает сомнение: неужели улыбчивые американцы действительно более жизнерадостны и оптимистичны, чем мы с вами? Помогает ли им улыбка забыть о своих заботах? Тем более что при виде «карнегианской» улыбки всякий раз закрадывается сомнение в ее искренности, а это никак не облегчает взаимоотношений. Может быть, Джеймс и его единомышленники кое-что преувеличили, а то и вовсе ошиблись?

Действительно, с научных позиций теория Джемса – Ланге оказалась уязвима для критики. Дело в том, что набор эмоциональных переживаний человека гораздо богаче и шире, чем спектр телесных реакций. Одна и та же органическая реакция может сочетаться с самыми разными чувствами. Так, достоверно установлено, что выброс в кровь гормона адреналина вызывает возбуждение. Но это возбуждение может получить различную эмоциональную окраску в зависимости от внешних обстоятельств. В одном эксперименте испытуемым помимо их ведома искусственно повышали содержание адреналина в крови. При этом одна группа испытуемых находилась в обстановке непринужденного веселья, другая – в угнетающей и тревожной атмосфере. Соответственно и эмоциональные проявления оказались различны: в первом случае это была радость, во втором – гнев.

Всем хорошо известно, что человек может дрожать от страха (по Джемсу, «мы боимся, потому что дрожим»). Но известно и то, что дрожь может быть вызвана гневом или даже сексуальным возбуждением. Аналогично, слезы – символ горя и печали. Но бывают слезы от злости и даже слезы радости.

Уильям Джемс

Немаловажно и то, что эмоциональные проявления во многом определяются культурными нормами. Например, в Японии проявление печали и боли в присутствии лиц более высокого положения рассматривается как демонстрация непочтительности. Поэтому японец, которому делается выговор, должен выслушать его с улыбкой (у нас это, наоборот, сочли бы дерзостью). В Китае издавна принято сообщать старшим и вышестоящим лицам о своем горе с улыбкой, дабы преуменьшить значение несчастья и не беспокоить им почтенное лицо. У жителей Андаманских островов принято плакать при встрече после долгой разлуки, а также при примирении враждующих сторон. И таких непривычных для нас примеров можно насчитать множество.

Культурными различиями отчасти можно объяснить и наше настороженное отношение к американизированной улыбке. Широкая популярность в России бестселлеров Карнеги не может в одночасье изменить сложившихся традиций в проявлении чувств. Мы привыкли считать, что выражение лица отражает подлинное настроение человека. Поэтому улыбка без очевидного повода нам непонятна и даже неприятна.

Так значит, теория Джемса – Ланге неверна, а выводы Карнеги поспешны и неэффективны? Научные споры по этому поводу не стихают уже несколько десятилетий. Пока ясно одно: психологический механизм образования эмоций не так прост, и бездумные попытки регулировать настроение и налаживать общение по методу Карнеги не всегда полезны. Однако, хотя теория и небесспорна, не будем торопиться ее отбросить. Ибо она не лишена научной обоснованности и практической пользы. Вот показательный эксперимент.

Испытуемых просили оценить предъявлявшиеся им анекдоты и карикатуры. При этом требовалось держать во рту карандаш. Но одни испытуемые должны были удерживать его зубами, невольно изображая подобие улыбки, а другие – губами, отчего лицо принимало хмуро-напряженное выражение. Первая группа сочла предъявлявшиеся им истории и картинки гораздо более смешными.

То, насколько удается с помощью мимики управлять своим настроением, наверное, зависит от индивидуальных особенностей человека. Протестировать эту свою способность можно с помощью простого приема, рекомендуемого немецким психологом Верой Биркенбил. Она советует в минуту озабоченности или огорчения ненадолго уединиться и попытаться придать лицу радостное выражение. На первый взгляд этот совет кажется полным абсурдом. Ведь в этот момент вам не до веселья, и улыбка наверняка получится вымученной. Однако сделайте над собой усилие: заставьте уголки губ приподняться и удержите их в этом положении 10–20 секунд. Биркенбил утверждает: не было случая, чтобы натужная гримаса не превратилась в настоящую улыбку. Права ли она? Каждый может проверить сам. Только не надо забывать, что проблема, вызвавшая вашу озабоченность, все равно требует решения. Иначе никакая улыбка не поможет.

ДИАНЕТИКА

6 декабря 1966 г. – знаменательная дата, отмеченная в историческом календаре, который публикует в Интернете Американская психологическая ассоциация. В этот день Лафейет Р. Хаббард запатентовал свое уникальное изобретение – «прибор для обнаружения и измерения колебаний сопротивления живого организма». Тем самым была предпринята попытка придать научный характер творческим исканиям Хаббарда, воплотившимся в изощренную систему духовного совершенствования – дианетику.

Внимание психологического сообщества к этой системе (и в частности, к рубежной дате в ее становлении) может показаться несколько странным. Тем более что в упомянутом календаре она недвусмысленно названа псевдотерапевтической. Многие авторитетные психологи, среди которых, например, Эрих Фромм, еще много лет назад высказали свое не просто скептическое, но однозначно негативное отношение как к теории Хаббарда, так и к основанной на ней практике. Тем не менее дианетика благополучно существует по сей день и находит тысячи приверженцев по всему миру, а с недавнего времени и в нашей стране. Пускай профессиональные психологи не признают Хаббарда своим коллегой, зато «просвещенный» обыватель числит его величайшим психологом (наряду с Дейлом Карнеги и Карлосом Кастанедой).

В «Словаре-справочнике практического психолога» (автор Н.И. Конюхов; издательство МОДЭК, 1996) дианетике посвящена едва ли не самая крупная статья, открывающаяся таким определением: «Наука [ни много ни мало! – С.С.] о душевном здоровье, о разуме человека, о методах влияния разума на душу, бессознательное, методах управления жизненной энергией в целях повышения эффективности духовной, созидательной деятельности человека…» Характерно, что панегирик Хаббарду (впрочем, наряду с вполне объяснимым скепсисом конкурента) можно встретить в писаниях звезды отечественной поп-психологии Николая Козлова. Ведь оба они – и давно почивший Хаббард, и процветающий Козлов – стремятся к одной цели. Это духовное совершенствование посредством экзотических психотехник. Самое интересное, что кое-кому из их последователей (если не принимать во внимание окончательно спятивших) действительно удается осуществить позитивные шаги на пути личностного роста. Так что дианетику как явление весьма масштабное и впечатляющее игнорировать просто нельзя. Вот только психологу, чье профессиональное мировоззрение (хочется надеяться) отличается от обывательского, необходимо составить объективное представление об этой популярной системе. А для этого – в первую очередь отдать себе отчет, что это система не научная, а скорее научно-фантастическая.

Рон Хаббард, любитель необычного и фантазер по призванию, нашел наиболее органичное применение своим талантам в области научной фантастики. На этой ниве он снискал немалый успех и сумел встать в один ряд с корифеями этого жанра – Азимовым, Саймаком, Бредбери. Еще до этого он прославился как отважный путешественник, намеренно ставивший себя в экстремальные условия и выживавший благодаря исключительному упорству и силе духа. Вне сомнения, это была яркая, выдающаяся личность, которую даже по строгим критериям Маслоу следует отнести к самоактуализирующимся. Впрочем, согласно тому же Маслоу, потребность в самоактуализации ненасыщаема. Хаббарду оказалось мало лавров беллетриста и «экстремала». Он возомнил о славе вероучителя, создателя новой идеологии, или, если угодно, религии, которая изменит духовную картину мира. И, надо признать, изрядно преуспел в стремлении и к этой цели. Сегодня его труды переведены на 52 языка, изданы суммарным тиражом в 140 миллионов экземпляров, причем ранние научно-фантастические произведения составляют в этой сумме лишь малую часть. Остальное – фантастика иного рода.

По своей сути теория Хаббарда не представляет собой ничего оригинального, а является своеобразной импровизацией на тему древних эзотерических учений. В ее основе лежит идея перевоплощения, реинкарнации, которая во множестве вариаций развивалась мистиками разных эпох и народов.

Все теории такого рода возникли на почве упорного нежелания человека признать трагический факт конечности своего существования. Это роднит их с религиозными учениями, часто приводит к их взаимному пересечению, слиянию, перетеканию одного в другое. Спасительная суть всех таких учений состоит в том, что очевидный факт смерти означает лишь исчезновение физической оболочки, тогда как духовная сущность продолжает свое существование вечно. Дальше уже начинаются разночтения. Но существует ряд мистических учений, которые роднит признание этого существования в форме перевоплощения в различные телесные оболочки. Важно, что каждое очередное воплощение не проходит бесследно для духовной сущности, накладывает на нее определенный отпечаток и тем самым предопределяет особенности существования в следующем воплощении. Такова, например, доктрина индуизма. Дианетика по своей сути представляет ее усовершенствованный, осовремененный слепок.

Согласно теории Хаббарда, каждый из нас еще до того, как появиться на свет, уже прожил много жизней в самых разных ипостасях. Воспоминания об этом в сознании не сохранились, однако на самых глубинных уровнях бессознательного жива смутная память о самых острых, тяжелых, травматических переживаниях прошлых жизней. Именно ощущение страдания, боли оставляет на нашей духовной сущности неизгладимый след. А боль, по мнению Хаббарда, испытывают все живые организмы, даже растения (изобретенный им прибор и был призван фиксировать иначе не наблюдаемую болевую чувствительность растений). Мы не отдаем себе отчета, что именно этот аффективный след мешает нашему полнокровному существованию в нынешней жизни. В таких случаях Фрейд призывал «поставить Я на место Оно». Хаббард и в этом не оригинален. Чтобы избавиться от мучительных клейм – так называемых инграмм, – необходимо воспроизвести забытый опыт, осознать его и тем самым снять его негативный эффект. На это направлена соответствующая процедура – одитинг, которую проходит жаждущий освобождений – кейс. По завершении процедуры он становится клиром, то есть личностью, освободившейся от своего прошлого. Занятие, по мнению многих предававшихся ему, весьма увлекательное. Более того, нельзя не признать, что в ряде случаев оно имеет определенный психотерапевтический эффект (если, нелишне повторить, только не приводит к противоположному, а такие печальные случаи тоже известны).

Р. Хаббард

Для непредвзятого взора совершенно очевидно, что данная теория – не более чем плод богатого воображения талантливого фантаста. Любые якобы научные аргументы в ее пользу не выдерживают проверки с помощью подлинно научной методологии. Фактически перед нами еще одна разновидность мистического учения, в которое можно только верить или не верить – научной верификации оно не подлежит. На этом основании его можно было бы признать псевдорелигиозной ересью и антинаучным вздором, который только засоряет неокрепшие мозги обывателя (а обывателем можно оставаться даже с академическим титулом). Так, кстати, и поступили власти ряда государств, где деятельность последователей Хаббарда была законодательно запрещена. Случай с дианетикой не так однозначен. Разумеется, на почве освобождения от инграмм можно по-настоящему свихнуться. Однако склонный к этому человек и без дианетики найдет подходящий предмет. И неправильно было бы винить Хаббарда в вероятных негативных последствиях предложенной им процедуры. Тем более что кое-кому она даже помогает. Каким же образом?

Попытка пережить в состоянии, близком к трансовому, опыт «прежней жизни», судя по всему, является на самом деле одной из форм самораскрытия, высвобождения нереализованных сторон своей натуры. А такие стороны, очевидно, существуют. Вот только объяснения требуют не мистического, а рационального. Следует, вероятно, признать и тот факт, что некоторые давние, а ныне ставшие безотчетными переживания оказывают на нашу судьбу известное влияние, и попытка в них разобраться может иметь положительный эффект. Вот только переживания эти, скорее всего, прижизненные, и берновский сценарный анализ тут куда эффективнее. То есть проблематика дианетики – вполне психологическая. И психологам тут есть над чем подумать и поработать. Вот только фантастов к этой работе лучше не привлекать.

ДИДАКТОГЕНИЯ – негативное психическое состояние учащегося, вызванное нарушением педагогического такта со стороны учителя (воспитателя). Выражается в повышенном нервно-психическом напряжении, страхах, подавленном настроении и т. п. Отрицательно сказывается на деятельности учащихся, затрудняет общение. В основе возникновения дидактогении лежит психическая травма, полученная учеником по вине педагога. Этим объясняется близость симптоматики дидактогений и неврозов у детей, причем дидактогения нередко перерастает в невроз, и в этом случае может возникнуть необходимость в специальном лечении, в частности методами психотерапии.

ДИСМОРФОФОБИЯ – болезненный синдром, состоящий в обостренном переживании человеком своего физического несовершенства, навязчивых идеях собственного уродства, основанных на реальных, а чаще – мнимых телесных аномалиях. При том, что данное явление, а также обозначающий его термин относятся к сфере психиатрии, для психолога оно также представляется весьма важным ввиду его широкого распространения и значительного влияния на поведение многих людей, прежде всего – подросткового и юношеского возраста.

Согласно данным, опубликованным в современной печати, до 80 % подростков недовольны своей внешностью, причем это недовольство окрашивает в минорные тона все их мироощущение, препятствуя полноценной жизни. Даже если учесть, что эти данные могут быть преувеличены журналистами, тенденция выявляется настораживающая.

В литературе, в том числе в газетных и журнальных публикациях, данное явление нередко описывается с помощью литературных образов – в прежние времена разные авторы использовали такие определения, как синдром Сирано де Бержерака, синдром Терсита, синдром Ван Гога и т. п. В эпоху Бивиса и Батхэда, когда нулевая эрудиция стала нормой жизни, эти названия практически вышли из употребления – имена Сирано или Терсита почти никому ничего не говорят. В наши дни наиболее популярное обиходное название – синдром Квазимодо. При том, что последние читатели Гюго скоро вымрут как вид, даже их нечитающим внукам имя Квазимодо знакомо благодаря создателям популярного мюзикла. Однако и такое название нельзя признать удачным. Как известно, Квазимодо – персонаж романа В.Гюго «Собор Парижской Богоматери» – испытывал тяжкие душевные страдания из-за своего уродства, которое вызывало к нему недоброжелательное отношение окружающих. Страдающие же дисморфофобией подростки, как правило, не имеют достаточных объективных оснований для своих отрицательных переживаний.

Впервые явление дисморфофобии было описано итальянским психиатром Э.Морселли в конце ХIХ в.; им же и был введен в научный обиход данный термин. В начале ХХ в. это явление в своих работах довольно подробно описал П.Жане. Отечественные авторы также не обошли его вниманием – сходное с дисморфофобией состояние (хотя и без употребления самого термина) описано В.М.Бехтеревым в серии работ 1899–1905 гг., а также С.А.Сухановым (1905).

Первой отечественной работой, посвященной собственно дисморфофобии, является статья Н.Е.Осипова, вышедшая в 1912 г. В ней автор, применяя со ссылкой на Морселли термин «дисморфофобия», описывал больную, страдавшую из-за своего якобы слишком высокого роста и уродливого лица; последнее побуждало ее настойчиво добиваться хирургического вмешательства. Страдания больной доводили ее до мысли о самоубийстве – с целью уморить себя голодом она однажды отказывалась от пищи в течение 20 дней.

Данный случай Осипов, один из пионеров российского психоанализа, попытался трактовать с фрейдистских позиций и лечение в его описании носило психоаналитический характер. К сожалению, о его эффективности можно судить только по словам самого Осипова, а как известно, по мнению психоаналитиков, их метод безупречен (что, по мнению представителей других подходов, далеко не бесспорно). Кроме того, в работе Осипова синдром был описан на примере интересного частного случая, насчет его распространения никаких суждений не высказывалось. Это и понятно – сравнительно до недавних пор явление массового характера не имело.

Специальная монография на эту тему, наиболее полно анализирующая синдром с психиатрических позиций, написана М.В.Коркиной сравнительно недавно; необходимость ее появления, по словам самого автора, вызвана широким распространением синдрома в последней трети ХХ в. В последние годы к обсуждению проблемы активно подключились психологи – главным образом, в связи с тем, что в большинстве наблюдаемых случаев явление не носит характер острой патологии и требует немедицинского вмешательства.

По мнению большинства авторов, широкое распространение явлений, подобных дисморфофобии, в подростковом и юношеском возрасте определяется самой спецификой этого возрастного этапа, когда обостряется внимание к своим внешним данным (так же, как и к мнению о них окружающих). Примерно в возрасте 12–13 лет происходит переход от индивидуального к общественному самосознанию, что выражается в более высоком уровне восприимчивости к информации, касающейся самооценки, определения своего места в социуме.

Еще основоположник эволюционной теории Ч.Дарвин наглядно показал, что внимание к своей наружности и главным образом к лицу, имеющее наиболее важное значение в молодом возрасте, является фактом эволюционно обусловленным, тесно связанным с особенностями филогенетического развития.

В своем труде «О выражении ощущений у человека и животных» при объяснении природы таких явлений, как стыд, застенчивость, скромность, Дарвин писал: «…люди в течение бесчисленных поколений обращали частое и серьезное внимание на свою наружность и в особенности на лицо», подчеркивая в то же время, что эти особенности значительно сильнее выражены у молодых. Кроме того, Дарвин указывал и на чрезвычайное значение в оценке собственной внешности мнения о ней других людей: «…мысль о том, что думают о нас другие, вызывает краску на нашем лице».

П.Б.Ганнушкин, отмечая, что «жизнь есть постоянное развитие» и что «преобразование личности происходит большей частью не только путем равномерной эволюции, но и как следствие ряда сдвигов, прерывающих от времени до времени спокойное и медленное ее развитие», указывал, что эти сдвиги прежде всего соответствуют тем возрастным периодам, которые характеризуются значительными изменениями функций эндокринных желез, – так называемым возрастным кризисам (в медицине это понятие имеет иное значение, чем в психологии); наиболее важным из них является период полового созревания. Давая характеристику этого периода, Ганнушкин писал: «…сдвиг в моторике делает подростка неуклюжим и создает у него одновременно ощущение растущей силы и чувства острого недовольства собой».

Свойственное подростковому и юношескому возрасту внимание к своей внешности, чувство недовольства собственной наружностью очень ярко описаны Л.Н.Толстым во второй и третьей книгах его автобиографической трилогии («Отрочество» и «Юность»). В частности, свое состояние в пору отрочества Толстой описывает следующим образом: «Я был стыдлив от природы, но стыдливость моя еще увеличивалась убеждением в моей уродливости. А я был убежден, что ничто не имеет такого разительного влияния на направление человека, как наружность его, и не только самая наружность, сколько убеждение в привлекательности или непривлекательности ее».

Надо отметить, что недовольство своей внешностью, теми или иными чертами лица или фигуры – явление, довольно частое среди психически здоровых подростков и юношей, наблюдающееся иногда эпизодически, иногда более или менее перманентно. Но у здоровых людей эти мысли не занимают доминирующего положения в иерархии жизненных ценностей и не определяют все их поведение, весь их жизненный уклад. В других же случаях убежденность в наличии какого-то физического недостатка может носить характер патологии, нередко очень тяжелой. Данная патология, особенно на ранних стадиях заболевания, вызывает большие диагностические затруднения ввиду внешней схожести с обычными, психологическими понятными формами поведения. Поэтому в вынесении суждения по данному вопросу психологу следует быть особенно осторожным – возможно, некоторые акцентуации самоощущения подростка не выходят за рамки его компетенции и поддаются коррекции психологическими методами, но не исключено, что налицо и нарастание болезненного синдрома, о чем квалифицированно может судить лишь психиатр.

Нынешнее распространение «синдрома Квазимодо» многие специалисты склонны объяснять навязчивым влиянием массовой культуры, насаждающей нереалистичные стандарты внешности в качестве эталонов. Кроме того, усовершенствование внешности всевозможными косметическими и даже хирургическими средствами превратилось в чрезвычайно прибыльную отрасль индустрии, заправилы которой кровно заинтересованы в насаждении синдрома в массах. В результате самоопределение молодого человека опирается на навязанные ему искусственные эталоны, сравнение с которыми в большинстве случаев приводит к занижению самооценки. Насаждение эталонов начинается еще в детском возрасте посредством соответствующих игрушек – в частности, невероятно популярной во всем мире куклы Барби.

Американский психолог Келли Браунелл с помощью компьютера придал фотографии девочки-подростка пропорции, характерные для популярной куклы. На полученном снимке оказалось хорошо видно, что это совершенно ненатуральные и более того – неэстетичные пропорции. Браунелл опасается, что такие куклы способствуют распространению среди подростков серьезного психического заболевания – нервной анорексии, когда навязчивая страсть к усовершенствованию фигуры приводит к полному истощению.

В тех случаях, когда мания усовершенствования внешности не обостряется до патологии, психологи рекомендуют проводить с подростками разъяснительную, консультативную и психотерапевтическую работу, направленную на формирование здоровой самооценки, в частности – критичности к нереалистичным эталонам. Похоже, умение правильно воспринимать увиденное в глянцевых журналах пора преподавать в школах как особый раздел основ безопасности жизнедеятельности. Кроме того, подростков необходимо готовить к тому, что на определенном этапе их развития перемены в их внешности могут носить не слишком приятный характер. Соответствующие примеры ярких и успешных личностей помогут подросткам понять, что перемены преходящи. К тому же окружающие воспринимают нас в целом, а не по частям, и производимое нами впечатление складывается преимущественно из психологических особенностей, а не только телесных. Избыточная озабоченность своим несовершенством нередко сопутствует жизненной ситуации, в которой подросток не видит в окружающем мире источников подтверждения своей высокой самооценки. И здесь действенным средством выступает переключение внимания на те виды активности, в которых он или она могут реально достичь ощутимых успехов и заслужить одобрение окружающих.

ДОСТИЖЕНИЯ МОТИВ

Давно замечено, что разные люди, совершая похожие поступки, могут руководствоваться при этом разными мотивами. Например, один поступает в вуз, чтобы удовлетворить жажду знаний, другой – чтобы иметь в будущем престижную работу, а третий – просто чтобы не отстать от товарищей. От того, какие побуждения движут человеком, во многом зависят его успехи. Действуя по инерции или за компанию, трудно рассчитывать на высокие достижения.

Любое человеческое побуждение может быть описано с той точки зрения, на какую общую цель оно направлено – достижение или избегание. Скажем, человек хочет создать семью для соединения с любимым или чтобы не остаться в одиночестве. Конечно же, в первом случае больше шансов на гармоничную и счастливую семейную жизнь. Избегание неприятностей окрашивает мироощущение в минорные тона, порождает тревогу и беспокойство, которые мешают радоваться жизни.

Если проанализировать наши устремления, можно заметить, что тот или иной мотив является для любого из нас преобладающим. Одни люди живут ради достижения: им хочется, чтобы в их жизни произошло что-то хорошее. И потому человек делает все возможное, приближая желанное событие. Другие, наоборот, постоянно боятся, что произойдет что-то неприятное. Каждый их шаг направлен на предотвращение опасности. Даже если это удается, человек не получает удовлетворения.

В качестве одной из важных характеристик личности психологи называют уровень притязаний. Он определяется степенью трудности тех задач, которые человек перед собой ставит. Это явление изучали с помощью интересного эксперимента. Испытуемым предлагался набор задач, которые якобы различались по сложности; выбрать разрешалось любую. Но поскольку говорилось, что на решение отпущено ограниченное время, экспериментатор мог произвольно прервать работу и сказать, что задача не решена, либо, наоборот, терпеливо дождаться успешного решения. В ходе эксперимента выяснились интересные закономерности. Оказалось, что успех почти всегда побуждает выбирать следующую задачу потруднее, а неудача – наоборот, полегче. Но выявились и следующие индивидуальные особенности выбора. Люди, ориентированные на достижение, поначалу выбирали средний уровень трудности, а затем неуклонно стремились его превзойти. Люди, склонные к избеганию неприятностей, выбирали самые легкие задачи, менее всего грозившие неудачей, либо… самые трудные: ведь вероятную неудачу можно оправдать максимальной сложностью. Первых неудачная попытка не сильно выбивала из колеи, они продолжали наращивать усилия. Вторые после поражения опускали руки и снижали свои притязания до минимума.

Почти то же происходит и в повседневной жизни. Одни либо довольствуются крохами, либо грезят о явно несбыточном. Другие намечают реальные цели и движутся к их достижению.

Мир вокруг нас полон противоречий и проблем. Однако эти проблемы кем-то воспринимаются как угроза, а кем-то – как источник конструктивных решений. Признаемся себе: не является ли именно искаженная мотивация причиной наших душевных невзгод? Если это так, то ситуацию никогда не поздно изменить. Конечно, научиться иначе смотреть на мир невозможно в один день. Однако уже само осознание проблемы – первый шаг на пути к ее решению.

ДРОМОМАНИЯ

Красочные описания приключений Тома Сойера и Гекльберри Финна воспринимаются читателями с интересом и неизменной симпатией к бессмертным героям Марка Твена. Однако совсем иные чувства возникают у родителей, когда их собственный ребенок вдруг последует примеру американских сорванцов. Одно дело – вымышленные и не лишенные романтики путешествия по далекой Миссисипи. Совсем другое – исчезновение из дома сына или дочери, отправившихся без понятных причин на поиски сомнительных приключений.

Уход ребенка из дома – явление нечастое. Однако то тут, то там такое время от времени случается. Поэтому стоит рассказать о механизмах детского бродяжничества, тем более что эта проблема тесно переплетается со многими другими, беспокоящими современных родителей.

Прежде всего важно подчеркнуть, что подобный феномен в своем наиболее ярком проявлении отмечен и описан психиатрами под названием «дромомания» (от греческих слов дромос – дорога, путь и мания – одержимость, страстное влечение). Это расстройство развивается в сочетании с другими нарушениями влечений обычно как последствие ушибов головы, сотрясений и заболеваний головного мозга. Дромомания – не самостоятельное психическое заболевание. Обычно она выступает как отражение шизофрении, эпилепсии, истерии и других расстройств. Если очевидно, что страсть к бродяжничеству – одно из проявлений органического мозгового поражения или серьезного психического заболевания, то устранить ее (наряду с прочими симптомами) возможно лишь при специальном лечении, назначенном психиатром.

Однако и у нормальных детей, не страдающих выраженными психическими расстройствами, иногда наблюдается явная ненормальность поведения, например уход из дома. В чем же тут дело?

Иногда основным побудительным мотивом становится так называемый сенсорный голод – потребность во множестве новых и ярких впечатлений. Ребенок, которому наскучило однообразие будней, вдруг может отправиться в далекие страны (чаще всего – знакомые по ярким описаниям в приключенческой литературе и кинолентах). Подстегивают его и романтические примеры сверстников-бродяг, которыми изобилуют детские книжки и фильмы.

Подобного рода бродяжничеству подвержены инфантильные дети, склонные к неуемному фантазированию и авантюрам. Порой собственные фантазии захватывают их настолько, что дети теряют чувство меры и ответственности, легко переходят границы, отделяющие игру от реальности.

Впрочем, романтический характер побегов инфантильных детей не типичен. Гораздо чаще они бродяжничают просто в поисках новых впечатлений, а также стремясь уклониться от школьных занятий, предъявляющих непосильные для них требования дисциплинированности и трудолюбия. Возвращенные домой, они нередко предпринимают повторные попытки ухода, влекомые неудержимым соблазном вольной жизни без всяких социальных ограничений.

Такое поведение, в отличие от истинной дромомании, как правило, является результатом ошибок в воспитании, прежде всего недостаточного внимания родителей к потребностям и интересам ребенка. По мере становления личности, накопления жизненного опыта романтическое и, в общем-то, безалаберное восприятие жизни сменяется более трезвым, ответственным. В юношеском возрасте тяга к бродяжничеству, порожденная описанными причинами, практически сходит на нет.

Однако специалисты, изучавшие психологические мотивы малолетних бродяг, указывают: если среди тех и встречаются жертвы необузданной фантазии и инфантильной безответственности, то не так часто. В подавляющем большинстве случаев уход из дома – своеобразная реакция ребенка на какие-то неблагоприятные (или воспринимаемые как таковые) обстоятельства его жизни.

Надо отметить, что до семилетнего возраста дети дом не оставляют. Их психологическая зависимость от родителей еще чрезвычайно сильна. Если малыш и оказался на улице один, то это скорее всего означает, что он попросту потерялся или заблудился. Создавшаяся ситуация его нисколько не радует, а наоборот – пугает.

С наступлением школьного возраста психологическая зависимость слабеет, и уход из дома становится возможен. Его порождает своеобразное сочетание воспитательной ситуации и личностных качеств ребенка. Особенность воспитательной ситуации состоит в несоответствии родительских представлений о ребенке реальному складу его личности. А детям, склонным к бродяжничеству, как правило, свойственно сочетание высокой общительности и недостаточного чувства социальной дистанции. Оказавшись среди чужих людей, эти дети не испытывают тревоги. Они легко обращаются к взрослым, быстро привыкая лгать и попрошайничать. Последствия такого поведения чаще всего печальны.

Стремление убежать из дома «в знак протеста» наиболее часто проявляется в возрасте 10–13 лет. В этот период развития личности психологический климат семьи имеет для ребенка очень большое значение. Дискомфорт в отношениях с родителями воспринимается чрезвычайно остро. Для подростков типично стремление противопоставить свои суждения и вкусы родительским. Обычно это ограничивается расхождением музыкальных и галантерейных пристрастий. Но нередки и более острые конфликты, когда уход воспринимается как манифест: ребенок отныне выступает перед лицом общества самостоятельно.

Побеги из внешне благополучных семей могут быть связаны с неправильной родительской позицией относительно трудностей в учебе. Хроническая неуспеваемость ребенка, скептическая оценка его способностей педагогами, пренебрежительное отношение одноклассников порождают ощущение изоляции. Ребенок пытается демонстративно бесшабашным поведением компенсировать внутреннее напряжение, но это обычно приводит лишь к усилению педагогического давления. В данном случае от родителей требуется умение тактично, не подрывая авторитета школы, «встать на сторону» ребенка, уверить его в том, что он способен преодолеть возникающие проблемы. Когда же родителям жалко времени и сил на совместное преодоление трудностей, тогда требования вроде «сиди, пока не выучишь» способны вызвать у ребенка лишь разочарование, а то и враждебность.

Нет нужды говорить о том, что, предоставленный сам себе, ребенок легко подпадает под опасное влияние и нередко втягивается в преступные и аморальные действия. Но даже если такой неприятности не случилось, уход из дома не проходит бесследно.

На первый взгляд самой серьезной проблемой кажется накопление навыков плохого поведения. Проживая без надзора, дети привыкают лгать, бездельничать, попрошайничать, красть. Их некому оградить от проявлений низменных инстинктов чужих людей. Привычка отстаивать свои интересы с помощью хитрости или злобно-агрессивных реакций невольно отталкивает от них и взрослых, и сверстников. Однако особенность детской психики состоит в том, что, пока у ребенка преобладает подражательная форма приспособления к окружающему, осознания ответственности за свое поведение не наступает. Это позволяет совершать предосудительные поступки в одной среде и воздерживаться от них в другой. Так, прекращая безнадзорную форму существования, ребенок почти без затруднений адаптируется к школьной системе оценок и ожиданий.

Менее заметно, но более существенно для развития личности изменение отношения к воспитательным воздействиям. После того как ребенок преодолевает психологический барьер своей зависимости от родителей, он лишается очень важной потребности в психологической защите. Приобретаемый опыт выживания в среде неформального общения оттесняет на второй план те ценности, развитие которых требует доверия к родителям и стремления завоевать их одобрение.

Дети, теряющие зависимость от родителей, нередко демонстрируют самостоятельность суждений, так что взрослые испытывают иллюзию возможности «договориться» с бродяжничающим ребенком о том, что он будет вести себя хорошо. Однако такой подход, как правило, ни к чему не приводит. Апеллируя к сознанию, мы сразу выбираем неверный путь, если забываем, что сферой конфликта является не мышление (дети отлично понимают, что убегать из дома нельзя), а чувства. И ведущим среди этих чувств становится разочарование в возможности окружающих оказывать ребенку поддержку в трудной для него ситуации.

Говорят: от хороших родителей дети не убегают. Наверное, хорошие родители – это те, кто способен так построить свои отношения с ребенком, чтобы избавить его от подобных разочарований.

ДУША – предмет, казалось бы, настолько туманный и неопределенный, что вряд ли он может выступать научной категорией. Однако для психологии это понятие имеет принципиальную важность – хотя бы потому, что само название этой науки буквально можно перевести как «наука о душе». В нашей стране именно такое понимание психологии бытует с конца ХVIII в. Так, например, еще в 1791 г. в Санкт-Петербурге была выпущена книга с примечательным названием «Начальные философические статьи, касающиеся до существа и свойств души человеческой, сочиненные во вкусе древних писателей и расположенные по образу, математическим наукам свойственному, иначе, составляющие науку, психологией называемую». Впрочем, такое представление существовало чуть более века. В 1916 г. С.Л.Франк констатировал: «Мы не стоим перед фактом смены одних учений о душе другими (по содержанию и характеру), а перед фактом совершенного устранения науки о душе… Прекрасное обозначение «психология» – учение о душе – было просто незаконно похищено и использовано как титул для совсем иной научной области».

Долгие годы в нашей стране само понятие души считалось идеалистической абстракцией, несовместимой с естественно-научным, материалистическим видением мира. Создалась парадоксальная ситуация – психология оказалась наукой о том, чего якобы и нет. Так о чем же, собственно, эта наука? Можно ли с научной точки зрения ответить на вопрос: «Существует ли душа?» Точнее – какой смысл допустимо вкладывать в это понятие в рамках научного мировоззрения? От богословской трактовки в данном случае следует дистанцироваться, не отвергая ее и не солидаризируясь с ней, ибо религиозная вера для своего обоснования в научном знании не нуждается, существует независимо от него, и науке, в свою очередь, опора на религиозные догматы не требуется. Однако и полностью проигнорировать так называемые идеалистические представления невозможно, иначе пришлось бы отказаться от рассмотрения самого термина. Необходимо хотя бы вкратце рассмотреть эволюцию этого понятия в истории научной мысли. Причем именно вкратце, поскольку более или менее детальное освещение этого вопроса потребовало бы десятка томов. Так, родоначальник экспериментальной психологии В.Вунд за 16 лет до открытия первой в мире психологической лаборатории, в 1863 г., посвятил этому вопросу целый курс лекций.

Прежде всего следует отметить, что само греческое слово «психе» изначально является именем собственным. Так звали героиню древнегреческого мифа, известную в отечественной литературной традиции как Психея. Согласно преданию, земная девушка Психея полюбилась Эроту (в латинской традиции – Амуру), сыну богини Афродиты (Венеры). Мать, недовольная перспективой столь неравного союза, постаралась ему всячески воспрепятствовать и заставила Психею преодолеть множество нелегких испытаний, которые та, однако ж, с честью выдержала. Эрот, со своей стороны, уговорил олимпийских богов способствовать его союзу с любимой. В результате Психея обрела бессмертие, и влюбленные навеки соединились. Для древних греков Психея символизировала бессмертную сущность человека, поднимающую его над бренностью бытия. Ее именем стали называть душу, представления о которой у греков сильно отличались от тех, что были впоследствии развиты в рамках христианской доктрины. Да и слово «психология» придумали вовсе не древние греки. Его ввел в научный обиход немецкий философ Христиан Вольф на рубеже ХVII – XVIII вв. Ныне это название уже не отражает прежних представлений о душе и вообще является скорее традиционным, символическим (подобно тому как геометрия давно вышла за рамки землемерия, однако называется как встарь).

Можно предположить, что ранние представления о душе возникли в глубокой древности и были связаны с анимистическими представлениями первобытного человека. При возникновении древних представлений о душе как дыхании из объективной реальности заимствовалось наблюдение над дыханием живого существа, которое у мертвого исчезало (якобы потому, что умирающий «испускал душу» с последним вздохом). Наблюдения над прекращением жизни вследствие обильного кровотечения привели к тому, что кровь также стали считать носительницей души. Переживания сновидений привели к представлению о независимом существовании души от тела.

Дальнейшее развитие представлений о душе развивалось в русле философского знания и выражалось в столкновении идеалистического и материалистического учений о психике. Уже у Фалеса душа есть нечто особое, отличное от тела (он и магниту приписывал душу), у Анаксагора она – воздух, у пифагорейцев она бессмертна и переселяется, а тело является для нее чем-то случайным (пифагореец Филолай впервые назвал тело тюрьмой души). Так постепенно наметилось движение античной мысли в направлении идеалистического понимания души. Ему долгое время противостояло наивно-материалистическое учение, главным представителем которого может быть назван Демокрит. Он считал, что душа – это материальное вещество, которое состоит из атомов огня, шарообразных, легких и очень подвижных. Все явления душевной жизни Демокрит пытался объяснить физическими и даже механическими причинами. По его мнению, душа получает ощущения от внешнего мира благодаря тому, что ее атомы приводятся в движение атомами воздуха или атомами, непосредственно «истекающими» от предметов.

В противоположность этому учению, основоположник объективного идеализма Платон рассматривал индивидуальную человеческую душу как образ и истечение универсальной мировой души. Душа существует прежде, чем она вступает в соединение с каким бы то ни было телом. В своем первобытном состоянии она пребывает в царстве вечных и неизменных идей, где истина и бытие совпадают, и занимается созерцанием сущего. По своей природе душа бесконечно выше бренного тела и потому может властвовать над ним. Телесное, материальное пассивно само по себе и получает свою действительность только от духовного начала.

В представлениях Платона, существуют три начала человеческой души. Первое и низшее роднит его с животными и даже растениями. Это вожделеющее неразумное начало. Обладая им, всякое живое существо стремится удовлетворять свои телесные нужды; эта часть души испытывает удовольствие, достигая этой цели, и страдание – в противном случае. Она составляет большую часть души любого человека. Другое – разумное – начало противодействует стремлениям вожделеющего начала. Третье начало – «яростный дух». Этой частью души человек «вскипает, раздражается, становится союзником того, что ему представляется справедливым, и ради этого он готов переносить голод, стужу и все подобные им муки, лишь бы победить; он не откажется от своих благородных стремлений – либо добиться своего, либо умереть; разве что его смирят доводы собственного рассудка, который отзовет его наподобие того, как пастух отзывает свою собаку». (Приходится лишь поражаться, в какой мере эти представления предвосхищают психоаналитическую доктрину личности.) Согласно Платону, все стороны души должны находиться в гармоничном отношении друг к другу при господстве разумного начала.

Весьма сложное представление о душе развил Аристотель. Его трактат «О душе» – первое специально психологическое сочинение, которое в течение многих веков оставалось главным руководством по психологии. Аристотель многими почитается и как основатель психологии (как, впрочем, и целого ряда других наук).

Аристотель отрицал представление о душе как о веществе, но в то же время не считал возможным рассматривать душу в отрыве от материи. Для определения природы души он использовал сложную философскую категорию «энтелехия», которая означает осуществление чего-то. «Душа, – писал он, – необходимо есть сущность в смысле формы естественного тела, обладающего в возможности жизнью. Сущность же (как форма) есть энтелехия; стало быть, душа есть энтелехия такого тела». Один привлекаемый Аристотелем образ хорошо помогает понять смысл этого определения. «Если бы глаз был живым существом, – писал Аристотель, – то душой его было бы зрение». Главная функция души, по Аристотелю, – реализация биологического существования организма. Такое представление закрепилось впоследствии за понятием «психика». Что же касается понятия «душа», то оно все более сужалось до отражения преимущественно идеальных, «метафизических» и этических проблем существования человека. В эпоху Средневековья учение Аристотеля о душе было преобразовано Фомой Аквинским в идеалистическое. Но богословская дискуссия о природе души на этом не завершилась. Согласно пониманию некоторых отцов церкви (например, Тертуллиана), душа материальна, другие (например, Блаженный Августин) считают ее нематериальной. Последнее понимание в итоге возобладало в христианстве. Философские же споры продолжались. Например, по мнению И.Канта, апелляция к нематериальному принципу во имя разрешения вопроса о душе представляет собой прибежище ленивого разума. Для Канта душа есть предмет внутреннего чувства в его связи с телом, но ни в коей мере не субстанция; рассуждения о субстанциональности души должны уступить место рассуждениям о ее актуальности. В эмпирической психологии, оформившейся в ХIХ в., понятие о душе было заменено представлениями о душевных явлениях.

В современной научной литературе, как философской, так и психологической, термин «душа» не употребляется или используется очень редко – как синоним слова «психика». Характерно, что понятие «душа» встречается не во всех психологических энциклопедиях и словарях. В обыденной речи слово «душа» обычно соответствует понятиям «психика», «внутренний мир человека», «переживание», «сознание».

Что же касается религиозного понимания души, то ее понимание всегда было и останется недостижимо психологическими методами. Интересно, что необходимость такого разграничения применительно к научной психологии давно подчеркивалась церковью. В марте 1914 г. на торжестве по случаю официального открытия первого в России Психологического института при Московском университете (ныне Психологический институт РАО) епископ Серпуховский Анастасий сказал в своей речи: «Возможно точное изучение душевных явлений, вообще говоря, можно только приветствовать. Но, стремясь расширить круг психологических знаний, нельзя забывать о естественных границах познания души вообще и при помощи экспериментального метода в частности. Точному определению и измерению может подвергаться лишь, так сказать, внешняя сторона души, которая обращена к материальному миру… Но можно ли исследовать путем эксперимента внутреннюю сущность души, можно ли измерить ее высшие проявления? Не к положительным, но к самым превратным результатам привели бы подобные попытки». Вероятно, с такой постановкой вопроса (точнее – с таким его решением) психологам следует согласиться.

Так или иначе, признавая психологию наукой, следует также признать, что это наука особого рода. Изучая душевные явления, она так и не ответила, да, наверное, никогда и не сможет ответить, явления чего она изучает.

Е

ЕСТЕСТВЕННЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ – метод психологического исследования; эксперимент, включенный незаметно для испытуемого в его игровую, трудовую или учебную деятельность.

А. Ф. Лазурский

Впервые об опыте использования естественного эксперимента сделал доклад А.Ф.Лазурский на 1-м съезде по экспериментальной педагогике (1910). В последующие годы интенсивная разработка этого метода велась под руководством Лазурского, а также М.Я.Басовым и В.В.Артемовым. Естественный эксперимент соединяет положительные черты метода наблюдения (естественность) и лабораторного эксперимента (целенаправленное воздействие на испытуемого). Он доступен и несложен для проведения. Позволяет избежать отрицательного влияния эмоционального напряжения и преднамеренных реакций, возникающих в искусственных лабораторных условиях. Нередко дополняется беседой. Протоколирование результатов осуществляется лишь по завершении отдельных этапов исследования. Недостатком этого метода является трудность незаметной постановки перед испытуемым экспериментальной задачи, а также вычленение отдельных элементов в целостной деятельности испытуемого. Результаты естественного эксперимента обрабатываются путем качественного анализа полученных данных; точный количественный анализ к результатам естественного эксперимента практически неприменим. Разновидность естественного эксперимента – экспериментальное обучение, при котором изучение школьника ведется непосредственно в процессе его обучения и воспитания с целью активного формирования психических особенностей, подлежащих изучению.

Ж

ЖИЛЯ ДЕ ЛЯ ТУРЕТТА СИНДРОМ

30 октября 1855 г. родился Жиль де ля Туретт, французский психиатр, чьим именем назван открытый им синдром. До недавнего времени о существовании этого редко встречающегося заболевания знали лишь специалисты. Но недавно экзотический синдром «во всей красе» был продемонстрирован нам на телеэкранах. Им страдал один из героев американского сериала «Хорошие парни, плохие парни». (Надо сказать, что политкорректные американцы в последние годы активно пропагандируют терпимость к разного рода аномалиям, ради чего их кинопродукция буквально перенасыщена ущербными, но трогательными персонажами.) Этот симпатичный юноша отличался очень странным поведением: его лицо то и дело искажали гримасы, тело подергивалось, а из уст раздавались неуместные нечленораздельные звуки, а порой и непристойности. Самому бедняге и его гуманному работодателю приходилось постоянно объяснять окружающим, что это вовсе не признаки распущенности, а симптомы болезни. Но этому мало кто верил, и люди поглядывали на «кривляку и сквернослова» с плохо скрываемым неодобрением.

На самом деле синдром Жиля де ля Туретта проявляется именно так. Правда, переводчики диалогов тоже, вероятно, узнали о нем впервые и использовали перевод-кальку – «синдром Туре». Tourette действительно по-французски произносится именно так. Однако отечественная традиция произношения сложилась давным-давно. К тому же правильнее все-таки называть фамилию полностью, ибо Жиль де ля Туретт – это фамилия; имя психиатра состоит еще из четырех элементов, первый из которых – Жорж.

Изучение данного синдрома началось 150 лет назад, когда к французскому психиатру Жану Итару (известному опытом воспитания «Авейронского дикаря» – мальчика, прожившего много лет вдали от людей) привели некую мадемуазель Дампьер. Эта особа с раннего детства страдала копролалией: чудовищная брань, вылетавшая из ее уст в самом неподходящем месте, давно уже превратила эту больную в самую экстравагантную особу Парижа. Помимо копролалии, у пациентки доктора Итара было множество тиков, то есть не поддававшихся самоконтролю насильственных движений (главным образом мышц лица). Тики были генерализованными, они не давали возможности писать, играть на фортепиано, держать длительное время в руках книгу или ложку: ни с того ни с сего по мышцам будто пробегал электрический ток, мышцы напрягались, вздрагивали.

Эта больная прожила более 80 лет. Ее наблюдали несколько поколений медиков. Видел и начинающий врач Жиль де ля Туретт. Вообще больные с этим расстройством похожи друг на друга. Однако внешнее сходство – это еще не тождество: среди этих больных бывают разные люди с разной степенью выраженности этого синдрома. Да и причины болезни тоже различны. В любом случае этот синдром – проявление какого-то раннего органического повреждения нервной системы. В основном мозг поражается в период беременности и родов. Синдром может сочетаться с разнообразными проявлениями раннего органического нарушения головного мозга. С годами эти проявления постепенно проходят, а генерализованные тики и вокализации могут сохраняться долгие годы.

Причины этого расстройства и интимные механизмы его пока неизвестны: предположений тут чуть ли не столько же, сколько существует самих пациентов.

Ни Итар, ни Жиль де ля Туретт не знали, как лечить это нарушение. И в наши дни это неизвестно. Однако эмпирически обнаружилось, что галоперидол (психотропный препарат, используемый главным образом для лечения галлюцинаций и бреда) высокоэффективен при лечении синдрома: из каждых 10 пациентов примерно у восьми он уменьшает симптоматику.

В тех случаях, когда синдром Жиля де ля Туретта возник у ребенка до 10–12 лет и сочетается с массивными признаками органического поражения центральной нервной системы, очень эффективна терапия, направленная не на снятие вокализации и тиков, а на ликвидацию остальных признаков органической неполноценности головного мозга.

Точной статистики по этому заболеванию нет, но косвенно об этом можно судить по количеству публикаций. Например, в нашей стране еще в 1978 г. Г.Г.Шанько описал 45 таких больных. Известный детский психиатр М.И.Буянов в своих публикациях упоминает, что лично лечил около 60 таких больных. Примерно столько же пациентов зарегистрировал Р.А.Харитонов. Нью-йоркские специалисты Артур и Элайн Шапиро в 1978 г. издали книжку, в которой рассказывают о 250 наблюдениях, из которых 145 описывают подробнейшим образом. Это уникальное число наблюдений.

Бывают разные формы синдрома Жиля де ля Туретта: в одних случаях прогноз абсолютно благоприятный, в других вокализации и тики сохраняются на долгие годы. Понятно, что ввиду очевидных странностей поведения больные испытывают известные трудности в общении и нередко подвергаются дискриминации как асоциальные типы, хотя в большинстве случаев их личность отнюдь не ущербна. С целью отстаивания прав больных данным синдромом некоторые из них даже объединились в международную ассоциацию, которая насчитывает свыше 300 человек из США, Англии, Бельгии и даже Малайзии.

Для психолога вероятность столкнуться с данным синдромом невелика. Но и ее необходимо учитывать, дабы по неведению не настаивать на перевоспитании в том случае, когда требуется лечение.

И еще один урок может преподнести нам опыт французского психиатра. Прямой контакт с аномалиями – дело не только нелегкое, но и небезопасное. В 1896 г. один из пациентов Жиля де ля Туретта в припадке ярости выстрелил в доктора из пистолета. Получив тяжелое ранение в голову, доктор выжил. Однако результатом ранения стал глубокий регресс психики, из-за чего знаменитый психиатр последние 8 лет жизни провел в психиатрической клинике уже в качестве пациента. Так что политкорректность – политкорректностью, но все-таки – поосторожней с ненормальными!

З

ЗАБЫВАНИЕ – процесс, приводящий к утрате четкости и уменьшению объема закрепленного в памяти материала, невозможности воспроизвести, а в крайних случаях даже узнать то, что было известно из прошлого опыта. Забывается в первую очередь то, что не применяется, не повторяется, к чему нет интереса, что перестает быть для человека существенным. Детали забываются скорее; обычно дольше сохраняются в памяти общие положения, выводы. Материал, который закрепляется механически, без достаточного понимания, подвержен более быстрому забыванию.

Наиболее распространенные объяснения забывания связаны с двумя гипотезами, впервые сформулированными немецкими психологами Г.Э.Мюллером и А.Пильцеккером в 1900 г. Согласно первой, забывание происходит потому, что процессы запоминания какого-либо нового материала (и вообще любая психическая активность) взаимодействуют (интерферируют) с уже имеющимися в памяти ассоциациями, что может их разрушить. Другая гипотеза предполагает ослабление ассоциаций с течением времени (эта гипотеза имеет относительно мало сторонников и подтверждается лишь при исследовании сенсорной памяти). Своеобразное толкование забывания было предложено в психоанализе, где оно рассматривается как результат работы специфических защитных механизмов, вытесняющих из сознания травмирующие впечатления. В отечественной психологии объяснение феноменов забывания связано главным образом с представлением о памяти как действии.

Забывание может быть полным или частичным, длительным или временным. При полном забывании закрепленный материал не только не воспроизводится, но и не узнается. Частичное забывание материала происходит тогда, когда человек воспроизводит его не весь или с ошибками, а также тогда, когда только узнает, но не может воспроизвести. Длительное (полное или частичное) забывание характеризуется тем, что человеку на протяжении долгого времени не удается воспроизвести, припомнить что-либо. Часто забывание бывает временным, когда человек не сможет воспроизвести нужный материал в данный момент, но спустя некоторое время все же воспроизводит его. Временное забывание в физиологии объясняется торможением временных нервных связей, полное забывание – их распадом. И то и другое – результат отсутствия подкрепления этих связей.

ЗАДАТКИ – анатомо-физиологические особенности организма, главным образом центральной нервной системы, являющиеся предпосылками формирования способностей. В противовес концепции врожденных способностей (С.Берт, Г.Айзенк и др.) в отечественной психологии принято рассматривать способности как прижизненные образования, формирующиеся в деятельности. Такой подход не исключает признания врожденных задатков, лежащих в основе развития способностей. Проблема задатков, однако, разработана недостаточно. С.Л.Рубинштейн считал задатки наследственно закрепленными; Б.М.Теплов указывал, что термины «наследственный» и «врожденный» нетождественны, последний более адекватно отражает природу задатков. В исследованиях задатков негативный материал преобладает над позитивным – имеется гораздо больше данных о дефектах задатков, чем о структуре их продуктивных проявлений. Так, ряд тяжелых врожденных или приобретенных в раннем детстве аномалий мозга выступает как почти необратимый дефект задатков, препятствующий развитию способностей.

В качестве задатков могут выступать: типологические свойства нервной системы, от которых зависит скорость образования временных связей, их прочность, легкость дифференцировок, сила сосредоточенного внимания, умственная работоспособность и т. д.; индивидуальные особенности строения анализаторов, отдельных областей коры головного мозга и т. п.

Задатки являются важным, но недостаточным условием развития способностей. При отсутствии соответствующих внешних условий и адекватной деятельности способности могут не развиться даже при наличии благоприятных задатков (иными словами, когда способности не стимулируются и не поощряются, они и не проявляются). Многозначность задатков проявляется в том, что на их основе в зависимости от внешних обстоятельств (в частности, педагогического воздействия) могут сформироваться различные способности. При наличии благоприятных задатков и при оптимальных условиях жизни и деятельности способности (например, музыкальные, литературные, художественно-изобразительные, математические) могут формироваться очень рано и развиваться быстро, что создает иногда иллюзию врожденности способностей. Однако отсутствие ранних достижений свидетельствует не об отсутствии способностей, а скорее о не вполне адекватных условиях для реализации задатков.

ЗАДЕРЖКА ПСИХИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ (ЗПР)

Изучать историю вопроса о задержке психического развития (ЗПР), с одной стороны, довольно легко. Во-первых, это не требует углубления в архивные древности. Сам термин «ЗПР» существует менее полувека; соответствующие источники – сравнительно недавние и вполне доступные. Во-вторых, количество этих источников довольно невелико: оно исчерпывается несколькими монографиями, а также небольшим числом статей, опубликованных в единственном специальном журнале – «Дефектология». Облегчает задачу и то, что в этих немногочисленных источниках практически не имеет места тот полярный антагонизм мнений и концепций, который характерен для дискуссии почти по любой психолого-педагогической проблеме. Наконец, приступая к изучению этого вопроса, можно с облегчением махнуть рукой на свое полузнание иностранных языков. Ведь в данном случае не потребуется обращения ни к каким зарубежным источникам. Понятие «ЗПР» – сугубо российское, никем из зарубежных исследователей и практиков оно не употребляется.

С другой стороны, все это порождает множество вопросов. Если феномен ЗПР объективно существует, то почему он, в отличие от иных психологических явлений, дискутировавшихся на протяжении столетий, привлек внимание ученых лишь в недавнее время? И почему только наших ученых? Не могут же зарубежные коллеги его игнорировать? Или они его иначе трактуют?

Чтобы разобраться в этом, необходимо углубиться в довольно давнюю предысторию вопроса. Задержка психического развития относится к категории нарушений интеллектуальной сферы, а эта проблема в целом изучается давно. Постепенное накопление знаний по этому вопросу приводило к их дифференцировке, что в свою очередь порождало возникновение новых терминов. Вообще, проблема терминологии для этой сферы чрезвычайно значима и заслуживает того, чтобы остановиться на ней особо.

Норма и патология в интеллектуальной сфере долгое время рассматривались как диаметральные крайности. Считалось, что человек может быть более или менее умен, а то и вовсе не умен, но все эти вариации укладывались в рамки нормы. Крайний «недостаток ума» (впоследствии определяемый как глубокая умственная отсталость) назывался слабоумием и требовал общественного презрения. При этом ум трактовался весьма широко, и понятия «безумный» и «слабоумный» были почти синонимичны. Под слабоумием понимался широкий спектр расстройств, включая и психические заболевания. Так, Э.Крепелин ранним слабоумием называл шизофрению (этот термин впоследствии был введен Э.Блейлером). Крепелин исходил из того факта, что шизофрения начинается, как правило, в детском и подростковом возрасте и практически неминуемо ведет к распаду интеллекта. Заболевшие дети обращают на себя внимание нелепым поведением, разнообразными странностями, парадоксальными реакциями на жизненные явления. Но относительно слабоумия как неизбежного итога этого заболевания Крепелин, похоже, заблуждался. При своевременном и правильном лечении больной, как правило, поправляется, хотя некоторые странности поведения в смягченной форме могут сохраняться долго, порой всю жизнь. Однако дело в том, что в период обострения болезни мозг ребенка работает вполсилы. Ребенок не усваивает необходимую информацию, мало умеет. Когда обострение проходит, признаки отставания в интеллектуальном развитии выступают на первый план. Это явление изучалось советским психиатром Т.П.Симсон и названо ею «олигофренический плюс».

Первые попытки научного изучения и специального обучения детей с интеллектуальной недостаточностью были предприняты во Франции в начале ХIХ в. Ж.Итаром. Со второй половины ХIХ в. в связи с развитием массового школьного образования усилилось внимание к проблемам недостатков интеллекта, в частности – в связи с вопросами пригодности к обучению тех или иных детей в массовой школе. Была осознана необходимость выделения детей, категорически неспособных к обучению, в особую группу и обучения их особыми методами. Стали создаваться соответствующие (вспомогательные) учебные заведения. В России первый вспомогательный класс был организован в Москве в 1908 г.

Дифференцированный подход к интеллектуальной недостаточности оформился далеко не сразу. Естественно, первоначально привлекали внимание ее самые грубые формы, объединявшиеся понятием «слабоумие» или «идиотия». К идиотам также относили широкий круг лиц с самыми разнообразными нарушениями. Следует отметить, что слово «идиот» – греческое, так еще в эпоху античности звали людей, которые в силу каких-то своих личных особенностей пренебрегали общепринятыми нормами суждения и поведения. (В этом смысле к категории идиотов относились и Диоген, и Сократ.) Еще в ХIХ в. этим словом могли заклеймить любого «неадекватного» человека (классический пример – князь Мышкин). Характерно, что одна из пионеров специальной педагогики в нашей стране Е.К.Грачева своих воспитанников делила на две общие категории – отсталые дети и идиоты. Первые в зависимости от степени дефекта могли обучаться определенным навыкам, вторые были в состоянии освоить лишь ограниченный набор элементарных навыков.

Расширявшаяся практика обучения и воспитания детей с интеллектуальной недостаточностью обусловила необходимость дифференцировки умственного дефекта. Постепенно сложилась трехступенчатая классификация умственной отсталости. В рамках этой классификации дети подразделялись в соответствии со степенью выраженности интеллектуального дефекта. К идиотам стали относить лишь глубоко отсталых детей, неспособных к обучению и социальной адаптации. Менее выраженная степень получила название имбецильности (от лат. imbecilis – немощный). Имбецилами стали называть детей, обладающих определенными возможностями к овладению речью, усвоению отдельных несложных трудовых навыков. Однако глубокие нарушения высших психических функций не оставляют возможности для обучения таких детей даже по программе вспомогательной школы. Наиболее легкая степень получила название дебильности (от лат. debilis – слабый). Дети-дебилы не способны обучаться в массовой школе, однако специально организованное обучение во вспомогательной школе им доступно. В американской традиции эта категория получила название морон (англ. moron – слабоумный).

Критерии этой классификации со временем все более уточнялись, однако терминология просуществовала довольно долго – вплоть до недавнего времени, когда Всемирная организация здравоохранения официально порекомендовала от нее отказаться. Причиной послужила распространившаяся в последние годы ханжеская мода на политкорректность, то есть на замену неблагозвучных определений деликатными эвфемизмами. (Кстати, это коснулось и самого термина «ЗПР». Заокеанская мода, сколь бы нелепой и лицемерной она ни была, у нас приживается быстро, и уже раздаются требования отказаться от данного термина ввиду его обидного звучания.) Предполагается, что слова «идиот», «имбецил», «дебил» носят оскорбительный оттенок и потому требуют замены на более корректные. Вообще все категории детей, прежде называвшихся аномальными, а еще раньше – дефективными, ныне принято обозначать невнятным термином «дети с особыми нуждами» (хотя нужды у них как раз самые банальные). Даже московский институт дефектологии поспешили переименовать в институт коррекционной педагогики, дабы избежать якобы оскорбительного намека на дефект.

Поворотным пунктом в дифференциации умственной недостаточности явилось создание в 1905 г. А.Бине и Т.Симоном метода количественной оценки интеллектуальных способностей. Шкала Бине – Симона первоначально и была задумана как средство отбора недостаточно способных детей для обучения во вспомогательной школе. При этом вопрос о природе недостаточности отступал на второй план. С введением в процедуру отбора понятия IQ стало возможно ранжировать детей по этому показателю. Л.Термен, которому и принадлежит соответствующая модификация шкалы Бине – Симона, разработал наиболее дифференцированную градацию интеллектуальных уровней:

120—140 – очень высокая одаренность;

110—120 – высокая одаренность;

90—110 – средняя одаренность, нормальный уровень;

80—90—медлительность ума;

70—80 – пограничная зона умственной недостаточности (70 – нижняя граница нормы);

70—50 – умственная отсталость;

50—20 – слабоумие (имбецильность);

20 и ниже – идиотизм.

С введением этой системы утвердилось ранжирование интеллектуального уровня по количественному показателю. Такой подход сохраняется в мировой психологии по сей день. Это неизбежно порождает ожесточенные дискуссии, особенно когда речь заходит о так называемой пограничной зоне. Ведь в этой зоне разные дети могут оказаться по совершенно разным причинам. Однако научные споры по этому вопросу тяготеют к не вполне оправданным обобщениям. Сторонники разных подходов отстаивают либо фатальную предопределенность невысокого интеллекта и принципиальную невозможность значительного повышения IQ, либо широкие возможности повышения IQ за счет коррекционного обучения. Аргументы противоположных сторон при этом звучат весьма убедительно. Но это, вероятно, обусловлено тем, что в качестве примеров используются разные категории детей. До обсуждения специфики этих категорий дело не доходит. И в этом смысле отечественной науке принадлежит очевидный приоритет.

Впрочем, мы с гораздо меньшим рвением отстаиваем собственные позиции, нежели перенимаем зарубежный опыт. Так произошло и в случае количественной оценки интеллекта. Вплоть до середины 30-х гг. в отечественной науке и практике господствовал количественный подход к оценке умственных способностей. Отбор детей во вспомогательные школы производился по результатам тестирования IQ. В результате к умственно отсталым были причислены многие «пограничники», природе отставания которых никакого внимания не уделялось. Известное постановление ЦК ВКП(б) 1936 г. положило этому конец. О негативных последствиях этого постановления сказано и написано немало. Однако не будем закрывать глаза и на определенный позитивный аспект этого документа. В нем было заявлено, что количественная оценка интеллекта не является достаточным основанием для вынесения решения об умственной отсталости (ведь было совершенно очевидно, что многие из направленных во вспомогательную школу умственно отсталыми не являлись). Это, во-первых, стимулировало исследование тех причин, по которым может возникать отставание в умственном развитии, и, во-вторых, заставило сконцентрироваться именно на качественной стороне отставания. В результате была выявлена качественная специфика пограничных форм интеллектуальной недостаточности, что позволило выделить особую форму нарушения – задержку психического развития.

В качестве одной из важнейших задач психологической диагностики было выдвинуто отграничение умственной отсталости от сходных с ней состояний. Большая заслуга в деле разработки этих вопросов принадлежит Т.А.Власовой, Г.М.Дульневу, А.Р.Лурии, М.С.Певзнер, Ж.И.Шиф. Проблема дифференциальной диагностики в связи с комплектованием учреждений для умственно отсталых детей была предметом обсуждения на Международной конференции, состоявшейся в 1964 г. в Копенгагене. Советскими учеными было указано на недостаточность только психометрических оценок при диагностике умственной отсталости и были поставлены задачи разработки методов исследования и критериев для выделения сходных состояний.

Как правило, поводом к тому, чтобы ставить под сомнение полноценность интеллекта ребенка школьного возраста, служит его неуспеваемость, обнаруживающаяся в процессе обучения. Однако отождествление неуспеваемости с умственной отсталостью является грубой и опасной теоретической и практической ошибкой. В работах З.И.Калмыковой, Н.А.Менчинской, А.М.Гельмонт, Л.С.Славиной и др., посвященных изучению причин неуспеваемости, указывается, что в большинстве случаев неуспеваемость не обусловлена глубокими нарушениями интеллекта, а вызывается иными причинами.

Дети с ЗПР оказываются неуспевающими с самого начала обучения. Однако недостаточность их интеллекта правильнее определить не как отсталость, а как отставание. Под ЗПР в отечественной науке понимаются синдромы временного отставания развития психики в целом или отдельных ее функций (моторных, сенсорных, речевых, эмоционально-волевых), замедленного темпа реализации закодированных в генотипе свойств организма. Являясь следствием временно и мягко действующих факторов (ранней депривации, плохого ухода и т. п.), ЗПР может иметь обратимый характер. В этиологии ЗПР играют роль конституциональные факторы, соматические заболевания, органическая недостаточность нервной системы.

В зависимости от происхождения (церебрального, соматогенного, конституционального, психогенного), времени воздействия на организм ребенка вредоносных факторов ЗПР дает разные варианты отклонений в эмоционально-волевой сфере и в познавательной деятельности.

ЗПР церебрального происхождения при хромосомных нарушениях, внутриутробных поражениях, родовых травмах встречаются чаще других и представляют наибольшую сложность при отграничении от умственной отсталости.

В исследованиях дефектологов (В.И.Лубовский, К.С.Лебединская, М.С.Певзнер, Н.А.Цыпина и др.) указывается, что при ЗПР имеет место неравномерность формирования психических функций, причем отмечается как повреждение, так и недоразвитие отдельных психических процессов. Для умственной отсталости же характерны тотальность и иерархичность поражения.

Ученые, изучавшие психические процессы и возможности обучения детей с ЗПР (Т.В.Егорова, Г.И.Жаренкова, Н.А.Никашина, Р.Д.Тригер, С.Г.Шевченко, У.В.Ульенкова и др.), выявили ряд специфических особенностей их познавательной, личностной, эмоционально-волевой сферы и поведения. Отмечаются следующие основные черты детей с ЗПР: повышенная истощаемость и в результате низкая работоспособность, незрелость эмоций, слабость воли, психопатоподобное поведение, ограниченный запас общих представлений, обедненный словарь, нарушение фонематики, несформированность навыков интеллектуальной деятельности. Игровая деятельность также сформирована не полностью. Восприятие характеризуется замедленностью. В мышлении обнаруживается недостаточность словесно-логических операций. При предъявлении задания в наглядно-действенном плане качество его выполнения значительно улучшается. Поэтому для оценки уровня развития мышления при психолого-педагогическом обследовании необходимо сопоставлять результаты работы ребенка со словесно-логическим и наглядно-действенным материалом.

У этих детей страдают все виды памяти, отсутствует умение использовать вспомогательные средства для запоминания. Необходим более длительный период для приема и переработки сенсорной информации. Внимание нестойкое.

Кроме этого, отмечается низкий навык самоконтроля, что особенно проявляется в процессе учебной деятельности. К началу школьного обучения у этих детей, как правило, не сформированы основные мыслительные операции – анализ, синтез, сравнение, обобщение, они не умеют ориентироваться в задаче, не планируют свою деятельность, не удерживают условие задачи. Но, в отличие от умственно отсталых, они лучше используют помощь и способны применять показанный способ действия при выполнении аналогичных заданий.

При обследовании чтения, письма, счета они часто обнаруживают ошибки такого же типа, что и умственно отсталые, но тем не менее у них имеются и качественные отличия. Так, при слабой технике чтения дети с ЗПР всегда пытаются понять прочитанное, прибегая, если надо, к повторному чтению. У умственно отсталых нет желания понять, поэтому их пересказ может быть непоследовательным и нелогичным. В письме отмечается неудовлетворительный навык каллиграфии, небрежность и т. п., что, по мнению специалистов, может быть связано с недоразвитием моторики, пространственного восприятия. У умственно отсталых эти недостатки выражены грубее.

Таким образом, поступающим в школу детям с ЗПР присущи специфические особенности психолого-педагогического характера. Они не обнаруживают готовности к школьному обучению, у них нет нужного для усвоения программного материала запаса знаний, умений и навыков. Поэтому они оказываются не в состоянии без специальной помощи полноценно овладеть счетом, чтением и письмом. Испытываемые ими трудности усугубляются ослабленным состоянием их нервной системы. Важно отметить, что в условиях массовой школы ребенок с ЗПР впервые начинает отчетливо осознавать свою несостоятельность, которая выражается прежде всего в неуспеваемости. Это, с одной стороны, ведет к появлению чувства неполноценности, а с другой – к попыткам личной компенсации в какой-либо другой сфере, иногда – в различных формах отклоняющегося поведения.

Все это говорит о том, что ЗПР проявляется как в замедленном темпе созревания эмоционально-волевой сферы, так и в интеллектуальной недостаточности. Последнее проявляется в том, что интеллектуальные способности ребенка не соответствуют его возрасту. Однако правильный диагноз можно поставить с учетом того, что дети с ЗПР всегда способны использовать помощь, оказанную в процессе работы, усваивают принципы решения задачи. Это показывает, что они обладают полноценными возможностями для дальнейшего развития.

Отсутствие до недавнего времени современной диагностической службы, методов выявления ЗПР в дошкольном возрасте приводило к тому, что эти дети, как правило, попадали в массовую общеобразовательную школу, где они, естественно, с первых дней обучения оказывались в категории неуспевающих, а из-за накапливающихся пробелов в знаниях они все в меньшей степени усваивали новый материал. Условный перевод в следующий класс только увеличивает этот дефицит и приводит к тому, что к неуспеваемости прибавляется педагогическая запущенность. С другой стороны, необоснованное направление ребенка с ЗПР во вспомогательную школу приводит к тому, что в конечном счете он не получает полноценного образования и социальный статус его в будущем значительно ограничен сравнительно узким кругом рабочих профессий.

С 1981 г. в нашей стране выделен особый тип образовательных учреждений для детей с ЗПР – специальные школы и специальные классы выравнивания для детей с ЗПР при массовых общеобразовательных школах.

Структура этих учреждений имеет свою специфику. Если ребенок сразу поступает в школу для детей с ЗПР, минуя общеобразовательную школу (по направлению отборочной медико-педагогической комиссии), то он поступает в нулевой (подготовительный) класс и проходит программу начальной школы за 4 года. Учащиеся, поступившие в школу для детей с ЗПР из массовой школы после года обучения, обучаются по другому структурному варианту (2-м, 3-й и 3-й дополнительный класс), но в итоге также проходят программу массовой начальной школы за 4 года. Обучение в 4—8-й классах осуществляется по программе общеобразовательной массовой школы. По окончании начальной школы педагогический совет при участии медицинских работников рассматривает вопрос либо о переводе учащихся, успешно закончивших начальное обучение, в массовую школу, либо – в случае глубоких, стойких форм ЗПР – о продолжении обучения в данной специальной школе.

В современных условиях практические трудности обучения детей с ЗПР реально проявляются в том, что специальных школ для них не так много, существуют они далеко не всюду, и зачастую отсутствует возможность направления ребенка в соответствующий тип образовательного учреждения. Существующие «классы выравнивания» в ряде случаев придерживаются не столько коррекционной, сколько попросту облегченной стратегии обучения, что фактически ни к какому выравниванию не приводит, а наоборот, закрепляет отставание. Кроме того, несмотря на «политкорректное» жонглирование терминами, родители и сами дети не строят иллюзий по поводу специфики соответствующих образовательных учреждений и относятся к помещению туда весьма негативно. Многие предпочитают, чтобы ребенок был двоечником в «нормальном» классе, нежели чтобы он был помещен в «класс для дураков». Поэтому перед школьным психологом наряду с архисложной задачей адекватной диагностики ЗПР встает не менее сложная задача по-настоящему корректно обосновать необходимость для конкретного ребенка особой формы обучения.

ЗАИКАНИЕ – сложное нарушение речи, характеризующееся расстройством ее ритма и плавности. Как правило, заикание возникает у детей 2–5 лет, то есть в период формирования развернутой фразовой речи, чаще – у легко возбудимых детей. Обостряется в связи с поступлением в школу, а также в подростковом и юношеском возрасте. Вызывается периодически возникающими судорогами мышц речевого аппарата: несколько кратковременных сокращений мышц приводят к непроизвольному повторению отдельных звуков или слогов – клоническое заикание, сильное длительное сокращение мышц вызывает задержку речи – тоническое заикание; часто отмечается смешанная форма. К судорогам мышц речевого аппарата иногда присоединяются судороги лица и конечностей. Неспособность к полноценно оформленному речевому высказыванию создает серьезные затруднения в общении.

Подразделение заикания на клоническое и тоническое (в зависимости от характера судорог речевой мускулатуры) в настоящее время представляется недостаточным. Заикание – симптом разных (в клиническом отношении) заболеваний, оно редко выступает в самостоятельном виде и почти всегда сосуществует с другими нервно-психическими расстройствами. Исходя из этого, М.И.Буянов и Б.З.Драпкин выделили невротическое, неврозоподобное и смешанное заикание. Невротическое заикание – психогенное расстройство, которое обнаруживается в психотравмирующей ситуации, усиливается при фиксации внимания на речевом дефекте и, наоборот, значительно уменьшается при отвлечении внимания. Неврозоподобное заикание внешне напоминает невротическое, но не имеет психогенного происхождения, а возникает в рамках шизофрении, эпилепсии, олигофрении, при органическом поражении центральной нервной системы. Кроме того, неврозоподобное заикание может быть наследственным. В отличие от невротического, неврозоподобное заикание не зависит от ситуации, оно уменьшается, если человек следит за своей речью. Неврозоподобное заикание отличается нарушением темпа речи. Разграничить заикание на невротическое и неврозоподобное не всегда легко, так как у некоторых людей с неврозоподобным заиканием возникают невротические наслоения.

В логопедической практике существуют разнообразные методы коррекции заикания, которые в необходимых случаях используются в сочетании с медикаментозным, физиотерапевтическим и психотерапевтическим лечением.

ЗАСТЕНЧИВОСТЬ

Всем нам порой приходится общаться с незнакомыми или малознакомыми людьми, проявлять инициативу, отстаивать свое мнение. Одного человека это воодушевляет, мобилизует, заставляет активизировать все свои способности и обаяние. Понятно, что ему скорее всего удастся достичь поставленных целей и добиться успеха. Другого, наоборот, повергает в трепет: учащается сердцебиение, затрудняется дыхание, выступает пот, язык буквально отказывается произносить нужные слова. Такой человек скорее предпочтет уклониться от свидания или публичного выступления. Тем самым он отрезает себе путь к успеху. Замечено, что застенчивые люди не многого добиваются в жизни: их карьера складывается не всегда удачно, деловые и личные отношения непродуктивны.

От застенчивости страдает гораздо больше людей, чем может показаться на первый взгляд (ведь она нередко прячется за показной агрессивностью или угрюмой нелюдимостью). По данным психологов, застенчивость свойственна более чем половине подростков и юношей, а для многих продолжает оставаться проблемой и на протяжении всей последующей жизни. В чем же причина застенчивости и можно ли с ней бороться?

Существуют разные мнения по этому поводу. Но одно ясно наверняка. Вся система семейного и общественного воспитания традиционно построена таким образом, что буквально обрекает человека на застенчивость. Испокон века главным достоинством ребенка считается послушание. И человек с малых лет привыкает к тому, что гораздо легче и спокойнее подчиняться чужим указаниям, чем предпринимать что-либо по своей инициативе. Сделаешь что-то сам – можешь и ошибиться, а за это осудят, а то и накажут. Лучше уж «не высовываться»! И вырастают из послушных малышей робкие юноши и девушки, готовые «отрываться» и буянить исподтишка, но совершенно неспособные по-настоящему себя проявить и за себя постоять.

По мнению некоторых специалистов, затруднения в общении вызваны отсутствием необходимых навыков. Если человек не имел возможности освоить приемы продуктивного общения, то он, естественно, опасается попасть впросак. А значит, и помочь ему может соответствующая тренировка – упражнения по технике общения.

Но существует и другая точка зрения. Так, профессор психологии Гарвардского университета Джером Каган считает застенчивость наследственной чертой. Изучая в течение нескольких лет поведение и физиологическое состояние дошкольников, он обнаружил у застенчивых детей схожие физические и эмоциональные показатели. Так, в течение первого года жизни у них регистрировался учащенный пульс, они были более возбудимы и чаще плакали, чем их общительные сверстники, а в четырехлетнем возрасте у них было выше кровяное давление.

Причем подобные особенности организма проявляются не только в детском возрасте, считает Дж. Каган. Застенчивые взрослые чаще страдают от аллергии, включая сенную лихорадку и экзему, которые считаются наследственными болезнями. Это открытие привело исследователя к выводу, что гены застенчивости и гены иммунной системы – это звенья одной цепи.

Значит, приходится считать застенчивость врожденным пороком? Или все же она возникает из-за недостатка необходимых навыков? Спор по этому вопросу рискует стать бесконечным. Ибо, как заметил кто-то из генетиков, относительно природы человека правильнее сказать, что все на 100 % определяется наследственностью и все на 100 % определяется условиями среды. Это парадоксальное суждение означает лишь то, что наследственность – это предпосылка, а как она разовьется, зависит от множества обстоятельств.

Действительно, у застенчивых родителей далеко не всегда бывают застенчивые дети. Особенно это касается младших детей. Объясняется это просто: младший уступает первенцу в силе и ловкости, и ему приходится добиваться своих целей иными средствами. С малых лет он учится конструктивно общаться, убеждать, идти на компромисс. И застенчивость, даже будучи унаследована, не оформляется в ярко выраженную черту характера.

Подтверждение тому находит американский психолог Стивен Суоми. Обстановка, в которой ребенок воспитывается и приобретает жизненный опыт, может значительно скорректировать запрограммированную в генах предрасположенность к застенчивости. Такое заключение С.Суоми сделал, наблюдая в лаборатории макак, гены которых, как известно, практически идентичны человеческим. Застенчивые малыши, отданные на воспитание в сплоченные и хорошо приспособленные к выживанию группы обезьян, активно перенимали модель поведения и впоследствии становились лидерами среди сверстников.

Таким образом, очевидно: даже если считать застенчивость наследственной болезнью, необходимо признать – она излечима.

ЗАЩИТА ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ

Одно из глубоко укоренившихся предубеждений состоит в том, что человек в своем поведении всегда руководствуется принципом разумной целесообразности, четко осознает мотивы своих действий и может логично обосновать каждый свой шаг. Усомниться в этом – значит отказать человеку в разумном и осознанном поведении. Однако, по мнению психологов, возможности нашего сознания не стоит преувеличивать. Многие поступки бывают продиктованы такими мотивами, которые самим человеком не осознаются. Это не значит, что они лишены смысла. Дело в том, что условия нашей жизни чрезвычайно многообразны и далеко не во всем благоприятны. Человек же стремится организовать свою жизнь таким образом, чтобы максимально смягчить любые отрицательные влияния. Такое поведение настолько естественно и непроизвольно, что сознание зачастую даже не подключается к его осуществлению.

Неужели можно совершить поступок, не отдавая себе отчета, почему и зачем это делается? Психологические наблюдения свидетельствуют, что с нормальным человеком, находящимся, как говорится, в здравом уме и ясной памяти, такое происходит постоянно. Каков же психологический механизм этого явления?

Одним из первых обратил на это внимание Зигмунд Фрейд. Еще в конце прошлого века, на заре своей блестящей карьеры, он в качестве простого стажера посетил клинику во французском городе Нанси. В ту пору там практиковал известный психиатр Ипполит Бернгейм, пытавшийся лечить различные душевные заболевания с помощью гипноза.

Как известно, гипнотический сон представляет собой своеобразное состояние психики, при котором высшие уровни сознания как бы отключаются. В этом состоянии, при отсутствии волевого контроля, в подсознание гипнотизируемого могут быть внедрены разнообразные установки и инструкции. (На этом принципе основаны, в частности, попытки лечения вредных привычек методом так называемого кодирования.) После пробуждения человек не отдает себе отчета в приобретенных установках, поскольку они не подверглись осмыслению и сознательному анализу.

Опыты и демонстрации Бернгейма произвели сильное впечатление на молодого Фрейда. Особое его внимание привлекли случаи так называемого постгипнотического внушения. В состоянии гипнотического сна человеку давалась инструкция по пробуждении открыть зонтик, стоявший в углу комнаты. И действительно, человек, пробудившись, то есть включив механизмы своего сознания и житейского здравого смысла, совершал это внешне абсолютно бессмысленное действие. Более того – когда ему задавали вопрос, зачем понадобилось открывать зонтик в помещении, следовал весьма убежденный ответ. Это могла быть демонстративная реакция: «Мне так захотелось, и все!» Но чаще ответы были более логичны. Например: «Я желал удостовериться, мой ли это зонтик» или «Хотел проверить, не сломана ли у него спица» и т. п.

Поскольку внушенная инструкция миновала фильтр сознания, человек не мог ее помнить. Тем не менее она побуждала его к совершению конкретного действия, пускай и абсолютно нелогичного. Сознание же включалось для того, чтобы обосновать и оправдать поведение.

Из подобных наблюдений Фрейд сделал важный теоретический вывод о том, что поведение человека может побуждаться мотивами, которые он сам не осознает и истолковывает неправильно. На этой основе им была разработана обширная теория, в которой роль главных побудителей человеческого поведения отводилась глубинным бессознательным влечениям. По прошествии лет эта теория даже многими видными последователями Фрейда подверглась критическому переосмыслению, поскольку страдала некоторой односторонностью и включала ряд не вполне оправданных преувеличений. Однако и сегодня многие психологи не могут не признать справедливости ряда закономерностей, выявленных в русле этого подхода. Прежде всего это касается так называемых механизмов психологической защиты.

В «Психологическом словаре» мы находим такое определение: «Психологическая защита – система регуляторных механизмов, которые направлены на устранение или сведение к минимуму негативных, травмирующих личность переживаний, сопряженных с внутренними или внешними конфликтами, состоянием тревоги и дискомфорта». Как же функционируют эти механизмы?

На протяжении эволюции все живые организмы – от муравья до человека – выработали три основных способа избавления от страдания. Первый способ – самый действенный. Это непосредственное отражение угрозы, устранение неудобства, разрешение проблемы. Так, хищник, оскалив клыки, бросается на соперника, осмелившегося вторгнуться на его территорию. Или человек, измученный холодом, разводит огонь или строит теплое жилище. Но не все проблемы можно таким образом разрешить. Тот же волк, столкнувшись с хищником посильнее, предпочтет обратиться в бегство. Птица не умеет обогреться и с наступлением холодов отправляется в теплые края. И человек, встретив очень сильного врага, спасается бегством. А если условия его жизни складываются неблагоприятно и нет надежды их улучшить, человек снимается с места и отправляется на поиски лучшей доли. Таким образом, второй способ избавления – это бегство, уход.

Но бывают ситуации, от которых уйти не удается. И тогда в действие вступают внутренние защитные резервы. Их действие направлено на то, чтобы путем изменения самого организма снизить возможный ущерб. Например, воздействие холода способствует усилению выделения организмом тепла, а также мышечной активности (дрожанию), которое уменьшает вредное влияние охлаждения. Если в тело проник инородный предмет, например пуля, и организм не способен его вывести, то этот предмет покрывается капсулой, препятствующей распространению продуктов его окисления. Еще один механизм – мимикрия, стремление слиться со средой посредством маскирующей окраски. Таким образом, внутренняя защита вступает в действие тогда, когда внешняя защита в виде агрессии или бегства не срабатывает.

В повседневной жизни человек пользуется всеми этими способами. Причем агрессия чаще существует не в реальном поведении, а в умственном плане, обусловливая особую работу мышления и воображения. Очень часто наша неприязнь к какому-то человеку (и даже тайное желание ему всяческих неприятностей) порождается не его объективными недостатками, а тем плохо осознаваемым фактом, что поведение этого человека, само его существование угрожает нашему благополучию. Например, в подростковой среде отличник нередко имеет репутацию «воображалы», «подлизы», «маменькиного сынка» и т. п. и потому встречает презрение со стороны сверстников. Дело не в том, что он действительно таков. Гораздо чаще такого рода неприязнь порождена неспособностью посредственных учеников сравниться с ним в учебных достижениях. Успехи отличника раздражают и заставляют видеть в нем множество отрицательных черт, в основном вымышленных или по крайней мере преувеличенных. А если представляется случай подставить «воображале» подножку (как в переносном, так и в буквальном смысле), то такая агрессия обычно есть не что иное, как психологическая защита троечника от угрозы признать собственную посредственность.

Бегство, уход из ситуации также может быть не только реальным, но и внутренним, осуществляемым в самосознании. Нередко мы отказываемся от какого-то дела, если не уверены в благоприятном исходе или заранее подозреваем, что, взявшись за дело, получим в результате неприятные переживания. Человек, которого беспокоит чувство вины от невыполненных обязанностей, постепенно приучается отказываться от них в пользу более безопасных для себя занятий. Причем этот отказ происходит незаметно для сознания и кажется сам собою разумеющимся: человеку просто «не хочется» участвовать в каком-то деле. Так, стесняясь своего плохого телосложения и не рассчитывая стать рекордсменом, он отказывается от спортивных занятий. Преподаватели физкультуры хорошо знают, что их уроки прогуливают главным образом ребята с цыплячьими мышцами, для которых каждый подход к турнику чреват конфузом. Но именно для них такой уход (причем и в буквальном смысле) наиболее вреден: исключив физкультуру из актива своей деятельности, они рискуют так и не выработать крепкого телосложения и правильной осанки, от недостатка которых страдают. Так или иначе, разного рода уходы в конечном счете приводят не только в ограничению собственного Я, к сужению своих возможностей, но и к усугублению своих проблем.

Бывает, что человек полностью погружается в какое-то занятие, которое становится в его жизни основным в ущерб другим. Это явление психологи называют компенсацией, а в тех случаях, когда такой уход делает невозможными иные занятия, – сверхкомпенсацией. Тогда все душевные силы человека находят приложение только в одной деятельности, приобретающей почти навязчивый характер. Иногда компенсация служит восполнением неудовлетворенных желаний, неуверенности в себе и в конечном счете ведет к тому, что человек может достичь даже выдающихся результатов в избранной деятельности. Например, подросток, отчаявшись утвердиться в какой-то полезной деятельности, может стать звездой местной дискотеки, поражая сверстников своей исключительной пластикой. Но поскольку другие стороны его личности не получают развития, то, несмотря на достигнутые успехи, человек оказывается не избавлен от неосознаваемых внутренних терзаний.

При вдумчивом самоанализе можно установить, какие недостаточно развитые стороны нашей личности и нереализованные стремления компенсируются в наших увлечениях. Это понимание нужно не для того, чтобы, обнаружив компенсаторный характер увлечения музыкой, компьютерными играми или коллекционированием, категорически отказаться от этих занятий, а для того, чтобы осознать нереализованные стороны собственного Я и своевременно скорректировать их.

Уход иногда приобретает вид прямого отрицания внешних обстоятельств. Например, школьник, своим бледным выступлением фактически сорвавший постановку ученического спектакля, очень быстро перестраивается, начинает вообще отрицать факт конфуза и даже рассказывать о своем блестящем выступлении. Озабоченная мать, утомленная переживаниями в связи с хронической неуспеваемостью сына, вдруг проникается мыслью о его исключительной одаренности и начинает всем рассказывать о его достоинствах. Такого рода отрицание вызвано стремлением сознания оградиться от мучительных переживаний.

Иногда отрицание приобретает характер искажения восприятия. Это так называемая перцептивная защита, при которой воспринимаемые обстоятельства искажаются в желательном направлении. Например, учителю, считающему свои уроки очень интересными для учеников, особенно мучительно признать невнимание класса. Отсутствующий взгляд ученика может казаться ему свидетельством углубленной сосредоточенности. А увидев, как дети перешептываются и шумят, он может парадоксальным образом расценить происходящее как признак их высокой заинтересованности. «Урок настолько увлек их, что они не могут удержаться, чтобы не поделиться с соседом», – думает учитель, причем совершенно искренне.

Перцептивная защита в некоторых случаях бывает настолько сильной, что органы чувств буквально отказываются работать. Известны случаи, когда ребенок, оказавшийся, например, свидетелем безобразной сцены между родителями, временно терял зрение и слух.

Стремление уйти из неприятных ситуаций часто выражается в непреднамеренном забывании, которое в психологии называют вытеснением.

Человек может забыть имена своих обидчиков или события, воспоминания о которых причиняют ему страдания. Нормальное самосознание всегда способствует забыванию особо неприятных эпизодов нашей жизни. Поэтому мы, вспоминая прошлое, склонны чаще вспоминать именно хорошее.

Однако беда в том, что вытеснение происходит не «вовне», а «внутрь». Изгнанные из сознания, неприятные образы и впечатления оказываются загнаны в глубины подсознания, продолжая оттуда неявно влиять на наше поведение. «Необъяснимый» упадок настроения, безотчетная неприязнь к кому-то чаще всего объясняются действием именно этого механизма.

Нетрудно заметить, что эти защитные механизмы работают в каждом из нас. Например, многие искренне считают, что не способны к иностранным языкам. Однако в большинстве случаев эта «неспособность» есть лишь проявление бессознательных опасений оказаться не на высоте на фоне людей, хорошо владеющих иностранным языком.

Бывает, что подросток, желая ничем не отличаться от своих товарищей, отказывается одеваться так, как советуют родители. В этом проявляется стремление «быть как все», что удовлетворяет потребность в безопасности. Такого рода социальная мимикрия часто побуждает подростков во всех чертах походить на членов своей компании из страха быть ими отвергнутыми. Стыд от отсутствия модных аксессуаров выступает в качестве защиты от еще более угрожающего страха перед неприязнью сверстников. Узость сознания не позволяет подростку выявить подлинную причину своего стыда и волевым усилием преодолеть ее.

Социальная мимикрия проявляется и в том, что мы стараемся быть похожими на людей, от которых мы зависим или которых мы боимся. Сын старается походить на отца не только из восхищения им, но часто из неосознанных соображений безопасности. Такого рода защита была обнаружена, когда установили, что некоторые дети стараются походить на своих обидчиков. Этот механизм получил название идентификации с агрессором. Каждому нелишне задуматься над тем, с кем он идентифицирует себя и тем самым обеспечивает более эффективное овладение обстоятельствами жизни.

Процессу идентификации мы научаемся в течение жизни неосознанно и стихийно, путем переноса наблюдаемой у другого программы поведения на сходные собственные ситуации. Это намного проще и экономичнее, чем создавать новую программу поведения для самого себя.

Если в идентификации мы, как правило, приписываем себе положительные (или воспринимаемые как таковые) свойства другого человека, то как же быть с нашими отрицательными чертами? Если человек вдруг обнаруживает себя как трусливого, лживого, скупого, бездарного, то ему ненавистно осознавать себя таким, тем более если представление о самом себе диктует ему быть смелым, честным, щедрым, деятельным, талантливым. Конечно, самосознание может отрицать такое несоответствие. Но если оно бросается в глаза и механизм вытеснения оказывается бессилен? Тогда самосознание поступает иначе. Рассуждение примерно таково: «Если не только я, но и другие трусливы и лживы, то я не одинок в своих недостатках. Более того – у других они выражены еще сильнее. Значит, я менее труслив, а следовательно, смел». Этот процесс приписывания другим собственных свойств (как правило, нежелательных) получил в психологии название проекции. Мы склонны как бы проецировать на других свои особенности, уподобляя их себе. Это своего рода идентификация наоборот.

Еще один пример психологической защиты заставляет вспомнить об уже описанном опыте Бернгейма, в котором человек вопреки здравому смыслу находил рациональное объяснение своему иррациональному поступку. С подобными примерами мы встречаемся на каждом шагу. Когда ученик получает двойку, у него всегда найдутся причины, с помощью которых он объясняет себе и другим свою неудачу. Послушайте его, и вы узнаете, что учитель был пристрастен, не в духе, попался «плохой» вопрос, временно отказала память и т. п. Такие «удобные» объяснения объединяются под общим названием рационализации. Обнаружив расхождение между своими представлениями о себе и собственным поведением, человек ищет способы уменьшения чувства вины и тревоги и начинает приписывать себе благовидные мотивы. В общественном сознании мотивы поведения подразделяются на «хорошие» и «плохие». И выбор «хорошего» мотива для приписывания его себе чаще всего приобретает характер рационализации.

Рационализация может принимать и особо извращенные формы, например, принижения, дискредитации объекта невыполнимого желания. По аналогии с известной басней тут можно вести речь о принципе «кислого винограда». В басне лиса, отчаявшись достать виноградные гроздья, успокоила себя объяснением: виноград, мол, незрел, а потому вовсе ей и не нужен. Такие самооправдания нередки. Повсюду можно встретить благородных бессребреников, кичащихся своим презрением к материальным благам. На поверку это «благородство» чаще всего оказывается неуклюже замаскированной неспособностью собственными усилиями добыть эти блага.

Возможно и обратное объяснение, которое стоило бы назвать принципом «сладкого лимона». Благодаря этому механизму человек без страха воспринимает неудачи, убеждая себя в том, что речь, собственно говоря, идет не о провале, а об успехе. Мол, постигшая его неудача позволила предотвратить по меньшей мере несколько неминуемых драматических последствий.

Но не стоит смешивать подобное манипулирование проблемами с умением некоторых людей в каждой плохой ситуации находить что-то хорошее. Тут есть одно существенное различие. Оптимистически настроенный человек полностью осознает, что ему в чем-то не посчастливилось. Но только вместо того, чтобы жалеть себя или вырабатывать защитные механизмы, он находит позитивные стороны, опирается на них и уверенно движется по жизни дальше. Таким образом, психологическую защиту нельзя однозначно рассматривать как полезное или вредное явление. Позволяя сохранить устойчивость личности на фоне дестабилизирующих переживаний, самозащита в то же время лишает человека возможности активно воздействовать на ситуацию и устранить источник переживаний. Полезный эффект защиты в большей степени проявляется, когда масштаб беспокоящей проблемы относительно невелик. При серьезном кризисе, требующем устранения его причин, психологическая защита играет скорее негативную роль, затушевывая его и снижая его эмоциональную значимость. В любом случае проблему невозможно решить, отвернувшись от нее. Успех никому не гарантирован, но он весьма вероятен. И только собственные конструктивные действия повышают эту вероятность.

ЗЕЙГАРНИК ЭФФЕКТ

Один из известных феноменов, ныне описанный во всех психологических словарях и учебниках, был открыт в 20-е гг. нашей соотечественницей Б.В.Зейгарник и назван ее именем. Интересно, однако, не только само открытие, но и то, как оно было сделано.

В те годы Зейгарник стажировалась в Берлине у известного психолога Курта Левина. Однажды со своим учителем она зашла в многолюдное кафе. Ее внимание привлек тот факт, что официант, приняв заказ, ничего не записал, хотя перечень заказанных блюд был обширным, и принес к столу все, ничего не забыв. На замечание по поводу его удивительной памяти он пожал плечами, сказав, что он никогда не записывает и никогда не забывает. Тогда психологи его попросили сказать, что выбрали из меню посетители, которых он обслуживал до них и которые только что ушли из кафе. Официант растерялся и признался, что не может вспомнить их заказ сколько-нибудь полно. Вскоре возник замысел проверить экспериментально, как влияет на запоминание завершенность или незавершенность действия. Эту работу и проделала Б.В.Зейгарник.

Она просила испытуемых за ограниченное время решать интеллектуальные задачи. Время решения определялось ею произвольно, так что она могла позволить испытуемому найти решение либо в любой момент заявить, что время истекло и задача не решена.

По прошествии нескольких дней испытуемых просили припомнить условия тех задач, которые предлагались им для решения.

Выяснилось, что в случае если решение задачи прервано, то она запоминается лучше по сравнению с задачами благополучно решенными. Число запомнившихся прерванных задач примерно вдвое превышает число запомнившихся завершенных задач. Эта закономерность и получила название «эффект Зейгарник». Можно предположить, что определенный уровень эмоционального напряжения, не получившего в условиях незавершенного действия разрядки, способствует сохранению его в памяти.

Интересное усовершенствование этого эксперимента принадлежит Полю Фрессу. Он задавал испытуемым двадцать задач, но позволял решать только десять, а потом интересовался, сколько задач, по мнению испытуемого, ему удалось решить. Оказалось, что люди, уверенные в себе и ориентированные на успех, склонны несколько преувеличивать свои достижения и считать, что успешно справились с большинством задач. Те же, чья самооценка занижена, склонны скорее преуменьшать свои успехи. Так этот эксперимент вылился в интересную форму личностной диагностики.

ЗРЕЛОСТЬ

Для нескольких поколений отечественных психологов понятие «возрастная психология» выступало синонимом детской психологии. Возрастным особенностям того этапа жизненного пути, который выходит за рамки детства, внимания не уделялось вовсе. Было негласно признано, что человек, став однажды взрослым, долгие годы до самой смерти пребывает в этом почти совершенном состоянии, а происходящие с ним изменения сводятся лишь к обогащению жизненного опыта. В этом представлении, по сути дела, воплотился поведенческий подход, в рамках которого индивидуальное развитие рассматривается как приобретение опыта. Накопил достаточно опыта – можешь считать себя взрослым. Правда, даже при таком, явно упрощенческом, подходе остается открытым вопрос: достаточно – это сколько?

Нельзя обойти вниманием и проблему физического развития. Когда старшие в ответ на чрезмерные, по их мнению, притязания ребенка, отрезают: «Мал еще!», они при этом имеют в виду, что ему не просто мало лет и опыта недостает, но он еще и в буквальном смысле мал, то есть не вырос и не обрел достаточно сил. Правда, подростку такого уже не скажешь. Он может уже лет в пятнадцать обгонять ростом маму с папой, поэтому им только и остается апеллировать к недостатку опыта. То есть очевидно, что физическое развитие выступает важным условием взросления, однако не определяющим.

Можно еще сослаться на юридические нормы, определяющие срок наступления совершеннолетия. Вот только в разных культурах и разных законодательных системах эти нормы различны. Например, по исламским канонам девочка может быть выдана замуж по достижении 12 лет. Российское законодательство такого не допускает. Однако даже в нашей стране, где совершеннолетие, то есть так называемый брачный возраст, наступает в 18 лет, закон позволяет при определенных условиях оформление брака и в более раннем возрасте. То есть человек, еще не достигнув официального совершеннолетия, может на законных основаниях оказаться супругом и родителем. И кто же он тогда – взрослый или еще нет?

Таким образом, приходится признать, что единого критерия зрелости не существует. Таких критериев может быть выделено несколько. При этом может оказаться, что по одному критерию зрелость уже наступила, а по другим до нее еще далеко. Вероятно, о подлинной зрелости можно вести речь лишь тогда, когда человек отвечает всем этим критериям. Каковы же они?

При всей уязвимости выделенных параметров, каждый из них должен быть учтен. Безусловно, зрелость, или взрослость, наступает с обретением определенного социального опыта, то есть необходимого набора знаний и умений. По этому критерию взрослым может быть признан, скажем, тринадцатилетний бушмен или папуас, вполне освоивший набор несложных навыков, необходимых для выживания в джунглях.

Джунгли современного мегаполиса требуют от своих обитателей гораздо более широкого набора навыков, поэтому лондонский или московский сверстник папуаса взрослым никак считаться не может: он просто еще не успел освоить всего, что понадобится ему для полноценного существования, и без внешнего вспомоществования выжить в одиночку не в состоянии. Таким образом, с развитием цивилизации период взросления все удлиняется: все больше и больше требуется узнать, большему научиться, чтобы соответствовать современному уровню развития технологии и культуры.

В соответствии с этим основой зрелости следует признать некоторый объем информации, а также практических навыков, без овладения которыми невозможно самостоятельное существование в условиях окружающей реальности. Соответственно, реальность и диктует содержание этой палитры знаний и навыков.

Однако при внимательном рассмотрении этот вопрос оказывается не так прост. При определении «базового минимума» возможна изрядная субъективность. В наших условиях получение аттестата зрелости (название говорит само за себя) призвано свидетельствовать о приобретении необходимого «багажа». А может ли стать взрослым человек без аттестата? В ситуации, когда всеобщее образование превратилось в химеру (сегодня в нашей стране не посещают школу десятки, если не сотни тысяч детей), многим людям придется вести взрослую жизнь, так и не освоив базового минимума. При этом многие из них сумеют научиться исполнять вполне приемлемые социальные роли, не требующие знания логарифмов и пунктуации. Да и миллионы объективно взрослых владельцев аттестатов практически не владеют якобы освоенной программой средней школы. Чтобы в этом убедиться, попробуйте остановить на улице десяток случайных прохожих и задайте каждому пару несложных вопросов из школьной программы. Если эта информация никак не вовлечена в профессиональную деятельность опрашиваемого, то можно поручиться, что он не сможет воспроизвести ни закон Бойля – Мариотта, ни даты жизни Гоголя, не говоря уже о том, чтобы построить пару простеньких предложений на якобы изученном иностранном языке. На самом деле в этом нет большой трагедии. Было бы наивно полагать, будто образование представляет собой накачивание головы учащегося необходимыми знаниями. Совершенно очевидно, что для большинства учащихся большая часть преподносимых им знаний необходимыми не являются и никогда не будут востребованы в их практическом жизненном опыте. Реальная задача образования – не столько накопление информации, сколько освоение навыка ее приобретения и оперирования ею, с тем чтобы впоследствии действительно необходимые знания и навыки человек сумел адекватно воспринять, освоить и использовать. Что же до необходимого минимума, то он, судя по всему, гораздо уже рамок школьной программы и превосходит необходимый запас папуаса гораздо в меньшей степени, чем наша культура превосходит его культуру. Даже в наши дни и в наших краях взрослым можно стать, фактически оставаясь неграмотным или, по крайней мере, полуграмотным. Если рассуждать иначе, то среди окружающих нас людей взрослыми вправе считаться единицы.

Пожалуй, наименее спорным является критерий физической зрелости. Но тут приходится признать, что этому критерию человек начинает соответствовать задолго до того, как его можно считать взрослым по всем прочим критериям. Иными словами, телесная зрелость – скорее даже не компонент, а условие подлинной взрослости – необходимое, но отнюдь не достаточное.

Официальный срок наступления совершеннолетия также можно (точнее – приходится) рассматривать как ступень достижения зрелости. Однако необходимо отдавать себе отчет в условности этого параметра. Его значительные культурные вариации заставляют признать, что это параметр скорее статистический, да и к тому же основанный на житейском здравом смысле: в рамках некоторого общества принято считать взрослым человека с определенного срока, при том что большинство его сверстников «на глазок» могут считаться таковыми. Научно обоснованных критериев того, отчего за один и тот же проступок человек сегодня считается шалуном, а завтра, став на день старше, будет назван бандитом, – похоже, просто не существует.

Таким образом, все выделенные критерии либо условны, либо очевидно недостаточны. Главным критерием следует признать критерий психологический, хотя и он, увы, довольно расплывчат. Для его дефиниции можно было бы воспользоваться терминологией Э.Берна, выделявшего эго-состояние Взрослый в качестве наиболее зрелой и совершенной инстанции личности. Взрослым в самом широком смысле этого слова, вероятно, следует признать того, в ком сформировался здравомыслящий берновский Взрослый, умеющий трезво соотнести притязания Дитя и требования Родителя с объективно существующими условиями действительности. Настоящий взрослый умеет примирить инстинктивные позывы своей природы и директивные назидания социума, не идя на поводу ни у тех, ни у других. Взрослый руководствуется соображениями разумной целесообразности. Он поступает определенным образом не потому, что ему это приказали, и не для того, чтобы любой ценой воспротивиться приказу, сделать наоборот (хотя умеет при необходимости и подчиняться, и бунтовать). Взрослым движет не прихоть, не страх, а здравый смысл. Разумеется, учиться этому приходится долгие годы. В иных случаях полноценным взрослым можно так никогда и не стать, несмотря ни на аттестат зрелости, ни на законный паспорт, ни на косую сажень в плечах. Взрослость – это самостоятельность, причем даже не столько материальная и юридическая (все мы – в чьем-то подчинении), сколько психологическая. Соответственно, главный принцип воспитания можно почерпнуть из старого афоризма: «Воспитывать детей – значит учить их обходиться без нас».

И

ИГРОТЕРАПИЯ – метод лечебного воздействия на детей и взрослых, страдающих эмоциональными нарушениями, страхами, неврозами и т. п. В основе различных методик, определяемых этим понятием, лежит признание игры важным фактором развития личности. Одним из первых игру в практике детской психотерапии в качестве вспомогательного метода применил З.Фрейд (1913). Он ставил своей задачей выявление через цепь ассоциаций «истинного источника символической игры». Позднее М.Кляйн (1932) использовала игру как основной метод психотерапии в детском возрасте. Целью такой игры было доведение путем интерпретации до сознания ребенка его собственных действий, конфликтов, вызвавших болезненное состояние. Терапевт рассматривался как пассивная фигура. Игра ребенка являлась спонтанной. Анна Фрейд (1946), наоборот, считала, что терапевт должен занимать по отношению к детям активную руководящую позицию. Она отказалась от утверждения, что в игре непременно происходит символизация вытесненных конфликтов, допуская, что в ней могут находить свое отражение реальные жизненные отношения. В своей работе она использовала миниатюрные куклы, представлявшие собой изображения членов семьи. Анна Фрейд также настаивала на обязательном привлечении к игровой терапии родителей с целью коррекции их отношения к воспитанию.

Игротерапия на основе психоаналитической трактовки личности вызвала возражения со стороны американского психолога Дж. Морено. Он полагал, что ряд психических нарушений, и прежде всего неврозы, являются следствием неприспособленности человека к той малой социальной группе, в которой протекает его повседневная жизнь и работа. Задача терапевта – создание в группе для всех ее участников, в том числе и для больного, наилучших психологических условий совместной жизни. Морено предложил в качестве эффективного способа перестройки взаимоотношений в группе своеобразную импровизированную инсценировку, так называемую психодраму, воспроизводящую эти отношения.

Игротерапия приобрела широкое распространение в 40—50-х гг. Использование игры в целях психотерапии осуществляется в рамках различных теоретических школ и направлений. Игровые методики различаются по степени директивности, по частоте игровых сеансов; игра может применяться как способ индивидуального воздействия и в целях групповой психотерапии. Иногда проводится совместная игра детей с родителями. По мнению разных авторов, психотерапевту может отводиться пассивная роль наблюдателя, роль партнера, соучастника в игре либо руководителя.

Используются различные приемы: элементы детской психодрамы, разыгрывание определенных сюжетов и т. д. Один из примеров директивной терапии – «облегчающая терапия» Д.Леви (1933): заранее разработанный план игры, четкое распределение ролей, выяснение всех конфликтных ситуаций, ребенку предлагаются в готовом виде несколько возможных вариантов решения проблемы. В результате происходит осознание ребенком своих внутренних конфликтов. Характерный пример недирективного подхода – теория В.Акслайн (1947): терапевт не вмешивается в спонтанную игру детей и не интерпретирует ее, а создает самой игрой атмосферу тепла, безопасности, безусловного принятия мыслей и чувств пациента. Игротерапия применяется для воздействия на детей с невротическими расстройствами, эмоциональными нарушениями. Цель игры – помочь ребенку осознать самого себя, свои достоинства и недостатки.

Средствами игротерапии может выступать игра ребенка с куклами, лепка, рисование и даже размазывание красок пальцем, дающее освобождающий «выход в мир красок и форм». Применяются и игры с песком, в процессе которых детский душевный конфликт может не только раскрываться, но в той или иной мере разрешаться в фантастическом виде, отражающем динамику бессознательных процессов.

М.Левенфельд (1939) предложил так называемую методику миросозидания. В распоряжение ребенка предоставляется набор различных предметов – фигурки людей и животных, игрушечные домики, автомашины, деревья, а также плоский ящик, наполовину наполненный песком. Из этого материала ребенок строит свой «мир» – город, крепость, сцены повседневной жизни – и тем самым обнаруживает свои эмоциональные отношения к людям и предметам. Представляя определенную диагностическую ценность, такая игра способствует также терапевтической переработке душевного конфликта у ребенка.

Анна Фрейд одной из первых применила на практике метод игровой терапии

Применение игры в отечественной психотерапевтической практике обосновывается теорией игровой деятельности, наиболее полно разработанной в трудах Д.Б.Эльконина. Развитие и изменение всех психических процессов происходит прежде всего в деятельности. Поэтому игра является ведущим средством психотерапии данного возраста. А.И.Захаров разработал методику игротерапии, которая является частью целого комплекса воздействий на ребенка. Игра рассматривается им и как самостоятельный метод, и как составная часть, сочетающаяся с рациональной и суггестивной психотерапией. Предлагаются последовательные воздействия через беседу, спонтанную игру, направленную игру, внушение. Игротерапия выполняет три функции – диагностическую, терапевтическую и обучающую, которые связаны между собой и реализуются как на начальном этапе (в спонтанной игре), так и в направленной игре, обычно представляющей собой импровизацию какого-либо сюжета. А.И.Захаров выделяет ряд правил, соблюдение которых является необходимым. Выбор игровых тем отражает их значимость для терапевта и интерес для ребенка; руководство игрой способствует развитию самостоятельной инициативы детей; спонтанные и направленные игры – две взаимодополняющие фазы единого игрового процесса, в котором главное – возможность импровизации; игра не комментируется терапевтом; направленное воздействие на ребенка осуществляется посредством характера воспроизводимых им и терапевтом персонажей. Постепенно содержание ролевых игр меняется от терапевтически направленных до обучающих. Первые ставят своей целью устранение эмоциональных препятствий в межличностных отношениях, вторые – достижение адекватной адаптации и социализации детей.

Эффект игротерапии определяется практикой новых межличностных отношений, которую приобретает ребенок в ролевой игре как со взрослым, так и со сверстниками. Отношения свободы и сотрудничества, формирующиеся взамен отношений принуждения и агрессии, приводят в конце концов к терапевтическому эффекту.

Игротерапия также применяется с целью устранения социальной и психической дезадаптации, эмоциональных и личностных нарушений в подростковом и юношеском возрасте. При этом в значительно большей мере, чем в дошкольном возрасте, привлекаются механизмы произвольной, сознательной регуляции собственного поведения. Эффективным методом признаны так называемые имитационные игры: в них исполняемая роль соответствует тому идеалу, к которому человек стремится, и лишена тех недостатков, от которых он желает избавиться. Разыгрываемый стиль поведения постепенно приобретает для человека привычный характер.

Игротерапия оказывается также эффективной при коррекции семейных конфликтов, помогая супругам в игровой форме изжить межличностные противоречия.

ИГРУШКА

Среди сенсационных сообщений о жизни и смерти титулованных особ почти незамеченной промелькнула краткая заметка в недавнем номере журнала «Тайм»: ушел из жизни человек, чье имя каждому из нас знакомо с малых лет, – Кристофер Робин Милн. Тот самый Кристофер Робин, которому его отец – английский писатель А.А.Милн – отвел заметную роль в сказке о Винни Пухе. Наверное, это и явилось самым ярким приключением в жизни К.Р.Милна. По крайней мере на протяжении долгих лет он не давал никаких иных поводов вспомнить о себе. И лишь на склоне лет невольно подарил миру сенсацию. Не так давно на аукционе Сотби были выставлены редкие игрушки, среди которых особое внимание коллекционеров привлек старый плюшевый мишка. Он якобы когда-то принадлежал семейству Милнов и послужил прообразом знаменитого Винни. Дотошные корреспонденты разыскали бывшего хозяина мишки – Кристофера Робина, который сам давно успел стать дедушкой, и поинтересовались, как он относится к факту продажи столь ценной реликвии. Его ответ обескуражил миллионы поклонников доброй старой сказки. Кристофер Робин заявил, что мишка вовсе не его. Сам он, оказывается, мягких игрушек вообще не любил и не припомнит, чтобы когда-то играл с плюшевым медведем. Наверное, ради светлой памяти сказочника Милна упоминать этот факт вообще не следовало бы. Но, похоже, отношения отца и сына складывались неважно, и даже по прошествии лет сын не удержался от обескураживающей колкости. Конечно, это нисколько не умаляет достоинств милой и умной сказки. Но кое о чем заставляет задуматься. Писатель Милн выдумал особый сказочный мир, куда и поселил своего сына вместе с ожившими игрушками. А сын тем временем жил в совсем ином мире, неподвластном воображению отца. Он играл совсем с другими игрушками и в итоге стал, судя по всему, совсем не тем человеком, которого хотел воспитать папаша Милн.

Не впадаем ли мы иной раз в подобную иллюзию? Мы оформляем мир наших детей по своему разумению, а потом, бывает, удивляемся их «неожиданным» желаниям и настроениям. Нас удивляет, отчего ребенок иной раз относится к дорогому подарку с непонятным равнодушием или с необъяснимым рвением предается игре, которая нам кажется совсем неинтересной. А ведь, присмотревшись повнимательнее к детским играм, мы могли бы глубже и тоньше понять характер ребенка, отчасти предсказать его будущие увлечения и пристрастия, да и просто достичь большего доверия и взаимопонимания, так необходимого и родителям, и детям. Верно подмечено: «Мы поймем смысл всех людских занятий, если вникнем в суть развлечений» (Б.Паскаль). Впрочем, игра – это не только развлечение. Для ребенка это важнейшая часть жизни, а его игрушки – важнейшая часть окружающего материального мира. Играя, ребенок учится действовать и мыслить, и всякая манипуляция с игрушкой – прообраз его будущих отношений с миром. Повзрослев, ребенок научится более сложным действиям, его игрушки станут дороже и изощреннее. Но его мироощущение во многом останется тем же, что и в те далекие годы, когда он делал свои первые шаги. Почитайте жизнеописания великих людей. Если такие детали не ускользнули от внимания биографов, нетрудно заметить, что великий изобретатель с малых лет что-то мастерил из любого подручного материала, полководец водил в атаку войско оловянных солдатиков, архитектор свои первые постройки возводил из кубиков. Бывают и иные примеры. Печально знаменитый Филипп Испанский в детстве развлекался сожжением кукол и даже домашних животных. Прошли годы, и Европу затянул дым инквизиторских костров, зажженных повзрослевшим монархом.

Припомните, какие игрушки вы любили в детские годы. Психологи считают, что на этом основании многое можно сказать о характере взрослого человека. Попробуем и мы по этому несложному признаку провести своеобразный психологический самоанализ. А обратив чуть более пристальное внимание на вкусы и предпочтения своего ребенка, сможем в какой-то мере предугадать и его жизненный сценарий.

Для начала обратим внимание на то, что игрушка – это предмет, несущий в себе знаково-символическую функцию. Во все времена и у всех народов почти любая игрушка выступала более или менее точным аналогом реальных предметов – инструментов, оружия, посуды и т. п. Маленький ребенок еще не в состоянии выполнить многие действия взрослых, но он может выполнить их понарошку, используя не реальные предметы, а своего рода их заместители. В качестве таких заместителей могут быть использованы самые разные предметы, даже если они по форме лишь отдаленно напоминают реальные. Например, карандашом можно не только рисовать, но и представить его в качестве градусника, кинжала, детали архитектурной постройки. Конечно, игрушки-копии предметов, существующих в быту взрослых, приобщают ребенка к этим предметам. Малыш познает их функциональное назначение, и это помогает ему психологически войти в мир настоящих вещей. Но не меньшее, а, пожалуй, даже большее развивающее значение имеют предметы с не столь выраженными функциональными свойствами. По сути дела взросление в том и состоит, что человек учится решать проблемы. А главная проблема – приспособить окружающий мир к удовлетворению своих нужд и запросов. Если приспосабливать ничего не требуется, а надо лишь пользоваться, то и сам психологический механизм принятия конструктивных решений формируется с трудом.

Вспомните, каким игрушкам вы в свое время отдавали предпочтение – многофункциональным (пускай и неказистым) или тем, что обладали определенной формой и свойствами? Может быть, вы любили мастерить поделки из природного материала, охотно использовали в игре бытовые предметы, наделяя их разными функциями. Это означает явное преобладание конструктивного творческого мышления, стремление приспособить окружающий мир к своим потребностям и интересам. Если же вы особенно ценили, чтобы игрушечный пистолет был похож на настоящий, а, скажем, спичечные коробки или наперстки считали неважной заменой игрушечной посуды и т. д., значит, ваше мышление более приземленное, конкретное, привязанное к заданным условиям. Люди такого склада часто бывают добросовестными исполнителями, умеющими приспособиться к требованиям жизни. Но при решении нетривиальных задач при отсутствии четко заданных условий они нередко теряются.

В этом отношении очень показательна такая игрушка, как конструктор. Обычно набору деталей сопутствует схема сборки каких-то конкретных сооружений. Ребенок, который упорно и досконально следует этой схеме, вероятно, вырастет человеком, который предпочитает привычный ход событий и не любит неожиданностей. Оригинальные постройки, наоборот, свидетельствуют о тяге к экспериментированию. К тому же человек, задумывающий какую-то постройку без схемы-опоры, вероятно, вполне уверен в своих силах. Впрочем, такая уверенность может быть и чрезмерной.

Еще более показательный материал – пластилин. Любители играть с ним обожают усовершенствования, причем стараются, не ограничиваясь фантазиями, создать своими руками новую реальность. Равнодушие к пластилину выдает основательность мышления, стремление оперировать четкими, а не расплывчатыми формами.

Спортивные игрушки, главная среди которых мяч, предпочитают деятельные натуры, не склонные к долгим размышлениям. Такие люди, что-то задумав, стараются действовать быстро и решительно. Они страстные любители соревнований, в которых любят участвовать, а не только наблюдать. Для полного счастья им необходимо общение с близкими по духу людьми, готовыми разделить и оценить их активность.

Мягкие игрушки – мишки, собачки, зайчата, – а также всевозможные куклы считаются игрушками для девочек. Конечно, если мальчик проявляет повышенный интерес к игре в куклы, тут, возможно, есть повод насторожиться: в качестве мальчика он (скорее всего по вине родителей) чувствует себя не очень уютно. Однако многие мальчики, особенно в младшем возрасте, охотно играют с мягкими игрушками. И это нормально. Позднее их заменяют солдатики – по сути те же мальчишеские куклы. Любовь к игрушкам – копиям живых существ и сказочных героев выдает активную ориентацию ребенка на эмоционально насыщенное общение. Ведь кукла или мишка выступают для него идеальным другом, который всегда правильно себя ведет, все понимает и не помнит зла. Плохо только, если такой идеальный друг – единственный, а настоящих нет. Впрочем, ребенок, ориентированный на эмоциональную сторону отношений, как правило, имеет достаточно друзей. Не исключено, что судьбой ему предназначено изучать человеческую природу.

Особого разговора заслуживают так называемые агрессивные игрушки, главным образом копии оружия. Отношение к ним сложилось неоднозначное, хотя мальчишки испокон веку играли в военные игры. Это естественно: в игре растущий человек стремится освоить формы поведения взрослых, приобщиться к образцам мужественности. А воин – это утвержденный веками идеал мужчины.

Сегодня на волне гуманистических деклараций кое-где даже проводятся демонстративные акции по якобы антимилитаристскому воспитанию. Так, однажды группой энтузиастов было предложено мальчикам-дошкольникам и младшим школьникам сдать свои военные игрушки и получить взамен мягких плюшевых зверей. Собранная куча «оружия» была торжественно сожжена. Но организаторы этой акции, по мнению психологов, достигли совсем не той цели, к которой стремились. В самосознании мальчишек произошел болезненный надлом: у них отняли символы формирующейся мужественности и заставили символически соскользнуть на стадию младенчества.

Как говорили древние, все есть лекарство и все есть яд – важна только мера. Пластмассовый пистолет – это всего лишь игрушка. И манипуляции с ним в разумных пределах даже полезны для формирующейся личности мальчика. Однако выход за эти пределы должен настораживать. Чрезмерное пристрастие к стрельбе – пускай и понарошку – скорее всего свидетельствует о каких-то внутренних психологических конфликтах, не находящих иной разрядки, кроме как в форме символического «пиф-паф, ты убит!». Следует обратить внимание, в кого чаще целится юный стрелок. Если в сверстников, то, вероятно, он не вполне удовлетворен тем, как складываются его отношения с ними. Если в родителей, то, значит, их воспитательные установки он приемлет с напряжением и неудовольствием. Если же вообще во все на свете, то тут мы имеем дело с общей неприспособленностью к миру, который ребенок неосознанно воспринимает как враждебный и потому стремится ответить встречной агрессией.

Таким образом, увлечение игрушечным оружием и военными играми вовсе не однозначно свидетельствует о формирующейся агрессивности, как может показаться. Скорее наоборот – к настоящему оружию чаще тянутся те взрослые, которые в детстве не наигрались в игрушечное.

Не имеет смысла ограничивать ребенка в одних играх и навязывать ему другие. Лучше присмотреться к его склонностям и интересам, которые и отражают его подлинную природу.

ИДЕНТИЧНОСТЬ (англ. identity; нем. Identitaet) – центральное понятие эпигенетической концепции Э.Эриксона, ныне широко используемое в психологии в разных значениях, в том числе вне связи с данной концепцией. В русскоязычной психологической литературе трактовка этого понятия часто вызывает затруднения. «Толковый словарь русского языка» определяет идентичность как «полное совпадение или точное соответствие чему-либо, тождественность»; иными словами, когда речь идет об идентичности предметов или явлений, то это, проще говоря, означает, что они одинаковы. В психологии считается аксиомой положение о том, что не существует двоих абсолютно одинаковых людей; даже монозиготные близнецы (кстати, по-английски их называют identical twins – идентичные) при всей их схожести отличаются определенными индивидуальными чертами. Что же в таком случае подразумевается под идентичностью человека?

Эрик Эриксон, формулируя свою концепцию, постоянно указывал, что опирается на ключевые идеи З.Фрейда. Однако в трудах Фрейда понятие идентичности не употребляется ни разу! В его обширном наследии это слово встречается один-единственный раз, причем не в научных работах, а в обращении к членам еврейского общества Бнай Брит, с которым Фрейд выступил в 1926 г. Фрейд употребил этот термин в его традиционном смысле – как этническую идентичность, поддерживаемую еврейской диаспорой. Несмотря на свои атеистические взгляды, Фрейд заявил о своей приверженности иудаизму и о разделении им «ясного сознания внутренней идентичности (der inneren Identitaet), ощущения схожести психической организации». Эриксон часто цитировал это высказывание Фрейда, старался найти в его работах несформулированное понятие идентичности. Эриксон писал: «Я употребляю термин «Я-идентичность»… будучи уверен, что Фрейд упомянул о внутренней идентичности как о смысле своей жизни».

Э. Эриксон

Представления об идентичности были сформулированы Эриксоном в его работах «Детство и общество», «Молодой Лютер. Психоаналитическое историческое исследование», «Идентичность: юность и кризис», «Жизненная история и исторический момент». Однако нигде – вероятно, ввиду сложности самого этого понятия – ему не дано точного определения. Соответственно, и во всех словарях и справочниках определения отличаются расплывчатостью и неопределенностью. Например, в «Словаре-справочнике по психоанализу» В.М.Лейбина дается такая дефиниция: «…чувство тождественности человека самому себе, ощущение целостности, принимаемый им образ себя во всех своих свойствах, качествах и отношениях к окружающему миру». Без разъяснения это не так просто понять! Более определенно звучат слова Ч.Райнкрофта («Критический словарь психоанализа»): «Чувство идентичности, вероятно, является синонимом самосознания, и его можно рассматривать как субъективный эквивалент Эго…» Иными словами, рассуждения об идентичности вполне можно было бы вести в терминах самосознания и самоопределения, традиционных для отечественной психологии. Однако ввиду того что заимствованный термин уже укоренился в русскоязычной психологической литературе, следует все же обратиться за разъяснениями к его автору. Сам Эриксон в книге «Детство и общество» писал: «Я могу попытаться более явно представить суть идентичности, только рассмотрев ее в разных точек зрения. С одной стороны, ее можно отнести к сознательному ощущению личной идентичности; с другой – это бессознательное стремление к целостности личного характера. С третьей – это критерий для процесса синтеза эго. И наконец, внутренняя солидарность с групповыми идеалами и групповой идентичностью».

Таким образом, Эриксон, в попытке определить идентичность описывает ее в нескольких аспектах, а именно:

Индивидуальность – осознанное ощущение собственной уникальности и собственного отдельного существования.

Тождественность и целостность – ощущение внутренней тождественности, непрерывности между тем, чем человек был в прошлом и чем обещает стать в будущем; ощущение того, что жизнь имеет согласованность и смысл.

Единство и синтез – ощущение внутренней гармонии и единства, синтез образов себя и детских идентификаций в осмысленное целое, которое рождает ощущение гармонии.

Социальная солидарность – ощущение внутренней солидарности с идеалами общества и подгруппы в нем, ощущение того, что собственная идентичность имеет смысл для уважаемых данным человеком людей (референтной группе) и что она соответствует их ожиданиям.

Таким образом, Эриксон выделяет два взаимозависимых понятия – групповая идентичность и эго-идентичность. Групповая идентичность формируется благодаря тому, что с первого дня жизни воспитание ребенка ориентировано на включение его в данную социальную группу, на выработку присущего данной группе мироощущения. Эго-идентичность формируется параллельно с групповой идентичностью и создает у субъекта чувство устойчивости и непрерывности своего Я, несмотря на те изменения, которые происходят с человеком в процессе его роста и развития.

Формирование эго-идентичности, или, иначе говоря, целостности личности, продолжается на протяжении всей жизни человека и проходит ряд стадий. Для каждой стадии жизненного цикла характерна специфическая задача, которая выдвигается обществом. Общество определяет также содержание развития на разных этапах жизненного цикла. По Эриксону, решение задачи зависит как от уже достигнутого уровня развития индивида, так и от общей духовной атмосферы общества, в котором он живет.

Переход от одной формы эго-идентичности к другой вызывает кризисы идентичности. Кризисы, по Эриксону, – это не болезни личности, не проявление невротического расстройства, а поворотные пункты, «моменты выбора между прогрессом и регрессом, интеграцией и задержкой».

Подобно многим исследователям возрастного развития, Эриксон особое внимание уделял подростковому возрасту, характеризующемуся наиболее глубоким кризисом. Детство подходит к концу. Завершение этого большого этапа жизненного пути характеризуется формированием первой цельной формы эго-идентичности. Три линии развития приводят к этому кризису: это бурный физический рост и половое созревание («физиологическая революция»); озабоченность тем, «как я выгляжу в глазах других», «что я собой представляю»; необходимость найти свое профессиональное призвание, отвечающее приобретенным умениям, индивидуальным способностям и запросам общества.

Основной кризис идентичности приходится на юношеский возраст. Итогом этого этапа развития является либо обретение «взрослой идентичности», либо задержка в развитии, так называемая диффузная идентичность.

Интервал между юностью и взрослым состоянием, когда молодой человек стремится путем проб и ошибок найти свое место в обществе, Эриксон назвал психическим мораторием. Острота этого кризиса зависит как от разрешенности более ранних кризисов (доверия, независимости, активности и др.), так и от всей духовной атмосферы общества. Непреодоленный кризис ведет к состоянию острой диффузной идентичности, составляет основу специальной патологии юношеского возраста. Синдром патологии идентичности по Эриксону: регрессия к инфантильному уровню и желание как можно дольше отсрочить обретение взрослого статуса; смутное, но устойчивое состояние тревоги; чувство изоляции и опустошенности; постоянное пребывание в состоянии ожидания чего-то такого, что может изменить жизнь; страх перед личным общением и неспособность эмоционально воздействовать на лиц другого пола; враждебность и презрение ко всем признанным общественным ролям, вплоть до мужских и женских. В крайних случаях имеет место поиск негативной идентичности, стремление «стать ничем» как единственный способ самоутверждения.

Беглого взгляда на это описание достаточно, чтобы понять, отчего концепция идентичности привлекает в наши дни все большее внимание. Без преувеличения можно утверждать, что в современном обществе кризис идентичности является одной из острейших жизненных проблем. В условиях кризиса традиционных ценностей и размывания авторитетов самоопределение подрастающего поколения драматически осложняется. Общество не в состоянии предложить растущему человеку ценности, ориентируясь на которые он смог бы обрести внутреннюю целостность и гармонию. Те цели и ценности, которые навязчиво пропагандируются, только усугубляют ситуацию в силу своей иллюзорности, практической недостижимости. Авторитет старших не может сыграть тут позитивной роли, поскольку взрослые сами переживают нечто вроде кризиса идентичности, теряясь в непредсказуемых изменениях социума. Взрослый человек должен быть уверен, что выбранные им роли будут жизнеспособны в будущем, несмотря на неизбежные перемены как в самом человеке, так и в окружающем мире. Сегодня нелегко найти человека, преисполненного такой уверенности. Обретение идентичности становится в наши дни важнейшей жизненной задачей каждого человека и, безусловно, стержнем профессиональной деятельности психолога. Раньше вопрос «Кто я?» автоматически вызывал перечисление традиционных социальных ролей. Сегодня, как никогда, поиски ответа требуют особого мужества и здравомыслия.

ИМПУЛЬСИВНОСТЬ

Самообладание – это не просто важное достоинство личности, но и, по существу, необходимое условие нормальной жизни и общения. Мало того, что не владеющий собой человек не вызывает симпатии у окружающих; он из-за недостаточного самоконтроля порой попадает в неловкие и неприятные ситуации. И наоборот: тот, кто умеет соразмерять свои побуждения с требованиями обстановки и общественными нормами, добивается больших успехов на жизненном пути и заслуживает всеобщее уважение.

Родителям, безусловно, хотелось бы, чтобы их ребенок пошел по второму пути и научился владеть собой. Каждый знает по собственному опыту, что не всегда разумно и полезно поддаваться внезапно возникшему побуждению. Никто не желает, чтобы его ребенок стал рабом своих настроений. Мы стремимся с малых лет привить ребенку навыки трезвого и взвешенного поведения, апеллируя к его рассудку и здравому смыслу. Увы, это почти никогда не удается в той мере, в какой хотелось бы. Дети часто ведут себя импульсивно и спонтанно, никак не соглашаясь семь раз отмерить, потом отрезать. Особенно сказанное относится к дошкольникам. Но и школьники порой огорчают родителей и учителей неразумными, поспешными действиями. Фактически это общая беда, которая многих взрослых выводит из себя (ведь именно детская импульсивность зачастую лежит в основе того, что принято расценивать как капризы, непослушание и т. п.). Можно ли и нужно ли в этой связи принимать какие-то меры? Если да, то какие?

Для начала попробуем представить себе психологический механизм самоконтроля. Это одна из тех способностей, что существенно отличает человека от животных и позволяет ему по праву занять высшую ступень в эволюционной иерархии. Поведение животных продиктовано преимущественно простейшими побуждениями. Лишь на достаточно высоких ступенях эволюции появляется способность более или менее произвольно регулировать свои действия.

Показателен такой эксперимент. Голодное животное (курицу) помещали перед прозрачной преградой в виде Г-образной плексигласовой стенки. За стенкой клали пищевую приманку. Увидев ее, курица напролом бросалась вперед, натыкалась на преграду, но снова и снова делала безуспешные попытки достичь цели. Животные, находящиеся на более высоком уровне организации (собаки), довольно быстро находили возможность обойти преграду. Правда, устройство преграды заставляло на краткое время повернуться к приманке спиной и выпустить ее из поля зрения. Лишь достаточно высокоорганизованные животные оказывались на это способны.

Описанный опыт – наглядная, хотя и весьма упрощенная иллюстрация механизма произвольной регуляции поведения. Спонтанный импульс подталкивает вперед, к цели, хотя нередко тотчас становится ясно, что столь прямолинейно цели не достичь, можно и ушибиться (иногда это известно заранее). Лишь отчасти смирив возникшее побуждение и даже на время как бы «отвернувшись» от цели, можно нащупать обходной, но приемлемый и надежный путь. Способность к этому возникает не сразу как на эволюционной лестнице, так и в индивидуальном развитии ребенка. Младенец просто не знает никаких иных регуляторов поведения, кроме своих потребностей. Лишь со временем мир открывается ему во всем многообразии и сложности, которые он постепенно начинает учитывать.

Никто не станет спорить, что психологический мир ребенка – иной, нежели мир взрослого. Прежде чем освоить навыки сознательного поведения, ребенок должен пройти известный путь. И нам, взрослым, в каждом отдельном случае нужно отдавать себе отчет, на каком участке этого пути находится ребенок. Родители порой торопят события и полагают, что если малыш научился держать ложку и зашнуровывать ботинки как взрослый, то и в остальном он должен вести себя «правильно». А маленький ребенок этого еще просто не умеет. И его невозможно заставить, можно лишь научить, причем постепенно, соразмеряясь с ритмом его шагов по жизненному пути.

Существуют объективные, чисто природные факторы, не позволяющие требовать от маленького ребенка полной произвольности поведения. В первые шесть-семь лет жизни осуществляется процесс активного формирования центральной нервной системы (он продолжается и в последующие годы, но уже менее выраженно и активно). В раннем и дошкольном возрасте в мозгу нервное возбуждение заметно преобладает над торможением; их известный баланс достигается лишь примерно к семи-восьми годам. Иными словами, у ребенка еще не сформирован тот психофизиологический механизм, который позволил бы подавлять и регулировать спонтанно возникающие импульсы. Поэтому родители, требующие от дошкольника полного самоконтроля, должны осознать, что они желают невыполнимого. Можно, конечно, жестко выдрессировать ребенка таким образом, что регулирующим тормозом станет постоянная оглядка на наказание. Но родители, искренне любящие своих детей, никогда не согласятся пойти по этому пути.

Отсутствие произвольной регуляции поведения, столь раздражающее во взрослом человеке, на определенном этапе развития ребенка выступает его естественной возрастной особенностью. И с этой особенностью, нравится нам это или нет, приходится считаться. Силовое насаждение «рассудочного» поведения не только бесперспективно, но и чревато возникновением серьезных эмоциональных и поведенческих проблем.

Таким образом, в первые годы жизни ребенка его импульсивность естественна и практически не поддается коррекции.

Означает ли это, что родители могут сидеть сложа руки в ожидании, когда их чадо само к известному сроку дорастет до сознательной дисциплины? Нет, это, конечно, примитивное и неверное упрощение. Отказавшись от влияния на ребенка (если это вообще возможно), мы так никогда не получим сознательного и трезвого поведения. Не обретя привычки держать себя в руках, человек может всю жизнь оставаться пустым поплавком, бесцельно мечущимся в жизненном водовороте. Как же ему обрести необходимые навыки?

Взрослые должны отдавать себе отчет, что маленький ребенок еще не вполне способен произвольно регулировать свое поведение. Поэтому функции регулятора первоначально принадлежат взрослому, в первые месяцы жизни – всецело. По мере развития ребенка взрослый вправе ожидать постепенного перераспределения обязанностей. Но нелишне повторить: эти ожидания не должны быть поспешными и чрезмерными. Формирование произвольной регуляции поведения – постепенный процесс, и надо набраться терпения следовать его темпу. Бесполезны попытки его ускорить. Однако недопустимо и пускать процесс на самотек: так просто ничего не выйдет. Влияние на ребенка заключается не в том, чтобы решать все за него, и не в том, чтобы преждевременно требовать от него собственной личной ответственности. Направляя шаги ребенка, взрослый постепенно перекладывает на него ношу ответственности (ведь сразу малышу не осилить всей полноты такого груза!). Главное в этом процессе – поэтапное формирование способности соразмерять свои побуждения и вероятные результаты, действия и последствия. В каждой конкретной ситуации взрослые должны поощрять правильные шаги ребенка, раз за разом давая ему понять необходимость учета разных условий, правил и обстоятельств. Любой иной путь ведет в ином, увы, нежелательном направлении.

ИНДИВИДУАЛЬНОСТЬ

В большинстве психологических трудов индивидуальность определяется как совокупность черт, отличающих данного человека от других людей и определяющих своеобразие его личности. Такое определение оставляет без ответа ряд важных вопросов. Всякая ли характеристика человека может быть отнесена к его индивидуальности? Следует ли относить к свойствам индивидуальности особенности протекания психических процессов или способности человека? Как оценить черту, выступающую предметом сходства для одних людей и различием для других?

На научном, а не на житейском уровне понятие индивидуальности требует более глубокого содержательного анализа, который и был осуществлен рядом отечественных психологов. Так, В.С.Мерлин разработал теорию интегральной индивидуальности.

Согласно этой теории, индивидуальность человека складывается из индивидуальных особенностей, относящихся к разным уровням его организации – от биохимического до социального. Мерлиным выделяются три иерархических уровня.

Нижний уровень индивидуальности составляют биохимические, общесоматические (телесные) и нейродинамические свойства организма.

Средний уровень представлен индивидуальными психическими свойствами (особенности темперамента и черты личности).

Высший уровень занимают социально-психологические свойства, составляющими которых выступают социальные роли данного человека в малых (например, семья) и больших (например, народ) группах.

Такое представление снимает вопрос о том, с какого возраста человек выступает как индивидуальность. В момент рождения индивидуальность человека ограничивается только свойствами его организма. По мере того как у него проявляются особенности темперамента, формируются черты личности, его индивидуальность расширяется и охватывает все более высокие уровни. Зрелый человек занимает определенное общественное положение, и в его поведении представлена вся иерархия его индивидуальности, что, однако, не означает ее неизменности. При выполнении новых ролей, приобретении нового опыта и индивидуальность претерпевает изменения.

Индивидуальность характеризуется не только совокупностью индивидуальных свойств, но и своеобразием взаимосвязей между ними. Таким образом, если два человека обладают одинаковыми наборами свойств (что само по себе крайне маловероятно), то они все равно будут различаться своим мироощущением и поведением, поскольку связи между свойствами будут разные.

Следует отметить, что не все психологи разделяют такое широкое понимание индивидуальности. Так, А.Г.Асмолов относит индивидуальность к уровню свойств личности и связывает ее со смысловыми отношениями и установками человека. «Индивидом рождаются, личностью становятся, а индивидуальность отстаивают», – утверждает он. Этим подчеркивается, что индивидуальность отвечает за решение вопросов, связанных со смыслом жизни, ценностными ориентациями, личностной позицией человека. При решении этих вопросов закономерно возникновение конфликтов – как внутренних (внутриличностных – например, конфликт противоборствующих мотивов и побуждений), так и внешних (между личностью и окружающими). В процессе этой борьбы и формируется индивидуальность, а результаты борьбы определяют ее стойкость и масштаб.

Как же соотнести понятия «личность» и «индивидуальность»? Их можно графически представить как два круга, наложенных друг на друга таким образом, что, не совпадая полностью, они имеют общую площадь пересечения. Данная площадь и отражает те свойства личности, которые составляют основу ее индивидуальности. Оставшаяся часть круга, символизирующего личность, соответствует тем ее свойствам, которые являются социально-типичными и характеризуют ее как представителя многих больших и малых групп. Оставшуюся часть круга индивидуальности представляют биохимические, общесоматические и нейродинамические свойства, не входящие в структуру личности. Таким образом, эти понятия равновелики, но совпадают по содержанию лишь отчасти.

ИНСАЙТ (от англ. insight) – внезапное понимание существующих отношений и структуры целостной ситуации, посредством которого достигается осмысленное решение проблемы. В большинстве справочных источников указывается, что данное понятие было введено в гештальтпсихологии в первой четверти ХХ в. Это, безусловно, справедливо, если только иметь в виду, что явления, описываемые этим термином, отмечались еще в античных источниках. В конце концов, знаменитое архимедово «Эврика!» – не что иное, как констатация инсайта.

Приоритет в описании этого явления (без употребления самого термина) по праву следовало бы отдать французскому математику и теоретику научного творчества Анри Пуанкаре (его очерки о науке и научных открытиях поражают психологической глубиной, редкой даже для «титульных» психологических трудов). Еще в конце ХIХ в. Пуанкаре сделал перед Парижским психологическим обществом доклад «Математическое творчество», в котором проанализировал специфику математических способностей и описал на собственном примере особенности возникновения научных открытий.

По признанию Пуанкаре, многие оригинальные идеи, впоследствии выдвинувшие его в ряды выдающихся математиков, пришли к нему вовсе не в ходе целенаправленной умственной деятельности за письменным столом, а в совершенно неожиданных обстоятельствах: одна – на подножке автобуса, другая – во время прогулки по берегу моря, третья – на бульваре. Однако появлению каждой новаторской идеи предшествовал долгий этап подготовительной работы – как сознательной, так и бессознательной. Пуанкаре рассказывал: «То, что вас удивит прежде всего, это видимость внутреннего озарения, являющаяся результатом длительной неосознанной работы; роль этой бессознательной работы в математическом изобретении кажется мне несомненной. Часто, когда работают над трудным вопросом, с первого раза не удается ничего хорошего, затем наступает более или менее длительный период отдыха, и потом снова принимаются за дело. В течение первого получаса дело вновь не двигается, а затем вдруг нужная идея приходит в голову».

Пуанкаре делает предположение, что отдых – лишь видимый, на самом деле этот «отдых» заполнен бессознательной работой. Последняя же, по мнению ученого, приносит плоды, лишь когда ей предшествует период сознательной работы. Вдохновение – не дар небес, а результат труда, и порой огромного, но не всегда видимого и даже осознаваемого.

Зачем нужен второй период сознательной работы после озарения? «Нужно использовать результаты этого озарения, вывести из них непосредственные следствия, – объясняет Пуанкаре, – привести в порядок доказательство. Но особенно необходимо их проверить. Я уже говорил о чувстве абсолютной уверенности, которое сопровождает озарение; в рассказанных случаях оно не было ошибочным, но следует опасаться уверенности, что это правило без исключения; часто это чувство нас обманывает, не становясь при этом менее ярким, и заметить это можно лишь при попытке строго сознательно провести доказательство». С современных позиций к этому можно было бы добавить, что ученый чувствует правильные и неправильные комбинации идей, тогда как искусственный интеллект способен лишь перебирать те и другие. Самый совершенный компьютер – это лишь аналог логической части нашего сознания, а логика бесчувственна. Чувства ученого таятся в его подсознании и подсказывают правильное решение.

«Может вызвать удивление обращение к чувствам, когда речь идет о математических доказательствах, которые, казалось бы, связаны только с умом. Но это означало бы, что мы забываем о чувстве математической красоты, чувстве гармонии чисел и форм, геометрической выразительности. Это настоящее эстетическое чувство, знакомое всем настоящим математикам. Воистину, здесь налицо чувства!» Получается, что полезные комбинации – те, которые больше всего воздействуют на это врожденное чувство математической красоты. Можно ли развить это чувство? По сей день психология не может дать ответа на этот вопрос.

Так или иначе, эстетическое чувство играет роль своеобразного фильтра, отсеивающего неправильные комбинации идей. Если такого фильтра нет, то математические задачи не могут решаться, и человек не способен стать математиком-творцом.

В известном смысле математическое творчество сходно с поэтическим. Стихотворение не приходит в голову поэта целиком, чаще всего – это лишь строчка, возникшая словно из подсознания. Потом один за другим следуют периоды сознательной и бессознательной работы, пока поэтический фильтр не отсеет неправильные (некрасивые) комбинации слов и на бумагу не лягут нетленные строки. Впрочем, у математиков на сей счет особое мнение. Показательны слова известного математика Давида Гильберта об одном из своих учеников: «Он стал поэтом – для математики у него не хватило воображения».

Что же касается собственно инсайта, то в психологический лексикон его действительно ввел один из представителей гештальтпсихологии – Вольфганг Кёлер. В его классической работе «Исследование интеллекта человекоподобных обезьян» (1927) понятие инсайта было противопоставлено бихевиористскому представлению о постепенном и «слепом» научении, осуществляющемся методом проб и ошибок. Впоследствии представителями той же школы М.Вертгеймером и К.Дункером данное понятие было применено также к описанию мышления человека и истолковано как особый акт, противопоставляемый другим интеллектуальным операциям. Следует также отметить, что Кёлер и вслед за ним его коллеги оперировали немецким термином Einsicht, которому в английском языке имеется созвучный аналог, утвердившийся в международном психологическом лексиконе. В весьма приблизительном переводе это слово в обоих языках означает постижение, проникновение в суть ситуации.

В опытах Кёлера инсайт был описан как внезапное постижение взаимосвязей между кажущимися не связанными между собою элементами перцептивного поля, построение из них некоей «хорошей формы». Типичным примером является эксперимент по усмотрению шимпанзе целостной ситуации, способствующей продуктивному решению. Животное помещалось в клетку, за пределами которой на недоступном расстоянии располагался соблазнительный банан. Дотянуться до него лапой было невозможно. Но это становилось возможно проделать с использованием орудия – палки. Задача решалась легко, если палка помещалась за пределами клетки неподалеку от банана в досягаемости для обезьяны. Помещение такой же палки внутрь клетки усложняло задачу – палка долго не рассматривалась как элемент, принадлежащий целостной ситуации. Но в итоге посредством инсайта и эта задача находила решение. Животным удавалось решать и еще более сложную задачу, в которой орудие требовалось создать – дотянувшись до одной палки, с ее помощью достать другую, а потом скомбинировать их в одно длинное орудие. Для достижения результата животным необходимо было усмотреть новый вид взаимосвязи двух коротких палок. Согласно отчетам Кёлера, и эта задача оказывалась для шимпанзе выполнима.

Разумеется, проблемы, стоящие перед человеком, неизмеримо сложнее, и для их успешного решения требуется усмотрение гораздо более тонких взаимосвязей. Однако, по мнению гештальтистов, в целом механизм усмотрения тот же самый – выбор «красивой» (вспомним чувственный опыт Пуанкаре) структуры, отвечающей требованиям задачи. Такой выбор осуществляется безотчетно, осознается внезапно и производит впечатление беспричинного и случайного просветления, озарения.

Понятно, что этот принцип может быть распространен не только на сугубо когнитивную сферу. В психотерапии он был активно подхвачен. По мнению представителей самых разных психотерапевтических школ, в результате инсайта происходит постижение неосознанных мотивов и причин патологического поведения, что признается важным шагом к выздоровлению. Понятно, что термин нашел широкое применение и в такой сфере, как психоанализ (ныне он фигурирует в большинстве психоаналитических словарей в сугубо специфическом значении). Здесь состояние инсайта соотносится со своего рода прозрением, основанным на постижении смысла бессознательных процессов и сил, действующих в глубинах психики. Подобное состояние достигается в процессе аналитической терапии и позволяет пациенту радикально пересмотреть превалирующий в его жизни образ мышления и действия.

В середине ХХ в. в психоаналитической литературе развернулась дискуссия по вопросам инсайта, послужившая толчком к выявлению механизмов его возникновения и той роли, которую он играет в процессе аналитической терапии. Это нашло свое отражение, в частности, в статьях Дж. Рихвельда «Анализ концепции инсайта», У.Сильверберга «Отыгрывание и инсайт: проблема психоаналитической техники», Э.Криса «О проблемах достижения инсайта в психоанализе». О роли инсайта высказывались разные мнения. Одни психоаналитики (Ф.Александер, Т.Френч) полагали, что инсайт является не лечебным фактором, а признаком лечения. Другие (Э.Крис) не разделяют подобную точку зрения и считают, что инсайт не может проявляться без других динамических изменений, но без него терапия носит ограниченный характер и не имеет отношения к психоанализу.

Психотерапевты иных ориентаций также используют понятие инсайта в своих теоретических построениях. В рационально-эмоциональной и когнитивной терапии инсайт рассматривается как процесс установления зависимости между жизненными событиями и психологическими реакциями. Он связан с обнаружением значения, которое клиент придает внешнему окружению и внутренним ощущениям. Даже по мнению сторонников личностно ориентированной психотерапии расширение сферы сознания происходит, в частности, вследствие инсайта, нового понимания прежде не осознаваемых связей между настоящим и прошлым в особенностях представлений, переживаний и поведения.

Как видим, только из трактовок одного этого понятия можно построить обширный очерк психологической науки, охватывающий практически все ее важнейшие направления и школы. Как это часто бывает в истории науки, термин оказался подхвачен столь разными теоретиками и практиками, что сегодня трудно отыскать двух психологов, которые понимали бы его одинаково. Или хотя бы просто понимали. Хотя постараться стоит. Получится, наверное, не сразу, понадобится какой-то этап «инкубации». А там, глядишь, и наступит… правильно, инсайт!

ИНТЕЛЛЕКТ

Научная разработка проблемы интеллекта имеет очень короткую историю и длинную предысторию. Отчего один человек умен, а другой (как ни огорчительно это признавать сторонникам всеобщего равенства) – увы, глуп? Является ли ум природным даром или плодом воспитания? В чем состоит истинная мудрость и в чем она проявляется? Ответы на эти вопросы испокон веку искали мыслители всех времен и народов. Однако в своих изысканиях они опирались в основном на собственные житейские наблюдения, умозрительные рассуждения, обобщения обыденного опыта. На протяжении тысячелетий задача детального научного исследования такой тонкой материи, как человеческий ум, практически даже не ставилась как в принципе неразрешимая. Лишь в нынешнем столетии психологи отважились к ней подступиться. И, надо признать, немало преуспели в экспериментальных и теоретических разработках, в продуцировании гипотез, моделей и дефиниций. Что, впрочем, позволило им совсем недалеко уйти от расплывчатых философских сентенций прошлого и укоренившихся житейских представлений. Сегодня не существует единой научной теории интеллекта, а есть своего рода веер противоречивых тенденций, из которых самые отчаянные эклектики затрудняются вывести вектор. По сей день все попытки обогащения теории сводятся к расширению веера, оставляя психолога-практика перед нелегким выбором: какую из тенденций предпочесть в отсутствие единой теоретической платформы.

Первым реальным шагом от рассуждений о природе ума к его практическому исследованию явилось создание в 1905 г. А.Бине и Т.Симоном набора тестовых задач для оценки уровня умственного развития. В 1916 г. Л.Термен модифицировал тест Бине – Симона, использовав понятие коэффициента интеллекта – IQ, введенное тремя годами ранее В.Штерном. Еще не придя к единому мнению о том, что же такое интеллект, психологи разных стран принялись конструировать собственные инструменты для его количественного измерения.

Но очень скоро стало очевидно, что использование, казалось бы, аналогичных, но отчасти несхожих инструментов дает неодинаковые результаты. Это стимулировало оживленную (хотя и несколько запоздалую) дискуссию о самом предмете измерения. В 1921 г. в американском «Журнале педагогической психологии» был опубликован наиболее полный к тому времени свод определений, выдвинутых участниками заочного симпозиума «Интеллект и его измерение». Беглого взгляда на разнообразные предложенные дефиниции было достаточно, чтобы понять: теоретики подошли к своему предмету именно с позиций измерения, то есть не столько как психологи, сколько как тестологи. При этом вольно или невольно оказался упущен из виду важный факт. Тест интеллекта суть диагностическая, а не исследовательская методика; он направлен не на выявление природы интеллекта, а на количественное измерение степени его выраженности. Основой для составления теста служат представления его автора о природе интеллекта. А результаты использования теста призваны обосновать теоретическую концепцию. Таким образом, возникает замкнутый круг взаимозависимостей, полностью определяемый произвольно сформулированной субъективной идеей. Получилось, что методика, первоначально созданная для решения конкретных узкопрактических задач (и, кстати, в почти первозданном виде сохранившаяся по сей день), переросла границы своих полномочий и стала служить источником теоретических построений в области психологии интеллекта. Это дало повод Э.Борингу с откровенным сарказмом вывести свое тавтологичное определение: «Интеллект – это то, что измеряют тесты интеллекта».

Конечно, было бы преувеличением отказать психологии интеллекта в какой бы то ни было теоретической базе. Например, Э.Торндайк в откровенно бихевиористской манере сводил интеллект к умению оперировать жизненным опытом, то есть приобретенной совокупностью стимульно-реактивных связей. Однако эта идея была поддержана немногими. В отличие от иного, более позднего его представления о сочетании в интеллекте вербальных, коммуникативных (социальных) и механических способностей, которому многие последователи находят подтверждение.

До определенного времени большинство тестологических изысканий в той или иной мере тяготели к теории, предложенной еще в 1904 г. Ч.Спирменом. Спирмен полагал, что любое умственное действие, начиная от варки яйца и до запоминания латинских склонений, требует активизации некой общей способности. Если человек умен, то он умен во всех отношениях. Поэтому даже не очень важно, с помощью каких задач выявляется эта общая способность, или G-фактор. Эта концепция утвердилась на долгие годы. В течение десятилетий психологи называли интеллектом, или умственными способностями, именно спирменовский G-фактор, выступающий по сути амальгамой логических и вербальных способностей, измеряемых тестами IQ.

Такое представление до недавнего времени оставалось господствующим, несмотря на отдельные, нередко – весьма впечатляющие, попытки разложения интеллекта на так называемые базовые факторы. Наиболее известные такие попытки предприняты Дж. Гилфордом и Л.Терстоуном, хотя их работами оппозиция G-фактору не исчерпывается. С помощью факторного анализа в структуре интеллекта разными авторами выделялось разное количество базовых факторов – от 2 до 120. Нетрудно догадаться, что практическую диагностику такой подход весьма осложнял, делая ее чересчур громоздкой.

Одним из новаторских подходов явилось исследование так называемой креативности, или творческих способностей. В ряде экспериментов было установлено, что способность к решению нестандартных, творческих задач слабо коррелирует с интеллектом, измеряемым тестами IQ. На этом основании было высказано предположение, что общий интеллект (G-фактор) и креативность – относительно независимые психологические явления. Для «измерения» креативности был разработан ряд оригинальных тестов, состоявших из задач, требовавших неожиданных решений. Однако сторонники традиционного подхода продолжали настаивать, причем весьма аргументированно (определенные корреляции все-таки были выявлены), что креативность есть не более чем одна из характеристик старого доброго G-фактора. К настоящему времени достоверно установлено, что при низком IQ креативность не проявляется, однако и высокий IQ не служит однозначным коррелятом творческих способностей. То есть определенная взаимозависимость существует, однако она весьма непроста. Исследования в этом направлении продолжаются.

В особое направление выделились исследования корреляции IQ и личностных качеств. Было установлено, что при интерпретации тестовых показателей личность и интеллект нельзя разделять. На выполнении индивидом тестов IQ, так же как на его учебе, работе или ином виде деятельности, сказываются его стремление к достижениям, настойчивость, система ценностей, умение освободиться от затруднений эмоционального порядка и другие характеристики, традиционно связываемые с понятием «личность». Но не только качества личности влияют на интеллектуальное развитие, но и интеллектуальный уровень влияет на развитие личности. Предварительные данные, подтверждающие эту связь, получены В.Плантом и Э.Миниумом. Используя данные из 5 лонгитюдных исследований молодых людей, окончивших колледжи, авторы отобрали в каждой выборке по результатам интеллектуальных тестов 25 % студентов, лучше всех выполнивших тесты, и 25 % выполнивших тесты хуже всех. Полученные контрастные группы затем сравнивались по результатам личностных тестов, предъявлявшихся одной или более выборкам и включавших измерение установок, ценностей, мотивации и других некогнитивных качеств. Анализ этих данных показал, что более «способные» группы по сравнению с менее «способными» значительно сильнее подвержены «психологически позитивным» изменениям личности.

Развитие индивида и использование им своих способностей зависит от особенностей эмоциональной регуляции, характера межличностных отношений и сформировавшегося представления о самом себе. В представлениях индивида о самом себе особенно явно проявляется взаимное влияние способностей и личностных качеств. Успехи ребенка в школе, игре и в других ситуациях помогают ему создавать представление о самом себе, а его представление о себе на данном этапе влияет на его последующее выполнение деятельности и т. д. по спирали. В этом смысле представление о себе есть разновидность индивидуально самоосуществляющегося предсказания.

К более теоретичным можно отнести гипотезу К.Хайеса о соотношении мотивов и интеллекта. Определяя интеллект как совокупность способностей к обучению, К.Хайес утверждает, что характер мотивации влияет на вид и объем воспринимаемых знаний. В частности, на интеллектуальном развитии сказывается сила «выработанных в процессе жизни мотивов». Как пример таких мотивов можно назвать исследовательскую, манипуляторную деятельность, любознательность, игру, лепет младенца и другие внутренне мотивированные виды поведения. Ссылаясь главным образом на исследования поведения животных, Хайес утверждает, что «вырабатываемые в процессе жизни мотивы» генетически детерминированы и служат единственной наследуемой основой индивидуальных различий в интеллекте.

Так или иначе понятие общей интеллектуальности оставалось эталоном культуры и образования вплоть до появления на рубеже 70—80-х гг. нового поколения теоретиков, предпринявших попытки расчленить G-фактор или даже вовсе отказаться от этого понятия. Р.Стернберг из Йельского университета разработал оригинальную трехкомпонентную теорию интеллекта, претендующую на коренной пересмотр традиционных воззрений. Г.Гарднер из Гарвардского университета и Д.Фелдман из университета Тафтса пошли в этом отношении еще дальше.

Хотя Стернберг полагает, что тесты IQ являются «относительно приемлемым способом для измерения знаний и аналитической и критической способности мышления», он утверждает, что такие тесты все же «слишком узки». «Есть много людей с высоким IQ, которые в реальной жизни делают много ошибок, – говорит Стернберг. – Другие люди, которые не так успешно проходят тест, преуспевают в жизни». Согласно Стернбергу, эти тесты не затрагивают ряда важных областей, таких, как умение определять сущность проблемы, способность ориентироваться в новой ситуации, решать старые проблемы по-новому. Более того, по его мнению, большинство тестов IQ делает упор на то, что человек уже знает, а не на то, насколько он способен научиться чему-то новому. Стернберг полагает, что хорошим эталоном измерения умственных способностей было бы погружение в совершенно иную культуру, потому что этот опыт выявил бы как практическую сторону интеллекта, так и его способность воспринимать новое.

Хотя Стернберг по существу принимает традиционную точку зрения относительно общего умственного развития, он вносит в это понятие изменения, включающие некоторые часто игнорируемые аспекты умственных способностей. Он развивает «теорию трех начал», которая постулирует существование трех компонентов интеллекта. Первый охватывает чисто внутренние механизмы умственной деятельности, в частности способность человека планировать и оценивать ситуацию для решения проблем. Второй компонент включает функционирование человека в окружающей среде, т. е. его способность к тому, что большинство людей назвало бы просто здравым смыслом. Третий компонент касается взаимосвязи интеллекта с жизненным опытом, особенно в случае реакции человека на новое.

Профессор Пенсильванского университета Дж. Барон считает недостатком существующих тестов IQ, что они не оценивают рационального мышления. Рациональное мышление, т. е. глубокое и критическое исследование проблем, как и самооценка, являются ключевым компонентом того, что Барон называет «новой теорией о компонентах интеллекта». Он утверждает, что такое мышление легко можно будет оценить с помощью индивидуального теста: «Вы предлагаете ученику задачу и просите его думать вслух. Способен ли он к альтернативам, к новым идеям? Как он реагирует на ваши советы?»

Стернберг не вполне согласен с этим: «Проницательность является составной частью моей теории интеллектуальности, но я не думаю, что проницательность – рациональный процесс».

Барон, напротив, полагает, что мышление почти всегда проходит одни и те же этапы: формулирование возможностей, оценка данных и определение целей. Разница только в том, чему придается больше значения, например, в художественной области преобладает скорее определение целей, чем оценка данных.

Хотя Стернберг и Барон пытаются расчленить умственные способности на составные части, в концепции каждого из них безоговорочно присутствует традиционное представление об общей интеллектуальности.

Гарднер и Фелдман придерживаются другого направления. Оба они – руководители проекта «Спектрум» – объединенных исследований, направленных на развитие новых путей в оценке умственных способностей. Они утверждают, что у человека не одна интеллектуальность, а несколько. Иначе говоря, они ищут не «нечто», а «множественность». В книге «Формы интеллекта» Гарднер выдвинул идею о существовании семи присущих человеку сторон интеллекта. Среди них есть лингвистическая интеллектуальность и логико-математическая, оцениваемые тестом IQ. Затем он перечисляет способности, которые ученые традиционного направления никогда не сочли бы интеллектуальностью в полном смысле слова – музыкальные способности, способность к пространственному видению, а также кинестетические способности.

К еще большему возмущению сторонников традиционных тестов, Гарднер добавляет «внутриличностные» и «межличностные» формы интеллектуальности: первая приблизительно соответствует самоощущению, а вторая – коммуникабельности, способности общаться с окружающими. Одно из главных положений Гарднера состоит в том, что можно быть «умным» в одной сфере и «глупым» – в другой.

Идеи Гарднера сложились в ходе его исследований как лиц, страдающих нарушением мозговой деятельности, так и вундеркиндов. Первые, как он установил, были способны к одним умственным функциям и неспособны к другим; вторые проявляли блестящие способности в определенной области и лишь посредственные в других сферах. Фелдман также пришел к своим идеям о множественных интеллектуальностях в связи с изучением вундеркиндов. Он выдвигает главный критерий: исследуемая способность должна соответствовать определенной роли, профессии или назначению человека в мире взрослых. Он говорит, что «это ограничение позволяет нам не доводить число форм интеллекта до тысячи, десяти тысяч или до миллиона. Можно представить себе сотни форм интеллекта, но когда вы имеете дело с деятельностью человека, это не кажется преувеличением».

Таковы лишь некоторые из множества разнообразных подходов, составляющих сегодня пеструю мозаику под названием «теории интеллекта». Сегодня нам приходится признать, что интеллект – это скорее абстрактное понятие, объединяющее множество факторов, а не конкретная данность, которую можно измерить. В этом отношении понятие «интеллект» в чем-то сродни понятию «погода». О хорошей и плохой погоде люди вели речь с незапамятных времен. Не так давно они научились измерять температуру и влажность воздуха, атмосферное давление, скорость ветра, магнитный фон… Но так и не научились измерять погоду! Она так и осталась в нашем восприятии хорошей либо плохой. Совсем как ум и глупость.

На такие размышления наводит знакомство с одним из недавних номеров американского научно-популярного журнала Scientific American, который целиком посвящен проблеме интеллекта. Особое внимание привлекают несколько программных статей, написанных ведущими американскими специалистами по этой проблеме. Статья Р. Стернберга называется «Насколько интеллектуальны тесты интеллекта?» С нею содержательно перекликается статья Г. Гарднера под названием «Многообразие интеллекта». Разительным диссонансом звучит статья менее именитого специалиста Линды Готфредсон (университет штата Делавэр), в которой автор выступает в защиту традиционного тестирования и в частности многократно раскритикованного G-фактора (статья так и называется – «Фактор общего интеллекта»). Штатный автор Scientific American Тим Бердсли выступает с рецензией на нашумевшую книгу Р.Хернстайна и Ч.Мюррея «Колоколообразная кривая» – рецензией несколько запоздалой (книга вышла в 1994 г., и один из авторов, Р.Хернстайн, уже покинул этот мир), но неизменно актуальной ввиду острой актуальности самой темы. Публицистический пафос рецензии отражен в ее названии – «По ком звонит колоколообразная кривая?».

В книге Хернстайна и Мюррея «Колоколообразная кривая» речь идет о кривой нормального статистического распределения величины IQ, измеренной у достаточно большой группы людей. В случайной выборке из всей популяции (например, населения США) среднее значение (медиана, или вершина колокола) принимается за сто, а на крайние пять процентов с обеих сторон приходятся нижние значения IQ – 50–75 (умственно отсталые) и верхние – 120–150 (высокоодаренные). Если же выборка специально подобрана, например ее составляют студенты престижного университета или бездомные, то весь колокол сдвигается вправо или влево. Например, для тех, кто по тем или иным причинам не смог окончить школу, среднее значение IQ не 100, а 85, а для физиков-теоретиков вершина кривой приходится на 130.

Журналисты обычно начинают критику книги с сомнений в том, что величина IQ действительно характеризует интеллект, так как само это понятие определяется нестрого. Авторы хорошо это понимают и пользуются более узким, но более точным понятием – познавательные способности (cognitivability), которые они оценивают по величине IQ.

Тому, что при этом действительно измеряется, посвящены сотни работ, в которых, в частности, была однозначно выявлена высокая корреляция между IQ школьников и их успеваемостью и, главное, их дальнейшими успехами. Дети с IQ выше ста не только в среднем лучше учатся, но они в большем проценте продолжают свою учебу в колледжах, попадают в более престижные университеты и успешно их оканчивают. Если они затем идут в науку, то получают более высокие ученые степени, в армии достигают больших чинов, в бизнесе становятся менеджерами или владельцами более крупных и преуспевающих компаний и имеют более высокий доход. Наоборот, дети, имевшие IQ ниже среднего, впоследствии чаще бросали школу недоучившись, больший процент среди них разводились, имели внебрачных детей, становились безработными, жили на пособие.

Нравится это кому-то или нет, следует признать, что тестирование IQ – это метод, который позволяет оценить умственные или познавательные способности, то есть способности к обучению и умственному труду, а также достижение успеха при том образе жизни и по тем критериям, которые приняты в развитых демократических странах – таких, как современная Америка. Разумеется, выживание в австралийской пустыне или гвинейских джунглях требует способностей иного рода и оценивается по другим критериям, однако мы и нам подобные живем, слава богу, не в пустыне и не джунглях, сотни поколений наших предков позаботились обеспечить нас кое-чем посложнее наскальных каракулей и каменного рубила.

Важно помнить, что корреляции между IQ и социальными успехами или неуспехами являются статистическими, то есть относятся не к отдельным людям, а к группам лиц. Конкретный мальчик с IQ=90 может учиться лучше и достигнуть в жизни большего, чем другой мальчик с IQ=110, но определенно, что группа со средним IQ=90 будет учиться в среднем хуже, чем группа со средним IQ=110.

Вопрос о том, передаются ли по наследству способности, измеряемые тестами IQ, остро дискутировался на протяжении нескольких десятилетий. Ныне дискуссия несколько поутихла ввиду наличия достоверно установленных закономерностей, подтверждающих факт наследования, а также ввиду очевидной голословности аргументов противоположной стороны. Передаче IQ по наследству посвящены сотни серьезных работ, результаты которых иногда значительно отличаются друг от друга. Поэтому сейчас принято опираться не на какую-то одну, может быть очень основательную работу, а результаты каждого исследования использовать лишь как точку на графике. Зависимость сходства IQ у двух человек от степени родства между ними, то есть от числа общих генов, выражают коэффициентами корреляции и наследуемости (это не одно и то же), которые могут варьировать от 0 при отсутствии всякой зависимости до 1,0 при абсолютной зависимости. Эта корреляция довольно значительна (0,4–0, 5) у родителей и детей или у братьев и сестер. Но у монозиготных близнецов (МЗ), у которых идентичны все гены, корреляция особенно высока – до 0,8.

Однако при строгом подходе это еще не позволяет утверждать, что IQ всецело определяется генами. Ведь обычно родные братья и сестры живут вместе, то есть в одинаковых условиях, которые и могут влиять на их IQ, сближая их значения. Решающими оказываются наблюдения над разлученными близнецами, то есть теми редкими случаями, когда близнецы с детства воспитывались в разных условиях (а не просто врозь, так как условия в семьях родственников могут различаться незначительно). Такие случаи тщательно коллекционируются и изучаются. В большинстве посвященных им научных исследований коэффициент корреляции оказался равным 0,8. Однако Хернстайн и Мюррей из осторожности пишут о том, что IQ зависит от генов процентов на 60–80, а от внешних условий – на оставшиеся 20–40. Таким образом, познавательные способности человека преимущественно, хотя и не исключительно, определяются его наследственностью. Они зависят и от окружающих условий, от воспитания и обучения, но в значительно меньшей степени.

Два принципиальных вопроса хотелось бы обсудить подробнее. Один – об этнических отличиях в IQ, который и вызвал наибольший ажиотаж. Второй вопрос – об обособлении в американском обществе двух крайних групп с высоким и с низким IQ. Этот вопрос – важный и новый – в рецензиях почему-то почти не упоминается, хотя собственно ему книга и посвящена.

То, что люди, принадлежащие к различным расам и нациям, отличаются внешностью, частотой групп крови, национальным характером и т. д., общеизвестно и не вызывает возражений. Обычно сравнивают критерии нормального распределения количественных признаков, которые у разных народов перекрывают друг друга, но могут отличаться средней величиной, то есть вершиной «колокола». Средние познавательные способности, измеряемые IQ, являясь, как это убедительно доказано, преимущественно наследственными, могут служить такой характеристикой расы или нации, как цвет кожи, форма носа или разрез глаз. Многочисленные измерения IQ у разных этнических групп, в основном в США, показали, что наибольшие и самые достоверные различия обнаруживаются между черным и белым населением Америки. Достоверное, хотя и небольшое преимущество перед белыми имеют представители желтой расы – ассимилировавшиеся в Америке выходцы из Китая, Японии, Юго-Восточной Азии. Среди белых несколько выделяются евреи-ашкенази, которые в отличие от палестинских сефардов два тысячелетия прожили в рассеянии среди европейских народов.

Если все население Америки имеет средний IQ, равный 100, то для афроамериканцев он равен 85, а для белых – 105. Чтобы покончить с демагогией, которая часто сопровождает публикацию этих цифр, надо четко осознать, что они не дают никакого основания ни для расизма, ни для обвинения психологов в тенденциозности.

Расизм, то есть утверждение того, что одна раса выше другой и вследствие этого они должны иметь разные права, не имеет к научной дискуссии об IQ никакого отношения. Более высокий средний IQ у японцев не дает им преимущества в правах, так же как эти права не уменьшаются из-за их в среднем меньшего роста.

Не слишком серьезны и возражения ангажированных критиков, которые говорят, что более низкий IQ у черных объясняется «белой ментальностью» составителей тестов. Это легко опровергнуть тем фактом, что при равном IQ черные и белые оказываются одинаковы по тем критериям, по которым мы вообще судим о том, что именно измеряется с помощью тестов интеллекта. Группа афроамериканцев со средним IQ, равным 110 (их доля среди чернокожих заметно меньше, чем среди белых), не отличается от группы белых с таким же IQ ни по успехам в школе и в университете, ни по другим проявлениям познавательных способностей.

Принадлежность к группе с более низким средним IQ не должна вызывать ощущения обреченности у отдельного человека. Во-первых, его собственный IQ может оказаться выше среднего для его группы, во-вторых, его личная судьба может сложиться более успешно, так как между IQ и социальными успехами корреляция неабсолютна. И наконец, в-третьих, его собственные усилия, выразившиеся в получении лучшего образования, играют хотя и не решающую, но вполне определенную роль.

Тем не менее принадлежность к группе с более низким в среднем IQ создает серьезные проблемы, на которые трудно закрывать глаза. Доля безработных, низкооплачиваемых, малообразованных и живущих на государственное пособие, а также наркоманов и преступников существенно выше среди чернокожего населения Америки. В немалой мере это определяется заколдованным кругом социальных условий, но не может не зависеть от их более низкого IQ. Чтобы разорвать этот порочный круг, а также компенсировать природную «несправедливость», американские власти ввели программу «позитивных действий», которая дает ряд преимуществ чернокожим, отчасти латиноамериканцам, инвалидам и некоторым другим меньшинствам, которые бы иначе могли подвергаться дискриминации. Хернстайн и Мюррей обсуждают эту непростую ситуацию, нередко воспринимаемую как расизм наоборот, то есть дискриминацию белых по цвету кожи (а также по полу, состоянию здоровья, по непринадлежности к сексуальным меньшинствам). У американцев популярна горькая шутка: «Кто имеет сейчас наилучшие шансы при приеме на работу? Одноногая чернокожая лесбиянка!» Авторы книги полагают, что искусственное привлечение лиц с недостаточно высоким IQ к деятельности, требующей высокого интеллекта, не столько решает, сколько создает проблемы.

Что касается второго вопроса, то он представляется даже более существенным. Примерно с начала 60-х гг. в США началось расслоение общества, выделение из него двух мало смешивающихся групп – с высоким и с низким IQ. Современное американское общество Хернстайн и Мюррей делят по познавательной способности (IQ) на пять классов: I – очень высокая (IQ=125–150, их 5 %, то есть 12,5 миллиона); II – высокая (110–125, их 20 %, или 50 миллионов); III – нормальная (90—110, их 50 %, 125 миллионов); IV – низкая (75–90, 20 %, 50 миллионов) и V – очень низкая (50–75, 5 %, 12,5 миллиона). По мнению авторов, в последние десятилетия из членов первого класса сформировалась обособленная интеллектуальная элита, которая все в большей степени занимает наиболее престижные и высокооплачиваемые должности в правительстве, бизнесе, науке, медицине, юриспруденции. В этой группе все более возрастает средний IQ, и она все больше отгораживается от остального общества. Свою генетическую роль в этом обособлении играет предпочтение, которое проявляют носители высоких IQ друг к другу при заключении браков. При высокой наследуемости интеллекта это создает своего рода самовоспроизводящуюся касту из людей, принадлежащих к первому классу.

Искаженным зеркальным отражением привилегированной группы выглядит в США группа «бедных», состоящая из лиц с низкой познавательной способностью (V и частично IV классы, имеющие IQ=50–80). Они отличаются от средних классов, не говоря уже о высшем, в ряде отношений. Прежде всего они бедны (разумеется, по американским меркам). В значительной степени их бедность определяется социальным происхождением: дети бедных родителей, вырастая, оказываются бедными в 8 раз чаще, чем дети богатых. Однако роль IQ является более значимой: у родителей с низким IQ (V класс) дети становятся бедными в 15 раз (!) чаще, чем у родителей с высоким IQ (I класс). Дети с низким IQ значительно чаще бросают школу недоучившись. Среди лиц с низким IQ значительно больше и тех, кто не может, и тех, кто не хочет найти работу. Живут на государственные пособия (вэлфер) преимущественно лица с низким IQ. Средний IQ у нарушивших закон равен 90, но у преступников-рецидивистов он еще ниже. С IQ связаны и демографические проблемы: женщины с высоким IQ (I и II классы) рожают меньше и позже. В США все увеличивается группа женщин, которые еще в школьном возрасте заводят внебрачных детей, не ищут работу и живут на пособие. Их дочери, как правило, выбирают такой же путь, создавая тем самым порочный круг, воспроизводя и увеличивая низшую касту. Неудивительно, что по величине IQ они относятся к двум низшим классам.

Авторы книги обращают внимание на те негативные последствия, к которым приводит усиленное внимание правительства и общества к низшим слоям общества. Стремясь достичь социальной справедливости и уменьшить различия в уровнях образования и доходов, американская администрация основное внимание и средства налогоплательщиков направляет на натужное и безнадежное подтягивание низших к высшим. Обратная тенденция существует в системе школьного образования, где программы ориентированы не на лучших и даже не на средних, а на отстающих. В США только 0,1 % средств, выделяемых на образование, идет на обучение одаренных школьников, в то время как на подтягивание отстающих (с низким IQ) расходуется 92 % средств. В результате качество школьного образования в США снижается, и математические задачи, которые в начале прошлого века задавали пятнадцатилетним школьникам, их сегодняшние ровесники решить не могут.

Таким образом, цель «Колоколообразной кривой» состоит совсем не в том, чтобы показать этнические различия в познавательных способностях, и не в том, чтобы продемонстрировать, что эти различия в основном являются генетически предопределенными. Эти объективные и многократно подтвержденные данные давно не составляют предмета научной дискуссии. Серьезно обоснованным и тревожным наблюдением является обособление в американском обществе двух «каст». Их изоляция друг от друга и степень выраженности их различий со временем увеличиваются. К тому же низшая каста имеет более выраженную тенденцию к активному самовоспроизводству, угрожая всей нации интеллектуальной деградацией (о чем нелишне задуматься радетелям повышения рождаемости любой ценой).

ИНТЕРАКЦИОНИЗМ (от англ. interaction – взаимодействие) – направление в современной зарубежной, главным образом американской, психологии, для которого характерно рассмотрение развития и жизнедеятельности личности в контексте социального взаимодействия. Интеракционизм не представляет собой единой теории или научной школы, ряд его положений пересекается с другими концепциями, в частности с психоанализом и бихевиоризмом, поэтому данное направление психологической науки часто определяется как «интеракционистская ориентация» или «интеракционистский подход». Основные труды представителей интеракционизма (Г.Блумер, Э.Гофман, Г.Келли и др.) выполнены в русле социальной психологии, однако интеракционистский подход оказывает существенное влияние на общую, а также возрастную и педагогическую психологию.

В основе интеракционизма лежит теория социального взаимодействия, разработанная Дж. Мидом. Согласно этой теории, развитие личности совершается в процессе общения индивида с членами определенной социальной группы, в ходе совместной деятельности. Мид подчеркивал, что определяющим в этом процессе являются общество, группа, а не личность. В общении с другими людьми формируется способность мыслить в абстрактных понятиях, а главное – осознавать себя в качестве особого лица, отличающегося от других. «Я» человека – продукт «социального опыта», который приобретается первоначально в детских играх. Играя, ребенок как бы раздваивается: он исполняет различные роли и благодаря этому отделяет себя от других и вместе с тем становится на их позицию, учится смотреть на себя со стороны. В играх по правилам он воспринимает свою индивидуальность не только с точки зрения отдельных лиц, чьи роли исполняет, но и с точки зрения обобщенных установок (норм, ценностей) группы, к которой он принадлежит. Таким образом, внутренний мир личности зарождается в групповом действии. Однако теория Мида трактовала эти процессы односторонне. Человеческое общество рассматривалось как совокупное взаимодействие исполняющих различные роли индивидов.

Идеи Мида развивал американский психолог Р.Сирс. Он предложил сделать единицей психологического анализа так называемую диадическую систему, «которая описывает комбинированные действия двух и более персон». По Сирсу, действия каждого индивида всегда ориентированы на другого человека и зависят от него. Соответственно не существует строго фиксированных и неизменных личностных черт, например агрессивности или доброжелательности, поскольку соответствующее поведение всегда зависит от свойств другого члена диадической системы.

В русле интеракционизма лежит так называемый социодраматический подход. Его сторонники рассматривают общественную жизнь как драму, каждый участник которой играет свою «роль». Соответственно социодрама – проигрывание жизненных ситуаций с принятием на себя некоторой роли – выступает как метод психотерапии, а также как особое средство педагогического воздействия на личность.

Представителями интеракционизма предпринята попытка вычленить «специфически человеческое» в поведении человека, раскрыть социально-психологические механизмы формирования личности, подчеркнуть активное творческое начало в личности.

ИНТЕРИОРИЗАЦИЯ (от франц. interiorisation – переход извне внутрь, от лат. interior – внутренний) – формирование внутренних структур человеческой психики посредством усвоения внешней социальной деятельности. Данный термин используется представителями разных направлений и школ в психологии – в соответствии с их пониманием механизмов развития психики. Для отечественной науки, в частности культурно-исторической теории развития высших психических функций и оформившегося на ее основе деятельностного подхода, понятие интериоризации выступает одним из ключевых.

В научный лексикон понятие интериоризации было введено представителями французской социологической школы (Э.Дюркгейм и др.). В их работах оно связывалось с понятием социализации и означало заимствование основных категорий индивидуального сознания из сферы общественных представлений; перенос общественного сознания в индивидуальное, при котором менялось местонахождение, но не природа явления. В близком по смыслу значении оно использовалось французским психологом П.Жане, позднее А.Валлоном и др.

Ж.Пиаже в своей операциональной теории развития интеллекта подчеркивал роль интериоризации в образовании операций, сочетании обобщенных и сокращенных, взаимообратных действий. В плане восприятия, в поле внешних предметов каждое действие направлено только к своему результату, оно исключает одновременное противоположное. Только в идеальном плане можно построить схему двух таких действий и вывести из их взаимопогашающих результатов «принцип сохранения» основных свойств вещей, основные константы предметного мира. Но образование такого внутреннего плана не составляло в теории Пиаже самостоятельную проблему, а выступало естественным следствием развития мышления: до известного «умственного возраста» ребенок способен проследить изменение объекта только в одном направлении, а с приближением к этому возрасту начинает улавливать и другие изменения, одновременные и возмещающие первые. Тогда ребенок начинает увязывать их и приходит к более широким схемам действий, к «операциям» и к выделению различных констант физических величин. Для Пиаже интериоризация – явление вторичное от логического развития мышления и означает создание плана идеальных, собственно логических конструкций.

Любопытно, что в современных англоязычных психологических словарях нет термина интериоризация, самым близким по значению и звучанию является понятие интернализация, которое используется и в психоанализе. Для психоаналитиков интериоризация – это психический процесс или ряд процессов, посредством которых взаимоотношения с реальными или воображаемыми объектами преобразуются во внутренние представления и структуры. Данное понятие используется для обобщенного описания процессов поглощения, интроекции и идентификации, посредством которых межличностные отношения становятся внутриличностными, воплощенными в соответствующие образы, функции, структуры, конфликты. В современном психоанализе проблема интериоризации является дискуссионной, в специальной литературе (Р.Шафер, У.Мейснер, Г.Левальд и др.) активно обсуждается вопрос о том, являются ли поглощение, интроекция и идентификация различными ступенями, уровнями интериоризации, имеют ли они какую-либо иерархию, либо все эти процессы идентичны и осуществляются параллельно друг другу.

Принципиальное значение понятие интериоризации получило в культурно-исторической теории Л.С.Выготского, где оно рассматривается как преобразование внешней предметной деятельности в структуру внутреннего плана сознания. При этом Выготский преимущественно пользовался термином вращивание (синоним интериоризации), под которым понимал превращение внешних средств и способов деятельности во внутренние, развитие внутренне опосредованных действий из действий внешне опосредованных.

Одно из основных положений теории Выготского состояло в том, что всякая подлинно человеческая форма психики первоначально складывается как внешняя социальная форма общения между людьми и только затем, в результате интериоризации, становится психическим процессом отдельного индивида. Именно в этом переходе от внешних, развернутых, коллективных форм деятельности к внутренним, свернутым, индивидуальным формам ее выполнения, то есть в процессе интериоризации, преобразования интерпсихического в интрапсихическое осуществляется психическое развитие человека.

А.Н.Леонтьев в своих трудах конкретизировал и развил ряд положений Выготского. В частности, он ввел в психологию положение о том, что индивид присваивает достижения предшествующих поколений.

В своих работах Леонтьев последовательно проводит мысль о том, что принципиальное и ключевое значение для понимания развития психики ребенка имеет изучение процесса преобразования его внешней совместной деятельности в индивидуальную, регулируемую внутренними образованиями, то есть изучение интериоризации совместной деятельности и связанных с нею психических функций. Необходимость интериоризации определяется тем, что центральное содержание развития ребенка – это присвоение им достижений исторического развития человечества, которые первоначально выступают перед ним в форме внешних предметов и столь же внешних словесных знаний. Их специфическое общественное значение ребенок может отразить в своем сознании лишь путем осуществления по отношению к ним деятельности, адекватной той, что в них воплощена и опредмечена.

Ребенок самостоятельно выработать и выполнить эту деятельность не может. Она всегда должна строиться окружающими людьми во взаимодействии и общении с ребенком, то есть во внешней совместной деятельности, в которой развернуто представлены действия. Их выполнение позволяет ребенку присвоить связанные с ними значения. В дальнейшем самостоятельное продвижение мысли ребенка возможно лишь на основе уже интериоризованного исторического опыта.

Такое понимание необходимости и сущности интериоризации внутренне связано с теорией развития психики человека, согласно которой это развитие происходит не через проявление врожденного и наследственного видового поведения, не через его приспособление к изменчивой среде, а путем присвоения индивидами достижений человеческой культуры.

Эти положения теории Леонтьева служат существенной конкретизацией общего генетического закона психического развития ребенка, сформулированного Выготским.

Данные теоретические построения Леонтьева получили конкретно-психологическое отражение в понимании процессов обучения и воспитания. По мнению Леонтьева, для построения у ребенка мыслительного действия первоначально его содержание следует дать во внешней предметной (или экстериоризованной) форме, а затем путем ее преобразования, обобщения и сокращения с помощью речи (т. е. путем интериоризации) превратить это действие в собственно умственное.

Иными словами, знания могут быть полноценно усвоены ребенком только при выполнении им определенных предметных и умственных действий, которые специально у него формируются. Вместе с тем при осуществлении действий, нацеленных на решение определенных задач, человек овладевает не только конкретными знаниями, но и соответствующими психическими способностями и способами поведения. В этом и состоит основная идея деятельностного подхода к процессам обучения и воспитания.

Согласно Леонтьеву, всякое понятие есть продукт деятельности, именно поэтому понятие не может быть передано учащемуся, ему нельзя научить. Но можно организовать, построить адекватную понятию деятельность.

Этапы усвоения умственных действий и понятий были тщательно изучены и описаны П.Я.Гальпериным. Одним из ключевых объяснительных терминов теории поэтапно-планомерного формирования умственных действий и понятий явился термин интериоризации. По мнению Гальперина, первоначально развернутое материальное действие в процессе интериоризации обобщается, сокращается и на заключительной ее стадии (в умственном плане) приобретает характер психического процесса.

Исследования Гальперина изменили представления о природе «внутреннего плана» и процессе интериоризации: ему удалось показать, что умственный план – не пустой сосуд, в который нечто помещается, умственный план образуется, формируется в ходе и результате интериоризации. Этот процесс совершается по-разному: вначале, когда умственный план только формируется (это обычно младший школьный возраст), и потом, когда новое умственное действие образуется на основе сложившегося умственного плана и присоединяется к системе прежних умственных действий. Но главное, подчеркивал Гальперин, что перенос в умственный план есть процесс его формирования, а не простое пополнение новым содержанием.

Формирование умственного действия не заканчивается переходом в умственный план. Не самый переход в умственный план, а лишь дальнейшие изменения действия превращают его в новое, конкретное, частное психическое явление. По мнению Гальперина, изучение поэтапного формирования умственных действий и понятий впервые раскрывает значение «перехода извне внутрь» как условия преобразования непсихического явления в психическое.

Несмотря на то, что Гальперин активно использовал термин интериоризация, он видел его ограниченность и односторонность. Он считал, что понимание интериоризации как перехода извне внутрь не более чем метафора, потому что подчеркивает одну сторону, а именно происхождение извне, и совершенно не указывает, что переходит, т. е. собственно психологическое содержание.

Проблема интериоризации затрагивалась также в работах С.Л.Рубинштейна. В психологических кругах хорошо известна его критика Гальперина за понимание интериоризации как механизма образования внутренней психической деятельности из внешней материальной. Он считал, что интериоризация – не «механизм», а лишь результат, характеристика направления, в котором идет процесс: интериоризация ведет не от материальной внешней деятельности, лишенной внутренних психических компонентов, а от одного способа существования психических процессов – в качестве компонента внешнего практического действия – к другому способу их существования, относительно независимому от внешнего материального действия.

По всей видимости, между всеми рассмотренными психологическими концепциями существуют не противоречия, а различия, не содержательные расхождения, а анализ разных аспектов сложного явления интериоризации.

Это свидетельствует о неоднозначности понятия интериоризации. Однако терминологическая сложность не мешает построению многочисленных психологических исследований с опорой на механизмы интериоризации. В частности, описанные Гальпериным этапы усвоения умственных действий и понятий (материальный/материализованный, внешнеречевой, внутреннеречевой, умственный) не только получили экспериментальное подтверждение, но и активно используются в практике обучения. Разработка вопросов содержания образования (чему учить) и организации процессов усвоения (как учить), а также диагностика уже имеющихся у ребенка умственных действий на основе теории Гальперина успешно проводится не только психологами, но и педагогами.

ИНТРОВЕРСИЯ-ЭКСТРАВЕРСИЯ – характеристика личности, определяющая направленность психической деятельности человека на объекты внешнего мира либо на самого себя, а также преобладающую обусловленность этой деятельности внешними или внутренними по отношению к личности обстоятельствами. Понятия интроверсии-экстраверсии как типических характеристик личности, существующих наряду с более частными индивидуальными особенностями, были эмпирически выделены К.Г.Юнгом в его известной работе «Психологические типы». Юнгом соответственно описаны два типа личности – интроверт и экстраверт. В основание деления положена установка человека вовне или внутрь, которая обнаруживается в его мироощущении и в реакциях на различные стимулы. Экстраверт – это человек, чьи мысли, чувства, интересы и действия направлены на окружающих, на предметы внешнего мира. Он легко вступает в контакт с другими людьми, хорошо приспосабливается к новым ситуациям. Экстраверт, как правило, человек импульсивный, находящийся в постоянном движении, шутливый, часто поверхностный. Он открыт по отношению к внешним объектам, стремится умножать свои связи с ними, в результате чего эти объекты также оказывают на него сильное влияние.

Интроверт – человек, психическая энергия которого направлена внутрь, на самого себя; его мысли, интересы и даже действия обращены на собственное Я. В связи с этим у интроверта проявляется склонность к рефлексии, постоянному анализу своих психических состояний. Он с трудом контактирует с окружением и хуже, чем экстраверт, приспосабливается к нему; он замкнут ко всему, что вне его; он защищается, вместо того чтобы позволить себя формировать; он не может подчиниться внешнему объекту. Интроверты, как правило, серьезны, выдержанны, педантичны, нередко склонны к депрессии.

Концепция интроверсии – экстраверсии была развита Г.Ю.Айзенком и именно в его трактовке получила широкую известность (на Западе понятия «интроверт» и «экстраверт» давно вошли в повседневную речь и часто употребляются в обыденной житейской обстановке для характеристики людей). Интроверсия – экстраверсия наряду с выделенным Айзенком фактором «нейротизма» (эмоциональной стабильности) рассматриваются им как основные характеристики личности. Для выявления черт личности Айзенком создана психодиагностическая методика «Описание личности» (MPI – Maudsley Personality Inventory). Личность, по Айзенку, представляет собой специфическое сочетание «черт», которое можно изобразить графически на осях интроверсии – экстраверсии и нейротизма. Заимствуя концепцию интроверсии – экстраверсии у Юнга, Айзенк дает ей определенную физиологическую интерпретацию. Он утверждает, что в основе наблюдаемых проявлений интроверсии – экстраверсии лежат врожденные особенности центральной нервной системы, от которых зависит баланс между процессами возбуждения и торможения. Преобладание возбуждения над торможением характерно для интроверсии, тогда как преобладание процесса торможения типично для поведения экстравертов. Исходя из этого, Айзенк построил разнообразные приемы диагноза, сводящиеся к измерению коркового возбуждения или торможения. К числу показателей интроверсии – экстраверсии он отнес скорость образования и угасания условной реакции, а также уровень сенсорной чувствительности. Учитывая эти данные, следует признать, что между типом нервной системы и интроверсией – экстраверсией имеется большое сходство: как в том, так и в другом случае имеется в виду сходный или даже одинаковый физиологический механизм, а именно определенные особенности коркового возбуждения и торможения; в обоих случаях используются одни и те же показатели их измерения. Сам Айзенк, сравнивая свою концепцию с типологией И.П.Павлова, приходит к выводу, что есть определенная аналогия между сильным типом нервной системы по И.П.Павлову и экстравертом, слабым типом и интровертом.

В настоящее время понятия интроверсии – экстраверсии получили широкое распространение в психологии, так как они соответствуют реальным наблюдениям за поведением людей (хотя, вероятно, неправомерно видеть в этих свойствах главные измерения личности). При этом, безусловно, учитывается, что «чистые» типы встречаются достаточно редко, речь идет о большей или меньшей выраженности данных характеристик. В современной психологии проводятся многочисленные исследования с целью установить связь этих личностных качеств с особенностями психических (в частности, познавательных) процессов, выяснить соотношение значений интроверсии – экстраверсии с уровнем социальной активности, эмоциональной окраской социальных контактов и т. п.

ИНФАНТИЛИЗМ (от лат. infantilis – детский) – сохранение в организме и психике человека особенностей, присущих раннему возрасту. Физический инфантилизм бывает вызван инфекционными заболеваниями, интоксикациями, неполноценным питанием и т. п. Инфантилизм проявляется в задержке роста, которая впоследствии, как правило, компенсируется. Психический инфантилизм представляет собой отставание в личностном развитии (общее – гармонический инфантилизм; характеризующееся специфическими отклонениями – дисгармонический инфантилизм: истерический, психопатический и др.); преимущественно обусловлен недостатками воспитания, поэтому решающую роль в его преодолении играет адекватное педагогическое воздействие.

ИСТЕРИЯ (название происходит от греческого слова hystera – матка; с древнейших времен истерия считалась исключительно женской болезнью, связанной с патологией матки, более того – до середины ХIХ в. ее пытались лечить с помощью хирургических операций на матке; это заблуждение лишь в конце ХIХ в. опроверг французский невропатолог и психиатр Ж.М.Шарко) – болезнь, относящаяся к группе неврозов и характеризующаяся многообразными нарушениями психики, двигательной сферы, чувствительности, функций внутренних органов (очевидно, что ставить такой «диагноз» на основании одних лишь резких эмоциональных проявлений, что нередко делается в житейской практике, – совершенно неоправданно). Болезненное состояние психики при истерии характеризуется повышенной внушаемостью, слабостью сознательной регуляции поведения, несоответствием между малой глубиной переживаний и яркостью их внешних выражений.

Существует ряд факторов, способствующих развитию истерии. Среди них особую роль играют конституциональная предрасположенность, выражающаяся в особенностях личности, а также факторы, ослабляющие личность. Это приводит к снижению контроля сознания над подсознанием. Возникающая при этом психическая регрессия (то есть соскальзывание на более примитивный уровень) проявляется в расторможении моделей поведения, усвоенных человеком в детском возрасте и связанных с его скрытыми амбициями, влечениями и комплексами.

Личность, у которой возникает истерия, можно охарактеризовать как слабую, зависимую, внушаемую, а нередко и незрелую, однако с повышенными амбициями. Частыми качествами истериков являются эмоционально-образный, конкретный характер мышления, склонность к демонстративному поведению.

Считается, что в случае невротического срыва и без того ослабленное влияние коры головного мозга на отделы, руководящие эмоциями, снижается, в результате чего усиливается односторонность восприятия. При этом обостряются все черты истерического характера, усиливается нарочитость, «театральность» поведения.

Российский психиатр П.Б.Ганнушкин указывал, что в балансе психической жизни людей, подверженных истерии, первостепенную роль играют внешние впечатления, человек «не углублен в свои внутренние переживания (как это делает хотя бы психастеник), он ни на минуту не забывает происходящего кругом, но его реакция на окружающее является крайне своеобразной и прежде всего избирательной». Для него реальный мир «приобретает своеобразные, причудливые очертания; объективный критерий для него утрачен, и это часто дает повод окружающим обвинять истеричного человека в лучшем случае во лжи и притворстве». Истерическую личность отличает повышенная требовательность к окружающим, сочетающаяся с отсутствием требовательности к себе и недооценкой объективных реальных условий.

Истерию иногда называли «великой притворщицей», имея в виду не преднамеренную симуляцию, а невольное, неосознанное подражание чему-то. Человек, страдающий истерией, легко поддается внушению и самовнушению и, по существу, не в состоянии отличить фантазию от действительности. Под влиянием сильных впечатлений некоторые мысленные образы, принимая патологическую яркость, превращаются у него в ощущения.

Ж. М. Шарко демонстрирует приступ истерии

Проявления истерии многообразны. Наиболее наглядно они выражаются в расстройствах движения. Например, больной может «представить» себе, что у него не действует рука, и наступает так называемый истерический паралич. От волнения люди могут временно терять речь, слепнуть. У них расстраиваются различные функции – повышается температура, усиливается сердцебиение, пропадает аппетит, появляется рвота (причем без нарушения пищеварения), образуются кожные заболевания, утрачивается или ослабляется слух, осязание и обоняние, бывают судороги конечностей, летаргический сон, истерические припадки. Припадок, как правило, начинается после какой-нибудь неприятности с громкого плача, крика, хохота, сменяемых двигательным возбуждением и отдельными судорожными подергиваниями. Иногда больной во время припадка падает, у него резко напряжены мышцы, в редких случаях он лежит на спине, изогнув тело дугой. Припадок может длиться от 1–2 до несколько десятков минут.

Истерический паралич – также обычно ответ на какое-то переживание. Парализуется одна или обе (реже все) конечности. Значительно чаще развиваются так называемые контрактуры рук или ног – пальцы неподвижно застывают в неестественном положении.

На пике истерического припадка у больного сужается сознание и резко падает внимание, что в ряде случаев ведет к кратковременной потере памяти.

К характерной «модели» истерии относят поведение грудных детей, когда они «закатываются в плаче», выгибаются дугой в руках у матери. В этом отражается истерическое примитивное реагирование, лишенное влияния еще не созревшего сознания. По мере становления сознания детский «примитивизм» может уступить место более сложным реакциям, нередко завуалированным под то или иное болезненное состояние.

Истерия может начаться в детстве, но чаще проявляется в юношеском возрасте. Протекает различно, в зависимости от индивидуальных особенностей организма и личности – у некоторых симптомы проходят с наступлением периода половой зрелости, у других сохраняются на долгие годы. При неблагоприятных жизненных ситуациях они обычно усиливаются, в отсутствие травмирующих обстоятельств – сглаживаются.

Определение истерии расплывчато. Этим объясняется то, что она используется в качестве «дежурного» диагноза во многих случаях с еще не выясненными болезнями, маскируемыми различными «нервными» симптомами. По данным американского исследователя Р.Слейтера, из 85 пациентов с диагнозом «истерия» по истечении 9 лет диагноз сохранился лишь у 14 больных, у остальных же он был изменен.

Отчетливого наследственного предрасположения при истерии не обнаруживается. Это, в частности, подтверждается и методом обследования однояйцевых близнецов. Большое значение в возникновении истерии придается повышенной внушаемости и подражаемости. На протяжении столетий истерия была одним из самых распространенных заболеваний, описаны многочисленные ее эпидемии. Полагали, что основной причиной их возникновения является психическое заражение, в частности на почве религиозной экзальтации (такие эпидемии возникали чаще среди детей, молодых женщин, особенно в условиях закрытых учреждений, например в приютах или монастырях). Указывалось также на значение сильного аффекта, тревожного ожидания как факторов, облегчающих появление истерических галлюцинаций.

Выяснением происхождения истерии особенно много занимались психоаналитики. Они объясняли ряд ее проявлений за счет замены одних болезненных проявлений другими, как, например, вытесненных сексуальных переживаний – истерическим параличом или расстройством чувствительности. З.Фрейд описал механизм переноса неосознанных страхов, сексуального влечения с одного человека на другого – нейтральное для больного лицо. Придавалось также значение подсознательному поиску убежища в болезни от различных трудностей жизни.

Приступ истерии (рисунок XIX в.)

У женщин истерия встречается втрое чаще, чем у мужчин. Однако такое соотношение характерно только для определенного типа отношений полов, сложившегося в рамках традиционной культуры. Характерно, что американская экспедиция, изучавшая народность, изолированно проживающую в труднодоступных районах Мьянмы, отметила, что в условиях господствовавшего там матриархата истерические реакции, наоборот, втрое чаще встречались у мужчин.

Важной особенностью истерии является формирование у больного подсознательной модели решения сложных и неприятных вопросов с помощью использования тех или иных симптомов болезни или полного «ухода в болезнь». Индивидуальная картина заболевания может зависеть от случая, пережитого самим больным, или болезненных проявлений, наблюдавшихся им у кого-то и оставивших большое впечатление, либо – от нежелания произвести то или иное действие, которое может быть опасно или повлечь за собой серьезные психологические последствия для больного.

Разделение истерии на зависящую от сознательной мотивации (симуляцию) и вызванную неосознаваемой мотивацией (собственно истерию) не всегда возможно и, вероятно, неоправданно. После исключения наличия серьезных соматических заболеваний, которые может маскировать истерия, лечение должно основываться на особенностях характера истерической симптоматики, психотравмирующей ситуации и личности больного.

Й

ЙЕРКСА – ДОДСОНА ЗАКОН

В 1908 г. известным американским психологом Р.Йерксом совместно с Дж. Д. Додсоном был поставлен сравнительно несложный опыт, который продемонстрировал зависимость продуктивности выполняемой деятельности от уровня мотивации. Выявленная закономерность получила название закона Йеркса – Додсона, многократно экспериментально подтверждена и признана одним из немногих объективных, бесспорных психологических феноменов.

Законов фактически два. Суть первого состоит в следующем. По мере увеличения интенсивности мотивации качество деятельности изменяется по колоколообразной кривой: сначала повышается, затем, после перехода через точку наиболее высоких показателей успешности, постепенно снижается. Уровень мотивации, при котором деятельность выполняется максимально успешно, называется оптимумом мотивации.

Согласно второму закону Йеркса – Додсона, чем сложнее для субъекта выполняемая деятельность, тем более низкий уровень мотивации является для нее оптимальным.

Роберт Йеркс

Сам Йеркс всегда тяготел к антропоморфизму, не проводил принципиальных различий между поведением животных и людей, легко усматривал аналогии, далеко не бесспорные. Иногда это звучало наивно, однако по отношению к открытому им закону оказалось абсолютно справедливо.

Эксперимент, повторенный на людях, продемонстрировал аналогичные результаты. В качестве экспериментального материала выступали задачи-головоломки, в качестве мотивирующего стимула – денежное вознаграждение (сумма награды за правильное решение, поначалу ничтожная, постепенно возрастала до весьма значительной). И вот что обнаружилось.

За чисто символический выигрыш люди работали «спустя рукава», и результаты были невысокими. По мере возрастания награды рос и энтузиазм; соответственно улучшались и результаты. Однако в определенный момент, когда возможность выигрыша достигала немалой величины, энтузиазм перерастал в ажиотаж, и результаты деятельности снижались. Таким образом, выяснилось, что слабая мотивация недостаточна для успеха, но и избыточная вредна, поскольку порождает ненужное возбуждение и суетливость.

Похоже, авторы популярных самоучителей жизненного успеха плохо знакомы с психологией. Выдвигаемый ими лозунг «Сосредоточить всего себя на желанной цели» – не совсем точен. Цель, безусловно, нужно перед собой иметь, к ней нужно стремиться. Но при этом нельзя забывать, что одержимость целью может оказать и скверную услугу. Согласно закону Йеркса – Додсона, для достижения успеха необходим оптимальный (а проще говоря – умеренный, средний) уровень мотивации, избыток здесь столь же плох, как и недостаток.

К

КАТАРСИС

Греческое слово катарсис вот уже более ста лет бытует в лексиконе психологов, более того – уже стало своеобразным культовым символом, значение которого представляется ясным лишь посвященным. В самом деле, в обыденной речи оно практически не встречается, зато психологи пользуются им всякий раз, когда заходит речь о сильных переживаниях, которые, по мнению многих, человека облагораживают. Именно такого рода переживания намеренно культивируются различными направлениями практической психологии с целью личностного совершенствования.

В различных источниках можно найти несколько толкований данного понятия, которое с древнейших времен используется в философии, в частности в эстетике, а со сравнительно недавних пор – и в психологии, преимущественно в психоанализе. Обобщенная дефиниция, почерпнутая из этих источников, могла бы звучать так: катарсис – эмоциональное потрясение, имеющее очистительный, просветляющий эффект. Авторство этого понятия приписывается Аристотелю, внедрение его в психологию принято считать заслугой З. Фрейда. Эти положения, в принципе небезосновательные, требуют, однако, некоторых уточнений.

Иногда создается впечатление, что приоритет Аристотеля в ряде случаев объясняется довольно простой причиной: в отличие от писаний многих античных мыслителей, большинство трудов этого обласканного тогдашней властью ученого были бережно сохранены и дошли до наших дней. Сохранилось, впрочем, не все – содержание некоторых работ Аристотеля известно нам исключительно в изложении позднейших трансляторов и толкователей. Это относится и ко второй части трактата «Поэтика», где греческим философом использовано понятие катарсиса. Справедливости ради следует сказать, что само это явление было описано гораздо раньше, хотя сохранившиеся упоминания об этом разрозненны и фрагментарны.

Предположительно само слово катарсис восходит к семитскому gtr – культовые воскурения; первоначально термин был связан с религиозным понятием культовой чистоты – очистительные ритуалы, приводящие к катарсису, обыкновенно открывали культовую церемонию.

Этот смысл был воспринят греческой философией. В доплатоновской философии идея катарсиса характерна прежде всего для Пифагора и его школы. Поскольку в соответствии с пифагорейским учением только чистая душа способна обрести знание, существовали многочисленные предписания и требования, преследующие цель очищения и просветления души, в числе которых было и знаменитое требование продолжительного молчания для начинающих. Пифагорейцы также рекомендовали музыку для очищения души – в этом можно увидеть истоки современной музыкотерапии. Не вызывает сомнения, что соответствующие, специально подобранные музыкальные произведения могут вызвать сильные переживания, когда утомленная душа омывается очистительными слезами (но очевидно также, что иные произведения – вроде «шедевров» ТАТУ или «Ленинграда» – чреваты обратным эффектом).

Платон в диалоге «Федон» говорит о философском катарсисе, который открывает философствующему новое измерение реальности. Философия должна постигать истинно сущее, для чего необходимо рассматривать вещи только посредством души. Этому препятствуют силы чувственного познания и отклоняющие от духовного знания потребности тела. Поэтому душа должна стремиться отделиться от тела, как от оков, и тем самым достигнуть просветления.

Аристотель подобно пифагорейцам также отмечал воспитательное и очистительное значение музыки, благодаря которой люди получают облегчение и очищаются от своих аффектов, переживая при этом «безвредную радость». Знаменитое определение Аристотеля трагедии как очищения от аффектов вызвало появление обширной литературы о том, как здесь следует понимать катарсис, какое содержание вкладывал Аристотель в это понятие и что он подразумевал под очищением. Выдвигались различные теории, в соответствии с которыми трагедия очищает от пороков (Г.Э. Лессинг), успокаивает аффекты сострадания и страха благодаря законам нравственности (Э. Целлер), вносит умиротворяющую завершенность путем гармоничного примирения страстей (И.В. Гёте). Высказывались и негативные суждения – например, Ж.Ж. Руссо осуждал театральное искусство, ставя в упрек катарсису то, что он есть лишь «пустое мимолетное чувство, которое исчезает тотчас же. Вслед за иллюзией, породившей его, это остаток естественного чувства, сразу же загубленный страстями, бесплодная жалость, которая удовлетворяется несколькими слезами, но не подвигла никого на малейшее проявление человеколюбия».

Особо оживленные дискуссии проблема духовного очищения вызвала в ХIХ в., что безусловно предвосхитило соответствующие положения теории З. Фрейда. Историки психоанализа, характеризуя духовную атмосферу конца ХIХ в., пишут о «подлинном помешательстве, связанном со всеобщим интересом к проблеме катарсиса. Эта тема стала, пожалуй, самым популярным предметом обсуждения как среди ученых, так и в изысканных и утонченных венских салонах». К 1890 г. только на немецком языке вышло более 140 различных публикаций по проблеме катарсиса. Одна из них принадлежала Якобу Бернайсу, который приходился дядей Марте Бернайс, невесте доктора Фрейда. В ней автор, анализируя взгляды Аристотеля, утверждал, что при восприятии трагического представления у зрителя пробуждаются и усиливаются связанные с аффектами сострадания и страха переживания, в результате чего трагедия оказывает на него сильное воздействие, способствующее устранению соответствующих аффектов, приносящее удовольствие и облегчение. Есть достаточно оснований полагать, что Фрейд имел возможность ознакомиться с этой работой и испытал известное влияние содержавшихся в ней идей. То же самое, по всей вероятности, можно сказать и о старшем товарище и коллеге Фрейда Й. Брейере, которому и принадлежит приоритет внедрения принципов очищения в психотерапевтическую практику.

В истории психоанализа классическим считается так называемый случай Анны О. – первый пример использования «катарсического метода Брейера – Фрейда». Этот случай описан в совместной работе Брейера и Фрейда «Исследования истерии» (1895). Под псевдонимом Анны О. в ней фигурировала некая Берта Паппенгейм, пациентка Брейера, с которой Фрейд никогда лично не встречался, хотя с нею и была знакома его невеста. Несчастная Анна-Берта страдала целым букетом истерических расстройств, впервые появившихся тогда, когда она ухаживала за умиравшим отцом. Брейер лечил ее при помощи гипноза. Он обнаружил, что под гипнозом пациентка могла вспомнить те переживания, которые, возможно, и являлись причиной болезненных симптомов. Последующее обсуждение ее переживаний, казалось, способствовало улучшению состояния. Каждый раз после подобных обсуждений пациентка сообщала об улучшении самочувствия. Брейер и Фрейд, подробно обсуждавшие ход лечения, пришли к выводу, что освобождение от травмирующих переживаний снижает или совсем устраняет болезненные симптомы.

Вот уже более ста лет психоаналитики превозносят этот случай как блестящий пример воплощения принципов психоанализа. Справедливости ради следует признать, что сам по себе этот случай далеко не бесспорный. Сразу же после лечения Брейера его пациентка, от которой он по личным причинам отказался, была помещена в психиатрическую клинику и впоследствии не раз туда возвращалась. Душевного здоровья она так никогда и не обрела. Напротив, ее истеричность обострилась в виде еще одного болезненного симптома – феминизма, которым она была одержима до конца своей неприкаянной жизни.

Становлению катарсического метода лечения этот досадный факт, однако, не помешал. В его основу легли следующие предположения: болезненные симптомы являются символами воспоминаний о травмирующих переживаниях прошлого; заболевание происходит потому, что нормальной разрядке аффектов был прегражден доступ и ущемленным аффектам пришлось направиться в другое русло; став бессознательными, эти аффекты омрачают душевную жизнь человека, служат источником ее возбуждения и приводят к невротическому заболеванию. С помощью гипноза в памяти пациента восстанавливается цепь патогенных воспоминаний, воспроизводится травмирующая ситуация, ранее сдерживаемые аффекты проявляются с необычной силой, происходит отреагирование, и невротические симптомы исчезают.

Используя этот метод, Фрейд со временем отказался от гипноза, который стал для него, по его словам, «неприятен как капризное и, так сказать, мистическое средство». Фрейд сделал катарсическое лечение независимым от гипнотического внушения, поставил задачу не в гипнотическом, а в бодрствующем состоянии узнать у пациента то, чего тот не осознавал. Впоследствии в качестве технического приема метод был дополнен свободными ассоциациями. Это новшество фактически и открыло путь к возникновению собственно психоанализа.

В наши дни независимо от того, в какой мере психологи разделяют фрейдовские постулаты, многие из них активно используют в своей практике механизмы катарсического отреагирования. Цель многих психотерапевтических процедур состоит в освобождении неотреагированных эмоций при отсутствии негативных последствий, имевших место в реальности. Катарсис оказывается успешен, когда тревога, связанная с восстановлением контакта с ситуацией, подавляется другими позитивными эмоциями в психотерапевтических условиях.

Говоря упрощенно, человеку в ряде случаев бывает необходимо проговорить, проиграть, так или иначе заново пережить в спокойной, безопасной обстановке травмирующие, тягостные переживания, дабы освободиться от их груза. По большому счету, это и есть одна из важнейших задач психологии, если понимать ее как «помогающую профессию». Технических приемов для достижения этой цели разработано множество, но их общий принцип – катарсическое просветление.

КАУЗАЛЬНАЯ АТРИБУЦИЯ (от лат. causa – причина + attribuo – придаю, наделяю) – феномен социального восприятия, интерпретация человеком причин поведения другого человека, а также своего собственного. Переводя труднопроизносимый термин на родной язык, суть каузальной атрибуции можно определить как отнесение, приписывание причин того или иного акта определенным источникам – внешним или внутренним. Так, если один человек ударил другого, причина этого может видеться нам в том, что сам он по натуре своей человек злой и агрессивный (то есть действие продиктовано его внутренними качествами), либо в том, что вынужден защищаться или отстаивать таким способом свои интересы (то есть обстоятельства вынудили его пойти на этот шаг). Такого рода суждения не всегда опираются на логику или на объективно наблюдаемую действительность, они скорее продиктованы нашей склонностью трактовать источники поведения. Такие трактовки во многом индивидуальны, но имеют и общие особенности.

Исследователи каузальной атрибуции исходили из следующих положений: 1) люди в процессе межличностного восприятия и познания не ограничиваются получением внешне наблюдаемых сведений, но стремятся к выяснению причин поведения и выводам, касающимся соответствующих личностных качеств наблюдаемого человека; 2) поскольку информация о человеке, получаемая в результате наблюдения, чаще всего недостаточна для надежных выводов, наблюдатель находит вероятные причины поведения, соответствующие черты личности и приписывает их наблюдаемому человеку; 3) такая причинная интерпретация существенно влияет на поведение наблюдателя.

Теории атрибуции были разработаны на основе обобщения фактов социальной перцепции (межличностного восприятия), однако их авторы в дальнейшем стали распространять свои объяснительные принципы и терминологию на другие области, например, мотивацию.

В чем сущность теорий атрибуции? «Атрибутивные теории в широком смысле этого термина, – пишет Л.Д.Росс, – рассматривают попытки рядового человека понять причины и следствия событий, свидетелем которых он является; иначе говоря, изучают наивную психологию «человека с улицы» – как он интерпретирует свое поведение и поведение других». Такие широкие цели изучения явились следствием иного представления о человеке, чем это имело место в бихевиоризме или фрейдизме. Исследователями каузальной атрибуции каждый человек рассматривается как интуитивный психолог, равный по статусу психологу-исследователю. Цель профессионального психолога – познать способы восприятия и понимания событий и людей, которые использует интуитивный психолог. Эти способы, как выяснилось, страдают рядом недостатков, связанных с: 1) ошибками при кодировании, воспроизведении, анализе интерпретируемых данных; 2) хроническим дефицитом времени, требуемого для оценивания; 3) действием отвлекающей мотивации.

Основоположником исследований атрибутивных процессов считается Ф. Хайдер. Суть предложенной им концепции такова. Человек стремится к формированию непротиворечивой и связной картины мира. В этом процессе у него вырабатывается, по выражению Хайдера, «житейская психология» как результат попыток объяснить для себя причины поведения другого человека и прежде всего вызвавшие его мотивы. Хайдер подчеркивает важность того, объясняем ли мы то или иное явление факторами, локализованными внутри человека или вне его, например, мы можем объяснить ошибку человека его низкими способностями (внутренняя причина) либо трудностью задачи (внешняя причина). Характер объяснения в каждом отдельном случае определяется не только уровнем развития субъекта, его собственными побуждениями, но также необходимостью сохранить когнитивный баланс. Например, если человек считает, что другой человек относится к нему хорошо, то любой негативный его акт будет «выпадать» из общей картины, в действие вступят психологические силы, стремящиеся восстановить равновесие.

Многие положения концепции Хайдера были проверены и подтверждены экспериментально. Сам Хайдер ссылается на эксперимент М.Циллига, проведенный еще в 1928 г. В этом эксперименте две группы детей – популярных и непопулярных – выступали перед своими одноклассниками с гимнастическими упражнениями. Хотя «популярные» специально делали ошибки, а «непопулярные» выступали безошибочно, зрители впоследствии говорили об обратном. Хайдер указывает на этот факт как на пример приписывания (атрибуции) «плохих» качеств «плохим» людям.

В своих исследованиях того, как мы интерпретируем окружающий мир, социальные психологи обнаружили обобщенную тенденцию, которую назвали фундаментальной ошибкой атрибуции. Она состоит в преувеличении значения личностных (диспозиционных) факторов в ущерб ситуативным, или «средовым» влияниям. Как наблюдатели мы часто упускаем из виду тот факт, что каждый человек играет множество социальных ролей, а мы часто являемся свидетелями лишь одной из них. Поэтому влияние социальных ролей при объяснении человеческого поведения легко упустить из виду. Это, в частности, хорошо иллюстрирует остроумный эксперимент Л.Росса, Т.Амбайл и Д.Стейнмец. Эксперимент проводился в форме викторины – наподобие популярных телевизионных конкурсов эрудитов. Испытуемым поручалось исполнить одну из двух ролей – ведущего, в задачу которого входит задавать трудные вопросы, и участника викторины, которому нужно было на них отвечать; распределение ролей производилось в случайном порядке. Наблюдатель, информированный о порядке организации викторины, смотрел на это разыгранное шоу, а затем оценивал общую эрудицию ведущего и участника, отвечавшего на вопросы. Любому из нас легко представить себя в роли такого наблюдателя, припомнив, какие чувства мы испытываем при виде того, как на телеэкране ведущие испытывают эрудицию «человека с улицы», жаждущего денежного приза. Впечатление в большинстве случаев таково: перед нами предстает с одной стороны человек умный, искушенный, много знающий, с другой – человек неловкий и недалекий. Всего лишь задавая хитрые вопросы, ведущий производит впечатление умницы, а участник викторины сталкивается с необходимостью отвечать на них (и наверняка перед многими пасует), поэтому выглядит глуповато. Именно это и обнаружили Росс и его коллеги: наблюдателям ведущие кажутся гораздо более знающими, чем участники. Хотя на самом деле в высшей степени маловероятно, чтобы ведущие были более эрудированными, чем участники, так как каждый получил свою роль благодаря случайному распределению. И что самое интересное: это было известно и наблюдателям! И все равно, вынося свои суждения об исполнителях разыгранной викторины, наблюдатели оказались не в состоянии учесть влияния социальных ролей и попали в ловушку, приписав увиденное личностным качествам.

Если бы фундаментальная ошибка атрибуции была ограничена суждениями в подобных игровых ситуациях, ей вряд ли следовало бы уделять внимание. Однако ее последствия простираются чрезвычайно широко. Э.Аронсон в своей известной книге «Общественное животное» приводит пример, типичный для Америки, а с недавних пор хорошо понятный и нам. Наблюдая человека, который, скажем, подбирает на улице пустые бутылки, мы скорее всего брезгливо поморщимся: «Ничтожество! Бездельник! Если б он в самом деле захотел найти достойную работу, то давно нашел бы!» Такая оценка в каком-то случае может точно соответствовать действительности, но не исключено и то, что оно представляет собой проявление фундаментальной ошибки атрибуции. Известно ли нам, какие обстоятельства вынудили человека так пасть? Вряд ли! А характеристика ему уже готова.

Один из существенных результатов экспериментального исследования каузальной атрибуции заключается в установлении систематических различий в объяснении человеком своего поведения и поведения других людей. Собственные промахи и даже недостойные поступки мы склонны интерпретировать как вынужденные, продиктованные неблагоприятными обстоятельствами, тогда как успехи и достижения скорее истолкуем как естественное следствие наших высоких достоинств. В отношении других людей чаще действует обратная закономерность – их удачи скорее расцениваются как следствие «везения», благоприятного стечения обстоятельств, чьего-то покровительства и т. п., зато промахи и неловкости скорее расцениваются как следствие негативных личностных особенностей. Самооправдание типа «А что еще мне остается делать – жизнь нынче такая!», завистливое «Везет же некоторым!» (в смысле – явно незаслуженно), брезгливое «А чего еще ждать от такого никчемного человека?!» – все это повседневные примеры данной закономерности. Стоит задуматься, не слишком ли часто и всегда ли оправданно прибегаем мы к этим формулам…

Важная закономерность, обнаруженная во многих экспериментах, состоит в преувеличении человеком собственной роли в той ситуации, в которую он оказался вовлечен – пускай даже в пассивной роли. Сам факт участия в каком-то событии заставляет нас почувствовать (часто безосновательно) свою способность влиять на его ход и результаты. Э.Лэнджер в несложном эксперименте продемонстрировала такую «иллюзию контроля». Исследование состояло в том, что испытуемые покупали лотерейные билеты. Важным моментом было то, что некоторые из них получали право выбрать, какой билет им купить, тогда как другие должны были брать тот билет, который им предлагал экспериментатор. После этого испытуемым была предложена возможность продать свой билет обратно экспериментатору. Лэнджер обнаружила следующую закономерность: те испытуемые, которые сами выбирали билеты, заламывали за них цену, иногда вчетверо превышавшую цену, назначенную испытуемыми, которым билеты достались по разнарядке. Видимо, у испытуемых возникла иллюзия, что их действия по выбору билета могли повлиять на результат, они считали тот билет, который выбрали сами, «более счастливым», хотя совершенно очевидно, что выигрыш определялся случайностью и ни у одного из билетов не было большей вероятности оказаться выигрышным. Однако иллюзия контроля, порожденная эгоцентрическим мышлением, очень сильна. Поэтому неудивительно, что во многих ситуациях, предопределяемых либо простой случайностью, либо чьим-то не зависящим от нас выбором, нам любезно предоставляется иллюзорная возможность самим «вытянуть счастливый билетик».

Очень важно, что знание закономерностей и ошибок каузальной атрибуции помогает сделать ее более эффективным орудием для налаживания взаимодействия. Так, знание о существовании «фундаментальной ошибки атрибуции» может направить наше восприятие по более правильному пути учета различных ситуационных воздействий на человека. Очень важно и осознание собственного стиля атрибуции, который присутствует в любом общении. Очень полезно ответить себе на вопрос: кто я – «ситуационист», пытающийся все всегда выводить из обстоятельств, или субъективист, объясняющий все усилиями и желаниями человека? Опыт психологов, занимающихся «атрибутивной психотерапией», показывает, что во многих ситуациях осознание и смена стиля приписывания причин приводят к увеличению успешности общения.

КОГНИТИВНАЯ ПСИХОЛОГИЯ

Оформление научной школы или направления трудно точно датировать. Подобно тому как историю города принято отсчитывать от первого письменного упоминания о нем, так и в истории науки принято отмечать символические даты первых публикаций. Так, официальным днем рождения когнитивной психологии можно считать 6 апреля 1956 г. В этот день в «Психологическом обозрении» (Psychological Review) появилась статья Джорджа Э. Миллера «Магическое число семь, плюс-минус два: пределы наших способностей обработки информации» – первая работа сугубо когнитивистской ориентации, положившая начало целому научному направлению. Характерно, что расцвет когнитивной науки пришелся почти на те же самые годы (начало 60-х – середина 70-х). В мировой науке эти независимые направления так и существуют параллельно, не пересекаясь и позволяя психологам свободно выбирать, к чему лежит душа. Центральная для когнитивной психологии проблема – переработка информации, которую человек черпает из внешнего мира (ибо больше ей взяться неоткуда). Поняв, как человек получает и организует в сознании информацию о мире, мы в итоге сможем и понять, почему и зачем он так или иначе себя ведет. Для когнитивистов предмет психологического исследования состоял именно в этом. Наверное, и эта позиция небезупречна, но она хотя бы представляется научной.

Обстоятельная статья Миллера (в журнале она заняла 17 страниц) была посвящена проблеме памяти и написана на основе развиваемой автором информационной теории. Надо сказать, что «магическое число семь» было открыто задолго до Миллера. Еще на рубеже ХIХ – ХХ вв. Дж. М.Кэттел экспериментально установил, что внимание человека может быть одновременно сосредоточено на пяти, максимум – семи элементах. Таков, как довольно долго считалось, и есть объем кратковременной памяти. Миллер сумел показать, что люди способны расширить ограниченные возможности кратковременной памяти, группируя отдельные единицы информации и используя символы для обозначения каждой из групп. Например, последовательность цифр 7 1 4 1 2 1 9 9 7, предъявляемую на короткий промежуток времени, запомнить не так-то просто. Это легче сделать, если организовать последовательность следующим образом: неделя (7 дней), две недели (14 дней), количество месяцев в году (12), определенный год (1997). Таким образом, было показано, что ограниченность кратковременной памяти определяется совсем не количеством информации, объективно измеряемой в битах, а субъективной организацией материала в более или менее крупные «порции» или «куски», размеры которых, как продемонстрировал автор в опытах на самом себе (эта традиция изучения памяти идет еще с экспериментов Г.Эббингауза полуторавековой давности), меняются в процессе обучения. Это, в свою очередь, свидетельствует о том, что кратковременная память не просто предшествует долговременной – ее возможности определяются содержанием долговременной памяти, или опыта. Хотя число «фрагментов», которые человек способен единовременно запомнить, на протяжении жизни остается относительно постоянным, но сумма информации в каждом из них увеличивается по мере того, как растет сумма накопленных человеком знаний. Это положение имеет принципиальное значение для педагогической практики, если понимать ее в традиционном смысле – как процесс приобретения знаний.

КОГНИТИВНЫЙ ДИССОНАНС – негативное побудительное состояние, возникающее в ситуации, когда человек располагает двумя противоположными представлениями, суждениями, намерениями и т. п., относящимися к одному объекту; центральное понятие социально-психологической теории, разработанной американским психологом Леоном Фестингером.

Фестингер в своих изысканиях опирался на принцип равновесия, используя его и при анализе мироощущения человека. Сам он начинает изложение своей теории с такого рассуждения: замечено, что люди стремятся к некоторой согласованности как желаемому внутреннему состоянию. Если возникает противоречие между тем, что человек знает, и тем, что он делает, то это противоречие стремятся как-то объяснить и, скорее всего, представить его как непротиворечие ради того, чтобы вновь достичь состояния внутренней когнитивной согласованности. Далее Фестингер предлагает заменить термин «противоречие» на «диссонанс», а «согласованность» на «консонанс», поскольку эта последняя пара терминов кажется ему более нейтральной, и теперь сформулировать основные положения теории. Она может быть изложена в трех основных пунктах: а) между когнитивными элементами может возникнуть диссонанс; б) существование диссонанса вызывает стремление уменьшить его или воспрепятствовать его росту; в) проявление этого стремления включает: или изменение поведения, или изменение знаний, или осторожное, избирательное отношение к новой информации. В качестве иллюстрации приводится ставший уже нарицательным пример с курильщиком: человек курит, но вместе с тем знает, что курение вредно; у него возникает диссонанс, выйти из которого можно тремя путями: а) изменить поведение, то есть бросить курить; б) изменить знание, в данном случае – убедить себя, что все рассуждения о вреде курения как минимум преувеличивают опасность, а то и вовсе недостоверны; в) осторожно воспринимать новую информацию о вреде курения, то есть попросту игнорировать ее.

Главный практический вывод, вытекающий из теории Фестингера, состоит в том, что любой психологический элемент субъекта может быть изменен: подвергая сомнению то, что человек думает о самом себе, можно вызвать изменения в его поведении, а меняя поведение, человек изменяет и мнение о себе. Подвергая себя самоконтролю и самоанализу, работая над самооценкой, человек развивается, растет личностно. В противном случае он отдает свою душевную работу другим, становясь жертвой (или орудием) чужого влияния. Именно об этом говорят результаты великолепно выстроенных экспериментов и его коллег.

Один из первых экспериментов по проверке теории когнитивного диссонанса был проведен Дж. Бремом. Он предлагал испытуемым сначала оценить несколько бытовых электроприборов – тостер, фен и т. п. Затем Брем показывал испытуемым два предмета из тех, что они внимательно осмотрели, и говорил, что им разрешается взять любой из них на выбор. Позднее, когда от испытуемых требовалось дать повторную оценку тем же предметам, они с большей похвалой отзывались о выбранном ими изделии и с меньшей – об отклоненном. В свете теории Фестингера причина подобного поведения ясна. Осуществив трудный выбор, люди испытывают диссонанс: знание негативных характеристик выбранного предмета диссонирует с фактом его выбора; знание позитивных характеристик отвергнутого предмета диссонирует с тем, что предмет не был выбран. Для уменьшения диссонанса люди подчеркивают позитивные аспекты и преуменьшают значение негативных аспектов выбранных предметов и, напротив, – подчеркивают негативные стороны и преуменьшают значение позитивных сторон невыбранного предмета.

Э. Аронсон

Э.Аронсон и Дж. Миллс предположили, что если люди затратят много усилий, а тем более пойдут на какие-то жертвы для того, чтобы получить доступ в группу, которая окажется потом скучной и неинтересной, то они будут испытывать диссонанс. Знание о том, что им пришлось выдержать, будет диссонировать со знанием о негативных сторонах группы. Людям неприятно затрачивать усилия попусту и идти на неокупающиеся жертвы. Для снятия диссонанса они пытаются изменить восприятие группы в положительную сторону. В эксперименте Аронсона и Миллса студентки колледжа должны были пройти вступительное испытание для того, чтобы стать членами дискуссионного клуба по обсуждению психологии секса. Для части девушек эти испытания были очень неприятны – от них требовалось откровенно продемонстрировать свою сексуальную раскрепощенность в присутствии экспериментатора-мужчины. Даже те, кто на это согласился (а согласились не все), испытывали смущение и стыд, то есть вынуждены были себя пересиливать. Для других испытание было легче – им разрешалось по своему усмотрению выполнить процедуру не полностью и остаться в рамках традиционных приличий. Третьи и вовсе были избавлены от вступительного испытания. Затем все испытуемые прослушали магнитофонную запись одной из дискуссий, проведенной в клубе, в который они оказались приняты. Как и предполагалось, девушки, прошедшие через самое трудное и унизительное испытание, оценили прослушанный материал как очень интересный и содержательный, причем эта оценка была намного выше той, что дали две другие группы испытуемых.

Еще один эксперимент, который был проведен Аронсоном с сотрудниками несколько лет спустя, основывался на предположении: если используется угроза для того, чтобы помешать людям заниматься любимым делом, то чем меньше будет угроза, тем больше у этих людей будет появляться тенденция умалять в своих глазах это дело. Если человек воздерживается от любимого занятия, он испытывает диссонанс. Знание о том, что он любит это занятие, диссонирует со знанием, что он принужден им не заниматься. Один из способов уменьшить диссонанс заключается в том, чтобы умалить в своих глазах значение этого занятия. Таким образом, появляется оправдание, почему человек не занимается любимым делом. Причем слабая угроза вызывает меньшее самооправдание. Это приводит к тому, чтобы добавлять свои собственные доводы для самоубеждения в том, что человеку вовсе не нравится заниматься любимым делом. В эксперименте Аронсона было обнаружено, что дети, которых подвергали символическому наказанию за пользование любимой игрушкой, уменьшили свою любовь к этой игрушке гораздо в большей степени, чем те, кто подвергался нешуточному наказанию.

КОЛЛЕКТИВ (от лат. colligere – собирать) – группа объединенных общими целями и задачами людей, достигшая в процессе социально ценной совместной деятельности высокого уровня развития. Явление и термин, упорно превозносившиеся в советской социальной психологии и столь же упорно игнорируемые психологией современной. И то и другое, по всей вероятности, представляет собой неоправданные крайности, требующие непредвзятого анализа ради нахождения «золотой середины».

Обобщая данные разных источников, можно выделить следующие особенности группы, которые характеризуют ее как коллектив.

1) Контактность – постоянное прямое и непосредственное общение. Воспитательная функция коллектива связана прежде всего с этой его особенностью.

2) Контагиозность (от лат. contagiosus – заразительный) – взаимовлияние, способность к «взаимозаражению». Коллектив представляет собой динамическую живую систему, в которой происходит обмен информацией между ее отдельными элементами, индивидами, передаются желания и стремления, переживания и мысли. В коллективе создаются суггестивные связи, не всегда осознаваемые субъектом общения.

3) Внутренняя природа коллектива характеризуется товарищеским сотрудничеством и взаимопомощью при решении конкретных задач. Деятельность членов коллектива осуществляется на основе принципов добровольности, равноправия и демократичности. Реальным руководящим органом коллектива выступает общее собрание – основная форма создания коллективного мнения. Регуляторами общественной жизни в коллективе выступают не столько формальные правовые нормы, сколько нравственные правила, традиции, обычаи, привычки, чувства.

4) Социально-психологическая интеграция. Эта черта выражается в единой социальной направленности деятельности и согласованности действий в коллективе, в общих устремлениях и усилиях, единстве личных, коллективных и общественных интересов. Для характеристики сплоченности коллектива в отечественной психологии использовался термин «ценностно-ориентационное единство»; им отражается высокая степень позиций и оценок членов группы по отношению к целям деятельности и ценностям, наиболее значимым для группы в целом. Подчеркивается, что ценностно-ориентационное единство не приводит к нивелировке личности в группе, так как не препятствует разнообразию вкусов, интересов и привычек ее членов. Оно не предполагает также обязательного совпадения в понимании способов достижения общих для всех членов группы целей.

5) Коллектив является относительно устойчивым социально-психологическим образованием с ярко выраженными перспективными линиями развития, в том числе и весьма отдаленными. В отличие от самых разнообразных видов групп, которые могут поддерживаться короткое время общими целями, коллектив живет сравнительно долго и отличается более стабильной структурой и нормами поведения.

Совершенно очевидно, что указанные характеристики группы, наличие которых ставит ее на уровень коллектива, являются позитивными качествами, и их достижение весьма желательно. Когда в силу определенных общественно-политических условий данные качества лишь декларируются, но реально не соблюдаются, это реально приводит к извращению позитивных принципов коллективизма и конечной дискредитации самого явления и понятия.

Характерно, что, отказавшись от дискредитированного общественной практикой термина, сегодня никто и не думает игнорировать позитивное содержание идей групповой сплоченности и ценностно-ориентационного единства. Только вместо «коллектива» сегодня чаще принято говорить о «команде», «командном духе» и т. п. Однако этой позитивной идеологии трудно придерживаться, если противопоставлять принципам коллективизма идеи превратно понятой самодостаточности личности. Вероятно, последующие социально-психологические изыскания будут направлены на смягчение эмоциональных крайностей в оценке этих явлений, что приведет к нахождению разумного и конструктивного компромисса.

КОМПЛЕКС АНТИГОНЫ – психоаналитическое понятие, используемое для обозначения неосознаваемого сексуального влечения девочки к отцу. Согласно древнегреческой мифологии, осознавший свои преступления и ослепивший себя Эдип был изгнан фиванцами на чужбину и, будучи слепым и дряхлым, погиб бы, не выдержав невзгод, если бы не любовь его дочери Антигоны, добровольно отправившейся в изгнание с отцом. В психоанализе данный комплекс рассматривается как причина некоторых неврозов и сексуальных извращений.

КОМПЛЕКС ГРИЗЕЛЬДЫ – психоаналитическое понятие, которым описывается желание отца сохранить дочь для себя и обусловленный этим отказ всем претендентам на ее руку. Такое кровосмесительное влечение отца к дочери рассматривается в психоанализе как поздняя форма эдипова комплекса, сменяющая влечение мужчины к собственной матери. Гризельда – героиня Д.Боккаччо («Декамерон»), являющаяся олицетворением женской добродетели и бесконечного долготерпения.

КОМПЛЕКС ИОНЫ – безотчетное внутреннее сопротивление полной реализации заложенных в человеке способностей, выступающее препятствием на пути личностного роста. Одно из важных понятий теории самоактуализации, разработанной американским психологом Абрахамом Маслоу. Подобно тому как З.Фрейд, формулируя понятие об эдиповом комплексе, опирался на древний миф об отцеубийце и кровосмесителе Эдипе, Маслоу также использовал в своей конструкции легендарный образ. В Книге пророка Ионы, составляющей одну из частей Ветхого Завета, повествуется о том, как Господь предначертал человеку по имени Иона роль пророка, с тем чтобы тот донес слово Божье до погрязших в грехе жителей Ниневии. Но Иона был очень напуган и предпочел уклониться от предначертанной ему роли (уже в древние времена было очевидно, что люди неохотно прислушиваются к истине и пророков не жалуют). Иона поспешил на корабль, который увез бы его подальше от Ниневии. Однако беглеца настигли еще более суровые испытания, чем те, что он мог вообразить, – выброшенный за борт во время шторма, он был проглочен китом и трое суток провел в его чреве, прежде чем был извергнут на землю. Пережитые испытания помогли Божьему избраннику проникнуться предначертанностью и благоговейно ее исполнить. Яркий образ библейского Ионы был избран Маслоу для придания наглядности и убедительности тому явлению, которое он усмотрел в человеческой психике.

Понятие комплекса, широко используемое в глубинной психологии, может показаться чужеродным для психологии гуманистической, одним из лидеров которой выступал Маслоу. Однако такое радикальное противопоставление этих двух направлений мировой психологии было бы ошибочным упрощением. Сам Маслоу свое отношение к идеям и понятиям глубинной психологии выразил так: «Сочинения З.Фрейда (я имею в виду изложенные в них факты, а не общую метафизику рассуждений) актуальны и для гуманистических психологов».

Немаловажно и то, что Маслоу испытал непосредственное влияние таких ярких фигур глубинной психологии, как А.Адлер, К.Хорни и Э.Фромм, с которыми он был лично знаком. При внимательном анализе работ Маслоу становится очевидна перекличка его рассуждений с некоторыми идеями названных авторов. В частности, это касается и комплекса Ионы.

Рассуждая о личностном росте, Маслоу справедливо указывает, что этот процесс – порой болезненный и небезопасный. Точно так же Фромм, говоря о свободе, отмечал, что она не тождественна безответственности – напротив, свобода с необходимостью предусматривает серьезную личную ответственность человека за каждый свой жизненный выбор, за собственную судьбу. Именно поэтому для многих свобода представляет собой не столько благо, сколько непосильное бремя, от которого они стремятся избавиться. «Бегство от свободы» – механизм, блестяще описанный в одноименной книге Фромма, – состоит в том, что заурядный человек предпочитает уступить обременительную свободу в обмен на гарантированный минимум стабильного благополучия. (И в наши дни приходится признать, что это явление не только чрезвычайно живуче, но и очень широко распространено.)

А. Маслоу

По мнению Маслоу, подобно тому как библейский Иона пытался уклониться от уготовленного ему служения пророком, многие люди также избегают ответственности, опасаясь в полной мере использовать свой потенциал. Они предпочитают ставить перед собой мелкие, незначительные цели, не стремятся к серьезным жизненным успехам. Такой «страх величия», возможно, является наиболее опасным барьером для самоактуализации. Насыщенная, полнокровная жизнь многим представляется невыносимо трудной. Корни комплекса Ионы можно усмотреть в том, что люди боятся оторваться от всего привычного, потерять контроль над тем, что уже есть.

На примере современного ему американского общества Маслоу отметил, что причиной многих проблем является материальное изобилие, «которое является предпосылкой возникновения таких патологических явлений, как скука, эгоизм, чувство элитарности… приостановка личностного роста». Развивающийся на почве самодовольной пресыщенности комплекс Ионы заключается в удовлетворенности достигнутым, отказе от реализации своих способностей во всей их полноте. «Люди, которых мы называем «больными», – это люди, которые не являются тем, кто они есть, – это люди, которые построили себе всевозможные невротические защиты против того, чтобы быть человеком».

Собственно идея «избегания духовного роста» принадлежит А.Ангъялу. Маслоу вначале говорил о ней как о «страхе собственного величия» или «стремлении избежать зова своего таланта». Он писал: «Все мы обладаем неиспользованными или не полностью развитыми способностями, и совершенно очевидно, что многие избегают призваний, которые им подсказывает сама природа. Часто мы уклоняемся от ответственности, продиктованной, точнее, предложенной природой, судьбой, а иногда и просто случаем, и, подобно Ионе, тщетно пытаемся избежать своей судьбы… Мы не только амбивалентно относимся к своим высшим возможностям, но находимся в постоянном, универсальном, даже необходимом конфликте и двойственном отношении к этим возможностям… Мы, бесспорно, любим и восхищаемся всеми, в ком воплощается истина, добро, красота, справедливость и успех. И в то же время они вызывают у нас чувство неловкости, тревоги, смущения, возможно, зависти или ревности, определенное ощущение собственной неполноценности и несовершенства».

Этот комплекс и связанные с ним переживания напоминают описанный Адлером комплекс неполноценности, но в рамках своей теории Маслоу дает другую интерпретацию. Он полагает, что человек с этим комплексом чувствует себя так, как будто его специально заставляют ощущать себя неполноценным.

Показательным примером Маслоу считает веками сложившееся предубеждение, будто для женщины самоактуализация возможна только в домашней, бытовой сфере. Подчиняясь этой установке, которую им активно навязывает социум, многие женщины отказываются от поиска себя в иных сферах, замыкаются в традиционной роли – порой весьма комфортной, но узко ограниченной. Надо с удовлетворением отметить, что эти рассуждения Маслоу почти полувековой давности в наши дни звучат уже не настолько остро – сегодня впору уже сетовать на пренебрежение многими женщинами своей традиционной ролью в пользу обретения социального лица. В наши дни стало неловко быть домохозяйкой, а вот бизнес-леди, напротив, пользуются высоким общественным признанием. Сегодня женщину уже буквально подталкивают к тому, чтобы «состояться» не только и не столько в домашней сфере. Парадокс в том, что карьера для многих оказывается чуждой и явно тяготит, как тяготила когда-то их бабушек роль домохозяйки. Может быть, следовало бы внимательнее прислушаться не к рекомендациям глянцевых журналов, а к собственному внутреннему голосу? И не оттого ли так привлекательна для некоторых престижная роль «акулы бизнеса», что в другой – традиционной – роли они опасаются оказаться не на высоте?

Самоактуализация для Маслоу – это, в частности, умение прислушиваться к себе, к своим подлинным побуждениям. Однако «большинство из нас прислушиваются не к самим себе, а к голосу мамы, папы, к голосу государственного устройства, вышестоящих лиц, власти, традиции и т. п.».

Правильная реакция на комплекс Ионы заключается в осознании своего безотчетного «страха и ненависти к правдивым, добродетельным людям, если вам удастся научиться любить высшие ценности в других, это может привести к тому, что вы полюбите их в самих себе и не будете больше их бояться».

В современных условиях, откровенно провоцирующих формирование опасного комплекса у многих людей, особенно – молодых, одной из важных и актуальных задач психолога является стимулирование стремления к самоактуализации, поощрение переоценки утилитарных ценностей, способных воспрепятствовать полноценному самоопределению.

КОМПЛЕКС КАИНА – совокупность враждебных эмоций, основанных на зависти брата к брату. Согласно Библии, Каин, старший сын Адама и Евы, из зависти убил своего брата Авеля. В психоанализе данный комплекс рассматривается как результат обделенности одного из детей, в отличие от других, родительской любовью. Интерпретируется как возможная причина возникновения неврозов.

КОМПЛЕКС МЕДЕИ – безотчетное патологическое стремление матери убить собственных детей, чтобы отомстить мужу. Согласно древнегреческой мифологии, Медея, колхидская царевна, помогла Ясону с аргонавтами завладеть золотым руном. Страшась гнева отца, она бежала с Ясоном в Грецию, но Язон обманул ее и взял в жены другую. Не ограничившись отравлением соперницы, Медея убила и своих детей от Ясона.

КОМПЛЕКС НЕПОЛНОЦЕННОСТИ – обостренное, преувеличенное переживание собственной слабости и несовершенства. Одно из ключевых понятий индивидуальной психологии Альфреда Адлера, которому и принадлежит данный термин. Понятие широко используется в обыденной речи в не вполне адекватном значении. При этом, как правило, имеется в виду, что человек невысоко себя ценит и страдает от неуверенности в себе. Данное явление, которое в самом деле встречается довольно часто, правильнее было бы определить в терминах заниженной самооценки. Однако, в представлении Адлера, содержание комплекса неполноценности нетождественно заниженной самооценке или, по крайней мере, не исчерпывается ею.

Свою концепцию неполноценности Адлер сформулировал, первоначально опираясь на результаты исследования детей, страдавших различными физическими дефектами. Он считал, что телесный недостаток порождает естественное ощущение собственного несовершенства, неполноценности; параллельно у ребенка возникает стремление преодолеть, компенсировать дефект, и именно стремление к компенсации есть движущая сила развития. Это представление было творчески переосмыслено и развито Л.С.Выготским (хотя ссылки на Адлера у Выготского немногочисленны, его влияние прослеживается достаточно явно), заложившим основы отечественной дефектологии, – одним из центральных в дефектологической концепции Выготского выступает принцип компенсации дефекта.

Впоследствии Адлер распространил свои представления на всех детей, в том числе и не отягощенных физическими дефектами. Он полагал, что ребенок, который еще мал, слаб и неумел в сравнении со взрослыми, тем самым уже обречен на ощущение своей неполноценности. Человек, в отличие от животных, рождается слабым, беззащитным и беспомощным, то есть с момента рождения постоянно испытывает недостаточность своих сил и ограниченность возможностей.

Чрезвычайно важно, однако, что для Адлера представление о неполноценности не тождественно патологии. Он писал: «Чувства неполноценности сами по себе не являются чем-то болезненным или ненормальным. Они – причина всех улучшений в положении человечества».

В индивидуальной психологии чувство неполноценности рассматривается как общее условие существования человека. Оно с рождения присуще всем людям без исключения. Не являясь психическим расстройством, оно, напротив, способствует здоровому развитию человека, достижению им успехов в жизни.

Испытывая неудовлетворенность своей слабостью, человек активизирует свою деятельность – он стремится компенсировать имеющиеся у него от рождения недостатки, преодолеть свою неполноценность, самоутвердиться в жизни. Тяготясь своим несовершенством, он делает все для того, чтобы стать более совершенным. В этом плане чувство неполноценности является стимулом для развертывания его жизнедеятельности, становится движущей силой общественно полезной деятельности человека.

Из истории известны примеры, когда стремление преодолеть свою неполноценность приводило к выдающимся результатам. Так, Демосфен, с рождения страдавший дефектами речи, благодаря своему стремлению справиться с недугом стал величайшим оратором. Или, к примеру, легендарный полководец Суворов – в детстве он был крайне слабым и болезненным, однако ценой самоотверженных упражнений сумел добиться исключительной физической стойкости и выносливости.

Альфред Адлер

Вместе с тем вполне очевидно, что болезненное переживание собственной неполноценности может породить у человека неуверенность в своих силах, что отнюдь не способствует его социальной адаптации, создает многочисленные проблемы. Причем в любом возрасте. По этому поводу Адлер метко заметил: «В своих мечтах дети выражают свои амбиции. Большая часть их фантазий начинается со слов «когда я вырасту»… Есть немало взрослых, которые тоже живут так, будто они еще не выросли».

Обострение переживаний неполноценности может привести к патологическому проявлению этого чувства. То есть, по Адлеру, определяющим является не сама неполноценность, а сила и характер ее восприятия человеком. Если переживания неполноценности начинают доминировать в душевной жизни человека, окрашивая ее в негативные эмоциональные тона, человек утрачивает способность к позитивному развитию своих творческих сил и дарований. Не чувствуя в себе сил для подлинной компенсации недостаточности, он избирает извращенные компенсаторные пути. В этом и состоит патологический характер комплекса неполноценности.

В обыденном представлении человек, страдающий комплексом неполноценности, предстает робким, застенчивым созданием, склонным к унынию и самобичеванию. По наблюдениям Адлера, проявления этого расстройства – совсем иные. Оборотной стороной комплекса неполноценности часто выступает так называемый комплекс превосходства – человек всеми способами стремится возвыситься над другими людьми, чтобы тем самым компенсировать свою ущербность; верх в нем берут надменность, высокомерие и самодовольство. Средствами достижения превосходства обычно выступают всевозможные социальные символы – материальные и статусные. Для компенсации своего комплекса человек может стремиться к обогащению, всячески подчеркивая значение денег как мерила жизненного успеха, либо к обретению всевозможных званий и высоких должностей, позволяющих ему вопреки скромным способностям утвердить свое превосходство над другими. Так что безудержный карьеризм, погоня за инструментами и символами власти (одним из которых, совершенно очевидно, в человеческом обществе выступают деньги) во многих случаях являются не столько проявлением силы, сколько симптомом слабости. Характерно, что всевозможные руководства по обогащению и достижению жизненного успеха, инструкции по манипулированию людьми – любимое чтиво неудачников. Так что и надменный нувориш, считающий нищими всех, кто не так богат, как он, и начальник-самодур, и титулованный нарцисс, чья визитная карточка убористо испещрена его громкими званиями, и домашний тиран, изводящий близких своими придирками, – все они чаще всего жертвы пресловутого комплекса.

Другим проявлением комплекса неполноценности может быть стремление к собственной исключительности за счет противопоставления себя другим, ухода из полноценной социальной жизни – «в себя» либо в замкнутую касту таких же закомплексованных особ. Для психолога очевидно, что большинство приверженцев всевозможных экзотических учений и бредовых теорий – слабые, беспомощные люди, не умеющие самоутвердиться принятыми в социуме способами. Противопоставление себя «непосвященным» помогает им проникнуться иллюзорным ощущением своего превосходства и тем самым преодолеть гнетущее чувство своей никчемности.

Комплекс неполноценности может выражаться и в преувеличении, акцентировании своей немощи, вплоть до «бегства в болезнь». Отчаявшись добиться признания со стороны окружающих, не имея возможности подкрепить свою самооценку реальными успехами и достижениями, человек порой начинает, сколь это ни парадоксально, упиваться своими неудачами, поражениями и даже болезнями. Более того, он может безотчетно провоцировать возникновение разных болезненных симптомов, чтобы хоть таким способом привлечь к себе внимание и вызвать сострадание близких.

По мнению Адлера, на основе комплекса неполноценности развивается невроз. Сталкиваясь с трудноразрешимыми проблемами, невротик и не пытается их решить, уклоняется от конструктивной деятельности. Он находит или создает свое собственное поле деятельности в воображаемом мире. Благодаря разнообразным уловкам невротик добивается «успехов» в этом воображаемом мире, что позволяет ему почувствовать себя выдающейся личностью. Он отдается во власть мании величия, принуждает окружающих считаться со своими прихотями, сосредоточившись лишь на своих – по большей части извращенных – представлениях и игнорируя чужие.

Адлер полагал, что истоки комплекса неполноценности надо искать в детстве. По его мнению, провоцируют возникновение комплекса, во-первых, разумеется, природное органическое несовершенство и ослабленность (дети со всевозможными нарушениями тут, в самом деле, оказываются наиболее уязвимы), во-вторых – дефекты воспитания, причем двоякого рода. К обострению переживаний неполноценности может привести как гипоопека, недостаток внимания и воспитательного влияния со стороны родителей, так и гиперопека – избыточное внимание и забота. А поскольку редкой семье удается достичь золотой середины между двумя этими крайностями, то и возникновение комплекса неполноценности у формирующейся личности – весьма вероятная перспектива.

На этих представлениях основывается индивидуальная психотерапия, а также педагогические рекомендации Адлера и особенно его последователя Р.Дрейкурса, попытавшегося сочетать идеи индивидуальной психологии с приемами психологии поведенческой.

Цель психотерапии по Адлеру – избавление человека от деструктивных последствий преувеличенного чувства неполноценности. Благодаря лечению, направленному на исправление ошибок воспитания, осуществляется пробуждение у человека чувства общности с другими людьми («общественного интереса»). Отказ от извращенных путей компенсации неполноценности, появление стремления к самоутверждению за счет заслуженного поощрения окружающими реальных достоинств и достижений человека означает движение в направлении душевного здоровья.

В наши дни, когда навязчиво насаждается неразумно позаимствованный извне культ индивидуализма, у многих встречает настороженное отношение само понятие «общественного интереса», введенное Адлером. А совсем нелишне было бы прислушаться к его словам, по сей день не утратившим актуальности: «Человек, который не интересуется своими собратьями, испытывает самые большие трудности в жизни и причиняет самый большой вред окружающим. Именно в среде подобных людей и появляются неудачники».

КОМПЛЕКС ЭЛЕКТРЫ – женский вариант эдипова комплекса, характеризуется неприязнью дочери к матери и сексуальным влечением к отцу. Электра – в греческой мифологии дочь царя Агамемнона и царицы Клитемнестры. Она убедила своего брата Ореста, вернувшегося в Микены после длительного отсутствия, отомстить их матери и ее новому мужу, прежде любовнику, за то, что они совместно убили Агамемнона.

З. Фрейд с дочерью Анной

Данное понятие было введено основателем аналитической психологии К.Г.Юнгом в 1913 г. З.Фрейд, которому иногда ошибочно приписывают введение этого понятия, на самом деле его не использовал, а предпочитал говорить об эдиповом комплексе, считая, что этот комплекс в равной степени присущ всем людям, независимо от их половой принадлежности.

КОНГРУЭНТНОСТЬ – 1) способность человека к безоценочному принятию, осознанию своих реальных ощущений, переживаний и проблем, а также к их адекватному выражению в поведении и речи; 2) совпадение оценок, даваемых человеком некоторому объекту и другому человеку, также оценивающему этот объект. Термин подобно многим другим сравнительно недавно заимствован из английского языка и в большинстве отечественных психологических словарей отсутствует. Однако в лексиконе практических психологов он в последние годы употребляется все чаще (почти исключительно в первом значении).

Английское слово congruence происходит от латинского congruens, в родительном падеже congruentis – соразмерный, соответствующий, совпадающий, и означает соответствие, сообразность (например, соответствие закону и т. п.). Это слово используется в различных областях научного знания, в частности в математике, где оно означает равенство отрезков, углов, треугольников и других фигур в элементарной геометрии. В физике под конгруэнтностью понимают количественную равнозначность качественно равноценных состояний какого-либо процесса. В специфическом значении термин употребляется также в медицине, что совсем неудивительно, учитывая традиционную латинизированность медицинской терминологии.

В середине ХХ в. для объяснения разнообразных феноменов социального поведения разными авторами было предложено несколько близких по содержанию теорий, объединяемых в социальной психологии под общим названием «теории когнитивного соответствия». Это теория коммуникативных актов Т.Ньюкома, теория структурного баланса Ф.Хайдера, а также наиболее известная у нас (и довольно подробно описанная в нескольких публикациях «Школьного психолога») теория когнитивного диссонанса Л.Фестингера. Этот ряд был бы неполным без упоминания теории конгруэнтности Осгуда и Танненбаума, разработанной независимо от других и впервые изложенной в публикации 1955 г. Как указывает Г.М.Андреева, «термин «конгруэнтность», введенный Осгудом и Танненбаумом, является синонимом термина «баланс» Хайдера или «консонанс» Фестингера. Пожалуй, наиболее точным русским переводом слова было бы «совпадение», но сложилась традиция употреблять термин без перевода» (Андреева Г.М. и др. Современная социальная психология на Западе. М., 1978. С. 134).

Основная идея всех теорий когнитивного соответствия состоит в том, что когнитивная структура человека не может быть несбалансированной, дисгармоничной, если же это имеет место, то немедленно возникает тенденция изменить это состояние и вновь восстановить внутреннее соответствие когнитивной системы. Так, в теории коммуникативных актов Ньюкома проводится мысль о том, что для человека средством преодоления дискомфорта, вызванного несоответствием между отношением к другому человеку и его отношением к общему для них объекту, является развитие коммуникации между партнерами, в ходе которой позиция одного из них изменяется и тем самым восстанавливается соответствие. Основной тезис теории конгруэнтности Осгуда и Танненбаума заключается в том, что для достижения соответствия в когнитивной структуре воспринимающего субъекта он одновременно изменяет свое отношение и к другому человеку, и к тому объекту, который они оба оценивают.

Чаще всего данная теория находит практическое применение в области коммуникации, соответственно и примеры приводятся обычно из этой сферы.

Кстати, еще один аспект этого явления состоит в том, что, когда некто нам неприятный демонстрирует расположение к тому, что нравится и нам, наша неприязнь к нему идет на убыль, а может и вовсе смениться симпатией. Впрочем, на это обращал внимание еще Ларошфуко: «Стоит дураку нас похвалить, как он уже не кажется так глуп». Тут, между прочим, стоит задуматься вот о чем. Как правило, мы убеждены, что наши взгляды и пристрастия разделяют в основном люди достойные. А не потому ли они кажутся нам симпатичными, что разделяют наши взгляды? Более трезвый взгляд тут был бы очень полезен. Да и наши противники отнюдь не сплошь ничтожества и дураки. Возможно, мы просто поторопились привести в соответствие свою неприязнь к их позиции и к ним самим.

Что же касается теории Роджерса, то в ней понятие конгруэнтности имеет совсем иной смысл, чем в социальной психологии. По его собственному определению, «конгруэнтность – термин, который мы используем для обозначения точного соответствия нашего опыта и его осознания. Он может быть расширен далее и обозначать соответствие опыта, осознания и общения» (Роджерс К. Взгляд на психотерапию. Становление человека. М., 1994. С. 401). Тут, правда, следует иметь в виду трудности буквального перевода текста Роджерса. Дело в том, что английское слово experience (так в оригинале) означает как опыт, так и переживание. Речь, вероятно, идет все-таки о переживании, под опытом мы привыкли понимать нечто другое.

Свою идею сам Роджерс иллюстрирует наглядными примерами. Представим себе, что некто в дискуссии со своим партнером испытывает явное раздражение и гнев, что отчетливо проявляется в его поведении и даже в физиологических реакциях. В то же время сам он не отдает себе отчет в своих чувствах и убежден (в целях самозащиты), что всего лишь логично отстаивает свою точку зрения. Налицо явное несоответствие переживания и его самоощущения.

Или представим себе человека, который провел вечер в скучной компании, явно тяготился убитым временем, более того – вполне осознает владеющее им ощущение скуки. Тем не менее при прощании он заявляет: «Я прекрасно провел время. Это был чудесный вечер». Здесь неконгруэнтность имеет место не между переживанием и осознанием, а между переживанием и сообщением.

По мнению Роджерса, такое рассогласование приводит к серьезному разладу человека с самим собой и требует психотерапевтического вмешательства. Зрелая здоровая личность – это прежде всего человек конгруэнтный. Он способен отдать себе отчет в том, что происходит в его душе, и вести себя в соответствии с этими переживаниями. Понятно, что конгруэнтность таким образом выступает неотъемлемым профессиональным качеством каждого, чья деятельность связана с общением с другими людьми, – прежде всего самих психологов, а также не в последнюю очередь педагогов (это Роджерс подчеркивает особо). «Если учитель конгруэнтен, это, вероятно, способствует приобретению знаний. Конгруэнтность предполагает, что учитель должен быть именно таким, какой он есть на самом деле; к тому же он должен осознавать свое отношение к другим людям. Это также значит, что он принимает свои настоящие чувства. Таким образом, он становится откровенным в отношениях с учениками. Он может восторгаться тем, что ему нравится, и скучать в разговорах на темы, которые его не интересуют. Он может быть злым и холодным [учитель?! – С.С.] или, наоборот, чувствительным и симпатизирующим. Поскольку он принимает свои чувства как принадлежащие ему, у него нет необходимости приписывать их ученикам или настаивать, чтобы они чувствовали то же самое. Он – живой человек, а не безличное воплощение требований программы или связующее звено для передачи знаний» (там же, с. 347–348).

Очень соблазнительная получается картина. Я – живой человек, а значит, имею право быть злым и холодным, игнорировать то, что меня не волнует, открыто проявлять неприязнь к тем, кто мне не нравится, и т. п.

Тут, правда, возникает парадокс. Испокон веку воспитанным, социализированным, цивилизованным человеком принято считать того, кто, умея адекватно выражать свои чувства, в то же время умеет их при необходимости скрывать, более того – иной раз произвольно демонстрировать иные, даже противоположные, в соответствии с принятыми общественным соглашением нормами. С точки зрения здравого смысла ценным является умение говорить, что думаешь, но при этом хорошо бы еще и думать, что говоришь.

КОНСУЛЬТИРОВАНИЕ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ

В последние годы в нашей стране вышло десятка полтора книг, посвященных психологическому консультированию, в том числе и несколько соответствующих учебников. Почти во всех приводится определение консультирования (как правило, не очень внятное), а также краткая история становления этой отрасли. Консультирование определяется как одна из прикладных отраслей психологии, которая начала интенсивно развиваться примерно с середины 50-х гг. ХХ в. Студенты-психологи, готовясь к соответствующему экзамену (а основы консультирования сегодня преподаются в десятках вузов), заучивают эти тезисы, по привычке доверяя печатному слову. Те немногие, кто в становлении своего профессионального мировоззрения не ограничивается учебником, кто знает больше фактов и смотрит на них шире, невольно приходят в замешательство. Потому что на самом деле под психологическим консультированием понимаются самые разные вещи и популяризируемая учебниками трактовка относится лишь к одной частной сфере, которая к тому же если и связана с психологической наукой, то весьма косвенно.

В действительности первая психологическая консультация была основана не в середине ХХ в., а в самом его начале, то есть на полвека раньше, чем указано в учебниках. Ее организовал в Бостоне Ф.Парсон, который видел свою задачу в том, чтобы помогать всем желающим в профессиональной ориентации с помощью психологических методов. Он считал, что человек, выбравший работу в соответствии со своими реальными способностями и склонностями, обретает шанс жить «полезной и счастливой жизнью». Нередко сам человек затрудняется сделать правильный выбор, потому что в чем-то просто плохо разбирается (не представляет содержание каких-то профессий), не отдает себе отчета в своих истинных склонностях, преувеличивает или недооценивает свои индивидуально-психологические особенности, подвержен эмоциональным предубеждениям и неадекватным притязаниям и т. п. Консультация специалиста, проводимая с использованием соответствующих диагностических процедур, помогает сформировать адекватные установки в сфере профессионального самоопределения и в конечном итоге действительно способствует тому, что человек получает возможность жить полнокровно и счастливо.

В данном случае можно вести речь не столько о прикладной отрасли науки, сколько о практическом применении психологических закономерностей и методов. Невольно вспоминаются слова Луи Пастера: «Прикладных наук никогда не было, нет и не будет, потому что есть наука и есть ее приложения».

В качестве такого приложения и оформилось психологическое консультирование, каким оно представлялось на протяжении более полувека. Занимались им не мастера разговорного жанра, а специалисты-психологи, которые справедливо полагали, что настоящий специалист при возникновении какой-либо прикладной, практической проблемы в состоянии в пределах своей компетенции дать соответствующую консультацию тому, кто в ней нуждается. Еще в первой половине ХХ в. такого рода консультированием занимались многие ученые, которые при этом считали себя не консультантами, а в первую очередь психологами. Круг проблем, которые требовали психологических рекомендаций, оказался удивительно широк и отнюдь не ограничивался рамками профессионального самоопределения. Одной из важнейших сфер психологического консультирования стала школьная практика. Понятно, что и проблемы были весьма конкретного свойства – повышение производительности труда в промышленности и успеваемости в образовании, оптимизация работы идеологических, информационных, коммерческих структур, устранение затруднений во взаимоотношениях и т. д. Правда, столь модная ныне проблема «томления духа» в этот круг не входила, и психологическое консультирование еще не претендовало на роль светской церкви для «нищих духом». Психологи-консультанты, избегая роли духовников, предпочитали работать по своей специальности – психологии. В США в середине 30-х гг. они объединились в соответствующую ассоциацию. 7 марта 1937 г. увидел свет первый номер печатного органа этой ассоциации – «Журнал консультативной психологии». Передовая статья была написана Дж. М. Кэттелом, признанным специалистом во многих психологических «жанрах», кроме, пожалуй, разговорного, что весьма показательно.

В наши дни консультирование понимается совсем иначе – скорее как одна из форм психотерапии, из-за чего разграничение этих отраслей очень затруднительно и никем внятно не сформулировано. Занимаются им очень разные люди, многие из которых от психологии далеки. Эта душеспасительная сфера, действительно, начала бурно развиваться с середины 50-х гг. и завоевала на Западе огромную популярность. Это и понятно: культ индивидуализма, пресловутой самодостаточности привел к тому, что человеку стало просто не с кем по душам поговорить. Для этих целей и предложили свои услуги специалисты. Неудивительно, что в наших краях эта мода имеет локальный характер, не охватывает широких масс, и вряд ли когда-либо профессия психолога-консультанта будет востребована как на Западе. Зачем нам платный собеседник, когда у любого из нас найдется достаточно бесплатных? Ну, или почти у любого. Для тех несчастных, кому в самом деле не с кем поговорить «за жизнь», специалистов в последние годы подготовлен легион.

КОНФАБУЛЯЦИЯ (от лат. confabulatio – беседа, разговор) – ложные воспоминания о вымышленных или реальных (но не имевших места в указанное время) событиях, фактах. Синоним – галлюцинации воспоминания. Иными словами, конфабуляция представляет собой нарушение памяти, при котором пробелы в памяти заполняются выдумками. Склонный к конфабуляции человек, находясь в ясном сознании, сообщает о событиях, в действительности не имевших места в период, о котором идет речь. Подобные фальсификации иногда объясняются действием защитных механизмов (см. Защита психологическая) либо внушением.

Конфабуляция как особый вид психопатологического синдрома (конфабулеза) наблюдается при различных психических заболеваниях. Больные образно и с многочисленными подробностями рассказывают о фантастических и невероятных приключениях в прошлом, о совершении ими героических поступков, сделанных великих открытиях и т. п. Как правило, после выхода из состояния конфабулеза больные помнят свои высказывания и нередко оценивают их критически. Проявления конфабуляции длительны при шизофрении и наиболее стойки при старческом слабоумии.

КОНФЛИКТ

Любой из нас, наверное, согласится, что конфликт – внутрисемейный, производственный или межгосударственный – это всегда неприятность, которой желательно избегать. Чтобы жить спокойно и счастливо, саму возможность возникновения конфликта надо подавлять в зародыше. Хорошо, если б конфликтов не было вовсе. Однако психологические наблюдения показывают, что это вопрос спорный. По крайней мере, решается он не столь однозначно.

Оказалось, что не так опасно иной раз излить раздражение и гнев, как сдерживать и копить хроническое недовольство, чреватое либо разочарованием и депрессией, либо «неожиданным» взрывом. Случается, что оставляют безупречно положительных мужей и жен, пресытившись однообразием бесконфликтных будней. И наоборот – пары подчас неосознанно стремятся к конфликту, периодические обострения нужны им для сохранения гармонии.

Психологический парадокс состоит в том, что для полноты жизненных ощущений нам необходимы не только позитивные переживания, но и негативные. Экспериментально обнаружено стремление многих людей к немотивированному риску – само по себе переживание опасности и азарта для человека часто ценнее, чем выигрыш. Порой мы недоумеваем, заметив, как при наличии свободного выбора люди не стремятся уклониться от противоречия, а идут навстречу ему, охотнее воспринимают эмоционально негативную, нежели эмоционально позитивную информацию. На этом принципе строится и работа прессы: известия о скандалах, преступлениях, ужасах грядущего апокалипсиса притягивают сильнее (и оплачиваются выше), чем данные об успехах.

Мы почему-то убеждены, что чувствовали бы себя вполне комфортно в беспроблемной среде, где все потребности легко удовлетворяются и все окружающие разделяют один только наш (единственно правильный) взгляд на вещи. Однако издревле существовали мудрецы, сомневавшиеся в справедливости такого убеждения. Еще в V веке до н. э. Эмпедокл создал учение, согласно которому Вселенная периодически достигает господства всеобщей Любви. Но такое состояние непрочно, потому что невыносимо скучно. Спасением от скуки становятся ростки ненависти, которые, усиливаясь, разрывают Сфайрос – Шар Любви. И начинается обратная фаза вселенского цикла.

Похоже, человеку как воздух нужны трудности, огорчения, неудачи. Только на таком фоне возможны успехи, которые и создают душевный комфорт.

Но это значит, что человек повсюду должен встречать сопротивление среды. Противодействующие силы, вызывающие с его стороны ответное напряжение, нужны ему и в физической работе, и в интеллектуальном труде, и в общении с себе подобными. Без противоборства нет общения.

Конфликты отвечают глубинным потребностям человека, поскольку прогресс в любой сфере возможен лишь через конструктивное противоречие в интересах, суждениях и оценках. Плохо, когда такого конструктивного преодоления достичь не удается и конфликт приобретает хронически неразрешимый характер. И тут на помощь могут прийти конфликтологи – специалисты по разрешению противоречий. В зависимости от конкретной проблемы их рекомендации могут быть самыми разными. Но знание некоторых основных принципов разрешения конфликтов может значительно сгладить остроту любой проблемы.

Суть любого конфликта состоит в том, что противоборствующие стороны по-разному подходят к решению одной проблемы. В этом – основа их противоречия, которое чревато конфликтом, но необязательно должно к нему привести. Устранение противоречия возможно лишь тогда, когда обе стороны заинтересованы найти взаимоприемлемое решение. Если же каждая сторона настроена в качестве окончательного решения добиться принятия своего собственного, то конфликт неизбежен.

Полностью настоять на своем фактически означает заставить противоположную сторону отказаться от своей позиции и принять вашу. Добиться этого чистой логикой невозможно, поскольку у другой стороны своя логика и ваша для нее неубедительна. Остается единственный способ – принуждение силой. Но даже если удается таким способом добиться «успеха», то это – пиррова победа. Поверженный противник лишь притворится, что подчинился, а сам затаится, накапливая силы для реванша.

Для конструктивного решения необходимо вернуться к источнику противоречия, а именно – к вызвавшей его проблеме. Именно она требует решения, причем ни одно из тех, на которых настаивают конфликтующие стороны, по всей вероятности, не подходит. Взаимоприемлемое решение находится между позициями сторон, и каждая из них должна сделать свой шаг навстречу.

Недопустимо расширение проблемы, выход за ее пределы. А ведь даже в банальных житейских ситуациях в самый разгар ссоры стороны уже и не могут вспомнить, из-за чего она началась. Подобно тому как из мелкого снежка скатывается огромный ком, так и первоначальный повод спора порой обрастает комом производных претензий и обид.

Еще одна серьезная ошибка – нагнетание враждебности к партнеру. Его несогласие с нашей позицией мы склонны объяснять в первую очередь корыстью, злонамеренностью, безнравственностью и прочими неприятными чертами. Если такое отношение взаимно, то выход найти крайне трудно.

Бывает, что противоречивые позиции не только несовместимы, но абсолютно антагонистичны. Остается единственный выход – разведение сторон, создание буфера между ними. Именно такую роль призваны играть так называемые миротворческие силы, которые в последние годы все чаще привлекаются для «остужения» горячих точек планеты.

Исследователи давно подметили, что источником многих межгосударственных противоречий являются различия в национальном менталитете. Американские психологи выделили некоторые особенности «постсоветского» человека, которые затрудняют общение с ним и приводят к противоречиям. Можно не соглашаться с мнением заокеанских экспертов, но прислушаться к нему полезно.

В большинстве своем мы не разделяем деловые (производственные, политические, финансовые) и личные отношения. То есть умом, конечно, разделяем, но сердцем – нет. Слишком мы для этого эмоциональны и экспрессивны. Многие из нас живут делом, хотя легко могут его забросить в минуты меланхолии. Даже на вечеринке мы не можем обойти стороной тему работы (не говоря уже о политике), а на работе обсуждаем семейные проблемы. Личная ссора с коллегой может отразиться на деятельности всего предприятия. Зато тому, кого мы считаем другом, мы готовы распахнуть все двери.

Мы привыкли, что в нашу жизнь непременно вмешивается судьба в облике секретарши, таксиста или стрелочника. Мы легко даем обещания, ибо уверены – жизнь обязательно помешает выполнить любое обязательство. Для деловых людей всегда находится оправдание, и срыв условий договора никого не удивляет. Все претензии – к географии, истории и метафизике.

Для человека как существа социального важно соизмерять свое поведение с поведением себе подобных, хотя бы ради того, чтобы избежать хаоса и непонимания. Это относится к любой сфере жизнедеятельности, будь то общение, профессиональная деятельность или дорожное движение. Люди вырабатывают определенные правила, нормы, которые затем оформляются в обычаи и законы. Естественно ожидать выполнения этих правил, что и демонстрируют благонравные англичане, корректные немцы и прочие народы, но не русские. Наверное, реальные позитивные перемены в нашей жизни начнутся тогда, когда люди станут останавливаться на красный свет.

Впрочем, все перечисленные особенности русских затрудняют их жизнь не больше, чем национальные особенности индусов, итальянцев или японцев. Просто их необходимо учитывать, если мы не хотим, чтобы любое противоречие у нас перерастало в конфликт.

КОНФОРМНОСТЬ

Понятие «конформизм» утвердилось в нашем языке недавно, причем в однозначно отрицательном значении. Однако, будучи впервые введено в научный лексикон, оно носило нейтральный характер. Конформность, то есть готовность следовать чужому мнению, рассматривалась как одна из психологических черт личности, присущая почти всякому человеку.

Экспериментальное исследование этого явления осуществил американский психолог Соломон Аш. Он просил нескольких людей вслух сравнивать длину отрезков, изображенных на экране. Один за другим испытуемые давали ответы, которые, однако, явно противоречили очевидности. Суть опыта состояла в том, что эти испытуемые были специально наняты для исполнения заданной роли. А выяснить требовалось реакцию того единственного испытуемого, который должен был дать свой ответ последним или одним из последних. Оказалось, что многие, буквально отказываясь верить своим глазам, вслед за подставными испытуемыми давали очевидно неверные ответы. Некоторые, правда, старались уклониться – ссылались на плохое освещение, неудачное расположение экрана и т. п., однако правильного ответа не давали. Выявленную таким образом особенность человеческого поведения Аш назвал конформностью.

Обратим внимание, что в эксперименте Аша требовалось вынести суждение по довольно незначительному вопросу. В самом деле, так ли велико значение длины каких-то отрезков? По вопросам более существенным, касающимся жизненных интересов, человек в большей или меньшей степени все-таки стремится к правильному, с собственной точки зрения, решению.

Действительно, будучи гипертрофированно развита, конформность обращает человека в безвольного приспособленца. Однако в умеренной степени она играет положительную роль. Ведь приспособление – один из ведущих механизмов обживания человеком окружающего мира. Многие условия, диктуемые окружающими, надо просто принимать. Во-первых, потому, что это избавляет от социальных конфликтов. Во-вторых, просто потому, что отстаивать нетрадиционную точку зрения зачастую лишено большого смысла. Например, в цивилизованном обществе не принято публичное обнажение. И хотя на пляже какой бы то ни было костюм представляется явным излишеством, люди все же прикрывают определенные части тела, считаясь со сложившейся традицией. Более того – они испытывали бы психологический дискомфорт от нарушения этой традиции.

Другой пример. Считается, что высморкаться или чихнуть на людях – это, конечно, неловкость, но вполне простительная. В то же время публичное отправление иных подобных физиологических функций расценивается как вопиющее неприличие. И человек с детства усваивает культурную норму, даже не вникая в ее логичность и обоснованность. Это позволяет ему стать нормальным членом общества, не вызывающим осуждения окружающих. Отвержение культурных традиций и норм, как правило, представляет собой демонстративный бунт ради бунта, характерный для незрелой личности. Зрелой личности свойственна независимая позиция по принципиальным вопросам в сочетании с умеренной конформностью в малосущественных мелочах.

КОРРЕЛЯЦИЯ (от позднелат. сorrelatio – соотношение) – термин, применяемый в различных областях знания, в том числе и в психологии, для обозначения взаимного соотношения, соответствия понятий и явлений.

Большинство психологических опытов – как исследовательских, так и диагностических – ставится с целью обнаружения корреляции психических явлений и свойств друг с другом либо с явлениями биологическими, социальными и прочими. Правильнее было бы сказать, что целью почти всякого опыта является выяснение взаимосвязи и взаимозависимости явлений. Это и понятно: установление такой взаимосвязи впоследствии позволяет по одному какому-то явлению судить и о многих других. Например, установив взаимосвязь такого внепсихологического фактора, как цвет глаз или волос, с некими психическими особенностями – скажем, со свойствами темперамента, – можно значительно облегчить визуальную экспресс-диагностику и судить о темпераменте человека, едва окинув взглядом конкретного индивида. Такой подход таит немалый соблазн, и многие энтузиасты ему безоглядно поддаются. Увы, в том конкретном случае, когда речь заходит о связи внешних черт и психологических свойств (а на этом зиждятся все физиогномические построения), большинство взаимозависимостей усмотрены весьма произвольно. Более того – во всех подобных случаях речь идет именно о корреляции, да и то довольно спорной. Этим и определяется уязвимость физиогномики. Впрочем, как показывает практика, не только физиогномики, но и многих научных и практических выводов, претендующих на психологичность.

Наряду со многими иноязычными словами понятие «корреляция» прочно утвердилось в лексиконе отечественных психологов. Многие, однако, не вполне отдают себе отчет в его буквальном значении и используют этот термин просто как более изысканную замену знакомому понятию «взаимосвязь», подобно тому как стало немодно говорить о самосознании, зато у всех на устах «Я-концепция». Но если в последнем случае синонимичность терминов могла бы стать предметом пространной научной дискуссии, то в случае с корреляцией и взаимосвязью и дискутировать не о чем. Говоря о взаимосвязи явлений, мы подразумеваем, что эти явления определенным образом влияют друг на друга. Корреляция означает лишь сочетание этих явлений, сопутствие одного другому, но вовсе необязательно – их взаимовлияние. Коррелирующие явления и свойства могут быть взаимосвязаны. А могут и не быть; то есть наличие корреляции – еще не достаточный повод для утверждения о взаимозависимости. Если же взаимосвязь существует, то факт корреляции сам по себе ничего не проясняет в причинно-следственной зависимости, то есть направленности влияния.

Для наглядности обратимся к наиболее показательным примерам из педагогической практики. Как известно, первые тесты интеллекта еще в начале ХХ в. были созданы для того, чтобы из массы учащихся отсеять неспособных к освоению школьной программы. Впоследствии они были усовершенствованы, с тем чтобы ранжировать учащихся по степени их способности успешно учиться. В основе этих построений лежал постулат о том, что интеллект и школьная успеваемость – явления тесно взаимосвязанные, причем второе однозначно зависит от первого. Многие практики придерживаются этого постулата и поныне, полагая, что оценка интеллекта посредством тестирования – надежное основание для педагогического прогноза.

Соответственно, критерием валидности теста должна служить высокая степень корреляции тестового балла со школьной успеваемостью. Действительно, такая корреляция имеет место, и это, казалось бы, позволяет без колебаний интерпретировать тестовые баллы. Однако многолетние исследования этой проблемы заставили усомниться в однозначности таких толкований.

Установлено: низкий (ниже определенного уровня) интеллект практически не оставляет надежды на высокие учебные достижения. То есть до определенного уровня (который, вероятно, можно обозначить конкретным тестовым баллом) корреляция однозначно подразумевает прямую взаимосвязь интеллекта и успеваемости. Однако превышение этого уровня уже не позволяет делать выводы о прямой зависимости. В действие вступает такой принципиальный фактор, как мотивация учебной деятельности. Нельзя сказать, что на более низком уровне интеллекта он незначим. Высокая мотивация малоспособного ученика позволяет ему достичь максимальных для его уровня успехов, которые, увы, не могут быть очень высокими. Для успешного освоения школьной программы необходим некий базовый уровень интеллекта, на котором мотивация приобретает решающее значение. Без учета этого фактора мы никогда не сможем понять, почему из двух равно способных учеников один превосходит другого по параметру успеваемости. Слепое доверие к корреляции заведет нас в тупик и не позволит объективно оценить реальную педагогическую проблему.

Еще один пример наглядно иллюстрирует, как переоценка корреляционного сочетания приводит к заблуждению. В ряде исследований была выявлена корреляция (впрочем, и без того эмпирически очевидная) самооценки и успеваемости. Это дало повод для далекоидущих выводов о необходимости коренной перестройки педагогической стратегии. В качестве важнейшей задачи учебно-воспитательного процесса было выдвинуто формирование у школьников высокой самооценки, позитивного самосознания, уверенности в себе. Гуманистический по своему пафосу, такой подход, однако, оказался вовсе не столь эффективен, как ожидалось. Выяснилось, что стимулирование самооценки, не подкрепленное объективными основаниями, оказывает скорее тормозящее влияние, ибо позволяет человеку испытывать удовлетворение и уверенность в себе даже при очень невысоком уровне реальных достижений. Массированным «поглаживанием» сформировать у человека высокую самооценку не так уж сложно, но при этом исчезает всякая ее корреляция с достижениями (в частности – с учебными). А это заставляет переосмыслить характер и направленность взаимозависимости. Очевидно, что высокие достижения порождают высокую самооценку. Обратное влияние спорно. То есть и тут, вероятно, существует некий барьер, за которым сочетание факторов приобретает совершенно особый характер. Успешность учебной деятельности требует определенного уровня самооценки: если самооценка ниже этого уровня, мотивация сильно страдает. Поэтому стимулирование целесообразно лишь до достижения данного уровня, а впоследствии может даже оказать обратное действие. Ведь известно, например, что высокий уровень благосостояния семьи нередко порождает у ребенка необоснованно завышенную самооценку, а это, в свою очередь, искажает учебную мотивацию.

Таким образом, психологу в практической работе недопустимо ограничиваться установлением корреляций, поскольку пока не установлен факт объективной взаимосвязи и ее направленности. Поспешный вывод чреват серьезными ошибками. Знание одной переменной позволяет нам делать вывод о существовании другой, но это справедливо лишь для определенной степени выраженности переменной; при изменении этой степени сочетание может осложниться дополнительными факторами и даже кардинально изменить свой характер. К тому же само по себе наличие сочетания, как правило, ничего не говорит о причинно-следственном отношении.

Психолог, столкнувшийся с конкретными поведенческими проблемами человека, легко может установить их сочетание с его психологическими качествами. Но констатация такого сочетания не только ничего не объясняет по сути, но и может увести в противоположном направлении. Избежать заблуждения можно лишь при многостороннем анализе разнообразных факторов с опорой на не вызывающие сомнения причинно-следственные взаимосвязи.

КОЭФФИЦИЕНТ ИНТЕЛЛЕКТА (IQ – от англ. intelligence quotient) – количественный показатель уровня умственных способностей, выводимый по результатам тестирования. Понятие IQ введено в 1912 г. В.Штерном. В 1916 г. впервые использовано в разработанной Л.Терменом шкале интеллекта Стэнфорд-Бине. Нормальному умственному развитию соответствует IQ=100 (отклонения в пределах 10 баллов считаются не выходящими за рамки нормы). Значительное превышение этого показателя (на 20 баллов и более) расценивается как свидетельство одаренности. В настоящее время большинство отечественных и зарубежных ученых расценивают IQ как показатель состояния интеллектуальной сферы тестируемого на момент обследования, не преувеличивая его диагностической и прогностической ценности.

КОЭФФИЦИЕНТ ЭМОЦИОНАЛЬНОСТИ (EQ – от англ. emotional quotient) – показатель социальной адаптабельности, введенный в конце 90-х гг. ХХ в. в качестве альтернативы IQ. Основанием для этого послужили многочисленные факты значительных социальных достижений людей, не отличающихся высоким IQ. Была выдвинута гипотеза, что не меньшее значение имеют способности иного рода – эмоциональная устойчивость, умение адекватно выражать и воспринимать переживания, коммуникативные навыки. Для их диагностики разработаны специальные тесты, по результатам которых и выводится EQ. Полученные в этих исследованиях данные носят предварительный характер и нуждаются в уточнении, хотя уже и вызвали широкий общественный резонанс.

КРЕАТИВНОСТЬ (от англ. creativity) – уровень творческой одаренности, способности к творчеству, составляющий относительно устойчивую характеристику личности. В последние годы термин получил в отечественной психологии широкое распространение, почти вытеснив бытовавшее ранее словосочетание творческие способности. Эти понятия кажутся синонимичными, что могло бы вызвать сомнение в целесообразности введения иноязычного термина. На самом деле креативность правильнее определить не столько как некоторую творческую способность или совокупность таковых, а как способность к творчеству, а это понятия хотя и очень близкие, но не идентичные.

Творческие компоненты интеллектуальных процессов привлекали внимание многих ученых на всем протяжении развития психологической науки. Достаточно вспомнить оригинальные исследования француза Альфреда Бине, англичанина Фредерика Бартлетта, работы Макса Вертгеймера, Вольфганга Келера, Карла Дункера, выполненные в русле гештальтпсихологии, и множество других интересных исследований. Однако в большинстве этих работ фактически не учитывались индивидуальные различия в творческих способностях, хотя и признавалось, что разные люди наделены этими способностями не в равной мере.

Интерес к индивидуальным различиям в творческих способностях обозначился в связи с очевидными достижениями в области тестометрических исследований интеллекта, а также с не менее очевидными упущениями в этой области.

К началу 60-х гг. ХХ в. был уже накоплен масштабный опыт тестирования интеллекта, что в свою очередь поставило перед исследователями новые вопросы. В частности, выяснилось, что профессиональные и жизненные успехи вовсе не напрямую связаны с уровнем интеллекта, вычисляемым с помощью тестов IQ. Опыт свидетельствовал, что люди с не очень высоким IQ оказываются способны на незаурядные достижения, а многие другие, чей IQ значительно выше, нередко от них отстают. Было высказано предположение, что здесь решающую роль играют какие-то иные качества ума, которые не охвачены традиционным тестированием.

Поскольку сопоставление успешности решения проблемных ситуаций с традиционными тестами интеллекта в большинстве случаев показало отсутствие связи между ними, некоторые психологи пришли к выводу, что эффективность решения проблем зависит не от знаний и навыков, измеряемых интеллектуальными тестами, а от особой способности «использовать данную в задачах информацию разными способами и в быстром темпе». Такую способность назвали креативностью. Основным средством диагностики креативности стал «тест отдаленных ассоциаций» (Remote Associates Test), с помощью которого измеряют особенности и «быстроту перемещения внимания на некотором символическом уровне в пределах широкого объема информации».

Дж. Гилфорд и его сотрудники выделили 16 гипотетических интеллектуальных способностей, характеризующих креативность. Среди них: беглость (количество идей, возникающих за некоторую единицу времени); гибкость (способность переключаться с одной идеи на другую); оригинальность мышления (способность продуцировать идеи, отличающиеся от общепринятых); любознательность (повышенная чувствительность к проблемам, не вызывающим интереса у других); иррелевантность (логическая независимость реакций от стимулов).

В 1967 г. Гилфорд объединил эти факторы в общем понятии «дивергентное мышление», которое отражает познавательную сторону креативности. По сравнению с конвергентным мышлением, ориентирующимся на известное, тривиальное решение проблемы, дивергентное мышление проявляется, когда проблема еще должна быть определена и когда не существует заранее предписанного, установленного пути решения.

Первоначально Гилфорд включал в структуру креативности помимо дивергентного мышления способность к преобразованиям, точность решения и прочие собственно интеллектуальные параметры. Тем самым постулировалась положительная связь между интеллектом и креативностью. В ходе многочисленных экспериментов выяснилось, что высокоинтеллектуальные испытуемые могут не проявлять творческого поведения при решении проблем, но не бывает низкоинтеллектуальных креативов.

Позже Э.Торренс, опираясь на результаты обширных эмпирических исследований, сформулировал модель соотношения креативности и интеллекта: при IQ до 120 баллов общий интеллект и креативность образуют единый фактор, при IQ свыше 120 баллов креативность утрачивает зависимость от интеллекта.

Дальнейшие исследования мало способствовали уточнению этого положения, поскольку привели к противоречивым результатам. Н.Коган и М.Воллах критически проанализировали процедуру тестирования креативности в экспериментах Гилфорда и Торренса. Отказавшись от элементов соревновательности, временных ограничений и критерия точности, они в результате установили независимость факторов креативности и интеллекта.

В нашей стране в исследованиях, проведенных сотрудниками лаборатории способностей ИП РАН, была выявлена парадоксальная зависимость: высококреативные личности хуже решают задачи на репродуктивное мышление (к ним относятся практически все тесты интеллекта), чем все прочие испытуемые. Это, в частности, позволяет понять природу многих затруднений, которые испытывают творчески одаренные дети на школьной скамье. Поскольку, согласно данным этого исследования, креативность противоположна интеллекту как способности к универсальной адаптации, то на практике возникает эффект неспособности креативов решать простые, шаблонные интеллектуальные задачи.

Интересное исследование, касающееся соотношения креативности и интеллекта, провела наша соотечественница Е.Л.Григоренко (ныне работающая под руководством Р.Стернберга в Йельском университете). Ей удалось выявить, что количество гипотез, порождаемых индивидом при решении комплексной мыслительной задачи, коррелирует с креативностью по методике Торренса, а правильность решения положительно коррелирует с уровнем общего интеллекта по Векслеру.

Опираясь на эти данные, В.Н.Дружинин делает вывод: креативность и интеллект являются ортогональными факторами, то есть независимы друг от друга. Между тем операционально они противоположны: ситуации, благоприятствующие проявлению интеллекта, противоположны по своим характеристикам ситуациям, в которых проявляется креативность. Иными словами, креативность и общий интеллект являются способностями, каждая из которых определяет процесс решения мыслительной задачи, однако они играют разную роль на различных этапах этого процесса.

Впрочем, хотя исследования креативности активно ведутся вот уже несколько десятилетий, накопленные данные не столько проясняют, сколько запутывают понимание этого явления. Достаточно сказать, что еще сорок лет назад было описано более 60 определений креативности, а к настоящему моменту их уже невозможно сосчитать. При этом некоторые исследователи иронично отмечают: «Процесс понимания того, что такое креативность, сам требует креативного действия».

Несколько лет назад Ф.Баррон и Д.Харрингтон, подводя итоги исследований в этой области, сделали следующие обобщения того, что известно о креативности.

Креативность – это способность реагировать на необходимость в новых подходах и новых продуктах. Данная способность позволяет также осознавать новое в бытие, хотя сам процесс может носить как сознательный, так и бессознательный характер.

Создание нового творческого продукта во многом зависит от личности творца и силы его внутренней мотивации.

Специфическими свойствами креативного процесса, продукта и личности являются их оригинальность, состоятельность, валидность, адекватность задаче и еще одно свойство, которое может быть названо пригодностью – эстетической, экологической, оптимальной формой, правильной и оригинальной на данный момент.

Креативные продукты могут быть очень различны по природе: новое решение проблемы в математике, открытие химического процесса, создание музыки, картины или поэмы, новой философской или религиозной системы, инновация в юриспруденции, свежее решение социальных проблем и др.

К сожалению, до настоящего времени ученые не достигли согласия даже по поводу того, существует ли вообще креативность, или она является научным конструктом? Впрочем, те же сомнения высказываются и в адрес традиционного понятия «интеллект». Не приходится удивляться, что соотношение этих понятий вызывает еще больше споров. По мнению некоторых американских психологов, большинство полученных данных о соотношении креативности и интеллекта дают возможность для выделения креативности «как понятия того же уровня абстракции, что и интеллект, но более смутно и неопределенно измеряемого».

На этом основании нельзя исключить и то, что креативность, подобно традиционно измеряемому интеллекту, характеризуется определенной совокупностью прижизненно усвоенных умственных действий, навыков и стратегий. Свидетельства в пользу этого получены в исследованиях, посвященных формированию креативности. Так, Гуднау, Уорд, Хэддон и Литтон продемонстрировали прямую зависимость креативности от условий социализации, вплоть до уровня учебных заведений, в которых разные люди получают образование. Иными словами, есть школы консервативные, формирующие исполнителей, – творческие личности в них не уживаются, отторгаются ими; и есть школы творческие, которые в буквальном смысле слова учат мыслить креативно. Правда, и из первых порой выходят творцы (вспомним того же Томаса Эдисона, не справлявшегося с рутинной программой), а вторые отнюдь не гарантируют стопроцентную творческую отдачу своих выпускников. Вероятно, кое-что заложено в самом человеке, причем не только в познавательной сфере, но и в личностной. Что же заложено, в какой мере, как это стимулировать и поощрять? Эти вопросы еще ждут своих исследователей.

КРИЗИС СЕРЕДИНЫ ЖИЗНИ

«Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины…» Никто из нас не обладает поэтическим даром Данте, однако многим в известную пору жизни приходит в голову мысль, с которой великий флорентиец начал свою «Божественную комедию». Понятия «кризис среднего возраста» или «кризис середины жизни» в лексиконе интеллектуалов приобрели не меньшую популярность, чем «эдипов комплекс» или «кризис идентичности», хотя мало кто толком представляет, что же это такое на самом деле. Согласно распространенному мнению, кризис среднего возраста – это всплеск душевных терзаний, который каждому из нас на сорокалетнем рубеже надлежит испытать. И многие действительно испытывают. Иные, уверовав в неотвратимость этого испытания, мнительно прислушиваются к малейшим симптомам кризиса и, как всегда бывает в подобных случаях, обязательно их в конце концов находят. На этом фоне начинаешь чувствовать себя белой вороной, если твой сороковой день рождения не отмечен никакой душевной смутой. Многие просто испытывают неловкость от того, что, перешагнув сорокалетний рубеж, так и не смогли отыскать в своем мироощущении ни намека на кризис. Однако их пример убеждает: пресловутый кризис – это явление не универсальное, возникает оно далеко не у каждого и не может быть строго увязано с определенным возрастом. Возникновение данного кризиса и характер его протекания обусловлены, во-первых, индивидуальными чертами человека, во-вторых – неповторимыми особенностями его жизненного пути.

Психологи давно заметили, что кризисы – это закономерные этапы развития личности. Слово «кризис» пришло к нам из греческого языка, и означает оно вовсе не «трагедию» или «катастрофу», как многие почему-то считают, а «перелом», «поворотный пункт». Само появление человека на свет представляет собою кризис – переход из одного состояния, внутриутробного, к другому, в котором предстоит провести всю последующую жизнь. Все детство и юность – непрерывная череда кризисов, когда взрослеющий ребенок находит себя все в новых и новых качествах – учится ходить, говорить, осознает себя самостоятельной, неповторимой личностью. Самый яркий кризис приходится на подростковый возраст, когда человек уже «вырос» из детства, но еще не дорос до уровня взрослого и не признан старшими за равного. Многие переживают этот кризис обостренно, болезненно, из-за чего подростковый возраст часто называют трудным. Впрочем, опытные педагоги знают – трудным этот возраст бывает далеко не у всех. Если родители не подавляют растущую самостоятельность сына или дочери, а разумно позволяют подростку принимать на себя ответственность за собственное поведение, то и подростковый кризис не принимает нежелательных форм. В конце концов взрослыми становятся все. Но одни ради этого проходят сквозь слезы, скандалы, бестолковое бунтарство, другие взрослеют спокойно, несуетливо, даже радостно, обретая силу с каждым своим успехом и учась на неизбежных ошибках (задача старших – не уберечь дитя от ошибок, ибо это невозможно, а позаботиться, чтобы эти ошибки не приводили к тяжелым травмам, телесным и душевным).

Нечто подобное, по большому счету, еще не раз происходит с человеком, но наиболее ярко – на середине жизненного пути. Подобно подростку, который расстался с детством и стоит на пороге взрослой жизни, человек в возрасте около сорока расстается с молодостью и вступает в новую пору – пору подлинной зрелости. Разница в том, что подросток спешит поскорее перестать быть ребенком и с надеждой смотрит в будущее, а взрослый неохотно перестает быть молодым и невольно подводит итог прожитым годам. Первому кажется, что все самое хорошее впереди, и он сердится, если старшие не спешат его допускать к своим привилегиям. Второй, наоборот, опасается, что все самое хорошее – позади. А если к тому же этого хорошего было не так уж много, то итог получается грустный. Надежды на будущее тают на глазах. В этом и состоит пресловутый кризис среднего возраста. Одних он вгоняет в тоску, даже в депрессию, нередко – в запой, а иногда и толкает свести счеты с жизнью (по числу попыток самоубийства сорокалетние уступают только подросткам). Другие пытаются заново найти себя. Разочаровавшись в привычной работе, семье, даже в родине, судорожно ищут себе новую, другую, чтобы таким образом заново пережить молодость. Удается это единицам, большинство ломаются.

Интересно, что на Востоке отношение к проблемам возраста совсем иное. Считается: чем дольше человек прожил, тем больше приобрел достоинств и тем большего заслуживает уважения. Кстати, самого понятия «кризис», например, в китайском языке раньше не существовало. Когда же его позаимствовали на Западе, пришлось изобретать новый иероглиф. Так вот, китайский иероглиф, означающий «кризис», получился сложением двух других иероглифов – «возможность» и «опасность». Китайцы с исконной восточной мудростью подметили саму суть этого явления. Так какие же новые возможности открываются нам на середине жизненного пути и как избежать опасностей, подстерегающих на этом рубеже?

Прежде всего необходимо осознать: расставаясь с одним этапом своей жизни и утрачивая присущие ему преимущества, мы вступаем в новый этап, который по большому счету отнюдь не хуже и обладает своими преимуществами – может быть, даже более весомыми. Только для профессиональных спортсменов, танцовщиков и моделей утрата юношеской свежести, гибкости и стройности означает закат карьеры. Для всех остальных пара лишних килограммов, морщин или седых волос – всего лишь новые малосущественные особенности внешности. Причем если они не устраивают, то с ними еще долгие годы можно успешно бороться, поддерживая себя пускай не в идеальной, но в достаточно хорошей форме.

Пожалуй, главное преимущество зрелого возраста – жизненный опыт. К середине жизни человек уже освободился от большинства юношеских заблуждений и иллюзий, многому узнал цену, но еще не успел обрасти панцирем предрассудков. Именно в среднем возрасте человек обретает подлинное здравомыслие, не искаженное ни максимализмом молодости, ни старческой косностью. Он становится способен на самые трезвые, взвешенные суждения. Так, величайшему знатоку человеческой натуры Зигмунду Фрейду понадобилось полжизни, чтобы обобщить свои наблюдения, – первую из своих знаменитых книг, «Толкование сновидений», он опубликовал в возрасте 44 лет.

Важно понимать – по-своему ценен всякий опыт, и положительный и отрицательный. Радости, успехи и достижения прошлых лет не просто наполнили копилку приятных воспоминаний, но еще долго будут питать вас живительной энергией, стимулировать новые свершения. Но и неудачи, ошибки, потери тоже обогатили вас. В конце концов, в столкновении с ними вы выжили, закалились и, хочется надеяться, научились «не наступать на грабли». Впрочем, если вы и дальше настроены предаваться юношеским безрассудствам, то, судя по всему, пресловутый кризис вам не грозит – если он вас и настигнет, то ближе к пенсии.

Ну а тем, кто сумел спокойно расстаться с наивными юношескими мечтами, уже становится ясно: время мечтать прошло, настало время в полную силу пользоваться тем, что удалось заслужить. Если не так уж много удалось, не все еще потеряно. Времени впереди еще много.

КРИЗИС ЧЕТВЕРТИ ЖИЗНИ

В истории науки известны примеры того, как некое телесное или душевное явление человеку удавалось открыть, распознав его в самом себе. Так, редкое нарушение цветового зрения – дальтонизм – названо по имени англичанина Дж. Дальтона, который, сам им страдая, сумел его выявить и описать. Подобные открытия происходят постоянно, в том числе и в наши дни. Пару лет назад двум молодым американкам – Александре Роббинс и Эбби Вилнер – удалось распознать интересное возрастное явление, прежде, похоже, не встречавшееся, а ныне получившее широкое распространение, – так называемый кризис четверти жизни. Книга, написанная девушками на эту тему, увидела свет в мае 2001 г. и тут же стала бестселлером в западном мире, а само введенное ими понятие моментально вошло в повседневную речь. Интересно, что в качестве научного термина оно пока не утвердилось. Психологи еще не определились в своем отношении к этому явлению, хотя и готовы признать, что подмечено оно довольно точно. В чем же оно состоит?

По признанию Роббинс и Вилнер, идея написания книги родилась тогда, когда однажды они, ровесницы – обе 25 лет от роду, выпускницы престижных учебных заведений, имеющие неплохую работу (Эбби – веб-дизайнер, Александра – журналист, сотрудница журнала «Нью-Йоркер»), встретились на досуге, чтобы поболтать о житье-бытье. Как это принято в Америке, разговор начался с дежурного «Как дела?» и непременного в таких случаях бодрого ответа «О’кей!». Однако чем дольше длился задушевный разговор подруг, тем яснее становилось: демонстративное «О’кей» – это в лучшем случае преувеличение, а скорее всего просто неправда. Обе вынуждены были признаться, что страдают от глубокой неудовлетворенности собой и своим положением и за их улыбками чаще всего прячется минорное настроение – от уныния до отчаяния. «Настоящая взрослая жизнь», о которой девушки грезили в годы студенческого безденежья и экзаменационных нервотрепок, оказалась совсем не такой радужной и блестящей, какой ее рисовало их богатое воображение. Блестящие перспективы, манившие их совсем недавно, удручающе померкли при ближайшем приближении.

При этом каждая полагала, что тяготившее ее состояние сугубо индивидуально, и виной тому – какой-то ее личный изъян, несложившаяся личная судьба. Удивительное созвучие настроений, открывшееся обеим, заставило их заподозрить, что это явление отнюдь не частное. По своему почину девушки предприняли обширное исследование. Проинтервьюировав свыше двух сотен ровесников своего круга – вчерашних школьных и университетских отличников, ныне мающихся неприкаянностью вопреки вполне приличному, казалось бы, социальному положению, – они изложили результаты своих наблюдений в книге «Кризис четверти жизни: уникальные жизненные испытания после двадцати».

Невероятный успех, который книга имела у 20—25-летних, заставил профессиональных психологов внимательно присмотреться к выявленному феномену. Прежде всего необходимо было проверить его достоверность. И это вполне удалось. Данные специальных опросов подтвердили житейские наблюдения молодых девушек: кризис четверти жизни – явление пускай и не всеобщее, но в современном западном мире довольно массовое.

В исследовании «Мониторинг будущего», проведенном Институтом социальных исследований Мичиганского университета, проанализированы данные опросов 2900 молодых людей, хорошо успевавших в старших классах школы. Полученные результаты показали, что к 26 годам почти треть респондентов не приобрели финансовой независимости, которую они понимают как способность жить безбедно и самостоятельно. 21 процент отклонились от первоначально поставленных образовательных целей.

«Переход к взрослости стал в США невероятно трудным, – говорит Джон Шуленберг, профессор психологии развития Мичиганского университета, руководитель исследования. – Пугает непредсказуемость: мы привыкли считать, что если в школе дела шли хорошо, то и дальше будет так же».

Характерно, что, говоря о своем существовании на уровне выживания или даже прозябания, молодые люди имеют в виду собственное самоощущение, а отнюдь не объективное положение дел – ведь на самом деле никто из них не голодает и не бедствует, напротив – большинство устроены вполне благополучно. Однако, как выясняется, этого благополучия совершенно недостаточно для их душевного комфорта!

Специалисты, большинство из которых принадлежат к зрелому возрасту, в оценках ситуации весьма критичны и даже ироничны. И такой критицизм небезоснователен. Для поколения родителей само наличие прилично оплачиваемой работы, скромный, но постепенно растущий достаток служат свидетельством: «Жизнь удалась». Ведь многие из них в юности были этого лишены. Зато их дети воспринимают средний достаток как норму жизни, а рутинной работой уже тяготятся – их амбиции простираются гораздо выше. Подстегивают их, с одной стороны, завышенные стандарты потребления, навязываемые рекламой, с другой – нереалистичные, а по сути провокационные призывы всевозможных «стимуляторов» и «мотиваторов»: «Твой путь к вершинам», «Стань звездой», «Кто хочет стать миллионером?» и т. п. Здравомыслящему человеку тут так и хочется спросить: «Если все станут делать деньги, то кто будет делать все остальное?», «Если все начнут дирижировать, откуда возьмется музыка?», «Если каждый будет блистать, то на чьем, скажите, фоне?». Но молодому человеку такого зрелого здравомыслия еще недостает. Зато перед его взором примеры ошеломляющего успеха его сверстников, которые сегодня нередки в сфере шоу-бизнеса или, скажем, компьютерных технологий. Ну чем, скажите, превосходит миллионы своих ровесниц заурядная певичка Бритни Спирс, почти в одночасье превратившаяся из скромной школьницы в мультимиллионершу? А каково молодому человеку слышать про то, как за прошедший год состояние Дэвида Фило и Джерри Янга, соучредителей Yahoo! утроилось и продолжает прирастать на тысячу долларов в секунду? На этом фоне понятны переживания рядового веб-дизайнера, ощущающего себя неудачником. Современное общество декларирует невыполнимые требования к молодому поколению, пропагандируя через СМИ обязательность раннего успеха в любом начинании. Возраст высших достижений в жизни под воздействием успехов в спорте или электронной коммерции смещается на жизненный период 18–23 лет, что подготавливает у большинства рядовых граждан наступление кризиса к 25 годам.

Некоторые психологи проводят параллели с давно известным и хорошо описанным «кризисом середины жизни». По некоторым оценкам, известный «кризис среднего возраста» – это результат того, что этап взросления не был правильно пройден в молодости. Фактически это поздний «кризис взросления» с последствиями различной тяжести. Причины одни и те же – необходимость принимать решения и изменять свою жизнь, когда человек к этому не готов. У тех, кто задумывается о жизни до 40 лет и не останавливается, кризиса зачастую не бывает вовсе. Видимо, раньше многие люди только к этому возрасту были готовы меняться.

Потому что в детстве и юности очень четко задавалось ограниченное направление, в рамках которого большинство и бежало свой марафон, пока не становилось совсем тошно. Тут-то они и задумывались, чем же они занимались все эти сорок лет и кому это было надо?

Сейчас же, благодаря развитию общества, его все большей открытости, глобализации, увеличению количества взаимосвязей, росту скоростей коммуникации молодые люди вырастают менее «запрограммированными». Уже после школы (института) четко намеченный план заканчивается, и они оказываются перед огромным количеством возможностей, необходимостью принимать решения и ответственность за свою жизнь.

И это сложно. Ведь до этих пор ни о чем подобном даже не подозреваешь и не задумываешься. А когда появляются проблемы – даже не знаешь, что у кого-то есть такие же, что кто-то через это уже прошел, что кто-то может посоветовать, как себя вести. Да просто даже не догадываешься рассмотреть то, что происходит, как задачу, которую надо разрешить. А информации очень мало. И это действительно превращается в большую проблему.

Наблюдая студенческую молодежь в наших краях, все чаще приходишь к мысли об универсальности явления, открытого на Западе. Ситуация, в которой взрослеет подрастающее поколение наших соотечественников, во многом сродни заокеанской. Все те же вокруг провокационные призывы, нереалистичные эталоны. И колоссальные затруднения, связанные с самоопределением! Серьезный повод задуматься для психологов. Наверное, не в наших силах воспрепятствовать возникновению завышенных притязаний и нереалистичных амбиций, сформировать умение ориентироваться в коварном многообразии выбора. Но стремиться к этому необходимо. А для этого – в первую очередь надо осознать возникшую на рубеже веков проблему.

КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ

Культурно-историческая теория развития психики, созданная в 20-х – начале 30-х гг. Л.С. Выготским и получившая развитие в трудах его последователей, является, наверное, самой авторитетной и широко признанной психологической теорией в нашей стране. Редкий российский психолог, даже не принадлежащий к школе Выготского в ее нынешнем поколении, незнаком с основными положениями этой теории и не солидаризируется с ними хотя бы отчасти.

Психологическая теория Выготского сложилась на основе марксистской философии диалектического материализма. Сегодня многие воспринимают марксизм лишь как утопическое социальное учение, полностью дискредитировавшее себя в общественной практике. Такая точка зрения небезосновательна, но при этом, наряду с политическими и экономическими аспектами марксизма, оказывается поспешно отброшена и его философская методология – диалектический материализм, который на самом деле имеет полное право на существование, более того – в гораздо меньшей степени уязвим для критики, чем многие другие философские учения – скажем, экзистенциализм. В психологическом аспекте рассмотрение личности как совокупности общественных отношений не менее, а то и более оправданно, нежели ее трактовка как проекции либидозных инстинктов либо как репертуара поведенческих навыков. Выготским была предпринята попытка анализа собственно человеческого в человеке – не того, что роднит человека с токующим глухарем или крысой в проблемном ящике, а того, что составляет его специфически человеческую сущность. Эта специфика определяется сформированностью у человека высших психических функций. Всякого рода «глубинная» психология фактически игнорирует эту специфику. Подлинная психология должна быть «вершинной», то есть ориентированной на высшие уровни развития психики, характерные для человека как общественного, а не только природного существа.

В философском плане Выготский опирается на мысль, неоднократно высказывавшуюся классиками марксизма, о том, что при переходе от животных к человеку произошло кардинальное изменение взаимоотношений субъекта с окружающей средой. На протяжении всего существования животного мира среда действовала на животное и видоизменяла его; животное приспосабливалось к среде, и это обусловило биологическую эволюцию животного мира. Появление человека ознаменовано началом иного, противоположного процесса: человек начал действовать на природу и видоизменять ее. Выготский приводит следующее высказывание Ф.Энгельса: «Все планомерные действия всех животных не сумели наложить на природу печать их воли. Это мог сделать только человек».

Как известно, классики марксизма в этом процессе выделяли прежде всего его орудийный характер, опосредованность деятельности орудиями. У Выготского возникла гипотеза: нельзя ли найти в психических процессах человека элемент опосредованности своеобразными психологическими орудиями? Косвенное подтверждение этой гипотезе он находил в известных словах Ф. Бэкона, которые затем неоднократно цитировал: «Ни голая рука, ни предоставленный сам себе разум не имеют большой силы. Дело совершается орудиями и вспомогательными средствами».

Способность к овладению природой не проходит бесследно для человека в одном очень важном отношении: человек учится также овладевать собственной психикой. Так появляются произвольные формы деятельности, или высшие психические функции.

Каким образом появление высших психических функций связано с овладением природой? По мнению Выготского, здесь имеет место двусторонняя связь: указанные изменения в психике человека выступают одновременно и как следствие его измененных отношений с природой, и как фактор, который обеспечивает эти изменения. Ведь если жизнедеятельность человека сводится не к приспособлению к природе, а к изменению ее, то его действия должны совершаться по какому-то плану, подчиняться каким-то целям. Ставя и реализуя внешние цели, человек с какого-то момента начинает ставить и осуществлять внутренние цели, то есть научается управлять собой. Таким образом, первый процесс стимулирует второй. В то же время прогресс в самоорганизации помогает более эффективно решать внешние задачи.

Таким образом, овладение природой и овладение собственным поведением – параллельно идущие процессы, которые глубоко взаимосвязаны.

Подобно тому как человек овладевает природой с помощью орудий, он овладевает собственным поведением также с помощью орудий, но только орудий особого рода – психологических.

По мысли Выготского, в психических процессах человека следует различать два уровня: первый – это разум, «предоставленный самому себе»; второй – это разум (психический процесс), вооруженный орудиями и вспомогательными средствами. Точно так же следует различать два уровня практической деятельности: первый – это «голая рука», второй – рука, вооруженная орудиями и вспомогательными средствами. При этом как в практической, так и в психической сфере человека решающее значение имеет именно второй, орудийный, уровень. В области психических явлений первый уровень Выготский назвал уровнем «натуральных», а второй уровень – уровнем «культурных» психических процессов. «Культурный» процесс – это «натуральный» процесс, опосредованный своеобразными психическими орудиями и вспомогательными средствами.

Что такое психологические орудия? Краткий ответ Выготского: это знаки. Пояснить это можно на примере произвольной памяти.

Предположим, перед субъектом стоит задача запомнить какое-то содержание, и он с помощью специального приема это делает. Человек запоминает иначе, чем животное. Животное запоминает непосредственно и непроизвольно. У человека запоминание оказывается специально организованным действием. Каково содержание этого действия?

Рассмотрим вслед за Выготским такой распространенный прием, как завязывание узелка «на память»: человеку надо что-то вспомнить спустя некоторое время; он завязывает на платке узелок и, снова увидев его, вспоминает о запланированном деле.

Этот пример настолько банален, что кажется, в нем невозможно обнаружить никакого глубинного содержания. Выготский усмотрел в нем принципиально новую структуру психических функций человека.

Данный пример весьма типичен. Анализ этнографического материала обнаруживает, что аналогичные способы запоминания широко практикуются у отсталых племен, не имеющих письменности. Исторические материалы свидетельствуют о том же: у разных народов в далеком прошлом подобным образом использовались для запоминания разные средства. В одних случаях это были зарубки на дереве и кости разных форм и сочетаний, в других – узелковая знаковая система, достигшая, например, исключительной сложности у инков.

Во всех перечисленных случаях для запоминания используются внешние средства – это знаки какого-то содержания. Иногда такие средства просты, иногда – весьма дифференцированы, представляя собой зачатки письменности. Но эти различия несущественны. Главное и общее состоит в том, что подобные средства-знаки фактором своего появления и использования порождают новую структуру запоминания как психического процесса. Эту структуру Выготский изображает с помощью простой схемы [рис.: треугольник с вершинами А, В, Х].

Имеется некий стимул А, и на него требуется дать ответ В (эти термины звучат несколько старомодно, но они были характерны для того времени).

Итак, в случае запоминания А – это содержание, которое надо запомнить; В – воспроизведение этого содержания через какой-то промежуток времени и, возможно, в другом месте. Предположим, что содержание А сложное, и непосредственных способностей человека недостаточно для его запоминания. Тогда он «кодирует» его с помощью каких-то средств, например зарубок. Последние обозначаются как Х. По Выготскому, Х – это дополнительный стимул, который связан с содержанием стимула А, то есть является его знаком. Затем Х используется для того, чтобы дать ответ В. Тем самым человек опосредствует свой ответ с помощью знака Х. При этом Х выступает как средство и запоминания, и воспроизведения или как психологическое орудие, с помощью которого человек овладевает своей памятью.

Ничего подобного нельзя представить себе у животных. Собака, когда-то наказанная палкой, рычит, снова увидев палку. Вполне естественно сказать, что она вспомнила ранее нанесенные ей удары. Но запечатление это произошло непроизвольно, и воспоминание также «всплыло» само собой, по простому закону ассоциаций. Непосредственная связь А – В (палка – удар) описывает натуральную мнемическую функцию – единственную форму памяти, которая есть у животных. Здесь нет и следа произвольности, которая возможна только при использовании опосредствующего знака.

На примере памяти легко просматривается ограниченность натуральных функций животных и широта, если не сказать безграничность, возможностей человека, которые приобретаются благодаря опосредованной структуре высших психических функций. Память животных ограничена, во-первых, объемом естественно запечатлеваемого материала, во-вторых, безусловной зависимостью ее от актуальной ситуации: чтобы вспомнить, животное снова должно попасть в те же условия, например увидеть палку.

Человеческая же память благодаря многим приемам опосредствования может вбирать в себя огромное количество информации. Кроме того, она совершенно освобождена от необходимости повторения ситуации запоминания: нужное содержание человек может вспомнить в любых других условиях благодаря использованию стимулов-средств, или знаков.

Важнейшую часть концепции Выготского составляет ее генетический аспект. Откуда берутся средства-знаки? Для ответа на этот вопрос необходимо рассмотреть сначала культурно-историческое развитие человека, потом онтогенез, развитие ребенка. Эти процессы имеют принципиальное сходство.

Согласно марксистской концепции (которую в этом аспекте весьма затруднительно внятно оспорить) человека создал труд; общение в процессе трудовой деятельности породило речь. Первые слова обеспечивали организацию совместных действий. Это были слова-указания, обращенные к другому и направляющие его действия. Потом произошло принципиально важное событие: человек стал обращать слова-указания, слова-приказы на самого себя. Из внешней командной функции слова родилась его внутренняя организующая функция.

Итак, возможность приказывать себе рождалась в процессе культурного развития человека из внешних отношений приказа – подчинения. Сначала функции приказывающего и исполнителя были разделены и весь процесс, по выражению Выготского, был интерпсихологическим, то есть межличностным. Затем эти же отношения превратились в отношения с самим собой, то есть в интрапсихологические.

Такое превращение Выготский назвал процессом интериоризации. В ходе этого процесса происходит превращение внешних средств-знаков (зарубки, узелки, громко произнесенное слово) во внутренние (образ, элемент внутренней речи и т. п.).

В онтогенезе наблюдается принципиально то же самое. Выготский выделил здесь следующие стадии интериоризации. Первая: взрослый действует словом на ребенка, побуждая его что-то сделать. Вторая: ребенок перенимает от взрослого способ обращения и начинает воздействовать словом на взрослого. Третья: ребенок начинает воздействовать словом на самого себя. Таким образом интериндивидуальные отношения превращаются в интраиндивидуальные акты самоуправления. При этом психологические орудия из внешней формы переходят во внутреннюю, то есть становятся умственными средствами.

Если посмотреть в целом на ситуации индивидуального развития детеныша животного и ребенка, то можно увидеть их существенные различия по целому ряду параметров.

Будущее поведение животного в своих главных чертах генетически запрограммировано. Индивидуальное научение обеспечивает лишь адаптацию генетических программ к конкретным условиям обитания. В отличие от этого, человеческое поведение генетически не предопределено. Так, выросший вне социальной среды ребенок не только не научается говорить, но даже не осваивает прямохождение. Ребенок в момент рождения, по меткому выражению Анри Пьерона, еще не человек, а только «кандидат в человеки».

Это связано с одним важным обстоятельством: видовой опыт человека зафиксирован во внешней форме – во всей совокупности предметов материальной и духовной культуры. И каждый человек может стать представителем своего вида – вида homo sapiens, только если он усвоит (в определенном объеме) и воспроизведет в себе этот опыт.

Таким образом, усвоение, или присвоение, общественно-исторического опыта есть специфически человеческий путь онтогенеза, полностью отсутствующий у животных. Отсюда обучение и воспитание – это общественно выработанные способы передачи человеческого опыта.

Культурно-историческая теория Выготского, которую он не успел во многом конкретизировать, была развита его последователями и оказала огромное влияние на дальнейшее развитие отечественной психологии (в данном случае уместно говорить не только о советской психологии, но и нынешней, поскольку это влияние в значительной мере сохраняется). По крайней мере два фундаментальных положения этой теории сохраняют непреходящее значение. Это положение об опосредствованном характере высших психических функций, или произвольных форм поведения человека, и положение об интериоризации как процессе их формирования. Правда, в последующие годы менялось терминологическое оформление этих главных идей, смещались некоторые акценты, но общий их смысл сохранялся и развивался.

Например, развитие личности понимается многими (кстати, без различий в теоретической ориентации) как развитие прежде всего способности к опосредствованному поведению. Однако средствами здесь оказываются не столько «стимулы» или «знаки», как социальные нормы, ценности и т. п.

Л. С. Выготский

Идея Выготского об интериоризации психологических орудий и способов их употребления была распространена П.Я.Гальпериным на формирование умственных действий. Она составила основу понимания природы внутренней деятельности как производной от внешней, практической деятельности с сохранением принципиально того же строения (А.Н.Леонтьев). Она также выразилась в понимании личности как структуры, образующейся путем интериоризации социальных отношений. Наконец, применение культурно-исторического подхода позволило развить представления о качественной специфике человеческого онтогенеза. В этой связи уместно процитировать Выготского, который писал, что разработанный им метод «…изучает ребенка не только развивающегося, но и воспитуемого, видя в этом существенное отличие истории человеческого детеныша».

Сегодня, когда все громче раздаются голоса записных «гуманистов», требующих предоставить развивающемуся ребенку «свободу», возможность «расти в естественном направлении», совсем нелишне вспомнить теорию, которая гласит: подлинно человеческие нормы и ценности никогда не «вырастут изнутри», их необходимо задать извне и помочь их присвоить.

Л

ЛАПЬЕРА ПАРАДОКС – социально-психологический феномен несоответствия или, по крайней мере, значительного расхождения реальных действий человека и провозглашаемых им установок, ценностей, намерений. Данный феномен был обнаружен американским исследователем Ричардом Лапьером в начале 30-х гг. ХХ в. в ходе несложного, хотя и довольно длительного эксперимента (процедура исследования заняла несколько месяцев).

Важно отметить, что в те годы в США бытовало крайне предвзятое, даже агрессивное отношение белого большинства к национальным меньшинствам. Это предубеждение еще более усугублялось крайне неблагоприятной экономической ситуацией – в стране царила Великая депрессия, а в таких случаях обыденное сознание легко обращается на поиски «виноватых», каковыми чаще всего оказываются «не такие, как мы», в первую очередь – «инородцы» (и сегодня достаточно оглядеться вокруг и прислушаться к житейским пересудам, чтобы понять, насколько справедлива эта закономерность). Обыденной практикой была жесткая расовая дискриминация – чернокожим и цветным отказывали в праве даже занимать соседние с белыми места в общественном транспорте.

В этой ситуации Лапьер решился на довольно рискованный эксперимент. Среди его знакомых была молодая супружеская пара китайской национальности (надо отметить, что активная ассимиляция китайцев в Америке началась еще в середине ХIХ в., и знакомые Лапьера были урожденными американцами не в первом поколении). Вместе с ними на личном автомобиле он отправился в многомесячное путешествие по дорогам Америки, каждую ночь останавливаясь в придорожных мотелях. Всего таких заведений Лапьер и его китайские друзья посетили две с половиной сотни. Не всюду их встречали гостеприимно, однако не было ни одного случая, чтобы перед ними захлопнули дверь.

Возвратившись из путешествия, Лапьер разослал по всем адресам, которые посетил, письма с просьбой зарезервировать места для супружеской пары китайской национальности. Половина писем остались без ответа. Однако 128 владельцев мотелей прислали ответы, причем 90 % из них содержали категорический отказ! (Можно предположить, что большинство не удосужившихся ответить подразумевали то же самое.)

До той поры исследователи даже не задумывались, насколько в поведении людей согласуются «слово» и «дело». Негласно подразумевалось – как человек говорит, так он и поступает. Лапьеру удалось продемонстрировать, что это далеко не всегда происходит так. Многие наши словесные заявления продиктованы нормами и ценностями того социального круга, к которому мы принадлежим. То есть фактически многие слова мы произносим под давлением социального окружения – потому что полагаем, что «такие, как мы» говорят, думают и поступают именно так. Оказавшись в реальной ситуации взаимодействия с конкретными живыми людьми, мы испытываем влияние другого рода – давление самой этой ситуации и готовы подчиниться скорее сложившимся условиям, нежели абстрактным установкам.

Отсюда следуют важные практические выводы. Во-первых, любым заявлениям, касающимся принятых человеком норм и ценностей, следует доверять с осторожностью. Никакая самая патетическая декларация еще не дает стопроцентной гарантии, что в реальных жизненных условиях человек поведет себя в соответствии с нею. Во-вторых, если мы рассчитываем на чью-то поддержку или услугу, но не уверены, что человек настроен нам ее оказать, просить о ней лучше лично – в соответствии с феноменом Лапьера вероятность получить отказ письмом или по телефону гораздо выше.

ЛЕВОРУКОСТЬ – предпочтительное использование левой руки для выполнения различных действий. В некоторых случаях обусловлена повреждением или заболеванием правой руки, повлекшим невозможность пользования ею (так называемая вынужденная леворукость). Чаще носит врожденный характер и естественным образом проявляется уже на первом году жизни ребенка. Кроме явной, часто встречается скрытая леворукость, при которой человек с детства приучен пользоваться правой рукой, но при выполнении непривычных действий или в состоянии эмоционального возбуждения пользуется левой.

В западной культуре отношение к леворукости присутствует достаточно явно. Это находит свое отражение даже в языке. Так, в английском языке слова «правый» и «левый» имеют вполне определенное значение. «Правый» восходит к англосаксонскому корню, обозначающему «прямой», «правильный», «честный», а «левый» – к слову «слабый». Соответственно в словаре Вебстера перечисляются значения прилагательного «леворукий» (left-handed): а) отмеченный неуклюжестью или неумением; б) проявляющий неискренность или уклончивый; в) подлый, склонный к интриганству и зловредным затеям. Комплимент, по сути представляющий завуалированное издевательство, называют left-handed compliment.

Французское слово gauche – «левый» – означает «неуклюжий», «неловкий», «нечестный». Итальянское manca, mancino – «левый» – означает «утомленный», «испорченный», «дефектный», «лживый». Испанское слово zurdo – «левая рука», а zurdas – «ложный путь»; no ser zurdo – «быть очень умным», а буквально – «не быть леворуким». Немецкое link – «левый», а linkish – «неловкий».

Почему же в словах «левый», «левша» содержится такая предвзятость по отношению к леворуким? Автор книги «Леворукие люди» М.Баксли полагает, что в закреплении предубеждения против леворуких более, чем любые другие заявления, повинна картина Страшного Суда в Евангелии от Матфея. Вот канонический текст: «Когда же придет Сын Человеческий во славе Своей, и все ангелы с Ним, тогда сядет Он на престоле славы Своей… Тогда скажет Царь тем, кто по правую сторону Его: «Придите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от основания мира…» Тогда скажет и тем, кто по левую сторону: «Идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его…» (гл. 25: 31, 34, 41).

Впрочем, оценочное разведение правого и левого уходит корнями в еще более глубокую древность. Противоположность правого и левого служила источником многочисленных мифов и символов в истории человечества. Характерно, что в различных культурах, разделенных пространством и временем, символические ряды, связанные с правым и левым, очень сходны. В Древней Греции Пифагорейская таблица противоположностей связывала правое с ограниченным, единственным, мужским началом, покоем, светом, добром, тогда как левое ассоциировалось с неограниченным множеством, женским началом, движением, тьмой, злом. Древние архетипические представления об асимметрии сохранились у многих современных народов. Так, жители Танзании соотносят правое с мужчиной, силой, умом, прохладой, тогда как левое – с женщиной, слабостью, глупостью и жарой. На языке народности йоруба, населяющей Нигерию, левую руку называют «ово оси» – «негодной», а во многих районах, где живут представители этой народности, левшей вообще считают ненормальными людьми.

Редким исключением можно считать японскую и китайскую традицию. Еще в 1883 г. известный педагог М.М.Манасеина писала, что в Японии левши пользуются не презрением, как в Европе, а уважением; их считают особо искусными людьми. В Китае левая сторона является почетной. Однако предпочтение все же отдается правой руке. Как заметил новозеландский психолог М.Корбалис, «китайцы наделяют левую руку высокими достоинствами, но не любят, чтобы их дети ели ею».

Во все времена и у всех народов левши представляли собою исключение из правила, были не такими, как все. А значит, по законам обыденного сознания, – либо лучше других, либо хуже. (Отголоски этих представлений по сей день воплощаются в противоречивых концепциях леворукости.) Большинство всегда неохотно признает преимущества меньшинства. Разумеется, леворукость монарха – будь то Александр Македонский, Юлий Цезарь, Карл Великий или Наполеон – всегда расценивалась как свидетельство божественной исключительности. В целом же левшам, как правило, доставалась роль изгоев. Нормой считалась праворукость. Рассмотрим подробнее, как сложилось это представление о норме и какие трактовки получило отклонение от нее.

Вероятно, представление о преимуществе праворукости сложилось под влиянием того бесспорного факта, что праворукость преобладает в человеческой популяции, более того – это преобладание является исключительно человеческим свойством.

Функциональная асимметрия имеет место и в животном мире, на более ранних ступенях эволюции. Этот факт долгое время ускользал от внимания исследователей. Лишь в 60-х гг. ХХ в. при тщательном изучении поведения животных обнаружилось множество интересных фактов. Оказалось, что у животных существует устойчивая «лапость», то есть крыса, собака, обезьяна предпочитают манипулировать одной из передних лап, и это предпочтение сохраняется в течение жизни. Однако, в отличие от человека, количество «праволапых» животных приблизительно равно количеству «леволапых».

У млекопитающих, земноводных, рыб помимо предпочтительной «лапости» была также обнаружена и асимметрия мозга. Наиболее впечатляет асимметрия мозга у певчих птиц. Способность петь у кенара пропадает при повреждении левой, но не правой стороны мозга. Эти данные подтверждают тот взгляд, что асимметрия мозга и поведения появилась на ранних этапах эволюции и асимметрия мозга и поведения человека – пример действия фундаментального биологического принципа.

Несмотря на скудость археологических и антропологических данных, удалось установить, что древний человек и его ближайшие предки были в основном праворукими. Так, анализ проломов на черепах бабуинов, которых использовал в пищу австралопитек, живший около двух миллионов лет назад, показал, что удары наносились, главным образом, правой рукой. Каменными орудиями, которые оставил синантроп, удобнее работать правой рукой.

Еще одно свидетельство удалось обнаружить при тщательном изучении… зубов древних людей. Судя по всему, пещерный человек ел в той же манере, которую можно и сегодня наблюдать у некоторых народов Севера: надкусывал крупный кусок мяса и ту часть, которую собирался разжевать, отрезал ножом, удерживая ее зубами. Понятно, что при этом нож нередко соскальзывал, травмируя рот. Исследование царапин на зубах древних людей позволило заключить, что режущее орудие большинство из них держали правой рукой.

Среди наскальных рисунков преобладают изображения левой руки. Если доисторический художник использовал в качестве модели собственную руку, то работал он, очевидно, правой.

Первое письменное свидетельство о частоте леворукости можно найти в Библии, в Книге Судей. Там повествуется о том, как в 1406 г. до н. э. в армии сынов колена Веньяминова, насчитывавшей 26 700 воинов, было отобрано 700 левшей, которые отличались исключительной меткостью при бросании камней из пращи. Таким образом, доля леворуких в войске составила 2,4 %. Эта цифра отличается от современных данных, однако она, вероятно, не вполне точна, так как доподлинно неизвестно, были ли праворукими все остальные воины, не прошедшие отбора по критерию меткости.

Очевидно, что левши всех рас и культур в прошлом и настоящем находятся в меньшинстве среди праворукого окружения. Правда, время от времени появляются гипотезы, что представители той или иной культуры были преимущественно леворукими. Так, высказывалось предположение, что древние иудеи были левшами, с чем связано направление письма на иврите справа налево. Однако изучение истории письменности показывает, что в древности, ранее 1500 г. до н. э., письмо справа налево и слева направо было одинаково распространено. Постепенное вытеснение первого направления связано скорее всего с социокультурными причинами, так как нет данных об историческом росте числа праворуких, а вот косвенные свидетельства стабильного соотношения леворуких и праворуких в человеческой популяции существуют. Так, при изучении образцов изобразительного искусства от Древнего Египта до наших дней выяснилось, что на картинах в 86–90 % случаев изображены правши, и это положение не меняется на протяжении последних тысячелетий.

Каково же соотношение левшей и правшей в человеческой популяции? Как ни странно, ученые задались этим вопросом сравнительно недавно. Первые статистические данные такого рода были получены в конце ХIХ в. На протяжении ряда лет результаты различных исследований были довольно близки: частота леворукости оценивалась в 4,6 % (Огль, 1871), 4,3 % (Ломброзо, 1892), 4,6 % (Штиер, 1911), 4,8 % (Лурия, 1947). На этом фоне чрезвычайно важным представляется то обстоятельство, что за последние 50 лет удельный вес леворуких в европейской популяции возрос в 3–4 раза, что обосновано почти повсеместным прекращением переучивания левшей, утверждением более терпимого к ним отношения.

Рождающийся левшой подчас испытывает непреодолимые трудности, приспосабливая себя к неудобному для него правому миру. На протяжении веков леворукость оказывалась препятствием в овладении ремеслом. Подчиняясь сложившемуся укладу жизни общества, левша должен развиваться не по предписанным ему физиологическим законам, пользуясь более естественной для него левосторонней активностью, а напротив, вынужден подавлять эту активность, воспитывать в себе правосторонний тип поведения. Но левосторонний тип поведения все равно остается для левши естественным, физиологичным. В состоянии утомления, при снижении внимания, в момент переживания аффекта или в стрессовой ситуации левша начинает пользоваться левой рукой.

М.Гарднер замечает: «Многие мелочи постоянно раздражают левшу в правом мире. Он входит в метро – щель монетоприемника в пропускном автомате расположена справа. Он хочет позвонить из автомата – дверь в будку неудобно открывать левой рукой, и трубка висит слева, чтобы освободить руку для таких действий, как доставание и опускание в прорезь монеты, набор номера телефона, производство записей и т. д. Отдавали ли вы себе отчет в том (если вы не левша), что все ручные часы рассчитаны на правшей? Наденьте свои часы на правую руку и попробуйте их завести, тогда вы поймете, какое неудобство для левши помещенная справа заводная головка. Все руководства для обучения любому ручному труду неизменно рассчитаны на людей, работающих правой рукой. Девочка-левша, которая хочет научиться вязать, или мальчик-левша, желающий освоить карточные фокусы, должны «переводить» соответствующие руководства на свой язык».

Ему вторит Л.Понте: «Двадцать пять миллионов американцев каждое утро оказываются в положении Алисы в Зазеркалье, где все неудобно: дверные ручки не слева, а справа, не с той стороны рычаг переключения передач в автомобиле, даже консервный нож движется в обратном направлении».

Канадский психолог С.Корен обратил внимание на то, что процент левшей в популяции по мере старения уменьшается. По его данным, среди двадцатилетних почти 13 % левшей, а вот среди восьмидесятилетних они составляют менее одного процента. Причем дело тут даже не в переучивании. Подобрав статистику несчастных случаев на 4 года среди почти двух тысяч молодых людей, Корен обнаружил, что левши на 20 % чаще праворуких подвергаются спортивным травмам, на столько же чаще у них бывают несчастные случаи на работе и на 40 % – в быту. Они на 54 % чаще правшей травмируют себя орудиями и на целых 85 % чаще попадают в дорожные происшествия, находясь за рулем. Вот почему средняя продолжительность жизни левшей оказывается ниже, чем у населения в целом, и к старости их доля среди сверстников уменьшается.

В разных странах мира все чаще раздаются призывы осуществить меры, направленные на уменьшение или снятие трудностей, с которыми сталкивается левша, живя и трудясь в правом мире. Специальная ассоциация создана в Бразилии (Сан-Паулу), где насчитывается 13 миллионов – более 10 % населения страны – левшей. Она борется за выпуск 10 % школьных принадлежностей, орудий труда и предметов быта в зеркальном варианте. Надо отметить, что во всем мире уже выпускается множество товаров для левшей, в том числе напоминающих предметы зазеркального мира. Таким образом, все более четко осознается необходимость создания в правом мире субкультуры для левшей.

Научное исследование проблемы леворукости имеет сравнительно недавнюю историю. С конца ХIХ в. широко дискутируется вопрос о происхождении леворукости. При этом выделяются три основные направления: «генетическое», «культурное» и «патологическое».

Начиная с 1871 г., когда В.Огль установил высокую частоту семейного левшества, обсуждается модель генетического детерминирования леворукости. В пользу этой модели свидетельствуют результаты обследования усыновленных детей. «Рукость» таких детей коррелирует с «рукостью» биологических родителей, а не тех, кто их воспитывает.

Альтернативный подход представляют теории, рассматривающие леворукость как следствие влияния разнообразных социальных и культурных факторов. Об отсутствии наследственной предрасположенности к мануальному приоритету, зависимости моторной асимметрии от процессов воспитания, условий жизни и опыта говорят работы многих авторов. В частности, в психоаналитической трактовке леворукость расценивается как следствие эмоционального негативизма, практически не зависящее от биологических корней.

Наряду с концепциями генетической и социокультурной обусловленности леворукости широко распространено представление о ее патологическом происхождении. Крайней точки зрения придерживается П.Бакан, утверждающий, что любое проявление леворукости есть следствие родовой травмы. По мнению А.П.Чуприкова, изменение моторного доминирования – одно из объективных доказательств врожденной энцефалопатии. Подтверждением подобных взглядов считается факт значительного увеличения числа левшей среди близнецов, особенности пренатального развития которых располагают к развитию церебральной недостаточности.

Промежуточной позиции придерживаются авторы, считающие, что лишь часть левшей являются таковыми вследствие пре– и перинатальных мозговых поражений, а остальные становятся леворукими под влиянием иных (генетических и социальных) факторов.

Таким образом, исчерпывающий ответ о природе леворукости по сей день не дан.

Проблема леворукости – отнюдь не только научная. Особую значимость имеет ее прикладной педагогический аспект. Впрочем, до недавнего времени в отечественной школе эта проблема не ставилась, а фактически видоизменялась в проблему переучивания. Хотя с давних пор этот вопрос активно дискутируется в мировой литературе. В 1911 г. Г.Липман счел вмешательство в нормальное развитие леворукого ребенка по меньшей мере неуместным, указав, в частности, на возможные затруднения при обучении письму (при том, что письмо левой рукой формируется легко и без напряжения). В 1924 г. А.А.Капустин высказался за то, чтобы правилом в обучении леворуких стало «воспитание» левой руки. В 1948 г. Е.А.Аркин назвал «физиологической ошибкой» переучивание леворуких детей, мешающее их физическому и интеллектуальному развитию, способствующее формированию невротических состояний из-за игнорирования «природной направленности и одаренности натуры». Учет последних повышает эффективность обучения и социальных достижений, избавляет от множества трудностей, возникающих при переучивании.

Опыт разных стран мира по обучению детей-левшей весьма несходен. В развитых странах, например в США и Великобритании, отказались от переучивания леворуких детей. Разрешено и поощряется письмо левой рукой. Выросло уже несколько поколений леворуких, активно использующих в практике доминантную руку.

В нашей стране исследования детей-левшей по сей день разрозненны, не подчинены общей цели. Единый педагогический подход практически отсутствует. В большинстве школ начинает преобладать терпимое отношение к левшам, однако сохраняются и рецидивы насильственного переучивания. Последнее в немалой мере обусловлено консервативной позицией некоторых родителей, считающих леворукость своих детей недостатком, требующим исправления. Это мнение неверно. Леворукие в полной мере способны к осуществлению любых двигательных актов, в том числе и относящихся к тонкой моторике (письмо, рисование и т. п.) Левша нормально проходит все стадии физического и психического развития и становится абсолютно полноценной личностью. Интеллектуальные затруднения и болезненные проявления, которые в ряде случаев действительно свойственны левшам, порождены их насильственной ассимиляцией в мире праворуких. Естественно, что в таких условиях дети подвергаются большему нервному напряжению, чаще дают срывы в поведении, хуже учатся. Принуждение левшей, наказания за их «недостаток» часто приводят к психическим травмам и неврозам, которые проявляются, в частности, в речевых нарушениях, в том числе – заикании.

Показателен следующий эксперимент. Когда левшей, приученных писать правой рукой, просили выполнить письменную работу сначала правой, а затем левой рукой, то оказалось, что левая рука у них значительно «грамотней». При работе правой они писали медленнее и совершали заметно больше ошибок. При этом отмечалось напряжение мышц, не участвующих в письме, учащенное сердцебиение, подъем артериального давления, эмоциональное напряжение. Этот опыт объясняет то, почему левши при переучивании учатся хуже. Если же не совершать насилия над их природой, то они добиваются не меньших успехов, чем правши.

ЛИБИДО (от лат. libido – влечение, желание, страсть, стремление) – одно из центральных понятий теории З.Фрейда. Однако еще до Фрейда оно использовалось в медицинской и философской литературе (Бенедикт М. Электротерапия. 1868; Молль А. Исследование сексуального либидо. 1898; и др.) для обозначения полового влечения или инстинкта. В ранних работах Фрейда этим понятием обозначался специфический вид энергии (имеющей сексуальную направленность), который решающим образом определяет все проявления жизнедеятельности человека. В дальнейшем Фрейд трактовал либидо более широко – это понятие использовалось как синоним влечения к жизни. Либидо, таким образом, определялось как энергия всех влечений, которые охватывает понятие «любовь» (в том числе любовь к родителям и детям, к самому себе и т. д.).

Либидо выступило также центральным понятием аналитической психологии К.Г.Юнга, который, полемизируя с Фрейдом, отвергал сексуальную направленность этого влечения и рассматривал его как психическую энергию вообще.

ЛИДЕРСТВО

В конце ХIХ в. английским естествоиспытателем Ф. Гальтоном был изобретен оригинальный метод выявления типических черт – так называемый составной фотопортрет. За счет наложения на одной фотопластинке изображений нескольких лиц получался совокупный образ, в котором индивидуально-своеобразные черты оказывались размыты, а типические – акцентированы. Интересно, что первоначально задуманный для выявления внешних черт одаренности составной фотопортрет именно в этой сфере не дал никаких достоверных результатов.

Нечто подобное в своих рассуждениях проделывали мыслители всех времен и народов, пытаясь разобраться в натуре выдающихся личностей, умеющих повести за собой последователей. С древнейших времен и до наших дней предпринимаются разнообразные попытки вывести универсальную «формулу лидерства» – увы, практически с тем же результатом, что и в фотографических опытах Гальтона. В последние годы на наши книжные прилавки выплеснулась волна псевдопсихологических руководств типа «Лидер в тебе», «Лидером может стать каждый» и т. п. Соответственно, «прогрессивные» родители и педагоги озабочены тем, чтобы новое поколение наконец-то выросло не исполнителями-«винтиками», а непременно лидерами. При этом мало кто задает себе вопрос о целесообразности и даже возможности всеобщего лидерства. Мало кому приходит в голову, что шеренга Наполеонов была бы, вероятно, еще менее боеспособна, чем неуправляемая орда. А уж что говорить о семье, каждый член которой считает себя главой? Не в этом ли причина всемирного кризиса семьи, по счастью еще не коснувшегося тех «отсталых» регионов, где глава по традиции один?

Вопросов на эту тему возникает великое множество. И было бы большим преувеличением заявить, будто у психологов на все эти вопросы готовы исчерпывающие ответы. Правильнее сказать, что насчет природы лидерства существует много версий и гипотез, каждая из которых позволяет рассмотреть это явление под определенным углом. Составной портрет еще ждет своего завершения. Но самые колоритные мазки позволяют распознать хотя бы приблизительный контур. Присмотримся к нему повнимательней.

Рассуждения о природе лидерства уходят корнями в седую древность, ибо представление о человеческой истории как результате деяний выдающихся личностей – столь же древнее, как и сама история. Это представление красочно представлено Плутархом в его «Сравнительных жизнеописаниях», Светонием в «Жизнеописаниях двенадцати цезарей». Многие поколения мыслителей анализировали взаимоотношения руководителя и руководимых, правителя и подданных, особое внимание уделяя психологическим качествам лидера, отличающим его от «массы». Так, согласно Конфуцию правителю следует почитать «пять прекрасных качеств»: «благородный муж в доброте не расточителен; принуждая к труду, не вызывает гнева; в желаниях не алчен; в величии не горд; вызывая почтение, не жесток». Подобные суждения мы находим у Платона, Сенеки, Марка Аврелия, Макиавелли, Гоббса, Руссо, Ламетри, Карлейля, Ницше и др. При этом роль обучения и необходимость соответствующего воспитания руководителей и лидеров отмечалась немногими (среди них Аристотель, Гельвеций, Кант, Розанов). Вообще применительно к воспитанию и образованию концепции лидерства сложились лишь в ХХ в., что связано с широким распространением системы общественного воспитания и всеобщего образования. А до той поры рассуждения о лидерстве редко выходили за пределы сферы политической.

На становление современных теорий лидерства особенно сильное влияние оказал Ф. Ницше. Первоосновой мирового процесса он вслед за Шопенгауэром объявлял волю к власти. «Ненасытное стремление к проявлению власти» рассматривается им как «творческий инстинкт». Стремление к власти, утверждает Ницше, – естественное состояние человека, смысл и содержание истории. Помехой этому естественному стремлению, по его мнению, является мораль, которую он называет «оружием слабых». Стремящийся к власти должен презирать мораль, чтобы она не висела у него гирей на ногах, не должен гнушаться средствами, являющимися в глазах «толпы» аморальными. Ибо утверждение лидера, выявление его индивидуальности несравненно важнее, чем судьбы последователей, людей неполноценных. Откровенно элитарная концепция Ницше основана на делении общества на духовную аристократию (лидеров) и «недочеловеков», судьбы которых – быть ведомыми.

Становится понятно, отчего Ницше выступил кумиром идеологов Третьего рейха (сам он, вероятно, ужаснулся бы тому, какие практические выводы последовали из его умозрительных рассуждений). Понятно и то, отчего на запятнанный таким образом авторитет сегодня не принято ссылаться. Вот только отчего эпитет «элитарный» снова выступает у нас главным инструментом рекламы и PR? Уж больно никому не хочется быть недочеловеком, сверхчеловеком – куда соблазнительнее! О том, чтобы просто быть человеком, к сожалению, мало кто задумывается…

Кое в чем Ницше предвосхитил типологию лидерства, созданную почти столетие спустя. Он различал лидеров толпы, ее ставленников, и «подлинных героев» – «сверхчеловеков», презирающих толпу и не дающих ей возможности воздействовать на себя. Положения Ницше были использованы в модели внешне-ориентированного человека Д.Рисмена (человека толпы) и внутренне-ориентированного, опирающегося на собственные ценности, в типологии лидеров Ю.Дженнингса.

Большое влияние на современные теории лидерства оказала концепция подражания французского психолога Г.Тарда, одного из основоположников социальной психологии. Все достижения цивилизации, утверждал Тард, – результат деятельности выдающихся личностей; последователи (огромное большинство) подражают вождю, творческой личности. Великий лидер – «высшая случайность, высший источник социального развития». Он подвергает последователей гипнотическому воздействию. Последователи третируются Тардом как толпа. Общественный прогресс обязан лидерам-изобретателям, преодолевающим косность толпы. Социальное движение, согласно Тарду, осуществляется по схеме: 1) лидер-новатор борется с косностью толпы; 2) толпа увлекается нововведением; 3) толпа послушно идет за лидером, подражая ему. Чтобы иметь успех у толпы, лидер должен «бить по ее нервам»; мнимое единодушие толпы – просто слепое подражание лидеру; без лидера толпа – обезглавленное чудовище, которое не может самостоятельно действовать; толпу часто увлекают «не избранники, а отбросы», толпа не рассуждает, она верит лидеру, находится под его обаянием, она презирает слабого лидера и рабски покоряется сильному.

Соотечественник Тарда Г. Лебон несколько иначе расставляет акценты во взаимодействии лидера и масс. Он утверждает, что общество вступило в «век масс», когда главную роль в социальной жизни играет толпа, последователи стали доминировать над лидерами, задавая им программу деятельности. Толпа ниспровергает авторитет «законных» лидеров и идет за теми, кто обещает ей новую иллюзию. Лебон пишет (а через полстолетия эти мысли повторят У. Липпман и С. Хаддлистон), что лидеры, вместо того чтобы направлять мнение толпы, стараются за ним следовать. «Они боятся этого мнения, и эта боязнь, иногда доходящая даже до степени ужаса, лишает их устойчивости в поступках».

Лидер рассматривается Лебоном как чисто психологический феномен: его власть зиждется на сознательном или чаще бессознательном использовании законов психологии. «Все властители мира всегда были бессознательными психологами, инстинктивно понимающими душу толпы…» Тем же, кому интуитивного дара недостает, Лебон предлагает соответствующие рекомендации: нужно «не скупиться на сильные выражения», преувеличивать, декларировать, повторять и никогда не пробовать доказывать что-нибудь рассуждениями – «кто умеет вводить толпу в заблуждение, тот легко становится ее повелителем; кто же стремится образумить ее, тот всегда бывает ее жертвой». (Кажется, многие нынешние лидеры «школ духовного роста» либо знакомы с этой концепцией, либо интуитивно открыли ее сами; а их простодушные противники все еще пытаются рассуждать, взывая к логике и здравому смыслу…)

Пожалуй, наибольшее влияние на современные зарубежные теории лидерства оказали взгляды З.Фрейда. Как известно, цивилизация, по Фрейду, – сублимация влечений человека, прежде всего сексуальных. Инстинкты подавляются социокультурной средой (следствие социализации личности, принятия ею норм морали); импульсам, порожденным инстинктами, преграждается вход в сознание, но заряд психической энергии не снимается, он ищет обходных путей своей реализации, оборачиваясь неврозом. Такими невротиками, полусумасшедшими являются, по Фрейду, великие люди, лидеры. Среди их инстинктов преобладает стремление господствовать над другими. (Фрейд приводит длинный список выдающихся личностей, оказывавшихся маньяками и параноиками.) Подавленное либидо сублимируется у них прежде всего в стремление к власти, к лидерству. Это стремление в ряде работ Фрейда подводится под эдипов комплекс, объясняется соперничеством между жестоким, ревнивым отцом и его сыновьями.

Вот как представлял Фрейд происхождение лидерства: «…первобытной формой человеческого общества была орда, над которой неограниченно властвовал сильный самец… Человеческие массы показывают нам опять-таки знакомую картину властного самодержца среди толпы равных между собой товарищей. Психология этой массы соответствует регрессии до примитивной душевной деятельности, которую можно было бы приписать именно первобытной орде». Фрейд считал, что «только влияние исключительных личностей, которых масса признала своими вождями, может заставить ее обратиться к полезной работе… Но они стоят перед опасностью, из боязни потерять свое влияние, в большей степени подчиняться массам, чем массы подчиняются им; поэтому представляется необходимым, чтобы такие люди были независимы от массы».

Согласно Фрейду исторический процесс развивается под определяющим воздействием великих лидеров. В духе Лебона (на которого он постоянно ссылается) Фрейд рассматривает лидера как гипнотизера, воздействующего на последователей. «Гипнотизер утверждает, что он обладает таинственной силой, лишающей субъекта его собственной воли, или, что то же самое, субъект верит в то, что гипнотизер обладает такой силой. Эта таинственная сила – в публике ее часто называют магнетизмом – должна быть той силой, которая являлась для первобытных народов источником табу, то есть силой, исходящей от начальников, благодаря которой к ним опасно приближаться».

Фрейд утверждал, что массы нуждаются в авторитете лидера, аналогичном авторитету отца семейства. «Огромное большинство людей испытывают жгучую потребность в авторитетах, перед которыми они могли бы преклоняться, которые господствуют над ними, а иногда и дурно обращаются с ними. Из психологии мы узнаем, откуда идет эта потребность масс. Она идет от тоски по отцу, которая живет в каждом из нас с детских лет… все черты характера, которыми мы наделяем великую личность, являются отцеподобными чертами, и в этом отцеподобии и заключается до сих пор ускользающая от нас сущность великой личности».

Концепцию Фрейда повторяют и более поздние теоретики лидерства Г.Лассуэл, Э.Эриксон, Р.Холмс. И.Никкербоккер почти текстуально воспроизводит фрейдовскую интерпретацию лидерства: «У каждого из нас был отец, фигура, обладавшая престижем, наделявшаяся магическими качествами. Многие из нас находили безопасность в этой фигуре. И поскольку мы продолжаем нуждаться в безопасности, может быть, продолжаем нести с собой с детства символ отца, Лидера».

Следует отметить, что все подобные интерпретации касаются преимущественно фигур крупных вождей, руководящих большими массами. Для объяснения лидерства в малых группах – на чем сосредоточилась психология ХХ в. – такие концепции оказываются ограниченно годны. Ведь в большинстве повседневно наблюдаемых примеров лидерства приходится сталкиваться отнюдь не с великими личностями. Однако ж – несколько особенными. Это психологическое своеобразие личности лидеров и стало предметом пристального внимания психологии в ушедшем столетии.

Еще полвека назад американский психолог М. Шериф писал, что теория великой личности себя изжила. На самом деле ее отголоски явно прослеживаются в последующих социально-психологических концепциях. Наиболее ярко связь эмпирических исследований лидерства с традиционной «героической» интерпретацией истории можно проследить в так называемой теории черт. Ее сторонники уделяют особое внимание личным качествам лидера. Разработанная ими методика, получившая широкое распространение в 30—50-е гг. ХХ в., используется и сегодня. Лидерство в рамках этой теории объясняется как социально-психологический феномен, как совокупность определенных личностных и характерологических черт.

Примером исследования, базирующегося в основном на этом подходе, может служить монография американского психолога Э.Богардуса «Лидеры и лидерство». В ней автор перечисляет десятки качеств, которыми должен обладать лидер, – чувство юмора, такт, умение предвидеть, способность привлекать к себе внимание и т. д.

Казалось бы, бесспорно, что для достижения ведущих ролей необходимы определенные качества: одни из них даются от природы, другие могут быть сформированы в процессе самосовершенствования. Каковы же эти черты?

К сожалению, найти четкий ответ на этот вопрос не так просто. И тому есть много причин. Во-первых, одни и те же качества могут пониматься разными людьми совершенно по-разному. Так, журнал «Форчун» в ответах на анкету «Черты, необходимые для лидера» получил 147 толкований одного только понятия «надежность». К тому же в палитре психологических качеств, отмеченных разными авторами, многие черты не столько сочетаются, сколько противоречат друг другу.

Американский исследователь П.Друкер среди лидерских черт особо отмечает умение анализировать, взвешивать обстановку и делать правильный выбор, улаживать разногласия. В то же время требуется способность к быстрым и решительным действиям, к смелым интуитивным решениям.

Современный лидер прежде всего должен быть честолюбивым и обладать несомненным талантом организатора. Далее ему нужны: напористость, размах, воображение, чувство нового, инициативность, умение разбираться в людях, чувство ответственности. Он должен быть жестким, когда нужно, уметь извлечь урок из собственных ошибок. Уметь выслушать, быть объективным. Владеть собой. Быть человеком слова. Допускать (в известных пределах) критику, мыслить перспективно. Не увлекаться деталями, не упускать главного. Сохранять уверенность перед лицом неопределенности.

Чтобы совмещать все эти качества, надо с самого начала быть оптимистом. Обладать чувством юмора. В одной из популярных книг читаем: «Современное управление требует лидеров, из которых бьет фонтан энтузиазма, особенно когда дела идут плохо».

Кроме всего этого необходимо предвидеть будущую ситуацию, уметь налаживать контакты и искусно вести переговоры. Быть политиком: знать, кого погладить и на кого поднять голос. Быть скромным: не гнушаться просить совета у знающих людей. Красноречие. Обаяние. Ну и, конечно, неистощимая энергия.

Плохо, если человек груб, вспыльчив, высокомерен, не терпит критики. Даже осанка имеет значение, даже модуляции голоса. «Будьте веселы, – советовал известный бизнесмен Б.Барух, – вокруг и без того хватает похоронных физиономий». «Не надо вечно хмуриться, – повторяет У.Уайт, редактор журнала «Форчун». – Лидер не может позволить себе такую роскошь, ибо это распространится вниз по всей линии и в конце концов вернется и ударит по нему самому».

Руководители преуспевающих корпораций, пишет социолог В.Паккард, разработали стандарт внешности менеджера, способного внушать окружающим уважение и доверие. Здоровый вид, приветливо-открытое выражение лица, недорогой серый костюм, простые манеры. Желательно, чтобы он был высок и строен. Подбородок, разумеется, волевой, что имеет особое значение.

Социолог Бэттон насчитал пятьдесят качеств, необходимых для идеального лидера, и среди них главное, по его мнению, – актерские способности. К.Бэрд, обобщив 20 исследований, назвал 79 черт, характерных для лидера.

Но, оказывается, нет ни одной черты, насчет которой были бы согласны все авторы.

Ясно, что многие из указанных свойств полезны для любого человека, какие бы цели он ни ставил на своем жизненном пути. Некоторые из этих качеств действительно отличают преуспевших особ. Во многом эти люди схожи и отвечают некоему стихийно сложившемуся стандарту. Но обыкновенно они сильны в чем-то одном и слабы в другом. Большинство преуспевших личностей не обладают многими из перечисленных качеств, да и не могут все достоинства сочетаться в одном человеке. Более того, все указанные достоинства ничуть не реже встречаются у людей, ни в чем не преуспевших. Действительность далека от этих рекомендаций. Как сказано в «Справочнике по личному составу», изданном в Нью-Йорке, «по правде говоря, мы и сами не знаем, какие же свойства определяют разницу между успехом и неудачей». Как считает Г.Оллпорт, из 17 000 определений, используемых в английском языке для описания человека, почти каждое может быть использовано для характеристики лидера.

Из всего сказанного следует важный практический вывод. Не существует определенных личностных черт, наличие которых гарантирует успех. Успеха могут добиться люди, обладающие самыми разными достоинствами, и это должно вселять уверенность в каждого из нас. Главное – не наличие стандартных достоинств, а умелое использование собственных индивидуальных качеств.

Бросающиеся в глаза недостатки теории черт побудили к формированию нового подхода к феномену лидерства. Поскольку исследования различных групп не давали одинаковых результатов о чертах лидера, можно было предположить, что и характер лидеров таких социальных групп не может быть одним и тем же. Лидерство все чаще стало рассматриваться как функция ситуации.

Ситуационное направление в социальной психологии, первоначально развивавшееся бихевиористами, было подхвачено и неофрейдистами, и сторонниками интеракционизма. В эмпирических исследованиях лидер все больше начинает рассматриваться с точки зрения роли, которую он играет в группе.

Нельзя сказать, что ситуационизм полностью исключает представление об особенностях личности лидера, разработанное в теории черт. Некоторые исследователи полагают, что те или иные черты лидера просто варьируют в зависимости от ситуации. По А. Голдинеру, ситуационизм не отрицает, что качества личности играют большую роль, но считает, что лидерство «является продуктом ситуации в отдельных группах». Ситуационисты указывают, что лидерство в группе будет различным в каждой ситуации, что в определенной ситуации один человек может стать лидером, в другой ситуации – кто-либо другой.

По этому поводу Ж.Пиаже замечает, что ситуационизм рассматривает индивида как пустой ящик, наполняемый обществом, и при этом игнорирует активность личности.

Теория черт не удовлетворяет и другую группу социальных психологов. Они считают, что эта теория, фокусируя внимание на личности лидера, игнорирует вторую, по их мнению, более важную сторону отношений «лидер – ведомые». Группа сама выбирает лидера, который удовлетворяет ее интересы, лидер, в сущности, не более чем инструмент группы, утверждают они. Поэтому «тайна лидера» не в нем самом, а в запросах его последователей. «Именно последователь воспринимает лидера, ситуацию и в конечном итоге принимает или отвергает лидера», – замечает Ф.Сэнфорд.

Из всего сказанного вполне очевидно, что различные подходы к проблеме лидерства лишь в ограниченной степени могут быть приложимы к детским группам и к ситуациям педагогического воздействия (если угодно – взаимодействия). Хотя в последние годы ушедшего века и появились работы, посвященные руководству и лидерству в сфере воспитания и образования, их авторы, как правило, вольно или невольно придерживаются того или иного подхода, сложившегося в изучении лидерства в политической, военной, индустриальной сфере. Предпринимаются попытки выделить особые черты педагога-лидера – не выходящие, впрочем, за рамки традиционной и далеко не безупречной теории черт. А проблема выдвижения лидеров в детских и юношеских сообществах лишь в последние годы освободилась от идеологической окрашенности, однако оказалось, что помимо идеологического пафоса в ее разработке не так уж много и достигнуто. Вероятно, современные реалии диктуют необходимость возникновения новых теоретических подходов и эмпирических исследований – разумеется, с учетом сказанного и наработанного ранее.

А как же все-таки насчет тезиса «Лидером может стать каждый»?

Р.Бэрон, Д.Бирн и Б.Джонсон, авторы популярного учебника по социальной психологии, главу, посвященную лидерству, начинают таким советом. «Проведите среди своих друзей простой эксперимент. Попросите каждого из них оценить себя по семибалльной шкале от 1 (очень низкий показатель) до 7 (очень высокий показатель) с точки зрения потенциала лидерства. Как вы думаете, какие результаты вы получите? Вероятно, большинство людей поставит себе средний или даже высокий балл, и это будет отражать тот факт, что люди рассматривают лидерство как положительную характеристику».

Можно усомниться в достоверности такого прогноза в рамках нашей культуры, испокон веку исподволь приучавшей каждого «не высовываться», быть как все. Впрочем, мы, особенно юные, искусство жить нынче осваиваем преимущественно по американским учебникам – в самом широком смысле. Никому не хочется в аутсайдеры, руководства «Лидер в тебе» идут нарасхват.

А если не удается нащупать в себе потенциал вождя и культивировать в этом плане особенно нечего? Может, и не стоит особо убиваться на сей счет? Коли и вправду лидером может стать каждый, то каждому ли это нужно? И не стоит ли лишний раз вспомнить старый афоризм: «Научись владеть собой – и тогда ты получишь в свое распоряжение самое лучшее предприятие и самую достойную должность». Может быть, большинству из нас этого более чем достаточно?..

ЛИЧНОСТЬ

Понятие «личность» относится к числу самых неопределенных и дискуссионных в психологии. Можно сказать, сколько существует теорий личности (а их крупнейшими психологами созданы десятки), столько насчитывается ее определений. В то же время существуют некоторые основные представления о личности, которые разделяют большинство специалистов.

Практически все психологи согласны с тем, что личностью не рождаются, а становятся, и для этого человек должен предпринять немалые усилия – вначале овладеть речью, а затем с ее помощью многими двигательными, интеллектуальными и культурными навыками. Личность рассматривается как результат социализации индивида, который усваивает («присваивает») традиции и ценностные ориентации, выработанные человеческим обществом за тысячелетия его становления. Чем больше человек смог воспринять и усвоить в процессе социализации, тем более развитую личность он собою представляет.

А может ли человек не быть личностью? Например, является ли личностью младенец, психически неполноценный человек или закоренелый преступник? Эти вопросы постоянно дискутируются не только психологами, но и философами, медиками, юристами. На них трудно ответить однозначно, поскольку каждый случай требует конкретного рассмотрения. Тем не менее большинство ученых склонны признавать за всеми людьми право называться личностью, хотя в ряде случаев – с известными оговорками. Ребенка, подростка, юношу правильнее называть формирующейся личностью, так как на этих возрастных этапах имеются только задатки зрелой личности, которые еще должны развиться и оформиться в целостную систему свойств. Что касается психически неполноценных людей, то степень сохранности их личности может быть очень разной – от небольших отклонений от нормы при так называемых пограничных состояниях до значительных разрушений личности при тяжелых психических заболеваниях, например шизофрении. В случаях психической патологии мироощущение, мотивация поведения, особенности мышления человека качественно отличаются от аналогичных характеристик здоровых людей, поэтому правильнее в таких случаях пользоваться понятием «патологическая» или «аномальная» личность. Преступники, признанные психически здоровыми, являются асоциальными личностями, поскольку накопленные ими знания, умения и навыки обращены против общества, которое их сформировало. Личность может быть утрачена человеком вследствие тяжелой болезни или глубокой старости, что проявляется в утрате самосознания, способности ориентироваться не только во времени и пространстве, но и в человеческих отношениях и т. п.

Многие психологи сходятся во мнении, что основным способом существования личности является постоянное развитие, направленное на реализацию своих возможностей в деятельности и общении. Как только человек прекращает усилия по развитию своих психических функций, социальных и профессиональных навыков и умений, сразу начинается регресс личности.

ЛОГОТЕРАПИЯ (от греч. logos – слово, значение, смысл + therapeia – забота, уход, лечение) – 1) термин, предложенный В.В.Ковалевым для обозначения широкого спектра лечебных воздействий посредством слова. То есть в данном смысле использовано одно, достаточно узкое значение греческого понятия logos – «слово»; логотерапия, таким образом, означает «лечение словом», в противовес медикаментозному и хирургическому лечению. Фактически в такой трактовке логотерапия выступает синонимом психотерапии. В современной литературе предпочтение отдается именно термину «психотерапия»; понятие «логотерапия» в указанном смысле широкого применения не имеет; 2) общепсихологическое учение и основанный на нем метод психотерапии разработан австрийским психологом В.Франклом. Logos в данном случае трактуется как «смысл». Согласно Франклу стержневым образованием личности является смысл жизни, то есть индивидуальная совокупность обобщенных ценностных ориентаций. Несформированность или утрата этого смысла, по Франклу, влечет за собой разнообразные нервные и психические расстройства. Психотерапия, таким образом, призвана гармонизировать ценностно-смысловую сферу личности. Данная концепция получила известность в России в середине 80-х гг. Практическое же ее применение до настоящего времени довольно ограниченно; 3) совокупность психотерапевтических методов и приемов, направленных на преодоление речевых нарушений. Отечественными логопедами и психиатрами установлено, что в ряде случаев нарушение речи, в частности заикание, обусловлено психическими травмами, то есть имеет невротическую природу. Поэтому специфических логопедических упражнений оказывается недостаточно для полного устранения подобных нарушений; часто необходимы меры психотерапевтического воздействия. В отечественной литературе для характеристики этой сферы (пограничной для логопедии и психотерапии) иногда употребляется термин «логотерапия».

Виктор Франкл – создатель логотерапии

ЛОЖЬ

Если остановить на улице сотню случайных прохожих и задать им один и тот же вопрос – «Честный ли вы человек?» – то в ответах можно почти не сомневаться. Даже если доведется столкнуться с отъявленным плутом, который «зарабатывает» на жизнь мошенничеством и подлогом, то именно он с самым искренним выражением лица заявит, что кристально честен. Наверняка встретятся несколько неверных мужей и жен, которые обманывают свою дражайшую половину практически ежедневно, но они вряд ли поспешат в этом сознаться. Мужчина, припрятавший заначку от жены, школьник, утаивший от родителей двойку, недобросовестный должник, не отвечающий на телефонные звонки кредиторов, – все они, скорее всего, назовут себя людьми честными, хотя кое-кто и признается, что в несущественных мелочах немножко грешен. Найдется, наверное, и несколько особо совестливых людей, которые скрепя сердце признают, что честны не во всем. Таких на сотню опрошенных наберется от силы десяток. Но именно они, как это ни парадоксально, в данном случае проявят себя как честные люди, поскольку их ответы ближе всего к истине. А истина состоит в том, что безупречно честный человек – это идеальная абстракция. В реальной жизни такие примеры практически не встречаются в силу своей абсолютной нежизнеспособности. Ибо ложь, обман – один из важнейших механизмов регуляции человеческих отношений, и тот, кто его отвергает и совершенно им не владеет, рано или поздно оказывается на неуютной периферии человеческого сообщества.

Кому-то это суждение покажется безнравственной проповедью порока, ибо честность испокон веку признана добродетелью, а ложь всеми расценивается как грех, подлежащий осуждению и искоренению. Однако тут, как и в случае с большинством моральных максим, мы сталкиваемся с неким нравственным идеалом, стремление к которому похвально и благородно, но достижение которого абсолютно нереально, более того – противоестественно. Ибо обман настолько органично вплетен в систему человеческих отношений, что полностью его исключить означало бы уподобиться велосипедисту со связанными за спиной руками: на большой скорости он в состоянии двигаться по прямой ровной дороге, но на пересеченной местности обязательно упадет.

Психологи из Геттингенского университета (Германия) с согласия нескольких десятков испытуемых с помощью миниатюрных звукозаписывающих устройств в течение нескольких суток фиксировали буквально каждое произнесенное ими слово. И пришли к неутешительному для моралистов выводу: среди десятков вполне симпатичных и благонравных людей не нашлось ни одного, кто в течение дня хоть раз не солгал бы. Да что там раз! Большинство испытуемых лгали раз по двадцать на дню, а иные грешили против истины до пятисот раз! При этом их самооценка нисколько не страдала, да и окружающие почти никого из них не оценивали как злостного лжеца, напротив – относились к ним как к обычным людям, довольно неплохим.

Кто-то, наверное, снова вознегодует: «Уж ко мне-то это не относится! Может быть, мне и случается солгать, но в особо исключительных случаях, отнюдь не ежедневно». Чтобы разобраться, так ли это, давайте уточним предмет обсуждения, то есть ответим на вопрос: «Что такое ложь?»

Совершенно очевидно, что ложью следует считать всякое высказывание, которое не соответствует реальности. Но с одной важной оговоркой: говорящему хорошо известно, какова реальность на самом деле, но он намеренно ее искажает, дабы ввести собеседника в заблуждение. Ведь бывает и так: человек называет черное белым вовсе не потому, что хочет кого-то обмануть, а потому, что сам пребывает в заблуждении. При этом он уверен, что говорит правду. Так оно, по большому счету, и есть, то есть назвать его лжецом было бы несправедливо.

Фактически ложью можно назвать и полуправду, когда говорящий знает достаточно много, но раскрывает лишь ту часть известного, которая ему выгодна или по крайней мере безопасна, а не столь приятные и удобные факты попросту замалчивает, словно их и нет вовсе. Тогда приходится признать, что и простое утаивание правды – тоже своего рода обман: от нас ждут некоей информации, а мы делаем вид, будто ее не существует либо она нам неизвестна, хоть это и не так. Вообще, всякого рода притворство – не что иное, как ложь. Если мы испытываем одни чувства, а демонстрируем другие, имеем одно мнение, а высказываем иное – что это, как не обман? А ведь нечто подобное, в самом деле, происходит с любым из нас каждый день, и было бы в очередной раз нечестно это отрицать.

Особенно это касается наших чувств и переживаний, симпатий и антипатий, мнений по тому или иному поводу. Общество, которое в лице родителей, воспитателей и учителей с малолетства призывает нас к кристальной честности, фактически само поступает неискренне, ибо на самом деле преследует иную цель. Важнейшая задача воспитания – научить человека владеть собой, то есть проявлять только те чувства, которые никого не заденут и не ущемят, и высказывать только те суждения, которые не идут вразрез с общепринятыми. Представим себе студента, которому некий профессор решился задать вопрос: «Как вы ко мне относитесь?» – и услышал в ответ: «Извините, профессор, но отношусь я к вам плохо, даже с презрением. Уважать вас мне решительно не за что. Свою псевдонаучную карьеру вы сделали в давние времена, пересказывая замшелые догмы. А сегодня ваши неуклюжие попытки поспеть за временем выглядят убогим приспособленчеством. Ваши книги неинтересные, на ваших лекциях скучно. А от ваших сальных взглядов на моих сокурсниц у меня просто скулы сводит от гнева». И пускай все сказанное – чистая правда. Но представьте себе все последствия этого высказывания. Любой согласится, что сей студент – инфантильный бунтарь, который по неразумию ищет неприятностей на свою буйную голову (и найдет, вне сомнения). 99 % реальных студентов в подобной ситуации если и не станут петь дифирамбы нелюбимому профессору, то и от столь категоричных и резких суждений воздержатся, хотя в глубине души их полностью разделяют. И будут по-своему правы, потому что именно такое поведение диктуют им общепринятые нормы. То есть ложь, по сути дела, – одна из этих норм. Она тесно вплетена в сложную систему общественных ритуалов и приличий, и откажись мы от нее, сразу прослывем невоспитанными и бесцеремонными.

«Привет! Как дела?» («На самом деле меня твои дела абсолютно не волнуют. Я даже буду раздосадован, если ты примешься о них рассказывать».)

«Замечательно выглядишь!» («Надо же подбодрить подружку. Бедняжка не блещет красотой и не избалована комплиментами».)

«Тебе очень идет это платье!» («Какая безвкусица! Но не огорчать же подругу – она, кажется, так довольна обновкой».)

«К сожалению, должен вам отказать». («Не испытываю ни малейшего сожаления. Поскорей бы отделаться от этого зануды».)

«До тебя у меня был один-единственный мужчина, но по-настоящему хорошо мне стало только с тобой». («Что ты не первый, этого не утаишь, но не стану же я рассказывать про всех, с кем имела близкие отношения. К чему лишняя ревность? А похвалой я тебя покрепче привяжу, хоть ты ее не очень-то заслуживаешь».)

«Спасибо, было очень вкусно». («Самое приличное блюдо на этом столе – шпроты, потому что неумеха-хозяйка не приложила руку к их изготовлению».)

Список таких перевертышей можно продолжать бесконечно. А сколько их вы использовали за день, неделю, месяц? Если честно (!) ответить себе на этот вопрос, то придется согласиться, что исследователи из Геттингена не очень преувеличили. Все мы постоянно ведем себя именно так: скрываем неприязнь, за которую можно поплатиться, демонстрируем интерес, внимание или сочувствие, которых не испытываем, повторяем ритуальные формулы вежливости, даже не отдавая себе отчета, насколько они противоречат нашим чувствам. И благодаря этому слывем благовоспитанными и порядочными (!) людьми. А тот, кто ведет себя иначе, очень скоро приобретает репутацию неуживчивого грубияна, а то и просто ненормального, и люди начинают его сторониться.

Ложь в форме притворства выступает важным регулятором человеческих отношений, той своеобразной «смазкой», без которой механизм общения начинает безжалостно скрипеть и давать сбои. Похоже, в обществе, вопреки моральным декларациям, существует негласное правило, которое поощряет, независимо от искренности и даже вопреки ей, только те чувства и суждения, которые облегчают межличностное взаимодействие, и порицает те (пускай даже искренние) эмоции и суждения, которые затрудняют общение. И это правило в наши дни уже перестает быть негласным и постепенно воплощается в формулы житейской мудрости и конструктивного общения.

Профессор Калифорнийского университета Дж. Джеллисон на основании результатов массового опроса утверждает, что большинство людей (свыше 70 %) предпочитают не знать неприятной правды и сами стараются утайками и замалчиванием оградить близких от неприятных переживаний. Почти каждый готов простить ложь врача, полагая, что смягчение тяжести диагноза идет только на пользу больному. А английский психолог Десмонд Моррис пришел к выводу, что медицинские сестры, которые умеют убедительно врать, имеют больший успех в работе и пациенты их любят.

Похоже, женщины больше, чем мужчины, склонны к «спасительной лжи», поскольку они придают особое значение качеству человеческих отношений. Если правда может нарушить сложившуюся гармонию, женщины с готовностью ее отрицают. Психологи из Московского университета продемонстрировали это с помощью следующего эксперимента. Пятьдесят студентов – юношей и девушек – должны были дать оценку любительской картине довольно посредственного качества. Сначала они изложили свое мнение о ней в письменной форме, а потом неожиданно оказались лицом к лицу с ее предполагаемым автором. В этом случае большая часть девушек приукрасили свое мнение и пытались польстить «художнику». Юноши оказались более прямолинейными.

Немецкий психолог Михаэль Янсон считает, что чаще всего «спасительный», «успокаивающий» обман имеет место в отношениях близких людей, которым по-настоящему дороги их отношения. В самых благополучных семьях супруги постоянно о чем-то умалчивают, что-то приукрашивают, часто притворяются. Напротив, абсолютная безыскусность отношений чревата вспышками ревности, противоречиями и конфликтами.

Так или иначе, безобидная ложь, продиктованная приличиями и благими побуждениями, не только простительна, но и полезна и даже необходима для поддержания нашего душевного равновесия. Поверьте: если б вам довелось узнать всю правду о своих коллегах, друзьях и близких, об их тайных слабостях и прегрешениях, об их невысказанных мыслях и фантазиях, о подлинном отношении к вам, – то вам в тот же миг захотелось бы сбежать на необитаемый остров. Поэтому не стоит допытываться, так ли ваш знакомый рад встрече с вами, как он о том говорит. Разве его безразличие, ревность или корысть устроили бы вас больше? Мужу, которого жена благодарит за неповторимые минуты близости, не следует домогаться признания, действительно ли она испытала оргазм и о чем (или о ком) думала в этот момент. Если такое сомнение возникает и слишком силен соблазн его разрешить, лучше задать вопрос самому себе: порадует ли меня абсолютно искренний ответ и, вообще, кому от него станет лучше?

С таким мнением согласятся, наверное, не все, но многие. Ведь даже в 32-м Псалме сказано: «Ложь конь во спасение». Но не всякой лжи можно найти оправдание. По мнению большинства людей, настоящая, непростительная ложь – та, что не направлена ни на чье благо, кроме самого лжеца. Если человек добивается каких-то своих целей посредством обмана, то он однозначно достоин осуждения. Впрочем, так ли уж однозначно?

Чтобы это понять, давайте разберемся в тех мотивах, которые движут лжецом. Лишь очень немногие лгут «из любви к искусству», получая удовольствие от самого факта введения окружающих в заблуждение. Но это уже клинический случай, который находится в компетенции психиатров. Если нормальный человек решается солгать (а большинство, если не все, делают это довольно часто), то он руководствуется при этом какими-то резонами. И прежде чем его осуждать, надо постараться его понять. Потому что, поняв, мы его, может быть, и не осудим.

Понять мотивы лжеца легче всего на примере маленького ребенка, который приходит в мир существом абсолютно бесхитростным и лишь постепенно учится принципиальной, осознанной честности… либо нечестности (а точнее – осваивает сочетание того и другого). Малое дитя еще не ведает лжи, не умеет притворяться, его реакции совершенно непосредственны и безыскусны. Впрочем, как отмечает известный американский психолог Пол Экман, автор книг «Психология лжи» и «Почему дети лгут», уже в трехлетнем возрасте ребенок способен вполне осознанно погрешить против истины, преследуя какие-то свои цели. Какие же? Конкретные мотивы лжи могут быть самыми разными, в зависимости от обстоятельств. В целом можно выделить две главные причины, порождающие обман: стремление уклониться от ответственности за какой-то неблаговидный поступок или желание добиться чего-то такого, чего иначе достичь очень трудно или невозможно. Почти любое проявление неискренности (как ребенком, так и взрослым) при ближайшем рассмотрении может быть истолковано в свете одной из приведенных причин. Многочисленные исследования показали, что главной причиной детской лжи выступает боязнь наказания. Если ребенок уверен, что совершенный им проступок повлечет серьезные неприятности, с его стороны вполне естественно попытаться их предотвратить. Замечено, что дети суровых и непреклонных родителей более склонны ко лжи, чем их сверстники, воспитывающиеся в доброжелательной и мягкой атмосфере. Отсюда вытекает естественная рекомендация родителям и воспитателям: если вы хотите, чтобы ребенок вас не обманывал, постарайтесь, чтобы он вас не боялся. Это не означает попустительства и вседозволенности. Просто растущий человек должен чувствовать, что старшие готовы разделить с ним его проблемы, что от них исходит понимание и сочувствие, а не угроза.

Еще один мотив детской лжи (да и не только детской) – стремление к самоутверждению. Ложь в этом случае приобретает форму хвастовства. Ребенок начинает приписывать себе подвиги, которых не совершал, расхваливать ценности, которых не имеет, и т. п. Очевидно, что причина здесь кроется в недостатке реальных оснований для самоутверждения. Выдумывает малыш то, чего ему недостает. И рецепт здесь один: постараться, чтобы маленький человек не чувствовал себя в этом отношении обделенным. Если сын или дочь знают, что родители ценят определенные их достоинства, им нет нужды себе дополнительные достоинства измышлять.

Взрослые отличаются от детей лишь большей изощренностью своих выдумок (хотя иные наши уловки остаются по-детски примитивными). И избавление от лжи в человеческих отношениях должно опираться на уже известные педагогические принципы. Психолог М. Янсон, о чьих исследованиях супружеской неискренности уже шла речь, советует: «Тот, кто чувствует, что обманут, должен поразмыслить, не был ли он сам в какой-то степени причиной нечестности другого». Порой мы предъявляем к близким завышенные требования, которым они просто не в состоянии соответствовать, не умеем прощать маленькие слабости, забывая о том, что и сами уязвимы. И не приходится удивляться, что родные и близкие реагируют на это притворством и скрытностью, не умея иначе добиться нашего расположения и избежать осуждения. А если мы не умеем доброжелательно оценить и поощрить их реальные достижения и достоинства, им приходится идти на выдумки и откровенный подлог, чтобы поднять себя в наших глазах, да и в своих собственных. Ведь недаром замечено: чем лучше относятся друг к другу супруги, тем меньше им приходится друг от друга скрывать. Конечно, некоторая недосказанность и определенная доля притворства даже полезны для сглаживания заусенцев в отношениях, однако, если двуличие начинает в общении преобладать, впору задуматься: все ли в порядке в самих отношениях? Ведь близкие и доверительные отношения – это почти синонимы. Чем меньше взаимного доверия, тем мы друг от друга дальше.

Пожалуй, по-настоящему серьезно и нетерпимо мы относимся к такой лжи, которая чревата для нас реальным ущербом – психологическим или материальным. Нас раздражает стремление людей нечестным путем приобрести то, чего они не заслуживают, – нашей любви, доверия, участия, денег, в конце концов. Такую корыстную ложь мы единодушно осуждаем (даже отъявленные плуты сами не любят быть обмануты), и в этом безусловно правы. Увы, эта беда неискоренима. Слишком велик для человека соблазн легко и быстро получить то, что требует немалых усилий или вовсе недостижимо. Безукоризненная честность, воспетая в образах героев и праведников, в повседневной жизни практически не встречается (кому из нас не доводилось кривить душой, в том числе и небескорыстно?). Разумеется, подлинное самоуважение возможно лишь тогда, когда мы принципиально воздерживаемся от нечестного поведения, стремимся снискать жизненные блага добросовестным трудом и в справедливых отношениях с окружающими. Однако было бы наивно ожидать того же от каждого встречного. Сколько врунов всех мастей на протяжении нашей жизни морочили нам голову, заставляя потом дорого расплачиваться за доверчивость! И еще множество их встретится на нашем жизненном пути. Поэтому, терпимо относясь к безобидным, невинным уловкам, будем настороже перед лицом по-настоящему серьезного обмана. А для этого необходимо культивировать в себе психологическое чутье, позволяющее распознать нечестность.

Крупный специалист по выявлению лжи Пол Экман разработал целую систему опознавательных признаков, которые позволяют с большой долей вероятности уличить лжеца. Правда, он впоследствии признавал, что профессиональная искушенность не застраховала его самого от огорчений и разочарований даже в отношении со своими близкими. Однако его наблюдения, дополненные данными многих других психологов, в принципе могут оказаться небесполезны, если мы хотим выработать в себе психологическую проницательность.

Анализируя поведение лжеца, специалисты указывают, что ложное сообщение, как правило, преподносится в словесной форме и именно об убедительности своего высказывания в первую очередь заботится говорящий. Но существует еще и так называемый бессловесный язык, которым почти никто произвольно не владеет, зато используют все – безотчетно и непосредственно. Именно в интонациях, едва уловимых жестах, нюансах мимики и позы проявляется подлинная суть сообщения, именно на этом уровне происходит своеобразная «утечка» (термин П. Экмана) достоверной информации. На какие же сигналы такого рода следует в первую очередь обращать внимание?

Когда человек лжет, он обычно волнуется. Пытаясь справиться со своим волнением, он неосознанно совершает беспорядочные, неоправданные движения.

Лгущий человек:

– не может спокойно усидеть на одном месте;

– теребит края своей одежды, стряхивает с нее пыль, снимает соринки (реальные или мнимые);

– перебирает пальцами, потирает руки;

– играет с какими-либо предметами;

– не может сдержать появляющуюся дрожь в коленках;

– стремится как бы спрятать свое тело, вывести его из вашего поля зрения (облокачивается на шкаф, при этом фактически прячась за ним, разваливается на стуле или в кресле, съезжая с него под стол, и т. п.);

– покусывает губы или ногти;

– часто курит;

– оттягивает воротник рубашки и энергично трет шею под ним;

– покачивает ногой.

О неискренности человека могут свидетельствовать также и следующие признаки:

– мимолетные изменения в выражении его лица;

– рассогласование между словами и жестами (кивание головой при отрицательных ответах, покачивание головой при положительных ответах);

– тело повернуто в сторону от собеседника;

– голова опущена, втянут подбородок;

– брови хмурятся или поднимаются;

– совершаются различные движения ногами: шарканье, постукивание по полу, сгибание и разгибание коленей, закидывание ноги на ногу, нетерпеливое переминание с ноги на ногу;

– руки держатся в области паха (бессознательная попытка защититься);

– человек держится за какой-либо предмет (портфель, стул, дверцу автомобиля и т. п.) или облокачивается на него;

– периодически поглаживается (похлопывается, массируется) какая-то часть тела (жест самоуспокоения);

– улыбка появляется часто, не вовремя и надолго;

– скрещиваются на груди руки и (или) ноги под стулом.

На лживость собеседника могут указывать и следующие особенности его речи.

Настоятельное убеждение в собственной искренности, при котором он чрезвычайно подчеркивает свою честность, неизменно настаивая на том, что говорит только правду (в случаях, когда вы никак не выражаете недоверия к его словам):

– Клянусь здоровьем…

– Честное слово, я не знаю…

– Даю руку на отсечение…

– Это так же верно, как то, что…

А это самый распространенный и очевидный словесный признак лжи!

Уклонение от обсуждения определенных тем, вопросов (когда они не затрагивают каких-либо неприятных для человека моментов):

– Не могу вспомнить…

– Я этого не говорил…

– Я не хочу это обсуждать…

– Не вижу здесь никакой связи…

– Я не могу определенно ответить на этот вопрос…

Необоснованно пренебрежительный, вызывающий или враждебный тон, когда вас явно провоцируют на грубость, отвлекая от предмета разговора:

– Не понимаю, о чем идет речь…

– Я вообще не желаю с вами говорить…

– Я не обязан отвечать на ваши вопросы…

Попытки вызвать ваши симпатию, доверие, чувство жалости, когда предшествующие отношения с данным человеком не привели к такому сближению:

– Я такой же, как вы…

– У меня точно такие же проблемы…

– У меня семья, дети…

Короткие отрицания или равнодушные, уклончивые ответы на прямые вопросы. Простые повторяющиеся ответы или повторение простого отрицания. Уклонение от использования слов «да» или «нет»:

– Вы же сами это говорили!

– Я не уверен.

– Вы уважаете меня?

– Вы, несомненно, человек серьезный.

– Я об этом мало знаю.

Давно замечено, что верным признаком неискренности является беспокойный, «бегающий» взгляд, стремление не встречаться глазами с собеседником. Считается, что если взгляд у человека прямой и открытый, то и сам человек таков. А вот тот, кто «прячет глаза», скорее всего неискренен и недоброжелателен.

Это распространенное житейское мнение разделяют и некоторые психологи. Так, немецкий исследователь Хорст Рюкле пишет: «Прямой взгляд больше всего подходит для установления зрительного контакта с симпатичными вам людьми. В человеческих взаимоотношениях этот взгляд свидетельствует о заинтересованности и уважительном отношении, о готовности к откровенному и прямому общению. Без всяких тайных причин и околичностей такой взгляд сигнализирует о порядочности, уверенности в себе и прямом характере».

Но было бы недопустимой поспешностью выносить суждение о человеке на основании лишь одного этого признака. Небезынтересно в этой связи мнение известного психолога Владимира Леви: «Есть люди, которые никогда не смотрят в глаза: вы просто не знаете, какие у них глаза, так старательно они их прячут. Не спешите думать, что у такого человека нечиста совесть или он трус. Нет, ни у кого вы не найдете более ясного и твердого взгляда, чем у закоренелого подлеца. Среди тех же, кто упорно избегает смотреть в глаза, как раз довольно часто встречаются люди с повышенным чувством ответственности и твердой волей. Некоторые застенчивые люди, наоборот, упорно смотрят в глаза другим, чтобы победить и скрыть свою застенчивость. Это тоже неэффективно – ибо собеседник в ответ на такой напряженный взгляд тоже напрягается, и возникает взаимная цепная реакция скованности. Боязнь смотреть в глаза можно скорее назвать своеобразной атавистической застенчивостью, рудиментом древнего поведения, и если она действительно проявляется при нечистой совести, то главным образом у тех, кто к этому еще не привык».

В свое время Зигмунд Фрейд писал: «Ни один смертный не способен скрыть секрета. Если губы его молчат, то проговариваются его пальцы». Действительно, движения рук можно расценивать как главный индикатор искренности. Ладони наших рук хорошо приспособлены для того, чтобы прикрывать лицо. Во многих жестах, направленных на собственное лицо, присутствует желание что-то скрыть. Так, количество жестов «рука – лицо» заметно возрастает при попытках солгать. При этом чаще других встречаются следующие движения: прикрытие рта – возможно, посредством касания носа (жесты маскировки), потягивание за мочку уха (имитация самонаказания), потирание щеки, касание или поглаживание подбородка, бровей или волос (самоуспокаивание посредством символической ласки).

Показ ладоней – символ открытости. Тем самым как бы говорится: «Я не вооружен и не имею скрытых намерений». Обратите внимание, как жестикулирует провинившийся водитель, разговаривая с дорожным инспектором. Его ладони, как правило, обращены к стражу порядка, демонстрируя открытое и невинное положение. Стремление спрятать руки – например, за спиной или в карманах – скорее всего свидетельствует об обратном – желании что-то утаить.

Не следует, однако, забывать, что единичный жест может объясняться самой прозаической причиной (например, у человека просто зачесался нос) и вовсе не иметь символического значения. С другой стороны, выражение откровенности можно более или менее произвольно симулировать, и опытные лжецы достигают в этом немалого искусства. Поэтому, по большому счету, самым главным остается содержание высказывания, которое надо анализировать трезво.

На основе широкомасштабных экспериментов английский психолог Ричард Вайсман доказал, что самые «короткие ноги» у лжи, распространяемой по радио. Оказалось, что ложь, произнесенную по радио, разоблачить гораздо легче, нежели представленную на телеэкране. Ученый предлагал своим испытуемым теле– и радиотрансляцию однотипных вариантов «чистой правды» и «грязной лжи». Радиослушатели в 73,4 % случаев «раскалывали» лжецов, тогда как телезрителям это удавалось не более чем в половине случаев. Любопытно, что считающиеся важными для изобличения врунов их мимика, жестикуляция и позы могут на самом деле служить прекрасным средством маскировки неправды.

ЛОКУС КОНТРОЛЯ – термин, который «под кальку» заимствован из английского языка и из-за этого нередко вводит в заблуждение. Дело в том, что под контролем мы привыкли понимать процедуру проверки и оценки: «Учитель контролирует выполнение домашнего задания»; «Создана комиссия для контроля за качеством продукции»… В романо-германских языках контроль понимается несколько иначе – как управление, владение ситуацией. У нас нынче вошла в моду фраза – «Все под контролем» (кстати, тоже заимствованная «оттуда»). Так вот, означает она не столько то, что «все под надзором», а скорее то, что «ситуация в нашей власти, она управляема».

Слово «локус» – латинского происхождения, оно означает «местоположение», «средоточие», «источник».

Таким образом, если разъяснять этот термин словами родного языка, то речь, пожалуй, следует вести об «источнике ответственности». Для чего же изобретен психологами этот термин, какое явление он описывает?

Под локусом контроля специалисты понимают такое психологическое качество человека, которое характеризует его склонность приписывать ответственность за происходящие с ним события внешним силам либо собственным способностям и усилиям. Соответственно различают внешний и внутренний локус контроля. Замечено, что люди значительно отличаются друг от друга этим качеством. Один уверен, что он сам хозяин своей судьбы, что все важные события в его жизни зависят главным образом от того, как он сам себя поведет. Другой склонен видеть источник своих радостей и бед в хитросплетении внешних условий, которые мало зависят от него самого. С трепетом он ждет благоволения властей, начальства, родителей – всех тех, от кого, по его мнению, и зависит его благополучие. Нетрудно догадаться, что удача чаще благоволит первому. Ведь народная мудрость гласит: «На Бога надейся, а сам не плошай!»

В ряде экспериментов было показано, что люди, обладающие внутренним локусом контроля, более уверены в себе, последовательны и настойчивы в достижении поставленной цели, уравновешенны, общительны, доброжелательны и независимы. Склонность к внешнему локусу контроля, напротив, проявляется наряду с такими чертами, как неуверенность в своих способностях, стремление отложить реализацию своих намерений на неопределенный срок, подозрительность, агрессивность и конформизм.

Похоже, что данная черта является даже не столько индивидуальной, сколько национальной особенностью. По крайней мере, об этом, казалось бы, свидетельствует широкомасштабное исследование, проведенное в начале 90-х гг. в ряде европейских стран. Им были охвачены десятки тысяч людей, населяющих страны Европейского экономического сообщества, а также восточноевропейские посткоммунистические государства. Оказалось, что для менталитета жителей ЕЭС гораздо более характерна тенденция опоры на свои силы, а для жителей Восточной Европы более выражена психологическая зависимость от внешних обстоятельств. Важно заметить, что такое же соотношение выявлено на территории объединенной Германии: западных немцев отличает большая вера в себя, тогда как жители недавно присоединенных восточных земель, будучи представителями того же народа, скорее тяготеют к восточноевропейскому менталитету. Это и понятно: образ жизни, который десятилетиями насаждают правители, не может не сказаться на мироощущении граждан.

В нашей стране такое исследование не проводилось, хотя его результаты нетрудно предсказать. Мы привыкли, что от воли отдельного человека зависит очень мало, и с трепетом ждем, как распорядятся нашей судьбой добрые и злые волшебники (которые на поверку оказываются совершенно неотличимы одни от других). Немудрено, что об этом по большей части повествуют и наши народные сказки. В них главный механизм развития сюжета – сказочное везение, которое позволяет героям схватить за хвост Жар-птицу, выудить Золотую Рыбку и т. п. И там уже «по щучьему велению» начинаются чудеса, к совершению которых герою даже не требуется прилагать усилий. Пожалуй, наиболее колоритный сказочный образ – Скатерть-самобранка. Веру в этот архетип мы впитываем с молоком матери и всю жизнь живем с надеждой однажды, как по волшебству, оказаться на кисельных берегах молочной реки. Правда, этому вечно мешают всякие Идолища Поганые, но всегда есть надежда, что явится сказочный богатырь и враз поотрубает драконьи головы. Вот тогда и заживем!

Жизнь мало похожа на сказку. Чуть только какой-нибудь добряк поманит нас Скатертью-самобранкой, как тут же какой-то злодей выхватит ее прямо из-под носа. Чудо-богатыри, глухие к нашим стонам, спят на печи беспробудным сном. И потенциальный Иван-царевич так всю жизнь и ходит Иванушкой-дурачком в бесплодном ожидании своей Жар-птицы.

Формирование внутреннего локуса контроля считают своей задачей многие психотерапевты и психологи-консультанты. Ведь никакую проблему нельзя решить, если уверовать, будто ее решение от тебя не зависит. И наоборот, даже самое удручающее положение может быть исправлено, если тому способствует вера в свои силы.

В практике психологического консультирования специалисты нередко пользуются опытом, веками накопленным рассказчиками притч и назидательных историй. Ведь в такого рода сюжетах порою и содержится ключ к решению многих психологических проблем. Говоря о локусе контроля, хочется вспомнить одну такую историю, которая, возможно, для многих окажется поучительной.

Рассказывают, как в давние времена герцог Ассунский нанес однажды визит в Барселону. В тот день в порту стояла галера, на которой гребцами служили прикованные к веслам каторжники. Герцог поднялся на борт, обошел всех заключенных и каждого расспросил о том преступлении, которое привело его на каторгу. Один человек поведал о том, как его недруги подкупили судью и тот вынес ему несправедливый приговор. Другой сказал, что его недоброжелатели наняли лжесвидетеля и тот в суде оклеветал его. Третий – что его предал друг, который решил принести его в жертву, чтобы самому скрыться от правосудия.

Лишь один человек признался: «Ваша честь! Я здесь потому, что заслужил это. Я пожелал чужого и совершил кражу».

Герцог в изумлении обратился к капитану галеры: «Здесь собрано столько невинных людей, несправедливо осужденных. Но среди них есть один преступник. Необходимо срочно изгнать его, пока он не оказал дурного влияния на остальных».

В тот же час человек, признавший свою вину, был помилован и отпущен на свободу.

Этот случай произошел на самом деле. И он интересен тем, что довольно точно отражает случающееся в нашей жизни. Все мы совершаем ошибки и постоянно оправдываемся вместо того, чтобы честно признать свой промах. Мы сваливаем вину на других, виним обстоятельства, вместо того чтобы просто сказать: «Я – хозяин своей судьбы и сам сделал себя тем, кто я есть».

В тот момент, когда нам открывается эта истина, мы обретаем свободу.

Оглянитесь на свою жизнь, разберитесь в ней. Признайте свои ошибки и простите себе их. И вы станете свободны от галерных цепей. Все начинается с того, чтобы взять на себя ответственность за свое прошлое, настоящее и будущее.

ЛОМБРОЗИАНСТВО – концепция о врожденной предрасположенности отдельных индивидов к уголовным преступлениям. Названа по имени Чезаре Ломброзо, впервые сформулировавшего эту концепцию. Итальянский психиатр Ломброзо, проработав всю жизнь тюремным врачом, создал впечатляющую классификацию лицевых черт преступников. Он высказал мысль о том, что преступники не только отличаются по внешнему виду от нормальных людей, но и несут в себе рудиментарные признаки первобытного человека. Внешними проявлениями этих признаков служат так называемые стигматы преступности: неправильное строение черепа, асимметрия лица, притупленная чувствительность, неспособность краснеть, склонность к татуировке (!) и т. д. Аномалии в психике выражаются в мстительности, тщеславии, гордости, слабости рассудка, неразвитости нравственных чувств, особенностях речи и даже особом письме, напоминающем древние иероглифы.

Ч. Ломброзо

Руководствуясь этими признаками, Ломброзо признал возможным не только устанавливать тип преступного человека вообще, но и различать черты, присущие отдельным категориям преступников: ворам, убийцам, насильникам и др. В книге «Человек преступный» (1876) он пишет, что «убийцы большей частью брахицефалы с мощными челюстями, длинными ушами и стекловидными глазами, воры – долихоцефалы с маленькими глазами, мошенники и совершающие поджоги отличаются кривым носом…».

Учение Ломброзо не нашло дальнейшего применения. Увы, в его выводах слишком много моральных заключений и слишком мало истины. Конечно, было бы очень соблазнительно опознавать преступников, пускай пока и потенциальных, по форме бровей или носа. Однако опыт криминалистов свидетельствует, что преступления совершаются людьми самой разной наружности, иной раз даже вполне импозантной. Знаменитый герой Конан Дойля утверждал: «Человек самой отвратительной внешности, какую мне доводилось встречать, был великим филантропом, без счета жертвовавшим на нужды сирот, а самая очаровательная из виденных мною женщин оказалась отравительницей своих детей». Так или иначе, труды Ломброзо небезынтересно читать, но пользоваться ими невозможно, по крайней мере в целях криминалистической экспертизы.

ЛОНГИТЮДНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ (от англ. longitude – долгота, протяженность) – длительное и систематическое изучение одних и тех же испытуемых, позволяющее определять диапазон возрастной и индивидуальной изменчивости фаз жизненного цикла человека. Как метод «продольных срезов» сложилось в возрастной психологии в качестве альтернативы господствовавшим методам определения состояний или уровней развития («поперечных срезов»). Предполагает одновременное использование наблюдения, тестирования и др.

ЛЮШЕРА ТЕСТ – проективная методика, предназначенная для исследования личности путем анализа ее субъективных предпочтений при выборе цветовых стимулов. Опубликован швейцарским психологом Максом Люшером в 1948 г. Стимульный материал состоит из стандартных разноцветных, вырезанных из бумаги квадратов со стороной 28 мм. Полный набор состоит из 73 квадратов различных цветов и оттенков. На практике чаще используется неполный набор из 8 квадратов. Каждому цвету приписывается определенное значение: красному – стремление к доминированию, зеленому – упорство, настойчивость. Индивидуальные особенности обследуемого отражаются в позиции, занимаемой в его выборе каждому цвету. При анализе учитывается порядок выбора цветов: первые цвета в ранжированном ряду по степени предпочтения выражают явные цели деятельности личности и способы их достижения, последние – подавленные, вытесненные стремления.

В разных исследованиях отмечается значительная зависимость результатов тестирования от текущего эмоционального состояния обследуемого, в силу чего один и тот же человек в разном состоянии может демонстрировать разные результаты.

М

МАЯТНИКОВЫЙ ЭФФЕКТ – циклическое чередование групповых эмоциональных состояний стенического и астенического характера (типа: подъем – спад – подъем). Характер циклов, их временные интервалы определяются не только значимыми внешними и внутренними групповыми условиями, но в известной степени являются спонтанными, самопроизвольными.

От того, на каком этапе цикла находится контактная группа в данный конкретный момент, зависит ее эмоциональная реакция на то или иное событие. Несовпадение эмоционального тона события с эмоциональным состоянием группы может вызывать парадоксальные реакции и повлечь эффект, обратный ожидаемому.

МИМИКА

Пытаясь понять и оценить человека, распознать его еще не проявившиеся психологические свойства, мы первостепенное внимание уделяем его лицу. При этом наше сознание опирается не столько на черты лица, сколько на выразительные движения – мимику. И это вполне оправданно. Физиогномика, на протяжении тысячелетий изучавшая взаимосвязь строения лица и черт характера, накопила огромный массив наблюдений и гипотез, большинство из которых, однако, не выдерживают серьезной научной проверки. Достоверность физиогномических выводов весьма спорна. Однако по выразительным признакам, возникшим в результате движений мускулатуры лица, мы с достаточно большой уверенностью можем делать те или иные психологические выводы.

Многие мимические движения мы осуществляем сознательно, стремясь выразить или подчеркнуть то или иное настроение: улыбаемся в знак доброго отношения, хмурим брови, чтобы продемонстрировать недовольство, и т. п. Однако во всех подобных случаях лицевые мышцы осуществляют те самые движения, которые и без сознательного контроля выступают естественной реакцией на то или иное событие. Эта закономерность была установлена в ходе опытов над слепыми людьми, которые, понятно, не могли усвоить общепринятые мимические движения посредством подражания. Тем не менее их мимика, соответствующая определенным эмоциональным состояниям, совпадала с мимикой зрячих и даже была более энергичной и выразительной – вероятно, вследствие отсутствия навыков осознанного контроля за ней.

Таким образом, естественно, что представители всех народов и культур выражают радость и удивление, горе и гнев, заинтересованность и страх сходными выражениями лица. На это обратили внимание мореплаватели – первооткрыватели далеких земель. Во всех краях аборигены, незнакомые с мимикой белых, встречали пришельцев либо улыбками, либо агрессивными гримасами – в зависимости от своего отношения, и это отношение было с первого взгляда понятно без всяких слов.

Конечно, существуют определенные культурные различия в мимических выражениях. Например, китайцы, впервые сталкивавшиеся с американскими туристами, удивлялись, отчего их гости постоянно сердятся. Дело в том, что в Китае поднятые брови – знак гнева, тогда как американцы в свойственной им манере нередко поднимали брови от удивления при созерцании местных достопримечательностей. Западные визитеры, со своей стороны, порой воспринимают людей Востока как лицемерных и двуличных, поскольку с их лиц почти никогда не сходит улыбка, даже если общение не подразумевает ничего приятного.

Нечто подобное мы можем наблюдать и сегодня, когда американский культ улыбки никак не приживется в наших краях. Американцы приучили себя, что улыбка – естественное выражение лица. Отсутствие улыбки у американца означает, что ему совсем плохо. Русские в своих проявлениях более искренни, сильнее увязывают мимику с подлинным переживанием и не склонны улыбаться направо и налево. Оттого, попадая в чужие края, русский турист подчас воспринимает профессиональную улыбку официанта или портье как знак личного расположения и чуть ли не бросается брататься, производя на иностранцев впечатление импульсивного и непосредственного человека.

Вообще улыбка – наверное, наиболее выразительная мимическая структура. С ее помощью люди передают широкий спектр чувств и отношений – от иронии до восторга. Американский психолог Пол Экман полагает, что улыбка – это «гораздо более сложное явление, чем обычно думают», и выделяет 18 типов улыбок – в большинстве своем фальшивых. В деловом общении чаще всего встречается «смягчающая» улыбка, которой начальник нередко пользуется, отвергая предлагаемую идею или критикуя подчиненного. При такой улыбке углы рта обычно сжаты, а нижняя губа слегка приподнята.

Как отличить искреннюю улыбку от фальшивой? Смотрите на верхнюю половину лица. При искренней, прочувствованной улыбке приходят в движение мышцы, которые заставляют глаза довольно щуриться. Немецкий антрополог Карстен Нимиц посвятил этой проблеме специальное исследование. Новизна его подхода заключается в том, что он исследует улыбку в динамике, а не по фотографиям, как это принято было делать ранее. Записывая улыбающиеся лица на видеомагнитофон и проводя измерения на экране, Нимиц и его сотрудники установили, что впечатление о том, искренна или притворна улыбка, возникает в зависимости от двух параметров: от скорости, с которой поднимаются уголки рта, и от одновременного расширения глаз с последующим смежением век. Это установили, показывая видеозаписи группе испытуемых, которые оценивали по специально разработанной шкале улыбки от «абсолютно чистосердечной» до «деланой».

Ученый подчеркивает, что слишком длительное расширение глаз без их кратковременного закрывания в сочетании с улыбкой рассматривается как угроза. Он находит эволюционную основу для этого: у обезьян, да и у более отдаленных от нас животных, обнажение зубов одновременно с упорным рассматриванием партнера широко раскрытыми глазами – сигнал угрозы. Напротив, кратковременное закрывание глаз – умиротворяющий элемент мимики. Улыбающийся как бы дает понять: я не собираюсь нападать на вас и не жду от вас ничего плохого, видите, я даже закрываю глаза.

Существующее мнение о наибольшей выразительности глаз можно объяснить тем, что при восприятии другого человека наш взгляд обычно фокусируется на его переносице как на той точке, куда якобы сходится информация со всего лица. Но этот стереотип был опровергнут несложным экспериментом: достаточно прикрыть фотопортрет листком бумаги, оставив только прорезь для глаз, и определить эмоциональное состояние человека становится практически невозможно. Узнать впоследствии такой портрет, помня лишь изображение глаз, тоже весьма затруднительно. Это хорошо поняли террористы всех мастей, которые сегодня практически отказались от темных очков как средства маскировки и предпочитают гораздо более надежные шапочки-маски с прорезями для глаз.

Наиболее выразительны в мимической палитре оказываются губы и брови. Поэтому, когда мы стремимся понять состояние собеседника, лучше смотреть именно на них.

Встречается несколько вариантов соотношения мускулатуры нижней части лица. Плотно сжатые губы и стиснутые зубы свидетельствуют о решительности, настойчивости; плотно закрытый рот – о целеустремленности и твердости. Напротив, расширение ротовой щели (особенно при некотором отвисании нижней челюсти) выражает снижение психической активности. Особое значение имеют уголки рта. Дарвин справедливо считал опущенные книзу уголки рта рудиментом плача. Действительно, при плаксивом настроении и депрессии уголки рта опущены. Человек может шутить, казаться активным, но уголки рта выдадут его депрессивное состояние. Искривление одного угла рта, сопровождающееся временной асимметрией лица, – выражение иронической усмешки.

Что касается бровей, то любой человек активно использует их в выражении чувств. При помощи мышц лба брови можно просто подтянуть вверх. Эту мышцу, с помощью которой можно подавать сигнал удивления, называют также мышцей внимания.

Опускание бровей можно производить, используя сжимающую мышцу глаз. Эта мышца сужает глазную щель, за счет чего брови автоматически оттягиваются вниз. Еще на ранней стадии развития эта сжимающая мышца глаза приводится в действие ребенком, когда он плачет. В физиогномике ее называют мышцей трагической боли. В театре и в изобразительном искусстве боль часто изображают таким образом, что внутренние кончики бровей приподнимаются, за счет чего все лицо принимает несчастное выражение. Ее противоположностью является мышца, наморщивающая брови. С ее помощью кончики бровей можно опустить. Спустя всего несколько дней после рождения младенец использует мышцу бровей, когда его что-то беспокоит. Таким образом даже младенец может сконструировать у себя на лбу «морщины мыслителя». Мышца, наморщивающая брови, которую долгое время называли мышцей гнева, связана со всякого рода напряжением и неудовольствием.

В физиогномике предпринимались попытки в зависимости от положения, формы, густоты, «рисунка» и цвета бровей делать те или иные выводы. Однако такие выводы таят в себе опасность, поскольку могут быть искажены за счет других признаков.

Мышечная активность в области носа, как правило, менее заметна. Но и такие малозаметные движения, если они многократно повторяются на протяжении жизни, становятся привычными, более того – отчасти определяют форму носа. Мышца, морщащая нос, располагается на вершине переносицы. Она расположена по прямой вниз. Когда она двигается, крылья носа и верхняя губа поднимаются. Между носом и ртом образуются две небольшие характерные складки. Эта мышца срабатывает во всех случаях, когда человек испытывает сильное недовольство. Правда, без учета конкретной ситуации невозможно дать оценку причине недовольства – не исключено, что человек может быть недоволен сам собой.

Физиогномика дает свое толкование и величине ноздрей. Так, например, маленькие ноздри должны выражать боязливый характер, а большие – выдавать экстремальные склонности. Раздувающиеся ноздри выдают неустойчивость чувств. Объяснение этой закономерности может быть связано с тем, что в зависимости от размера ноздрей в себя можно втянуть больше или меньше воздуха и тем самым обеспечить те или иные действия. Исходя из того, что нос функционально предназначен для дыхания и восприятия запахов, можно сделать и еще один вывод: при раскрытых ноздрях запахи могут восприниматься более интенсивно, чем при зажатых. А если перенести стремление воспринимать запахи в абстрактную плоскость, то можно сделать и более обобщенный гипотетический вывод. Так же как и при открытом при удивлении рте, словно стремящемся поглотить больше информации, широко раздутые ноздри служат для интенсивного восприятия впечатлений.

Во многих психологических справочниках приводятся подробные описания выражений лиц, соответствующих тому или иному эмоциональному состоянию. Ценность таких описаний, однако, невелика, поскольку и без них все мы умеем интуитивно отличать довольное лицо от сердитого, озабоченное от испуганного и т. п. Поэтому, опуская эти очевидные закономерности, остановимся в завершение на таком существенном аспекте, как подвижность мимических проявлений. По мнению немецкого психолога Хорста Рюкле, сильно подвижная мимика свидетельствует о легкой возбудимости от внешних раздражителей. По очень сильной мимической игре мы можем судить о быстро сменяющих друг друга внутренних переживаниях, многогранном и активном восприятии происходящего. Подвижная мимика характерна для импульсивного поведения. Малоподвижная мимика в принципе указывает на постоянство душевных процессов. Она свидетельствует о редко изменяющемся, устойчивом настроении. Такая мимика ассоциируется со спокойствием, рассудительностью, надежностью и уравновешенностью.

Впрочем, учитывая все эти параметры, не будем забывать, что каждый человек на протяжении всей жизни учится владеть своим лицом, произвольно регулировать его выражение. Некоторые преуспевают в этом настолько, что легко могут ввести в заблуждение чересчур доверчивого наблюдателя.

МОДИФИКАЦИЯ ПОВЕДЕНИЯ

Герой одного научно-фантастического романа горько сетовал: «Почему из любого изобретения ученых рано или поздно получается оружие?» Если в этих словах и содержится преувеличение, то небольшое. Причем касается это суждение не только физиков, химиков или биологов, но и психологов, чьи разработки иной раз оборачиваются если не оружием, то орудием пытки. Это и произошло с бихевиористским принципом подкрепления, который нашел свое воплощение в практике «модификации поведения». На протяжении ряда лет разработки бихевиористов активно использовались в пенитенциарной системе США, вызвав в итоге дискуссию, далеко выходящую за рамки научной проблематики. Кончилось тем, что 14 февраля 1974 г. было принято официальное решение о запрете использования этих методов в исправительных заведениях. А за бихевиористами в глазах многих закрепилась репутация не просто мучителей собак, но чуть ли не заплечных дел мастеров. И, надо сказать, основания для этого имелись.

«Ничто не вызывает такого ужаса у заключенных, как так называемая программа модификации поведения, и это неудивительно, – писал обозреватель «Нью-Йорк Таймс» Том Уикер. – Модификация поведения – очень широкий термин, который может означать все, что угодно, – от нейрохирургии до психического обусловливания, описанного в книге «Механический апельсин». Она обычно включает экспериментирование с лекарственными препаратами, и почти во всех случаях его цель заключается в том, чтобы получить послушных заключенных, а не исправившихся честных граждан».

Сильнодействующие лекарственные препараты, вызывающие отвращение, систематически применялись тюремными психологами и властями в программах модификации поведения по принципу связи плохого, «неприемлемого» поведения с болью и рвотой. В программах модификации поведения в тюрьмах штата Айова заключенным, нарушавшим тюремные правила, без их согласия вводили препарат апоморфин. Спустя 15 минут у них начиналась неукротимая рвота, которая продолжалась в течение часа. Одновременно возникали временные сердечно-сосудистые нарушения, в том числе изменения кровяного давления и нарушения сердечной деятельности.

Рассмотрев ходатайство, с которым обратились заключенные, апелляционный суд США квалифицировал такое «перевоспитание» как разновидность пытки, противоречащую 8-й поправке к американской Конституции.

В тюрьме г. Спрингфилд в штате Миссури по отношению к недисциплинированным заключенным применялась сенсорная депривация: их помещали в одиночную камеру круглой формы, где несчастный постепенно терял ориентацию во времени и пространстве. В таких условиях нарушителя могли содержать несколько месяцев или даже лет, что приводило к серьезным психическим расстройствам (этот «побочный эффект» организаторов программы не смущал). Если же заключенный вел себя согласно определенным правилам, то его постепенно переводили на более высокий уровень психологического комфорта. Спасибо, что хоть током не били, как подопытную собаку. Впрочем, и такое было, но не в Миссури, а в Коннектикуте. Там модификация поведения осуществлялась в стопроцентном соответствии с программой бихевиористских экспериментов: заключенных подвергали ударам тока, когда они просматривали слайды, демонстрирующие образцы асоциального поведения.

В Вейкавилле, штат Калифорния, непослушному заключенному вводили препарат анектин, вызывавший у него остановку дыхания на две минуты, в течение которых психотерапевт беседовал с ним о его преступлениях.

Союз заключенных Мэрионской федеральной тюрьмы сумел обнародовать доклад, в котором следующим образом описаны приемы «воспитательной психотерапии»: «Во время таких сеансов постепенно увеличивается степень психологического воздействия. На заключенного кричат, играют на его страхах, высмеивают его слабости и прилагают массу усилий, чтобы заставить его почувствовать себя виновным в реальных или воображаемых поступках… Принимаются всевозможные меры, чтобы усилить его внушаемость, с тем чтобы как можно больше подвести под контроль персонала тюрьмы его эмоциональные реакции и мысли».

Да, психология – великая сила. С помощью подкрепления можно не только крысу научить выбирать правильный путь в лабиринте, но и человека – вести себя в соответствии с приличиями. Вот только гуманно ли пользоваться для этого средствами средневековых инквизиторов? Тем более что истязаниями почти любого можно запугать, но практически никого – по-настоящему перевоспитать.

Буквально на следующий день после официального запрета программ модификации поведения Американской психологической ассоциацией была создана специальная комиссия для анализа издержек внедрения в практику принципов подкрепления. Были проведены специальные исследования, доказавшие не только негуманность, но и бесполезность такой практики. Также удалось доказать, что гораздо более эффективно поощрение позитивного поведения. А негативное подкрепление – штука опасная. Слишком уж зыбка тут грань между воспитателем и палачом.

МОЗГ

«Холмс взял шляпу в руки и стал пристально разглядывать ее проницательным взглядом, свойственным ему одному.

– Конечно, не все достаточно ясно, – заметил он, – но кое-что можно установить наверняка, а кое-что предположить с разумной долей вероятия. Совершенно очевидно, например, что владелец ее – человек большого ума…

– Должен признаться, что я не в состоянии уследить за ходом ваших мыслей. Например, откуда вы взяли, что он умен?

Вместо ответа Холмс нахлобучил шляпу себе на голову. Шляпа закрыла его лоб и уперлась в переносицу.

– Видите, какой размер! – сказал он. – Не может же быть совершенно пустым такой большой череп» (А.Конан Дойль. «Приключения Шерлока Холмса»).

Прав ли великий сыщик в своих рассуждениях? Действительно, мышление человека – результат работы головного мозга. Правда, люди не всегда так считали, но об этом – чуть позже. Но верно ли, что крупный размер головы (а значит – и мозга) – свидетельство большого ума? Установлено, что в среднем вес человеческого мозга составляет около полутора килограммов. Исследователям удалось оценить размеры мозга многих людей, в том числе и выдающихся. Оказалось, что у писателя И.А.Тургенева и английского поэта Джорджа Байрона мозг был очень большой – около 2 кг, а вот у философа Иммануила Канта и французского писателя Анатоля Франса – почти в два раза меньше. Но никто не решился бы сказать, будто Анатоль Франс был вдвое глупее Джорджа Байрона. (Да и Холмс едва ли считал, что умом уступает неизвестному владельцу шляпы.) Тем более оказалось, что самый крупный из изученных образцов мозга принадлежал человеку умственно отсталому. Поэтому не надо торопиться обмерять свою голову. Так можно установить лишь размер шапки, но вовсе не умственные способности.

Успешная умственная работа зависит от многих причин. Одна из самых важных – снабжение мозга кровью через сеть пронизывающих его сосудов. В конце XIX в. итальянский физиолог Анджело Моссо проделал интересный опыт. Он уравновесил спокойно лежащего человека на специальных весах, похожих на детские качели. Когда этот человек начал решать умственные задачи, весы вышли из равновесия: голова стала тяжелее. Так удалось доказать, что умственная работа связана с приливом крови к мозгу.

Позднее в этой связи было даже высказано предположение, что тугой воротничок, а тем более туго завязанный галстук сжимают идущие к голове сосуды, затрудняют кровоснабжение мозга и этим препятствуют умственной деятельности. Правда, экспериментально этого доказать не удалось.

Впрочем, результаты опыта Моссо можно истолковать иначе. Физиологам давно известно, что активность того или иного органа вызывает прилив к нему крови. Например, пищеварение требует прилива крови к желудку (и соответственно – оттока ее от головы, так что становится ясно, почему умственная работа не очень результативна после плотного обеда). Прилив крови к голове при решении задач – наглядное свидетельство того, что именно головной мозг отвечает в организме за умственную деятельность. Сегодня это кажется ясным, но на протяжении веков этот вопрос оставался предметом размышлений и споров.

Как видно из «Хирургического папируса» древних египтян, они еще тысячи лет назад догадывались о связи разума с мозгом. В V веке до нашей эры греческий философ Алкмеон говорил, что головной мозг – «это седалище души и сознания». По мнению других ученых, душа обитала в сердце, третьи помещали ее в желудок. Величайший ученый древнего мира Аристотель полагал, что мозг служит лишь как орган охлаждения тела. Еще Шекспир осторожно писал о мозге как о том месте, «где, по мнению некоторых, расположен дом души». «Скажи мне, где мечты начало? Мозг, сердце ль жизнь ей даровало?» – спрашивал он устами своих героев. Сегодня, благодаря чудесам хирургии, мы знаем о людях, которым искусно пересажено чужое сердце. Это, как известно, нисколько не изменило мир их воспоминаний, мыслей и чувств.

Первые факты, научно доказавшие роль мозга в произвольных движениях и ощущениях, были получены римским врачом Галеном, жившим во II в. до н. э. Для выяснения функций различных органов Гален предложил метод, который стал позднее называться методом разрушения (экстирпации). Суть метода проста: у подопытного животного удаляют орган или его часть и по возникшему расстройству функций определяют значение удаленного органа.

Гален обнаружил, что мозг связан нервами со всеми органами. Если перерезать нерв, связывающий мозг и мышцу, то мышца перестает действовать, обездвиживается. Перерезка нервов, отходящих от органов чувств, приводит к тому, что животное утрачивает способность воспринимать предметы.

Гален также установил, что в головном мозгу имеются желудочки, наполненные жидкостью. Из этого он заключил, что нервы являются тончайшими трубками, по которым от мозга к органам и от органов к мозгу перемещается особая жидкость – психическая пневма. Эта идея, которую современные ученые считают ошибочной, долго продержалась в науке.

В Новое время оригинальную теорию предложил французский ученый Рене Декарт (1596–1650). Он полагал, что организм действует подобно механическому устройству. Внешнее воздействие натягивает «нити», идущие в нервах от органов чувств к мозгу. «Нити» открывают клапаны, и «животные духи» из желудочков мозга поступают в мышцы и раздувают их. В результате мышцы сокращаются и приводятся в движение.

Декарту удалось показать, что многие действия человека и животных – это ответ нервной системы на воздействия окружающей среды. Эта мысль была подхвачена многими учеными. Чешский физиолог и врач Иржи Прохаска (1749–1820) в опытах на животных подтвердил идею Декарта и ввел понятие «рефлекс». В дальнейшем представления Декарта о механизмах нервного поведения не подтвердились, но его идеи о рефлекторной работе мозга получили дальнейшее развитие.

По мере того как связь с психической деятельностью становилась все более очевидной, ученые стали задумываться над тем, существуют ли нервные центры, управляющие психическими свойствами и способностями. Мнения разделились: одни полагали, что психические свойства зависят от работы всего мозга, который функционирует как единое целое; другие считали, что каждая часть мозга связана с определенными способностями.

Вторую точку зрения отстаивал австрийский ученый Франц Иосиф Галль (1758–1828), причем он довел ее до логической крайности. Галль считал, что практически любым свойством – умом, нежностью, даже любовью к родине – заведует определенный участок мозга, если он увеличивается – данный талант возрастает, а на голове в соответствующем месте появляется выпуклость. Достаточно ощупать голову – и весь внутренний мир человека как на ладони. Сопоставляя форму черепа с особенностями поведения множества людей, Галль составил подробную карту мозга. Он считал, что в лобных долях находятся центры остроумия и агрессивности, в затылочных областях – центры общительности и смелости, в височных – центры скрытности и бережливости, в теменных – центры самолюбия и т. д. Тщеславие, музыкальность, религиозность и многое другое, согласно рассуждениям Галля, проявлялись в виде «шишек» на голове. Так родилась целая наука – френология, завоевавшая немало сторонников. Например, в России некий Матвей Волков писал, что незавидное положение крестьян зависит от того, что у них сильно развиты бугры «противоборности» и недостаточно – «почтительности». В фашистской Германии френологическими измерениями пытались доказать превосходство арийской расы.

Однако решение данного вопроса совсем не так просто, как хотелось представить Галлю. Функции различных участков коры головного мозга связаны с ее микроскопическим строением, так называемой цитоархитектоникой мозга.

Кора головного мозга человека имеет толщину 2–5 миллиметров и состоит примерно из 15 миллиардов нервных клеток (нейронов), величина которых колеблется от 0,005 до 0,05 миллиметра. Они различны как по форме, так и по выполняемым функциям. Некоторые из этих клеток имеют до 10 тысяч контактов со своими «коллегами».

Можно считать доказанным, что тот или иной вид психической деятельности связан с определенными центрами коры головного мозга. Однако под «центром» надо понимать не просто определенный участок коры мозга, а сложнейшие взаимодействия многих мозговых полей, более или менее легко замещающих друг друга.

Поражения отдельных участков мозга (кровоизлияния, ранения и т. п.) могут привести к серьезным нарушениям в сознании и поведении человека. Однако в ряде случаев при специальном обучении, а иногда и самопроизвольно достигается уравновешивание нанесенного ущерба за счет перераспределения функций между участками мозга.

Как нередко бывает в истории науки, прогресс в изучении этого вопроса начался тогда, когда случайно обнаружились факты, совершенно несовместимые с общепринятыми представлениями. Эти факты убедительно, хотя и неумышленно, продемонстрировал американец Финеас Гейдж. В сентябре 1848 г. Финеас Гейдж, старший мастер бригады дорожников-строителей, получил сквозное ранение головы железной палкой и благодаря этому неожиданно достиг бессмертия. Это не значит, что он отправился прямо в рай, ибо он остался в живых. Но именно подробности его выздоровления послужили основой той немалой славы, которая выпала на его долю.

В течение часа Гейдж находился в оглушенном состоянии, после чего он смог с помощью сопровождавших его людей пойти к хирургу и по дороге спокойно и невозмутимо рассуждал о дырке в своей голове. В конце концов он оправился от инфекции, развившейся в ране, и прожил еще 12 лет.

Как ни поразителен был счастливый исход столь внушительной травмы, не менее поразительными оказались ее последствия. Поражало в них именно отсутствие резких изменений психики. Гейдж по-прежнему оставался дееспособной личностью; у него не обнаружилось ни малейшей потери памяти, и он был в состоянии заниматься своим делом. Снижение умственных способностей у Гейджа казалось несоизмеримо малым для человека с таким обширным повреждением той части мозга, которую издавна считали основой высших интеллектуальных процессов.

Некоторые изменения у Гейджа все же произошли, но они носили совсем не тот характер, которого следовало ожидать исходя из существовавших теорий. По-видимому, затронуты были главным образом особенности его личности, а не умственные способности. До несчастного случая он был тактичным и уравновешенным человеком, хорошим работником; теперь он стал невыдержанным и непочтительным, часто позволял себе грубую брань и мало считался с другими людьми. Он сделался упрямым, но переменчивым и нерешительным. Из-за этих новых черт характера ему уже нельзя было доверить руководство бригадой. Да он и не проявлял склонности к какому бы то ни было труду – вместо этого он предпочел странствовать, зарабатывая на жизнь тем, что демонстрировал себя и свою травму.

В свете данных, накопившихся за последующие годы, случай с Финеасом Гейджем выглядит довольно типично. Человек, который был честолюбивым, хорошо приспособленным, целеустремленным и тактичным, после травмы лобных долей обнаруживает отсутствие внутренних стимулов, безразличие к чувствам других людей, снижение инициативы и организаторских способностей, бестактность и нередко общее тупоумие. Поэтому большинство специалистов считают, что наиболее заметными следствиями повреждения лобных долей являются изменения личности.

В целом, однако, мозгу свойственны величайшая пластичность и замещаемость одних участков другими. Знаменитый французский бактериолог Луи Пастер (1822–1895), когда ему было 46 лет, перенес кровоизлияние в правое полушарие мозга. Ученый прожил 73 года. Вскрытие, произведенное после его смерти, показало, что замечательные работы, спасшие человечество от заболевания бешенством и увековечившие имя Пастера, он выполнял одной лишь левой половиной мозга, так как правая была почти вся атрофирована.

Однако нельзя сказать, что полушария головного мозга, симметричные по своему строению, абсолютно одинаковы по функциям. Согласно традиционным взглядам у взрослых людей (в подавляющем большинстве случаев – правшей) левое полушарие считается доминантным – главным. Оно управляет движениями главной – правой – руки и речью. Функции правого полушария, которое у правшей ведает левой рукой, до последних лет оставались неясными, хотя удивительная для того времени догадка о них, теперь подтвердившаяся, была высказана английским неврологом Х.Джексоном более 100 лет назад. Джексон полагал, что правое полушарие занято прежде всего наглядным восприятием внешнего мира – в отличие от левого, которое преимущественно управляет речью и связанными с ней процессами. Проверка и уточнение этой гипотезы оказались возможными лишь недавно благодаря материалу, накопленному при хирургических операциях над мозгом, в частности при рассечении двух полушарий мозга.

Принципиальные различия в работе полушарий головного мозга человека впервые экспериментально обнаружил американский ученый, лауреат Нобелевской премии Р.Сперри, который однажды в лечебных целях рискнул рассечь межполушарные связи у больных эпилепсией и с изумлением обнаружил, что два полушария единого доселе мозга ведут себя как два совершенно различных мозга и даже не всегда до конца понимают друг друга. Человек, у которого было отключено правое полушарие, а работало левое, сохранял способность к речевому общению, правильно реагировал на слова, цифры и другие условные знаки, но часто оказывался беспомощным, когда требовалось что-то делать с предметами материального мира и их изображениями. Когда отключали левое, а работало одно правое полушарие, пациент легко справлялся с такими задачами, хорошо разбирался в произведениях живописи, мелодиях и интонациях речи, ориентировался в пространстве, но терял способность понимать сложные словесные конструкции и совершенно не мог сколько-нибудь связно говорить. В дальнейшем эти различия были подтверждены в многочисленных экспериментах.

Подобно тому как существуют противоположные типы темперамента, так есть и люди с относительно преобладающей активностью одного из полушарий. Среди «левополушарных» много инженеров, математиков, философов, лингвистов. Нередко они подчеркнуто рациональны, склонны к формальной логике, тонкие ценители классической музыки. Они много и охотно пишут, свободно владеют иностранными языками, имеют выверенную, грамматически правильно построенную речь. Для них характерно обостренное чувство долга, ответственности, принципиальности. Они подчеркнуто последовательны и расчетливы в своих действиях.

«Правополушарные» люди обладают конкретным и в то же время образным, эмоциональным мышлением. Среди них много художников, артистов, исполнителей эстрадной музыки. Их речь эмоциональна и часто сопровождается жестикуляцией. Как правило, они открыты и непосредственны в выражении чувств, наивны, доверчивы и внушаемы. Часто это люди настроения, действующие по наитию или по «велению сердца». Характерно и то, что они вначале делают, а потом думают, в то время как «левополушарный» человек «семь раз отмерит, потом отрежет». «Правополушарные», однако, быстрее обобщают, подсознательно, интуитивно находят нужные решения, хорошо ориентируются в новой обстановке.

Простой и забавный способ узнать, куда смещена асимметрия полушарий, предлагает Джеймс Остин в своей книге «Поиск, случайность и творчество». Попросите человека посмотреть на вас в то время, когда он будет отвечать на вопросы. Вопросы эти должны быть такими, чтобы справиться с ними могло и то и другое полушарие. Остин предлагает два на выбор: «Если бы вы были президентом, то как бы вы поступили с Ближним Востоком?» и «В чем смысл пословицы: «Худой мир лучше доброй ссоры»?». Если внимательно наблюдать за собеседником, вы увидите, что, продумывая ответ, он переводит свой взгляд (и часто поворачивает голову) в какую-то сторону. Как правило, в 80 % случаев люди выбирают одно, характерное для них направление взгляда. И тем самым раскрывают перед вами соотношение между двумя полушариями мозга.

Кто бросает быстрый взгляд налево? Те, кто более склонны фокусировать внимание на своем внутреннем опыте и переживаниях. Эти люди в школе хорошо успевали по всем гуманитарным предметам, у них хорошая образная память, они легко поддаются гипнозу. Это, впрочем, и неудивительно, потому что загипнотизировать можно лишь человека, чей внутренний опыт богат, кто умеет воспринимать импульсы, идущие «изнутри», и обладает развитым воображением.

Люди, переводящие взгляд вправо, прежде чем начать думать над ответом, – это те, кто обычно получали в школе хорошие отметки по математике. Им, правда, легко давался и иностранный язык, да и вообще речь у них в высшей степени развита. Иными словами, перед нами портрет «левополушарного» человека.

При чем тут, однако, взгляд? Остин считает, что он создает предустановку – физиологическое смещение, благодаря которому одно полушарие запускается в работу на доли секунды раньше другого, берет на себя лидерство в решении задачи и притормаживает активность противоположной половины мозга. (Справедливости ради надо отметить: Остин и сам сомневается, что предлагаемый им метод точен.)

Мозг каждого человека уникален. Необходимо лишь помнить, что его индивидуальные отличия – это скорее особенности, а не достоинства. Обладая столь тонким и сложным инструментом, любой человек способен решать разнообразные задачи в соответствии со своими склонностями и способностями. Как происходит этот процесс, во многом объясняет наука о мозге. Однако ей предстоит еще немало открытий в этой загадочной области.

МЮНХГАУЗЕНА СИНДРОМ – своеобразное психическое отклонение, впервые описанное английским хирургом М.Эшером в 1951 г. Характеризуется чрезмерно драматическими и неправдоподобными жалобами на мнимые заболевания. Для страдающих данным синдромом, как правило, характерна внутренняя убежденность в правоте своих вымыслов, стремление привлечь к себе внимание. При этом нередко наблюдается тенденция к самоповреждениям для инсценировки болезненного состояния. В ряде случаев больные не извлекают никакой практической пользы из демонстрируемых заболеваний, но бывают и случаи, когда больной намеренно стремится попасть на операционный стол ради получения наркоза (склонность к употреблению наркотических средств часто сопутствует данному синдрому). Вследствие этого больным такого рода многократно делаются полостные операции, неоправданные и бесполезные. По мнению большинства исследователей, синдром характерен для истероидных психопатов. Назван по имени героя книги Ф.Распе «Приключения барона Мюнхгаузена, знаменитого вруна и фантазера». В отечественной традиции известен также как синдром Манилова или синдром Хлестакова.

Н

НАРКОМАНИЯ – см. ПСИХОСТИМУЛЯТОРЫ

НАСТРОЕНИЕ – относительно устойчивое психическое состояние, характеризующееся наличием общего эмоционального фона, определяющего возникновение и протекание различных переживаний и в значительной степени влияющего на поведение человека. Настроение определяется специфическим сочетанием внешних условий жизнедеятельности человека и их соответствием его потребностям. В зависимости от того, способствуют или препятствуют какие-либо события удовлетворению жизненных потребностей, настроение может быть как положительным, так и отрицательным. Однако, в отличие от ситуативно возникающих эмоций, настроение определяется не каким-либо конкретным событием или явлением, влияющим на удовлетворение сиюминутно значимой потребности, а долговременным сочетанием внешних условий, оказывающих влияние на удовлетворение ведущих жизненных потребностей. Этим объясняется относительная стабильность настроения, а также его умеренная интенсивность.

Воздействие конкретных событий на мироощущение человека выступает с достаточной очевидностью, тогда как выделение в иерархии потребностей ведущих личностных установок часто требует серьезного самоанализа. Поэтому нередко человек склонен расценивать настроение как возникающее спонтанно и непроизвольно. Распространено мнение, что настроение «властвует» над человеком и не подлежит волевому контролю и сознательной регуляции. Это мнение не совсем верно, так как при тщательном самоанализе возможно вскрыть причины, породившие то или иное настроение. Если настроение выражается в отрицательном эмоциональном фоне («плохое настроение»), возможно раскрыть побудившие его причины и попытаться их устранить. Человек с достаточно сильной волей способен произвольно воздействовать на свое настроение, стремясь, чтобы оно не вызывало отрицательного влияния на его поведение. Среди многочисленных «рецептов» управления настроением, выдвинутых психологами, наиболее действенны рекомендации приложить волевое усилие для выполнения жизненно необходимой деятельности; в итоге будет достигнут результат, способный привести к положительным сдвигам настроения. Рекомендуют также контролировать внешние проявления эмоций, подавлять негативные реакции и стремиться вести себя в соответствии с желаемым уровнем настроения. Умение управлять своим настроением формируется постепенно и выступает одной из целей воспитания и самовоспитания.

НЕЙРОЛИНГВИСТИЧЕСКОЕ ПРОГРАММИРОВАНИЕ (НЛП) – направление современной прикладной психологии. Находит широкое применение в психотерапии, бизнесе, педагогике, медицине. Основы НЛП разработаны в середине 70-х гг. ХХ в. Р.Бэндлером и Д.Гриндером при активном участии Л.Камерон-Бэндлер, Д.Делазье и Р.Дилтса. В разработке системы НЛП были использованы новейшие достижения психологии, психолингвистики, нейрофизиологии и кибернетики. В НЛП создана модель психических процессов и поведения человека, основанная на вполне отчетливой компьютерной аналогии, согласно которой человеческий мозг может быть уподоблен сверхмощному компьютеру, а индивидуальная психика – набору программ. Эффективность жизнедеятельности человека определяется качеством его «программного обеспечения» и может быть существенно повышена за счет перехода на более совершенные «программы» психической деятельности.

НЕРВНАЯ АНОРЕКСИЯ – заболевание, характеризующееся потерей веса, чрезмерным страхом полноты, искаженным представлением о своем внешнем виде и глубокими обменными и гормональными нарушениями. При этом больные часто упорно отрицают наличие у себя каких-либо нарушений, связанных с приемом пищи.

Нервная анорексия встречается преимущественно у девочек-подростков (на 18–20 заболевших приходится лишь один мужского пола). До 1960-х гг. это заболевание встречалось редко, но затем его частота по непонятным причинам значительно возросла. Предполагается, что это может быть связано с гипертрофированным культом стройности, который навязчиво насаждают средства массовой информации и поп-культура. По современным данным, нервной анорексией страдает 1 % девочек-подростков в развитых странах.

Обычно заболевание начинается в раннем подростковом возрасте, но в отдельных случаях может впервые проявиться и значительно позже – в 30 или даже в 40 лет. До наступления катастрофического снижения веса больные анорексией воспринимаются окружающими как мягкие, увлеченные, трудолюбивые люди без явных признаков нервно-психических расстройств. В большинстве своем они происходят из благополучных и обеспеченных семей. (Характерно, что заболевание практически не встречается среди малообеспеченных слоев населения и у представителей черной расы.) В школе такие дети отличаются хорошей успеваемостью, но нередко они чуть полноваты и решают ограничить себя в еде из-за насмешек сверстников.

Когда истощение становится явным и близкие не могут его игнорировать, приходится обратиться за медицинской помощью. Врач должен провести тщательное обследование, чтобы отличить истинную анорексию от иных соматических или психических нарушений, при которых потеря аппетита, похудание или то и другое вместе выступают вторичными симптомами. На этой стадии в характере больных проявляются заметные нарушения – появляются враждебность, угнетенность, скрытность, повышенное беспокойство. Несмотря на явную опасность, связанную с отказом от пищи, больные не желают изменять свое поведение, с трудом осознают свое ненормальное состояние и упорно сопротивляются лечению.

В случае крайнего истощения для спасения жизни больных могут потребоваться госпитализация и принудительное кормление. Психотропные средства – транквилизаторы или антидепрессанты – дают, как правило, лишь кратковременный и нестойкий эффект. В качестве основных методов лечения часто используются семейная психотерапия, психоанализ, поведенческая терапия, а также медикаментозное воздействие, направленное на устранение эндокринного дисбаланса.

Психотерапия должна быть направлена на выявление побудительных мотивов, чувств и стремлений больных. Семейная терапия призвана разрешить основные семейные проблемы, лежащие в основе нарушения, – запутанные отношения между членами семьи, искажение ценностных ориентаций, чрезмерная строгость по отношению к больному, несформированность у него навыков разрешения внешних и внутренних конфликтов.

Первопричина анорексии остается дискуссионной. Предполагается, что данное нарушение связано с исходным чувством страха и незрелостью психосексуальной сферы. Потребность больных «контролировать» свое тело свидетельствует о подспудном страхе утратить такой контроль.

В настоящее время проводятся многочисленные исследования, направленные на выяснение роли различных факторов в возникновении заболевания.

НЕУСПЕВАЕМОСТЬ

Первые дошедшие до нас упоминания о «плохих учениках» относятся к столь же далекой древности, как и первые упоминания о школе, а те в свою очередь – почти ровесники первых дошедших до нас образцов письменности. Это и понятно: коли существует письменность, то ее освоение требует кропотливой учебной работы, которая дается не всем.

Можно предположить, что своего рода ученичество бытовало и в более ранние, дописьменные времена. Вероятно, свои неуспевающие были и в «школе» собирателей кореньев и охотников на мамонтов. Но в ту далекую пору оценки выставлялись бесхитростно – «двоечники» либо умирали от голода, либо оказывались растоптаны «учебным пособием».

Однако утверждать, будто проблема неуспеваемости стара как мир, было бы большим преувеличением. Проблема – это то, что требует решения. А в данном случае многим поколениям наставников решение казалось простым и очевидным. Если отроку не дается учение, то это скорее всего есть следствие его лености и нерадивости, искореняемых розгами. Возможно, правда, что причина коренится в недостатке у отрока ума. Но и этот недостаток компенсируется изрядным усердием, подстегиваемым (в буквальном смысле) все той же розгой. Среди помпейских руин хорошо сохранились древние пекарни, гончарные, ткацкие и оружейные мастерские, рекламировавшие себя вывесками с изображенными на них образцами продукции; в качестве рекламы местной школы фигурирует вывеска, на которой изображен учитель, секущий ученика.

Рассказывают, что в знаменитую школу в Ясной Поляне местные крестьяне отдавали своих детей крайне неохотно. Вскоре после открытия школы стало известно: сумасбродный граф Толстой, решивший безвозмездно обучать крестьянских детей, не практикует телесных наказаний. А разве это учение – без битья? – рассуждали родители. Чему научится дитя, не испытывая трепета перед розгой?

Такое представление о школе можно было бы отнести на счет невежества некультурных селян, не будь оно освящено тысячелетней традицией и распространено практически повсеместно до самого недавнего времени. Например, в просвещенной Англии лишь в середине 60-х гг. ХХ в. перестали пороть учеников.

Испокон веку учение в любой школе фактически строилось по принципу, выдаваемому сегодня за гуманистическое новшество: «Кого угодно можно обучить чему угодно». Правда, метод предлагался негуманный. Предполагалось, что если ученик учится плохо, то, значит, просто недостаточно бит, и надо восполнить этот недостаток. Да и хорошего ученика иной раз нелишне подстегнуть «для профилактики».

С появлением массовой школы современного типа такое отношение сохранилось. Просто допотопная розга постепенно вышла из употребления, ее место заняла формализованная система отметок. Провозглашенные как форма констатации успехов, таковыми выступали лишь положительные оценки, а двойки реально оставались формой наказания, ибо им всегда сопутствовали всевозможные кары в школе и дома.

На протяжении долгого времени предпринимались разнообразные попытки выявить причины школьной неуспеваемости, сводившиеся преимущественно к поиску таковых в особенностях личности, познавательной и мотивационной сферы самого ученика. Приведем лишь некоторые примеры такого подхода, по-своему небезынтересного, но, похоже, отнюдь не исчерпывающего.

Такой подход можно обнаружить у П. П. Блонского, который, составляя общую типологию школьников, выделил и типы неуспевающих. Это, во-первых, тип, названный им «плохой работник». Его чертами являются следующие:

1) задания воспринимает невнимательно, часто их не понимает; но вопросов учителю не задает, разъяснений не просит;

2) работает пассивно (постоянно нуждается в стимулах для перехода к очередным видам работы);

3) не подмечает своих неудач и трудностей;

4) не имеет ясного представления цели, не планирует и не организует свою работу;

5) либо работает очень вяло, либо снижает темп постепенно;

6) индифферентно относится к результатам работы. Указанные черты неуспевающего школьника, поскольку они характеризуют его деятельность в учебном процессе, могут быть использованы в определении неуспеваемости. Другой выделенный тип назван патологическим – это эмоциональные, часто имеющие неудачи в учении школьники, встречающие специфическое к себе отношение окружающих. Они заявляют «не могу» до начала работы, нуждаются в одобрении со стороны окружающих, тяжело переносят трудности и неудачи.

Еще один вариант психологической типологии неуспеваемости предлагает Н. И. Мурачковский.

За основу в данном случае взят характер взаимоотношений наиболее существенных сторон личности школьников. Ценность этой работы определяется тем, что в ходе исследования автором были выявлены общие черты для всех групп неуспевающих школьников V–VIII классов. Они обобщены понятием «слабая самоорганизация», которая проявляется в неумении ученика управлять собственными психическими процессами (вниманием, памятью), отсутствием сформированных рациональных способов умственной работы, нежеланием думать при решении учебных задач, формальным усвоением знаний. Стремясь избежать умственной работы, неуспевающие ищут различные обходные пути, освобождающие их от необходимости мыслить. Следствием низкой самоорганизации является интеллектуальная недогрузка, приводящая к снижению уровня умственного развития этих детей. Специальный анализ с помощью апробированных психологических методик выявил, что низкие показатели развития мышления, восприятия, внимания, памяти не являются результатом патологических изменений, а объясняются только отсутствием у школьников необходимых умений и привычки правильно работать. Здесь также можно почерпнуть материал для характеристики неуспеваемости, и он во многом совпадает с тем, что мы находим у П. П. Блонского.

Более частные характеристики даны в работе Р. Л. Гинзбург. Автор имеет в виду разные уровни усвоения учащимися учебного материала. Под учебным материалом в данном случае понимается текст учебника, и различные типы усвоения соотносятся с определенным уровнем смысловой переработки текста. Так, одни неуспевающие ученики характеризуются тем, что они совсем не могут следить за ходом объяснения учителя и испытывают серьезные трудности при чтении текста учебника, другие – тем, что справляются с анализом – синтезом только в некоторых случаях, в частности когда речь идет о конкретных предметах и явлениях.

Общим для неуспевающих учащихся выступает нежелание напрягать свои умственные силы, отрицательное отношение к более сложным методам работы.

Любой подобный подход привлекает наше внимание к негативным особенностям ученика, что зачастую справедливо, но напоминает скорее констатацию.

Обширный и многообразный педагогический опыт постепенно привел к осознанию того факта, что неуспеваемость школьников далеко не всегда объясняется низкими умственными способностями или нежеланием учиться. Тем не менее в педагогической практике при отсутствии правильной дифференцировки причин неуспеваемости к отстающим ученикам по сей день применяется скудный и несовершенный набор средств: это либо дополнительные занятия с использованием традиционных методов обучения, либо различные формы дисциплинарного давления на ученика. Эти средства, как правило, оказываются не только малоэффективны, но и вредны, поскольку не устраняют реальных причин неуспеваемости. А эти причины могут быть различны; в основе неуспеваемости может лежать несколько взаимосвязанных причин, порождающих в свою очередь вторичные нарушения в учебной деятельности.

К основным причинам неуспеваемости психологи относят, во-первых, разного рода недостатки познавательной деятельности, во-вторых, недостатки в развитии мотивационной сферы детей.

В первом случае затруднения в учении проявляются в том, что школьник плохо понимает преподаваемый материал, не способен качественно его усвоить, не умеет на необходимом уровне осуществлять учебные действия. Среди конкретных психологических причин, относящихся к первой группе отрицательных факторов, выделяются следующие: несформированность приемов учебной деятельности; недостаточное развитие психических процессов (главным образом – мыслительной сферы).

Ребенок, поступивший в школу и столкнувшийся с необходимостью выполнять новую для себя учебную деятельность, не всегда способен самостоятельно найти правильные приемы работы. Любое действие, которое предстоит освоить в школе, может быть выполнено разными способами, но не все эти способы эффективны. Если не обучать ребенка навыкам учебной работы, то он может самостоятельно выбрать не самый правильный и успешный способ письма, счета, заучивания и т. д. К таким малоэффективным способам относится механическое (без логического осмысления) заучивание материала, поспешное выполнение упражнений без предварительного усвоения необходимых правил и т. п. Относительная легкость учебного материала на начальных этапах школьного обучения позволяет на первых порах пользоваться неэффективными способами работы без заметного отставания. При отсутствии должного контроля за способами учебной работы происходит закрепление нерациональных приемов деятельности, что по мере усложнения материала неизбежно приводит к затруднениям в его освоении. Психологически обоснованные методы начального обучения предусматривают не только преподавание школьникам определенных знаний и умений, но и формирование собственно учебной деятельности. При явном несовершенстве приемов учебной работы целесообразны коррекционные занятия с помощью школьного психолога.

Недостатки психических процессов, лежащие в основе неуспеваемости, далеко не всегда связаны с низким уровнем интеллекта. Чаще они выступают проявлением недостаточной готовности к школьному обучению, когда ребенок в течение жизни до школы не прошел определенный путь умственного развития, не овладел необходимыми интеллектуальными навыками и умениями.

Обучение в школе требует от ребенка умения абстрагировать и обобщать. Если же его мышление преимущественно наглядное, конкретное, то возникают типичные затруднения. Ребенок не может отвлечься от значения слова и сосредоточиться на тех его свойствах, которые характеризуют его как часть речи; ему трудно найти общее понятие, объединяющее несколько частных понятий; при изучении математики возникают трудности в подведении задачи под общий вид. Ребенок затрудняется выделить существенные признаки предметов и явлений, путает их с несущественными и потому не может правильно усвоить понятия. Еще одна характерная особенность детского мышления – неспособность одновременно оперировать всеми условиями, необходимыми для решения, одновременно выполнить все требуемые действия, рассмотреть проблемную ситуацию с разных сторон. Все эти особенности мыслительной деятельности приводят к тому, что учебная работа оказывается малоэффективной, порождая разочарование у школьника. Формируется так называемая интеллектуальная пассивность – отказ от активной мыслительной работы. Поэтому особую важность приобретает проблема подготовки к школьному обучению, которая не исчерпывается усвоением определенных навыков, но обязательно предусматривает формирование умственной деятельности, соответствующей задачам обучения.

В школу подавляющее большинство детей приходят преисполненные энтузиазма и положительного отношения к предстоящей учебе. Однако отсутствие заметных успехов, а тем более неуспеваемость уже в младших классах порождают во многих школьниках разочарование и снижение интереса к учебе. Если своевременно не оказать ребенку необходимой помощи, то у него постепенно угасает вера в свои силы, и неуспеваемость рискует стать хронической. Ребенку, утрачивающему учебную мотивацию, необходимо помочь преодолеть формирующийся «комплекс неуспевающего».

Во второй половине ХХ в. наметилась новая тенденция в борьбе с неуспеваемостью. Прозвучали резонные соображения: если даже не отдельные дети (которых можно было бы отнести к малоспособным и плохо обучаемым), а значительное число учащихся оказываются не в силах освоить школьную программу, то, может быть, дело не в учениках, а в программе? А программа, в свою очередь, может страдать двумя принципиальными недостатками: либо она чересчур сложна и громоздка и потому непосильна обычному ребенку, либо материал в ней представлен в такой форме и преподносится такими методами, которые не способствуют адекватному усвоению и, следовательно, школьной успешности. Соответственно необходимо либо пересмотреть программу в сторону ее облегчения, либо перестроить процесс преподавания.

Первый вариант чрезвычайно соблазнителен в своей простоте. Настолько соблазнителен, что по сей день в нашей стране раздаются настойчивые призывы детей не перегружать и отказаться от напичкивания их бесполезными знаниями. При этом предлагается взять за образец зарубежную школу, в первую очередь американскую, в которой полное благополучие якобы уже давно достигнуто за счет максимальной гуманизации процесса обучения. Справедливости ради стоит отметить, что неуспеваемость таким радикальным способом действительно можно свести на нет. Коли ученик не в состоянии сложить дроби или пересказать «Муму» и вследствие этого заслуживает двойки, то и не надо «грузить» его такими непосильными задачами – тогда и двойку ставить будет не за что.

Дабы оценить возможные результаты такого подхода, прислушаемся к мнению одного из его оппонентов, выдающегося математика академика В.И.Арнольда. Сегодня по понятным причинам его суждения всячески замалчиваются, поэтому для объективности картины стоит воспроизвести обширную цитату из его недавнего интервью.

Несколько лет назад в Америке шли так называемые калифорнийские войны. Штат Калифорния вдруг заявил, что выпускники школ недостаточно подготовлены, чтобы учиться в университете. Молодые люди, приезжающие в Америку, к примеру, из Китая, оказываются подготовлены гораздо лучше американских школьников. Причем не только в математике, но и в физике, химии, в других естественных науках. Американцы превосходят своих зарубежных коллег во всевозможных «сопутствующих» предметах – тех, которые я называю «кулинариями» и «вязаниями», а в «настоящих» науках сильно отстают.

Американцы тут же создали общенациональную комиссию по образованию, чтобы определить круг проблем, вопросов и задач, которые старшеклассник должен уметь решать при поступлении в университет. Комитет по математике возглавил нобелевский лауреат Гленн Сиборг. Он составил требования к выпускнику школы. Главное из них – умение сто одиннадцать разделить на три! К семнадцати годам американский школьник должен эту арифметическую операцию производить без компьютера. Оказывается, сейчас они этого делать не умеют. Более того, 80 процентов современных учителей математики в Америке понятия не имеют о дробях, не могут сложить половину с третью. А среди учеников таких – 95 процентов!

Теперь о физике. Школьник должен знать о двух фазовых состояниях воды, которая в холодильнике превращается в лед. Гленн Сиборг потребовал, чтобы в программу ввели три фазовых состояния – еще и водяной пар. Однако Конгресс и сенаторы запротестовали, прошли бурные дебаты, и штат Калифорния был осужден и осмеян за то, что посмел усомниться в качестве образования американцев. Один из сенаторов заявил, что он всегда будет бороться в образовании только за то, что он сам понимает. Если чего-то он не понимает, то и учить такому не следует…

Резюме академика Арнольда звучит убийственно:

Расцвет математики в прошлом столетии сменяется тенденцией подавления науки и научного образования обществом и правительствами большинства стран мира. Ситуация сходна с историей эллинистической культуры, разрушенной римлянами, которых интересовал лишь конечный результат, полезный для военного дела, мореплавания и архитектуры. Американизация общества в большинстве стран, которую мы наблюдаем, может привести к такому же уничтожению науки и культуры современного человечества.

Правда, заодно, а точнее, даже в первую очередь удастся покончить со школьной неуспеваемостью. Но не слишком ли дорога цена?

Впрочем, здравомыслящими учеными и педагогами предлагается и иной подход – разработка таких методов и форм преподавания, которые максимально способствуют усвоению учебного материала и позволяют даже малоспособным ученикам достигать в учении известных успехов.

В той же Америке Джеромом Брунером еще в начале 60-х была предложена новаторская концепция совершенствования преподавания естественных и точных наук. Взгляды Брунера нашли отражение в его книге «Процесс обучения», получившей всемирное признание (книга переведена на 19 языков, причем в первую очередь на русский). В ней Брунер в очередной раз утверждает, что «любого человека в любом возрасте можно обучить основам любой науки, если найти правильную форму преподавания». По мнению Брунера, учение – это процесс создания ребенком собственного «культурного опыта», который носит социальный характер и обусловлен конкретным культурно-историческим контекстом. Соответственно он развивал идею спиралевидной (постепенно усложняющейся) программы обучения как активного приобщения ребенка к культуре.

Многочисленные попытки совершенствования процесса обучения предприняты и в нашей стране. К ним следует отнести разработки всевозможных форм так называемого развивающего обучения, в рамках которых, по утверждению их создателей, освоение учебного материала протекает настолько успешно, что практически сводит на нет неуспеваемость. Такой подход весьма обширен. Следует, однако, отметить, что практическое воплощение разных вариантов такого подхода заставляет несколько умерить оптимизм – реальные результаты, хотя и весьма впечатляющие в ряде конкретных случаев, еще далеки от того идеала, который провозглашен теоретиками развивающего обучения. Правильнее в данном случае говорить о намеченной тенденции, практическому воплощению которой предстоит уделить еще много творческих усилий.

В наш просвещенный век, кажется, найдено подкупающе простое решение проблемы неуспеваемости. Вернее, первые попытки такого рода предприняты еще почти полвека назад, но сегодня они, похоже, приобретают формы государственной политики в сфере образования, по крайней мере серьезно дискутируются на уровне министерств и академий. Суть этого подхода – избавление от неудовлетворительных оценок путем… отказа от них, да заодно и от всех оценок вообще.

Нельзя не согласиться со многими аргументами в пользу такого подхода. Так, не вызывает сомнения, что двойка приводит школьника в состояние стресса, огорчает его и травмирует. А если мы стремимся превратить наши школы в «дома радости», то допустимо ли в них применять репрессивные болезненные средства, каковыми двойки по сути и являются? Избавив ребенка от страха перед двойкой, мы тем самым поможем ему учиться спокойно и по-настоящему заинтересованно. Талантливые педагоги вроде Шалвы Амонашвили (который первым в СССР и решился практиковать такой подход в начальной школе) убедительно доказали его эффективность. Теперь его предлагается распространить повсеместно. И делается это с таким видом, словно каждый наш школьный учитель – Амонашвили. При всем уважении к труженикам педагогической нивы, наверное, все-таки не следовало бы так обольщаться на их счет. Для многих лишение оценки фактически выбьет из рук единственный инструмент контроля и управления учебным процессом. А бесконтрольный и неуправляемый процесс рискует привести к печальным результатам. Если в школе совсем не станет плохих учеников – звучать это будет просто замечательно. Но только прибавится ли от этого хороших? А если даже и так, то как мы об этом узнаем, отказавшись от оценки?

В заключение по этому поводу хотелось бы привести суждение классика: «В оценке, производимой субъектом педагогического процесса по отношению к результату поступка ребенка (его знаний, их изложения), к ребенку в объективированной, социально значимой форме возвращается реальное действие собственного поступка, его действительное последствие. Без оценки их, тем более педагогом в педагогическом процессе, человек не может действительно осознать свой собственный поступок во всех его связях и последствиях, во всех его объективных результатах. Отсутствие оценки есть поэтому самый худший вид оценки [подчеркнуто мною. – С.С.], поскольку это воздействие не ориентирующее, а дезориентирующее, не положительно стимулирующее, а депрессирующее объект, заставляющее человека строить собственную самооценку не на основе объективной оценки, в которой отражены действительные его знания, а на весьма субъективные истолкования намеков, полупонятных ситуаций, поведения педагога и учеников…» (Б.Г.Ананьев, «Психология педагогической оценки»).

Воистину, неплохо бы современным психологам не только молиться на свои иконы, но иногда и прислушиваться к заповедям!

О

ОБОНЯНИЕ

Морис Метерлинк однажды заметил: «Обоняние – единственная роскошь в области чувств, которой снабдила нас природа». При этом бельгийский драматург и поэт, вероятно, имел в виду, что по сравнению, скажем, с осязанием, зрением или слухом обоняние не играет важной роли и служит необязательным дополнением к основным органам чувств. Похоже, однако, что знаменитый литератор серьезно заблуждался. Недавние исследования физиологов и психологов показали, что роль обоняния в мироощущении и поведении человека явно недооценена. Запахи оказывают на нас сильное влияние, которое, однако, самим человеком осознается смутно и неопределенно. А на самом деле многие наши поступки и настроения, симпатии и антипатии своим возникновением обязаны именно запахам.

Если задать любому человеку простой вопрос: «Какие бывают запахи?» – то и ответ, вероятно, тоже будет краток и прост: «Приятные и неприятные». Однако такой ответ совершенно необъясним с точки зрения физиологии, ибо для организма большинство запахов выступают как нейтральные. Конечно, испарения ядовитых веществ обладают специфическим запахом, который однозначно воспринимается как неприятный, потому что таит угрозу отравления. Но многие запахи никакой угрозы не содержат, а с другой стороны – они слишком эфемерны, чтобы доставлять организму осязаемую пользу. Тем не менее каких-то запахов мы неосознанно сторонимся, а иные вдыхаем с наслаждением. Почему?

В большинстве случаев положительную или отрицательную эмоциональную окраску тот или иной запах приобретает в связи с тем, какое переживание было связано с ним, когда он был воспринят впервые. Воспринятый вновь, этот запах способен пробудить даже очень давние настроения и чувства. Этот психофизиологический механизм был известен еще в далекой древности. Индийские брамины носили на поясе маленькие флакончики с редкими благовониями, чтобы… запечатлеть в памяти наиболее яркие и приятные события своей жизни. Когда происходило нечто особенно желанное, брамин прикладывал к носу один из флакончиков, и сильный аромат сцеплялся в прочную ассоциацию с радостным ощущением. Впоследствии, даже годы спустя, особенно при столкновении с огорчениями и невзгодами, достаточно было снова откупорить заветный флакончик, чтобы добрые воспоминания нахлынули с удивительной яркостью.

Мы вдыхаем аромат свежескошенного сена, и в памяти рождается светлое чувство неподдельной детской радости, испытанное когда-то летом в деревне. А вот запах лекарств с малых лет ассоциируется у нас с болью. Поэтому начинающим медикам необходима долгая закалка, чтобы научиться не реагировать на запах, который словно источают больничные стены.

Все эти сочетания рождены по закону, открытому еще Аристотелем, – по сцеплению ассоциаций. Как выяснилось, это нетрудно доказать экспериментально. Английский психолог Майкл Керк-Смит предлагал нескольким испытуемым явно непосильную для них задачу. Во время работы на их обоняние воздействовали незнакомым для них запахом. Когда позднее им давали понюхать то же вещество, запах пробуждал в них отрицательные эмоции, связанные с испытанной неудачей. У людей безотчетно портилось настроение, опускались руки.

Вероятно, запахи можно использовать в практических целях – чтобы стимулировать у людей желаемые влечения и побуждения с помощью положительных ассоциаций. Такой опыт несколько лет назад проделали британские парфюмеры. Они исходили из того, что традиционные ароматы духов слишком абстрактны и неопределенны, не вызывают четких положительных ассоциаций. А что же может их вызвать? Конечно же, ароматы здоровой вкусной пищи. Были разработаны особые духи, имитирующие аромат свежеиспеченных булочек, спелых фруктов и парного молока. Для мужчин специально создавались духи с запахом копченой семги и бифштекса. Увы, экспериментальная апробация нового продукта продемонстрировала его полное фиаско. Мужчины и женщины при встрече с соответственно надушенным партнером впадали в крайнее недоумение. Ни о каком взаимном влечении не было и речи. Таким образом выяснилось, что взаимная притягательность никак не связана с пищевыми ассоциациями. Так с чем же?

Этологи, изучающие поведение животных, давно разобрались, как братья наши меньшие используют обоняние для коммуникации с представителями своего вида. Для этих целей они выделяют секреты некоторых желез, «маркируя» ими границы своей территории или привлекая партнера для спаривания. Эти секреты получили поэтому название «социальных гормонов» или феромонов.

Хотя наш обонятельный аппарат удивительно чувствителен, человек и другие приматы чувствуют запахи гораздо хуже большинства других видов животных. Некоторые ученые предполагают, что наши далекие предки потеряли остроту обоняния, когда поднялись с земли на деревья. Поскольку острота зрения там была важнее, баланс между различными видами чувств сместился. В ходе этого процесса изменилась форма носа и уменьшился размер органа обоняния. Оно стало менее тонким и не восстановилось, даже когда предки человека снова спустились с деревьев.

Тем не менее способность различать запахи друг друга не утрачена нами полностью. Судя по всему, каждый из нас обладает своим индивидуальным запахом, который позволяет другим людям более или менее бессознательно идентифицировать нас «носом». Какие-то запахи нас привлекают, какие-то безотчетно отталкивают. Вероятно, в общении немаловажно, чтобы партнеры находили приятным запах друг друга, даже если не отдают себе отчета в том, что различают его (недаром в народе бытует выражение «снюхались»).

Интересно, что женщины гораздо чувствительнее к запахам, чем мужчины. Американские исследователи давно заметили, что женщины-полицейские, сидящие в засаде, немного раньше чуют воров-взломщиков, чем полицейские-мужчины. Такое острое обоняние может быть единственным научным объяснением знаменитой женской интуиции.

Поговорку о том, что встречают по одежке, наверняка придумали мужчины. Женщины «встречают» преимущественно по запаху. Подсознательно анализируя всю гамму запахов, исходящих от визави, женщина определяет свое к нему отношение. Интуиция подсказывает: этот – трус или, наоборот, бесстрашный человек, этот – добряк, но ему не хватает решительности, этот скряга и зануда, а этот – просто негодяй, но он мне нравится, ничего не поделаешь.

Правда, в современном городе существует множество «но». Одно из них – увлечение мужчин разнообразной парфюмерией, которая «сбивает со следа» женскую интуицию. Еще в конце 70-х гг. в Англии вошли в моду аэрозоли, содержащие мужской феромон андростерон. Предполагалось, что они бессознательно притягивают и возбуждают женщин, заставляя их воспринимать надушившихся мужчин как очень сексуальных. Многочисленные эксперименты подтвердили, что этот аэрозоль действительно имеет сексуально привлекательный и возбуждающий эффект.

Однако, если мужчина предоставлен сам себе в выборе дезодорантов, лосьонов и одеколонов, он чаще всего подбирает для себя запах, подходящий его характеру, и делает это тоже интуитивно. Вот некоторые результаты исследований взаимосвязи запахов и мужского характера.

Непредсказуемые, жизнерадостные и общительные мужчины любят в основном восточные, мускатные и альдегидные ароматы.

Столь же непредсказуемые в поступках, но склонные к меланхолии, покою и стабильности отдают предпочтение сладким цветочным запахам.

Уравновешенные, энергичные, уверенные в себе мужчины любят шипровый, цветочно-мховый и фруктовый аромат.

Честолюбивые и довольно скрытные мужчины предпочитают альдегидно-цветочные и сухие запахи.

Мужчинам, правда, не следует переоценивать парфюмерные ароматы. Красотки из рекламных роликов, млеющие от запаха какого-то модного лосьона или дезодоранта, – всего лишь плод небескорыстной фантазии парфюмерных фабрикантов. На самом деле, как считает Алан Хирш, директор Исследовательского фонда по изучению вкусов и запахов в Чикаго, сильный запах мужского одеколона способен… напрочь отбить сексуальное влечение у женщины. К такому выводу Хирш пришел в результате многолетних исследований. Столь же угнетающе, по его мнению, действует на женщину запах жареного мяса. А привлекает, как ни странно, запах свежего огурца. Мужчины! Пригласив в гости даму, не торопитесь надушиться и не ставьте на стол шашлык. Может быть, огуречный салат больше подойдет для романтического ужина…

Специально подобранные ароматы могут также принести немалую пользу в быту и на производстве. Так, японские психологи рекомендуют насыщать воздух в рабочих помещениях ароматами цветов и плодов. Эксперименты доказали, что аромат лимона, жасмина и эвкалипта повышает работоспособность и уменьшает сонливость. Особенно сильно выражено воздействие на операторов компьютерных систем – запах жасмина уменьшает ошибки при работе с клавиатурой на 30 %, а лимона – на 50 %. Многие компании ввели ароматическую профилактику, чтобы предохранить специалистов, ежедневно работающих перед экраном компьютеров, от сверхнагрузок. Недавно в токийской штаб-квартире строительной фирмы «Каджима» начала действовать управляемая компьютером вентиляционная система, распространяющая по зданию запрограммированные ароматы. Утром для того, чтобы снять со служащих транспортную усталость и сократить период «раскачки», в вентиляцию поступает запах лимона, во время обеденного перерыва – успокаивающий аромат розы, после обеда, когда клонит в сон, – бодрящие запахи эфирных масел и смол различных деревьев. Примеру «Каджимы» собираются последовать и другие фирмы.

ОБЩЕНИЕ

О психологии общения, как и обо всей психологии, можно сказать словами Германа Эббингауза: она имеет давнее прошлое, но короткую историю. О социальной природе «двуногого существа без перьев» говорили еще античные мыслители – в ту давнюю пору, когда только складывались начала психологической мысли в русле философского знания. В последующие столетия многие великие умы в своих рассуждениях о природе человека не обошли вниманием и его место в кругу себе подобных. Тонкие наблюдения и меткие суждения о человеческих взаимоотношениях составляют ценную часть философского наследия прошлых веков. Афоризмы Теофраста и Сенеки, Монтеня и Ларошфуко, Шамфора и Честерфилда не только поражали современников глубиной мысли, но и предвосхитили многие направления исследований человеческого общения, развиваемые психологами в наши дни. Да и многие феномены общения, «открытые» психологами ХХ в., зачастую служат лишь развернутыми иллюстрациями к афористичным суждениям ученых и писателей прошлых лет.

К примеру: «Пользоваться чьими-либо благодеяниями – более верный способ привязать его к себе, чем делая ему одолжение в свою очередь. Часто вид благодетеля тяготит, вид же человека, которому оказано благодеяние, всегда приятен – в нем видят свое деяние». В 50—70-е гг. ХХ в. понадобились десятки социально-психологических экспериментов, чтобы выявить и обосновать эту закономерность. А французский писатель Жозеф Жубер еще более двух столетий назад вывел ее из собственных наблюдений (о том же самом говорили Бенджамин Франклин, Лев Толстой и другие). В самом деле, дабы изменить к лучшему свое мнение о ком-то, достаточно бывает сделать ему какое-то, пускай небольшое, доброе дело. Впоследствии срабатывает естественный механизм: не стали бы мы оказывать благодеяние человеку абсолютно никчемному – соответственно его привлекательность в наших глазах возрастает. Так, для преодоления предубеждения американских студентов против бездомных (а ведь признаемся себе – трудно испытывать симпатию к этим неопрятным праздношатающимся существам) некоторые из них были привлечены к эпизодическому участию в программах социальной помощи этим самым бездомным. В результате многие признались в возникновении если не симпатии, то сочувствия к тем, кто раньше вызывал у них лишь презрение.

История же психологии общения как отрасли научного знания, пожалуй, еще короче, чем история научной психологии. Ассоциативную психологию ХIХ в. интересовало индивидуальное сознание – фактически в его отрыве от социального взаимодействия. Интроспекционизм Вундта и Титченера преследовал ту же цель – выявление элементов сознания. Хотя основоположник экспериментальной психологии В.Вундт был не чужд и социальной проблематики. Его десятитомная «Психология народов» многими расценивается как первый шаг на пути становления социальной психологии. Правда, если вести речь непосредственно об общении, то проследить вклад Вундта, а также У.Макдугалла, автора первого собственно социально-психологического научного труда, в развитие этой проблемы было бы некоторым преувеличением. Обе работы, а также очень популярные на рубеже ХIХ – ХХ вв. труды Г.Лебона и Г.Тарда были посвящены крупным социальным общностям и проблемы межличностного взаимодействия практически не затрагивали.

Однако все последующее развитие психологической науки оказалось так или иначе «завязано» на общении. По сути дела, словосочетание «социальная психология» можно даже расценить как некую тавтологию, ибо психология не бывает асоциальна. Любые попытки рассмотреть повадки «общественного животного» в отрыве от его социальной сущности неизбежно приводили к тому, что в предмете изучения не оставалось ничего, кроме животного. Кстати, именно за это нередко – и небезосновательно! – упрекают ортодоксальных бихевиористов и фрейдистов, для которых социум выступал преимущественно как совокупность внешних стимулов либо как источник душевных травм. Новации в рамках этих направлений и были направлены главным образом на то, чтобы так или иначе учесть роль социального взаимодействия в функционировании психики. В результате, например, трансактный анализ, реально выросший из фрейдистского психоанализа (как бы его создатель Эрик Берн ни открещивался от своих корней), сосредоточился преимущественно на трансакции, то есть взаимодействии и взаимообмене – иными словами, на общении.

В качестве непосредственного предмета научного изучения общение выступило для социальной психологии, которая, по некоторым авторитетным оценкам, оформилась в самостоятельную отрасль научного знания примерно в 20-х гг. ХХ в. В то же время в рамках общей и особенно возрастной психологии началось изучение общения как основного механизма и инструмента социализации. Действительно, любые рассуждения о становлении личности теряют смысл без учета ее общественных связей и влияния на нее других людей. В последней четверти ХХ в. было даже заявлено оформление на пересечении этих отраслей новой научной дисциплины – социальной возрастной психологии.

В Европе и Америке первые попытки создания социально-психологических теорий в конце ХIХ – начале ХХ вв. связаны с именами представителей психологической школы в социологии – уже упоминавшихся Лебона, Тарда, а также С.Сигеле и Э.Дюркгейма. По установившемуся мнению, первой публикацией этого научного направления на Западе принято считать «Введение в социальную психологию» Макдугалла. Год ее выхода – 1908-й – иногда рассматривается как своеобразная точка отсчета в истории социальной психологии. Однако все упомянутые работы были преимущественно посвящены попыткам психологического толкования общественных явлений без непосредственного анализа проблемы общения.

У. Макдугалл

На становление психологии общения в русле социально-психологического знания большое влияние оказали работы Г.Зиммеля и Ч.Кули. Они первые стали рассматривать личность не абстрактно, а связывая ее черты и особенности с процессами взаимодействия людей с группами и внутри групп, представляя личностные черты как своеобразную проекцию взаимоотношения человека с социальными общностями.

Личность нельзя изучать вне социального контекста, вне ее общественной среды – таков был их справедливый вывод. Кули ввел в социальную психологию термин «первичная группа», положив начало широкому спектру исследований внутригрупповых и межгрупповых отношений.

Начиная с 20-х гг. социальная психология, в частности – психология общения, становится одним из ведущих направлений в развитии психологической науки в США, Англии, Германии, Франции и Японии. Широкий размах прикладных исследований в этой области поддерживался крупнейшими промышленными корпорациями и военными ведомствами, заинтересованными в практическом использовании социально-психологических закономерностей.

В.Мёде и Ф.Оллпорт (брат более известного у нас Г.Оллпорта) положили начало исследованиям по выявлению влияния (положительного или отрицательного), которое оказывают первичные группы на своих членов в процессе выполнения какой-то деятельности. При этом интерес привлекали случаи позитивного или негативного отношения индивида к группе. Выяснилось, что общий эффект деятельности групп находится в прямой зависимости от того, «рядом» или «вместе» действовали люди, выполняя определенные задания. Было обнаружено, что даже присутствие наблюдателей из числа авторитетных для группы лиц создавало групповую атмосферу, которая приводила к повышению производительности всей группы и отдельных ее членов (эффект фасилитации). В.Мёде приводит примеры, когда под влиянием первичной группы и авторитетных лиц пороги чувствительности к току снижались у отдельных индивидов на величину от 21 до 57 %.

Значительный интерес во всем мире вызвали работы, в которых было исследовано, в какой мере межличностные взаимоотношения влияют на повышение производительности труда, сказываются на отношении к труду, отражаются на трудовой дисциплине. В ходе так называемых Хоторнских экспериментов (по названию городка Хоторн, где опыты проводились) Э.Мэйо сделал выводы, которые и легли в основу последующих работ по исследованию роли психологических факторов в современном производстве. Было выявлено, что производительность труда каждого рабочего зависит от его самочувствия в группах и соответствует чаще всего не столько возможностям рабочего, сколько системе ценностных ориентаций, норм, установок, в них сложившихся, зависит не только от оплаты и условий труда, но и от характера возникших и упрочившихся неформальных отношений. Неформальная структура способна тормозить или, наоборот, обеспечивать процессы управления на уровне малых групп (подробнее см. Хоторнский эксперимент).

Вторая мировая война активизировала исследования межличностного взаимодействия. Сплоченность и боеспособность групп, устойчивость их структуры при действии сил, направленных на разрыв внутригрупповых связей, эффективность деятельности групп в зависимости от типа или стиля руководства – все это выступило в качестве предмета экспериментального изучения, активно поощрявшегося заинтересованными официальными структурами. Группы (формальные и неформальные, первичные и вторичные, референтные и пр.) стали объектом пристального внимания. Для их характеристики все чаще стал использоваться термин «малая группа». Впоследствии изучение малых групп стало ведущим направлением в социальной психологии.

Соответствующий раздел социальной психологии получил название групповой динамики. Один из крупнейших социальных психологов США Л.Фестингер отмечал, что групповая динамика возникла как ответ на вопрос, почему одни группы имеют влияние на своих членов, а другие нет. Чтобы объяснить это различие, которое может иметь широкое практическое значение, нужно было найти такие закономерности группового развития, которые не только объяснили бы этот феномен, но и позволили предсказывать способность группы влиять на своих членов в области их установок и поведения.

Одним из основателей этого направления выступил К.Левин, которого в Европе по традиции считают гештальтистски ориентированным исследователем личности и познавательных процессов, а в США – чуть ли не основателем американской социальной психологии и групповой психотерапии (и та и другая оценки, надо признать, справедливы – применительно к европейскому, потом к американскому периоду научной деятельности Левина). Развивая идеи Зиммеля, Кули, Ф.Оллпорта и др., представители групповой динамики выдвинули ряд новых идей и собрали богатый эмпирический материал.

На общее развитие групповой динамики как особой области социальной психологии США оказали влияние не только теория поля К.Левина, но и ряд других концепций, связанных с именами Я.Морено, Л.Фестингера и др.

Однако интеракция (взаимодействие) – лишь один из аспектов общения, традиционно разрабатываемых в социальной психологии. С начала 60-х не менее пристальное внимание уделяется и другому аспекту – так называемой социальной перцепции, или межличностному восприятию. Основные представители этого направления исследований – М.Аргайл, А.Меграбян, Э.Холл, Р.Бёрдуистл, чьи работы, на удивление, почти не представлены в переводе на русский язык. Впрочем, отечественному читателю их открытия известны по пересказам – прежде всего в книге А.А.Бодалева «Восприятие и понимание человека человеком», а также во множестве популярных книг, посвященных проблемам возникновения взаимной симпатии и привязанности, толкования невербальных компонентов коммуникации и т. п. А собственно коммуникация, т. е. обмен информацией (как речевой, так и внеречевой, невербальной), составляет предмет еще одного направления исследований общения.

Таким образом, в разных исследованиях акцентируется тот или иной аспект человеческого общения – перцептивный, коммуникативный или интерактивный. Нельзя не признать, что каждый по-своему важен. Однако еще четверть века назад Г.М.Андреевой было высказано справедливое замечание, что расчленение общения на эти три сферы, а тем более акцентирование лишь какой-то одной из них вряд ли оправданно, поскольку общение практически выступает как совокупность этих компонентов. В настоящее время многие психологи, изучающие общение, придерживаются именно такого подхода.

Совсем иное направление исследований общения рассматривает этот феномен как важнейший фактор психического и социального развития человека. Общепризнано, что только в контакте со взрослыми людьми возможны усвоение детьми общественно-исторического опыта человечества и реализация ими прирожденной возможности стать представителями человеческого рода.

Одним из первых начал разработку проблем генезиса общения известный английский психолог Дж. Боулби. Сразу же после Второй мировой войны вышли его труды, привлекшие пристальное внимание общественности (по прошествии почти полувека и российские читатели получили наконец возможность ознакомиться с одной из его работ). Боулби, как и близкие к нему по своим позициям Рене Спитц и Анна Фрейд, подчеркивали первостепенное значение отношений с матерью для правильного психического развития маленького ребенка. Недостаток общения с нею, писали эти ученые, ставит под угрозу саму жизнь ребенка, препятствует его физическому и психическому развитию. Дефицит общения в раннем возрасте накладывает роковую печать на последующую судьбу личности, определяя формирование у нее агрессивности, антиобщественных наклонностей и душевной опустошенности.

Несколько позднее интерес к исследованию генезиса общения проявили психологи США. В рамках теории социального научения ими начиная с 50-х гг. выполнено множество работ, направленных на анализ контактов ребенка со взрослыми и с другими детьми на разных этапах детства. В целом большинство таких исследований в Америке выполнено в бихевиоральной парадигме: общение ребенка с матерью или со сверстниками получает в них истолкование как разновидность явлений, подчиняющихся закону «стимул – реакция».

В нашей стране долгие годы господствовало представление о человеке как «совокупности общественных отношений». Кстати, трактовка эта хоть и несколько односторонняя, но вовсе не вздорная, хотя и принадлежит вышедшим из моды классикам. С нею вполне согласовывалась основная линия исследований общения, выполнявшихся в отечественной психологии в советский период ее развития.

Так, согласно взглядам Л.С.Выготского, все высшие психические функции человека первоначально формируются как внешние, то есть такие, в реализации которых участвуют не один, а минимум два субъекта. И лишь постепенно посредством интериоризации они становятся внутренними. Разработка взглядов Выготского его последователями (А.В.Запорожец, Д.Б.Эльконин и др.) привела к созданию концепции детского развития как присвоения ребенком общественно-исторического опыта в процессе взаимодействия с его носителями – взрослыми.

В начале 60-х гг. в СССР развернулось широкое исследование генезиса общения. Советские психологи при этом опирались на традиции изучения взаимодействия детей с окружающими взрослыми, заложенными еще в первой половине ХХ в. выдающимися русскими педиатрами, физиологами и педагогами. Среди них прежде всего необходимо упомянуть видного ученого и организатора общественного воспитания Н.М.Щелованова и его коллег и учеников Н.М.Аксарину, М.Ю.Кистяковскую, Р.В.Тонкову-Ямпольскую. Созданная Щеловановым школа изучения нормальной физиологии раннего детства существует по сей день. Но в дополнение к ней по инициативе А.В.Запорожца было предпринято уже собственно психологическое исследование генезиса общения у детей первых лет жизни. В этой работе принял участие научный коллектив, возглавлявшийся М.И.Лисиной. Исследования поведения детей младенческого и раннего возраста позволили Лисиной выделить специфические формы общения ребенка со взрослыми и на этом основании разработать детальную периодизацию возрастного развития. Лисина установила, что каждая из форм общения характерна для определенной «микрофазы» психического развития и обусловливает возникновение конкретных психических новообразований. Лисина одной из первых в нашей стране провела систематическое исследование мотивов и средств общения детей. По ее мнению, вступление в общение определяется потребностью в самопознании, которая удовлетворяется через познание других людей и с их помощью. При этом ребенок не просто воспринимает воздействия, исходящие от окружающих, но и преломляет их через призму своих способностей и возможностей. На этом основании Лисина сформулировала практические рекомендации по воспитанию ребенка в семье и в детских учреждениях, основанные на раскрытии способов повышения эффективности общения со взрослыми и сверстниками как решающего фактора психического развития. Данная работа, опубликованная почти 20 лет назад, по сей день остается непревзойденным образцом научного исследования общения в детском возрасте.

ОДИНОЧЕСТВО

Уединение для души – то же, что диета для тела: умеренное – полезно, чрезмерное – губительно. Культ стройной фигуры породил сегодня повальное увлечение диетами, которое, однако, мало кому идет на пользу. Культ независимой, самодостаточной личности породил диету иного рода, которая также скорее истощает, чем бодрит. Миллионы людей во всем мире страдают от одиночества, от утраты эмоциональной связи с окружающими. Горячие линии «телефонов доверия» раскалены от звонков отчаявшихся людей, лишенных главной человеческой ценности – общения. Неужели изоляция и отчуждение – неизбежная плата за прогресс цивилизации?

В известном смысле, одиночество бывает даже полезно. Альберт Эйнштейн, проведший изрядную часть своей жизни в добровольном уединении, утверждал: «Я не знаю лучшего занятия для ученого, чем сторожить маяк». Научная продуктивность Эйнштейна – лучшее подтверждение его правоты. Действительно, для полноценной творческой деятельности уединение просто необходимо. Без этих часов, дней и месяцев одиночества ни один творец, ни один изобретатель не смог бы достичь значительных результатов, максимально реализовать свои возможности.

Уединение чрезвычайно полезно и для переосмысления своих отношений с людьми, для осознания ценности общения. У некоторых народов существует обычай оставлять юношей, достигших определенного возраста, в одиночестве на некоторое время. Это испытание многому учит взрослеющих мужчин. Юноши начинают понимать, как трудно выжить в одиночестве, насколько жизнь лишается смысла, когда существуешь лишь для себя. Молодой человек начинает больше ценить и беречь свои связи с людьми.

В одной из японских систем самоусовершенствования есть испытание под названием «моритао». Оно считается самым тяжелым, хотя человек не подвергается никаким физическим лишениям. Он должен удалиться в пещеру на неделю или более длительный срок, при этом запрещается говорить даже с самим собой. Прошедшие через это испытание радуются потом всякой встрече и разговору, но что самое интересное – у них обостряется желание не столько говорить, сколько слушать и сопереживать.

Вот почему человеку необходимо иногда уединяться. В состоянии добровольного одиночества мы, как никогда, ясно можем переосмыслить наши отношения с другими людьми, вслушаться в свои мысли, текущие свободно и полнокровно, не смущаемые ни шумом, ни повседневной суетой.

Однако, как говорили древние, все есть лекарство, и все есть яд – важна только мера. Очевидно, что одиночество способно врачевать. Но чем грозит «передозировка» этого лекарства?

В 1895 году английский путешественник Джошуа Слокам уединился от мира по собственному желанию. На своей яхте «Спрей» он совершил кругосветное путешествие, продолжавшееся два года два месяца и два дня. Многие одинокие мореплаватели потом повторяли его слова: «Я чувствовал себя безнадежно одиноким. Мне было страшно. Любая опасность, даже самая маленькая, в моем сознании вырастала до непреодолимой. Все смешалось в памяти. Смеющиеся и плачущие голоса непрерывно рассказывали мне разные истории…»

Также по своему желанию уединился и Ричард Бард. В 1938 году он шесть месяцев провел в избушке среди льдов Антарктиды. На самом себе он поставил своеобразный эксперимент, стараясь выяснить, как длительное уединение воздействует на человека. Трудности быта не страшили исследователя, к тому же он действительно любил покой и тишину.

Но уже через три месяца отважный и тренированный Бард впал в глубокую депрессию. «Думаю, что человек не может обойтись без общения с другими людьми, как не может жить без фосфора и кальция… – признавался он впоследствии. – Все действия казались мне незаконченными, неполными, бесцельными, лишенными связи с внутренними переживаниями или желаниями… Сотни горьких, навязчивых воспоминаний наплывали на меня ночами… Мои мысли требовали все меньше слов, я месяцами не стригся, стал рассеян…»

Некогда хладнокровный, Бард начал бояться буквально всего: не упадет ли на него потолок, не угорит ли он от печки. Питание стало нерегулярным. Он перестал мыться. В те дни он запишет: «Я искал здесь покоя и духовного обогащения, но теперь ясно вижу, что обретаю лишь разочарование и безысходность…»

Этот факт подтверждает, что здоровый, нормальный человек, вынужденный жить как отшельник в течение нескольких месяцев, впадает в глубокую депрессию и начинает терять навыки элементарной бытовой культуры.

И это понятно. Условия, в которых формировался человек, определили его социальную сущность. Один он легко мог погибнуть. Принадлежность к человеческому сообществу была важным условием его выживания. Все в человеке укрепляло его связи с другими людьми. И всякий, кто по какой-то причине предпочитает удалиться от людей, рано или поздно признает правоту одного из героев Хемингуэя: «Человек один не может ни черта…»

Практика психотерапевтов и психологов-консультантов свидетельствует: все чаще жалуются на одиночество те, кто, казалось бы, вовсе не имеет на то оснований. Одиноким может ощущать себя и юноша, живущий с родителями, и молодой человек, еще не создавший семьи, но проживающий в тесном сообществе студенческого общежития, и взрослый человек, имеющий семью и детей. То есть одиночество – это не столько формальное «внеобщественное» состояние, сколько психологическое ощущение, которое люди могут испытывать даже в ситуации весьма насыщенного общения.

От подобного чувства, которое способно вызвать неврозы и депрессию, врачи не знают лекарств. Единственное, что может помочь, – это поиски пути к людям, налаживание полноценных отношений с окружающими. Многие лишены этого по собственной вине. Сознательно или бессознательно они воздвигают между собой и другими людьми барьеры. Ненасытная потребность человека в самоутверждении или его неоправданно завышенная самооценка, когда в центре внимания стоит только собственный успех, могут породить глубокое одиночество.

Человек, всецело сосредоточенный на своих ощущениях, тоже может быть очень одиноким. Непрерывно копаясь в своих проблемах, он прислушивается только к себе. События собственной жизни и свое внутреннее состояние представляются ему исключительными. Он мнителен, полон мрачных предчувствий и часто сосредоточен на негативных сторонах жизни. Его беспокойство не проходит и в окружении людей. Наоборот, любой встречный подчас воспринимается им как потенциальный носитель опасности. Такой человек редко вызывает симпатии.

Наконец, одиноким может стать человек застенчивый, полный комплексов, который недооценивает достоинства своей личности и боится, что будет неинтересен другим. Поэтому он предпочитает держаться в тени. Занятые своими проблемами, окружающие не отвергают его, но чаще всего просто не замечают. Ушедший в свою скорлупу, он тщетно ожидает, что будет понят, что кто-то догадается, как ему нужен друг.

Можно ли помочь этим людям? Иногда для этого требуется помощь квалифицированного психолога. Но здравомыслящий человек способен и сам преодолеть свое отчуждение, если осознает нелепость тех барьеров, которые отделяют его от окружающих.

ОЩУЩЕНИЕ – элементарный познавательный процесс, с которого начинается познание человеком окружающего мира.

В своей совокупности ощущения являются источником знаний человека о мире и о самом себе. Все другие, более сложные психические процессы – восприятие, мышление, чувства и др. – строятся на основе ощущений.

Способность организма к ощущению называется чувствительностью. Она возникла и развивается в ходе эволюции животного мира. Ощущения человека являются результатом не только биологического, но и исторического развития человечества. Человека отличает высокое развитие зрения, слуха, в особенности тембрального, лежащего в основе восприятия речи, а также проприоцептивной чувствительности, позволяющей людям легко овладевать тонкими и сложными движениями.

Ощущения возникают лишь в тех случаях, когда интенсивность раздражителя лежит в пределах некоторого диапазона, границы которого определяют абсолютную чувствительность организма к воздействиям данного рода. Нижняя граница диапазона, то есть минимальная интенсивность раздражителя, при которой возникает ощущение, составляет нижний абсолютный порог ощущения. Величина, обратно пропорциональная нижнему порогу ощущения, называется абсолютной чувствительностью. Чем выше порог ощущения, тем ниже абсолютная чувствительность организма, и наоборот. Абсолютные пороги многих ощущений человека очень низки. Помимо абсолютной чувствительности существует относительная, или разностная, чувствительность, то есть чувствительность к изменению раздражителя. Отношение впервые замечаемого изменения интенсивности раздражителя к ее исходному уровню, то есть порог различения, имеет в определенных пределах постоянную величину, особую для каждой модальности (закон Вебера – Фехнера).

Различные сферы чувствительности связаны между собой. Очень ярко обнаруживается взаимосвязь ощущений разной модальности в явлении синестезии – одновременного возникновения ощущений двух или более разных модальностей в ответ на единичное воздействие. Чаще всего синестезия выступает в форме так называемого цветного слуха, при котором звуки вызывают помимо слуховых также яркие и устойчивые зрительные ощущения.

В повседневной жизни ощущения обычно включены в более сложный процесс – восприятие, отражающее предмет или явление в целом. Ощущение и восприятие вместе составляют сенсорную (перцептивную) деятельность, направленную на построение человеком адекватного образа окружающей действительности. Стремясь к решению практической задачи (опознать предмет, найти нужный из группы сходных, быстро и ловко его взять и пр.), человек активно обследует предметы и явления. В этом процессе целенаправленной деятельности у него и рождаются ощущения.

П

ПАМЯТЬ

Кажется, ничто так справедливо не распределено между людьми, как умственные способности: каждый доволен тем, что имеет. Но если никто не сетует на недостаток ума, то на свою память жалуются многие. Почти каждому случалось попадать в неловкое положение из-за того, что в нужный момент не удавалось вспомнить что-то важное. Бывает, что какая-то фамилия, дата или номер телефона словно выветрились из головы, хотя, казалось, хранились там достаточно надежно. Из-за чего происходит эта утрата? Можно ли преодолеть такую «утечку»? Ведь, как говорят, некоторым людям свойственна такая блестящая память, что у них никогда не возникает подобных затруднений.

Действительно, известно немало примеров феноменальной памяти. Историки утверждают, что Юлий Цезарь и Александр Македонский знали в лицо и по имени всех своих солдат – до 30 000 человек. Этими же способностями обладал и персидский царь Кир. По имени и в лицо знал каждого из 20 000 жителей греческой столицы знаменитый Фемистокл. А Сенека был способен повторить 2000 не связанных между собой совершенно отдельных слов, услышанных лишь раз.

Гениальный математик Леонард Эйлер поражал всех необыкновенной памятью на числа. Он помнил, например, шесть первых степеней всех чисел до ста. Академик А.Ф.Иоффе по памяти пользовался таблицей логарифмов. Другой замечательный ученый академик С.А.Чаплыгин мог безошибочно назвать номер телефона, по которому звонил лет пять назад случайно всего один раз. А великий русский шахматист Алехин мог играть по памяти «вслепую» с 30–40 партнерами.

Кто-то скажет, что это примеры памяти людей исключительных, выдающихся. Вероятно, они и стали знамениты во многом благодаря своим незаурядным способностям, в частности – гигантскому объему памяти. А где уж нам, людям заурядным, тягаться с Цезарем и Фемистоклом! Ведь возможности нашей памяти гораздо скромнее…

Однако это вовсе не так. Несколько лет назад крупнейший современный математик и кибернетик фон Нейман сделал сенсационное сообщение. По его расчетам получилось, что, в принципе, человеческий мозг может вместить такое количество информации, которое составляет содержание фонда Российской государственной библиотеки – миллионов томов. Более того, наш мозг действительно насыщен самой разнообразной информацией, которая постоянно поступает туда на протяжении всей жизни и лишь частично воспроизводится по мере необходимости. Мы даже не отдаем себе отчет, сколько фактов, деталей и подробностей хранятся невостребованными в этом гигантском хранилище. Выяснить это отчасти позволяют эксперименты с гипнотическим внушением.

Как известно, состояние гипнотического сна не является сном в привычном смысле этого слова. Под воздействием гипнотического внушения отключаются лишь высшие отделы головного мозга, и это открывает доступ к более глубоким уровням психики. «Под гипнозом» человек оказывается способен демонстрировать такие формы поведения, которых от него, казалось бы, трудно ожидать. При этом ему порой удается вспомнить такие факты, о наличии которых в своей памяти он даже не подозревал. Например, можете ли вы изобразить узор, соответствующий узору на обоях в той комнате, в которой вы лежали в своей кроватке в младенческом возрасте? Вряд ли кто-то способен осознанно и произвольно выполнить эту задачу. А вот в состоянии гипнотического сна многим это удавалось. Информация, однажды воспринятая много лет назад, долгие годы продолжает храниться в глубинах бессознательной памяти. Обстоятельства жизни не требуют ее воспроизведения, и она оказывается все глубже погребена под нагромождением вновь поступающих сведений, однако не исчезает бесследно. Со временем извлечь ее становится все труднее, практически невозможно, ибо для этого требуется сознательное усилие, а возможности сознания не безграничны. Сознание постоянно «сортирует» информацию на более и менее важную. В этом сложном процессе участвуют наши склонности, интересы, предпочтения, эмоциональные оценки. То, что представляется существенным (хотя и в этом выборе мы не всегда отдаем себе отчет), мы предпочитаем держать «под рукой», менее существенное откладывается «на дальних полках» информационного хранилища.

Среди литературных героев невероятными способностями своей памяти отличался всем известный Шерлок Холмс. Его память хранила мельчайшие подробности, касавшиеся многообразных аспектов его ремесла. При этом Холмс демонстрировал поразительное невежество, например, в вопросах естествознания. Однажды даже выяснилось, что ему неизвестен тот факт, что Земля круглая. Пораженный этим Ватсон воскликнул: «Но теперь, когда я рассказал вам об этом, вы, надеюсь, запомните этот факт?» – «Напротив, – ответил Холмс. – Я постараюсь его как можно скорее забыть, чтобы не засорять голову ненужными сведениями. Ведь это не имеет никакого отношения к области моих интересов». Конечно, способность волевым усилием изгнать из памяти нежелательный элемент относится скорее к сфере литературных преувеличений. Впрочем, наше сознание без всяких особых усилий производит такой отбор. Нередко можно встретить школьника, который, казалось бы, категорически не способен запоминать химические формулы, исторические даты и иностранные слова. Но если порасспросить его о сфере его интересов, то выяснится, что он досконально помнит все детали творческой биографии любимых поп-звезд, может без устали перечислять труднопроизносимые иностранные имена, названия и даты выхода любимых дисков и может даже воспроизвести последовательность композиций на каждом из них. А все дело в том, что историческая хронология и спряжения английских глаголов просто не вызывают у него такого живого интереса и положительной эмоциональной оценки. Такая информация безотчетно отфильтровывается.

Рассказывают, что Пушкин мог часами декламировать наизусть стихи французских поэтов. Конечно, способности Пушкина были уникальны. Но это касается его поэтического дара. А что до его памяти, то ее редкие возможности скорее следует объяснить тем фактом, что поэзия составляла основное содержание его жизни. Вряд ли в какой-то иной сфере его память проявлялась столь блестяще. По крайней мере, достоверных свидетельств этого не сохранилось.

Известный американский психолог У. Джемс отмечал, что одной из наиболее ценных способностей нашего ума является способность забывать ненужное. Мозг человека устроен таким образом, что в каждый отдельный момент он может оперировать весьма ограниченным объемом информации. Под напором всего гигантского объема сведений, накопленных в памяти, его работа просто расстроилась бы. Поэтому не надо сетовать на то, что мы не можем с легкостью припомнить имена всех людей, с которыми в жизни встречались, и содержание всех книг, которые прочитали. Методом целенаправленной тренировки памяти (а такие методы существуют) можно было бы эту способность у себя развить в значительной мере. Но ради чего? Герой фильма «Человек дождя» был способен, прочитав один раз телефонный справочник, выучить его наизусть. Но не будем забывать, что этот человек страдал аутизмом – тяжелым расстройством сознания, распадом ценностных ориентаций и предпочтений. Пытаясь уподобиться ему в его исключительных способностях, не рискуем ли мы впасть в подобную крайность – разучиться отличать главное от второстепенного, ценное от бесполезного? Ведь то, что мы (пускай и безотчетно) находим действительно важным, мы помним достаточно хорошо.

Замечено также, что человек запоминает от силы треть из того, что он слышит, примерно половину – из того, что видит, и все сто процентов того, что он делает. Например, изучая работу компьютера, можно несколько раз прочитать инструкцию, но впоследствии затрудняться ее воспроизвести. А вот хотя бы один раз выполнив всю необходимую последовательность процедур «своими руками», забыть ее уже практически невозможно. Поэтому, когда требуется сохранить в памяти какую-то информацию, весьма желательно каким-то образом включить ее в структуру своей деятельности, использовать какие-то способы оперирования ею. Не верьте ловким манипуляторам, которые обещают с помощью «психологических» методов за две недели накачать в вашу голову «Большой англо-русский словарь». Чтобы по-настоящему заговорить по-английски, надо именно говорить. Требуются годы упражнений, чтобы разрозненные слова отложились в памяти в виде легко воспроизводимой языковой системы. А если у кого-то это получается совсем уж плохо, то скорее всего не потому, что память плохая. Просто ее система «фильтров», «сортировки» в силу неких индивидуальных причин не настроилась на сохранение именно этой информации. И это уже не проблема памяти, а проблема личности.

На протяжении тысячелетий философы и литераторы интуитивно чувствовали, что память о прошлом – центр душевной жизни человека. Памяти придавалось мистическое значение. Древние греки считали богиню памяти Мнемозину матерью девяти муз, которые покровительствовали всем известным в то время наукам и искусствам.

В античной философии – в текстах Аристотеля «О душе» и Платона «Менон», «Государство» – впервые в европейской традиции появляются опыты осмысления места памяти в психике, дошедшие до нас в виде философской рефлексии.

Платон по аналогии с памятью пытался моделировать все многообразие душевного мира человека, считая именно ее той частью психики, которая причастна к миру божественных идей. Основной функцией души, по Платону, является «припоминание» универсального Знания. Акт понимания происходит в форме прозревания истинного положения вещей и неразрывно связан в античности с термином «память». Акт памяти объективирует душу. Через память индивидуальная душа вступает в связь с миром идей, пробуждается. Таким образом память фактически отождествляется с сознанием.

Небезынтересно, что подобное представление, идущее, как видим, из глубокой древности, утвердилось в обыденном сознании, где память нередко отождествляется с самим сознанием, с умом. Вдумаемся: «беспамятство» – синоним потери сознания, «забыться» означает «утратить самоконтроль», и т. п. В русском языке слово «память» этимологически происходит от мнить – думать; «по-мнить» соответственно – «зафиксировать результат мысли».

Первая развернутая концепция памяти принадлежит Аристотелю, посвятившему этой проблеме специальный трактат – «О памяти и воспоминании». В терминологии Аристотеля, память присуща и человеку, и животным, воспоминание же – только человеку, оно есть «как бы своеобразное отыскивание» образов и «бывает только у тех, кто способен размышлять», ибо «тот, кто вспоминает, делает вывод, что прежде он уже видел, слышал или испытал нечто в таком же роде». Аристотелем были сформулированы правила для успешного воспоминания (хотя приоритет тут предание приписывает древнегреческому поэту Симониду), впоследствии вновь «открытые» в качестве основных законов ассоциаций: по смежности, по сходству и по контрасту. Им был намечен ряд проблем, сохраняющих актуальность до настоящего времени: возрастные изменения и характерологические различия памяти, ее связь с членением времени и др.

Идеи Аристотеля были восприняты стоиками и эпикурейцами, получив, однако, упрощенное толкование. Так, было утрачено представление об активном характере воспоминания, аристотелевской метафоре о «как бы отпечатках» в душе был придан буквальный смысл.

В Новое время одна из наиболее интересных концепций памяти была разработана Ф.Бэконом. Искусство запоминания он делил на два учения: учение о вспомогательных средствах памяти и учение о самой памяти. По мнению Бэкона, основным вспомогательным средством памяти является письменность. Без такой помощи память не может справиться с материалом достаточно обширным и сложным. Бэкон отмечал, что исследование памяти осуществляется вяло и медленно. Правда, существует некое подобие искусства запоминания, но вполне может, как он полагал, существовать и более совершенная теория укрепления и развития памяти, чем та, которую предлагает это искусство. Искусство памяти, в изложении Бэкона, опирается на два понятия – предварительное знание и эмблемы. Предварительным знанием он называл своего рода ограничение бесконечности исследования. Когда мы пытаемся вызвать в сознании что-то, не обладая при этом никакими представлениями о том, что мы имеем, то такого рода поиски требуют огромного труда: ум не может найти правильного направления исследования, блуждая в бесконечном пространстве.

Много внимания феномену памяти уделяли представители английского эмпиризма – Т.Гоббс, Дж. Локк – в связи с обсуждением проблемы опыта и критикой учения о врожденных идеях. Память, по Локку, есть как бы кладовая идей: «…это откладывание наших идей в памяти означает только то, что во многих случаях ум обладает способностью восстанавливать восприятия, однажды бывшие в ней, с присоединением к ним добавочного восприятия, что она их раньше имела». Введенному Локком представлению об ассоциациях как об одном из факторов, определяющих «движение идей», впоследствии в ассоциативной психологии было придано значение универсального принципа объяснения душевной жизни.

По мнению И.Канта, память отличается от репродуктивного воображения тем, что она способна произвольно воспроизводить прежнее представление, что душа, следовательно, не становится просто игрой воображения. Фантазия, то есть творческое воображение, не должна вмешиваться в это, ибо в таком случае память стала бы неверной. Способность быстро запоминать, легко вспоминать и долго помнить – таковы формальные достоинства памяти. Однако, полагал Кант, эти свойства редко встречаются в совокупности. Когда кто-нибудь считает, что в его памяти что-то содержится, но не может довести это до сознания, то он говорит, что не может припомнить. Один древний мыслитель изрек: «Умение писать погубило память, сделало ее отчасти ненужной». В этом утверждении, подчеркивал Кант, есть доля правды.

Первые попытки объективного исследования памяти были предприняты лишь в конце XIX в. В 1885 г. Г.Эббингаузом в рамках ассоциативной психологии было выполнено первое экспериментальное исследование памяти. Интересно, что пионер экспериментальной психологии В.Вундт не использовал термин «память» в своих работах, считая его пережитком донаучной психологии, и откровенно критически относился к проекту Эббингауза, поставившего своей целью изучить законы ассоциаций. Однако именно благодаря экспериментам Эббингауза по заучиванию бессмысленных слогов были построены классические кривые забывания, а также впервые описан так называемый эффект края, которому впоследствии суждено было сыграть решающую роль в создании моделей памяти в когнитивной психологии. Кстати, и само использование бессмысленного материала, вызванное стремлением изучать законы памяти «в чистом виде», было включено потом в необихевиористскую традицию «вербального научения».

В соответствии с ассоцианистской концепцией памяти весь механизм запоминания сводился к образованию ассоциаций между впечатлениями, непосредственно следующими друг за другом. Таких взглядов придерживались Эббингауз, а также Г.Мюллер, Ф.Шуман, А.Пильцекер и другие представители этого направления, чьи исследования выявили ряд важных закономерностей памяти. Однако в силу того, что ассоцианисты изучали только количественно-временные факторы памяти (изменение количества запоминаемых элементов при разном числе повторений предъявляемого ряда и в зависимости от распределения их во времени; зависимость сохранения элементов ряда от времени между заучиванием и воспроизведением и т. п.), их исследования не затронули такие важные проблемы, как зависимость памяти от направленности и содержания деятельности субъекта, связь памяти с восприятием, мышлением, речью и личностью в целом.

Линию бихевиоризма фактически продолжил американский бихевиоризм (Э.Торндайк, Дж. Уотсон, позднее – К.Халл, Б.Скиннер). Бихевиористы, поставив изучение памяти в контекст общей проблемы научения, в конечном итоге отождествили память с приобретением навыков. Они подчеркивали роль подкрепления при возникновении реакции на стимул, однако не учитывали зависимость этого подкрепления у человека от его сознательной деятельности и особенностей личности. Исходя из признания общности в поведении животных и человека, бихевиористы исследовали вопросы усвоения и обучения главным образом на животных, что не позволило дать исчерпывающей характеристики процессов памяти у человека.

Против такого отождествления было направлено учение французского философа-интуитивиста А.Бергсона. Противопоставляя простому репродуцированию однажды заученного материала (например, текста стихотворения) память о неповторимых событиях прошлого в их индивидуальности (например, самого единичного акта заучивания), Бергсон пытался доказать существование особой «образной» памяти, «сферы чистых воспоминаний», «памяти духа», по отношению к которой мозг может выступать лишь орудием проведения воспоминания в сознание, но не способен ни порождать их, ни быть их хранилищем. В этой концепции, по сути своей откровенно идеалистической, был с предельной остротой поставлен ряд проблем, вскрывавших ограниченность ассоцианистской доктрины памяти (проблемы узнавания, связи памяти и внимания, памяти и бессознательного и др.).

С другой стороны, с резкой критикой «атомизма» и механицизма ассоцианистского представления о памяти выступила гештальтпсихология. Ее представители настаивали на целостном и структурном характере памяти, в частности на том, что самые следы должны пониматься как динамические системы, или поля сил. Соответственно, подчеркивалось значение структурирования материала при заучивании. К.Левин, занимавший в рамках этого направления особое место, в отличие от других его представителей подчеркивал роль потребностей и намерений субъекта в процессах памяти. Он трактовал эту роль как средство изменения напряжения в силовом поле, в котором образуется гештальт.

Зависимость явлений памяти от личности человека отмечалась З.Фрейдом (хотя познавательным процессам в психоаналитических изысканиях непосредственное внимание не уделялось). По Фрейду, из памяти вытесняется все, что противоречит подсознательным влечениям человека, и, напротив, сохраняется все приятное, совпадающее с удовлетворением влечений. В экспериментальной психологии эта зависимость, однако, подтверждения не получила. По сей день остается дискуссионным и положение Фрейда о первостепенной роли бессознательного в деятельности памяти.

Во французской социологической школе было обращено внимание на историческую природу и социальную обусловленность памяти человека. Согласно взглядам П.Жане, память человека есть особое действие, «специально изобретенное людьми» и в принципе отличное от простой репродукции; это символическая реконструкция, воссоздание прошлого в настоящем. При этом социальный мир человека, выступая для него как бы своеобразным выразителем «коллективной памяти» общества, оказывается источником и упорядочивающей силой для его воспоминаний.

В английской психологии сходную точку зрения отстаивал Ф.Бартлетт, сводивший память не столько к воспроизведению, сколько к реконструкции прежнего опыта.

В отечественной психологии социальная природа развития памяти изучалась Л.С.Выготским. Придавая особую роль в культурном развитии человечества изобретению и применению знаков и считая, что с их помощью происходит превращение непосредственно протекающих психических процессов в опосредованные, Выготский видел сущность памяти в активном запоминании с помощью знаков. Проведенное в этой парадигме А.Н.Леонтьевым экспериментальное исследование высших форм запоминания показало, что ведущими моментами в формировании высших произвольных форм памяти оказываются включение в организацию запоминания искусственных «стимулов-средств» (знаков), совершенствование средств запоминания и их последующая интериоризация. В последующих работах советских психологов, в первую очередь В.П.Зинченко и А.А.Смирнова, изучение памяти человека было поставлено в контекст исследования его предметной деятельности.

Современные исследования памяти за рубежом проводятся в основном представителями когнитивной психологии. Один из основных принципов этого направления – идея о неразрывной связи всех психических процессов, представляющих собой единую когнитивную (познавательную) сферу человека. Соответственно и память рассматривается как один из аспектов общего процесса переработки информации у человека. Под влиянием кибернетического подхода появилась так называемая блоковая модель переработки информации, в соответствии с которой когнитивная сфера представляет собой набор информационных хранилищ (блоков), где осуществляется обработка поступающего материала. След памяти проходит последовательно через все блоки, пока не поступает на постоянное хранение в блок долговременной памяти.

В современной отечественной психологии изучение познавательных процессов, в частности памяти, оказалось сильно потесненным иными тенденциями – в первую очередь акцентированием проблематики личностного роста и межличностной коммуникации. Однако не подлежит сомнению, что это временная ситуация, ибо изучение личности бессмысленно при игнорировании природы познавательных процессов. Ибо справедливо много лет назад заметил Э.Клапаред: «Память подобна двусторонней улице: теория памяти должна обязательно зависеть от интерпретации идеи Я, а способ, по которому мы создаем Я, зависеть от конфигурации памяти».

ПАНИКА (от греч. panikon – безотчетный ужас; от имени древнегреческого божества Пана, который, согласно мифу, своим безобразным обликом внушал людям неодолимый страх) – групповая реакция страха перед лицом реальной или воображаемой опасности, нарастающая в процессе взаимного психического заражения. Характеризуется общим упадком морально-психического состояния, утратой способности рационально оценивать обстановку, временной деформацией социальных мотивов, активным действием механизмов подражания, беспорядочной подвижностью. Группа людей тем легче впадает в панику, чем менее значимы ее общие цели, чем ниже ее сплоченность и авторитет ее лидеров.

Условия возникновения паники: социально-ситуативные, связанные с общей обстановкой психической напряженности в экстремальных условиях (война, катастрофа, стихийное бедствие и т. п.); общепсихологические – безотчетный испуг, связанный с недостатком информации об источниках угрозы и мерах противодействия ей; физиологические – истощение, переутомление, опьянение и др.

Знание условий и психологических механизмов возникновения паники позволяет разрабатывать меры по ее предотвращению и пресечению.

ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ ДИАГНОСТИКА

В старой притче рассказывается о том, как некто перед вратами рая, предвкушая встречу с великими праведниками и героями, попросил апостола Павла показать ему величайшего полководца всех времен и народов. И апостол указал ему на скромную фигуру человека, который также дожидался своей очереди перед райскими вратами. «Это ошибка! – в недоумении воскликнул вопрошавший. – Этого человека я знал при жизни – он был обычным сапожником». – «Нет никакой ошибки, – ответил апостол. – По своим способностям именно этот человек и есть самый великий полководец».

Как же происходят такие недоразумения? Ответом на этот вопрос может послужить реальный жизненный пример, о котором любят упоминать биографы Альфреда Адлера. В школе будущий психолог не отличался усердием и успехами не блистал. Хуже всего давалась ему математика. Вконец раздосадованный учитель вызвал однажды его отца и посоветовал забрать мальчика из школы ввиду его полной неспособности к наукам. В качестве альтернативы учитель предложил отдать Альфреда в подмастерья к сапожнику!

К счастью, Адлер-старший не послушался совета. А юный Альфред решил доказать учителю его неправоту и с усердием засел за математику. Через год он был первым учеником в классе.

Остается только догадываться, сколько послушных отцов вняли учительским советам и сколько потенциальных ученых, мыслителей и творцов были в результате обречены стать заурядными ремесленниками.

На протяжении веков большинство педагогов сходились во мнении, что одни дети более способны к учению, чем другие, а есть и такие, которые в силу ограниченности ума и вовсе к учению не способны. Обучать первых было легко и приятно, вторых – труднее, но тоже возможно. От третьих по возможности старались избавляться, если только решением проблемы не выступал родительский кошелек или титул – принцу, будь он хоть трижды тупица, образование было обеспечено.

Не будем, однако, забывать, что на протяжении почти всей многовековой истории человечества образование исчерпывалось усвоением весьма ограниченного круга знаний и умений. Еще не так давно достаточно образованным считался человек, владеющий грамотой, элементарными навыками счета, а прочими знаниями овладевший в рамках современного курса вспомогательной школы «Ознакомление с окружающим миром». В средневековой Европе науками владели единицы и даже просто грамотные составляли ничтожное меньшинство населения. Так что освоить «базовый курс» было по силам любому, кто не страдал тяжелой умственной отсталостью. В силу этого проблема школьного отбора долгие годы просто не ставилась. Актуальной она стала лишь тогда, когда научные знания, в отличие от прежнего неспешного накопления по крупицам, стали прирастать лавинообразно, и соответственно стали углубляться и расширяться программы обучения. Другой причиной, диктовавшей необходимость отбора, стало введение всеобщего образования (сперва – начального) для удовлетворения насущных нужд интенсивно развивавшегося индустриального общества. Впервые о проблеме отбора всерьез заговорили в середине XIX в., а вплотную к ее решению подошли на рубеже XIX–XX вв. Судя по тому, что острые дискуссии на эту тему не стихают по сей день, проблема эта и сегодня далеко не исчерпана.

На протяжении полуторавековой истории школьного отбора в нем все более явно обозначались две основные тенденции. Во-первых, это постепенный переход от грубых форм деления детей на «чистых» и «нечистых» к более тонким и дифференцированным формам селекции. В то же время сам факт сортировки детей явно или неявно означает ограничение образовательных возможностей для определенного сегмента выборки, то есть дифференциация легко выливается в дискриминацию. Если при этом вольно или невольно предпочтение отдается определенному сословию, полу или расе, то негодование общественности неизбежно. Соответственно набирает силу другая тенденция – нарастающая борьба против какого бы то ни было отбора в пользу предоставления равных образовательных возможностей всем без исключения. Однако, как бы ни силились это отрицать экзальтированные «гуманисты», индивидуально-психологические различия, в том числе и различия в уровне интеллекта, творческих способностей и т. п., реально существуют, и школьная практика свидетельствует об этом ежедневно. Попытки совместного обучения детей с разными возможностями порождают больше проблем, чем решают, и большинство учителей, не склонных к идеализации действительности, без колебаний с этим согласятся. Поэтому противоборство эгалитаристов и сторонников селекции по сей день продолжается с переменным успехом то одной, то другой стороны. Причем назвать это успехом – даже не совсем точно. Ибо этот «успех» достигается тогда, когда противоборствующая сторона проявляет слишком много усердия, так что издержки ее подхода становятся вопиюще очевидны. С одной стороны, усилия эгаллитаристов закрепляют социальное (половое, расовое) неравенство, а это в наш век демократических иллюзий многих шокирует. К тому же никакая система селекции не безупречна, о чем свидетельствуют примеры случайных успехов ранее «отбракованных» детей. И это служит весомым аргументом против селекции. С другой стороны, отказ от отбора выливается в уравниловку и приводит в конечном счете к массовому снижению уровня образования (малоспособные не в состоянии превысить свой уровень, и школе приходится под него подстраиваться, «пригибая» более способных). И маятник школьной политики, запущенный много лет назад, по сей день никак не придет в равновесие и качается то в одну, то в другую сторону.

Чтобы разобраться в этих тенденциях, рассмотрим их подробнее с самых истоков.

С давних пор учение совершенно справедливо рассматривалось как умственная деятельность, то есть такая деятельность, которая требует способности к умственным усилиям, так же, впрочем, как и определенных личностных качеств (каковыми испокон веку в школьной практике почитались послушание, дисциплинированность, усидчивость). Однако само наличие этой способности оценивалось полярно – есть она или нет (проблема дисциплины по большому счету даже не ставилась, ибо легко решалась с помощью розги; небезынтересно, что в некоторых «цивилизованных» странах, представители которых ныне учат нас гуманизму, школьников продолжали нещадно сечь до самого недавнего времени). Подобно тому, как в плане психического здоровья принято было делить людей на «нормальных» и «сумасшедших», так и в плане интеллекта, обучаемости считалось, что большинство обладает достаточными способностями для усвоения знаний, но есть и ущербные индивиды, не пригодные ни к чему. На этом основании и строились первые попытки школьной селекции, призванные отделить «нормальных» от «ненормальных».

Задача эта была не так уж проста, ибо последняя категория отличалась неоднородностью. По данным поверхностных наблюдений, в нее попадали дети с различными нарушениями, в первую очередь – страдавшие психическими заболеваниями. Их было необходимо отличать от тех, у кого недостатки ума не были связаны с душевным недугом и кого, в принципе, можно было учить, хотя и на простейшем уровне. Таким образом, первые шаги на ниве школьного отбора были предприняты с целью более точной категоризации – помимо «годных» и «негодных» следовало выделить «ограниченно годных».

С этой целью французскими медиками (всякая «ущербность» по традиции относилась к компетенции врачей) Ж.Э.Д.Эскиролем и Э.Сегеном были разработаны первые методы диагностики умственной отсталости. Массовой школы эти методы, однако, не касались, так как применялись к тем, кто в нее явно не попадал.

В школе селекция осуществлялась спонтанно, на основе критериев, произвольно выбранных конкретным педагогом. Например, преподобный Д.Гойдер, учительствовавший в середине XIX в. в различных школах Великобритании, в своем отношении к ученикам руководствовался… френологическими картами Галля. Иными словами, сортировал их по форме черепа. Вот цитата из его книги, вышедшей в 1862 г.: «Я давал ученикам задания в соответствии с их [френологическими] данными и никогда не ошибался. У меня были хороший музыкант, географ и чтец, и все они впоследствии в самом деле стали специалистами в этих областях. Это ли не свидетельство в пользу френологии!»

Современный английский педагог Э.Стоунс, из чьей книги «Психопедагогика» заимствована эта история, считает этот случай весьма показательным, но в совершенно ином смысле, чем виделось Гойдеру. По мнению Стоунса, тут имело место «самоисполняющееся пророчество», когда соответствующие ожидания и установки стимулируют возникновение того или иного явления.

В связи с этим Саймон упоминает выразительную иллюстрацию этого явления, а именно – художественный фильм «Глаз урагана». Фильм рассказывает о жизни класса, в котором учительница разделила детей на… кареглазых и синеглазых! Она объявила, что дети с карими глазами менее способны к учению, чем кареглазые. После этого учительница и синеглазые дети стали относиться к кареглазым, как если бы они и в самом деле были менее способными. Например, учительница не задавала кареглазым вопросов, считая таких детей неспособными ответить на них. Она и синеглазые дети ожидали от кареглазых поведения, характерного для тупиц, и соответственно вели себя с ними. И всего через несколько дней различие, произвольно установленное на основе субъективного и ничем не подкрепленного суждения, стало обретать все более реальные формы. В классе создалась напряженная атмосфера, кареглазые перестали стараться, чувствовали себя обиженными. Негативные ожидания привели к снижению их мотивации и, соответственно, успеваемости.

Следует отметить, что этот кинематографический сюжет был представлен публике в то самое время, когда в Великобритании практически завершался переход от селекционной системы образования к эгалитарной. Художественный фильм на актуальную тему призван был подкрепить соответствующие общественные настроения.

Дело в том, что Великобритания являет собой пример наиболее острого противоборства ранее указанных тенденций. Как известно, первые психологические тесты (шкала Бине – Симона) в системе школьного отбора были использованы во Франции в начале ХХ в. Но это была архаичная дифференциация «годных» и «негодных» – недобравшие баллов отправлялись во вспомогательные школы. В Англии к делу подошли тоньше. Была разработана трехпоточная система среднего образования, в которую школьники включались в возрасте 11 лет. Дети, признанные наиболее способными по результатам тестирования, проходили обучение на более высоком уровне и в дальнейшем получали доступ к высшему образованию; образовательные возможности остальных ограничивались. Принятая в 1944 г., эта система почти сразу же начала подвергаться критике за свой дискриминационный характер, а в 1960—1970-х гг. была постепенно отменена.

Аналогичные процессы почти в то же время (особенно в 60-е гг.) имели место в США, в частности в связи с борьбой национальных меньшинств за гражданские права. В общественном сознании идея школьной селекции оказалась напрямую увязана с идеями расовой сегрегации, поскольку чернокожие школьники в массе своей никогда не справлялись с интеллектуальными тестами на уровне белых. Десегрегация школы потребовала параллельной дискредитации тестирования и какого бы то ни было отбора. И хотя тестирование IQ широко практикуется в США по сей день, недостаточный балл уже не составляет барьера на пути к получению образования.

В нашей стране апофеоз селекции пришелся на конец 20-х – начало 30-х гг. и был связан с широким внедрением педологических процедур в практику народного образования. Как и в подобных зарубежных прецедентах, маятник оказался оттянут слишком далеко и рано или поздно должен был качнуться в противоположную сторону. Что и произошло в 1936 г., когда официальным декретом школьному отбору был положен конец. В этом положении маятник пребывал более полувека, пока на рубеже 90-х не качнулся обратно. Связано это было с массовыми иллюзиями в общественных настроениях, возлагавших большие надежды на отказ от уравниловки.

Иллюзии рассеялись быстро. И маятник стремительно понесся в другую сторону. Отказ от уравниловки обернулся чудовищным расслоением общества, воспринимаемым многими крайне болезненно. Психологи, пришедшие в школу с арсеналом тестов, застыли в недоумении – едва они наладили систему отбора, как эта практика снова объявляется негуманной.

Правда, с учетом исторического опыта, возвратного движения маятника ждать не так уж долго. Но самые здравомыслящие не ждут очередного поворота, а пытаются обосновать концепцию золотой середины – селекции ради дифференциации, а не дискриминации. Идея не нова, но за полтораста лет так и не получила безупречного воплощения. Так что психологам, если они не станут впадать в крайности, работы еще хватит надолго.

ПЕДОЛОГИЯ

4 июля 1936 г. вышло печально известное Постановление ЦК ВКП(б) «О педологических извращениях в системе Наркомпросов», которое не только исковеркало судьбу многих советских ученых, но и на долгие годы уложило отечественную психологическую науку в прокрустово ложе официальных дозволений и запретов.

Справедливости ради следует признать, что партийное постановление 1936 г. возникло не на пустом месте и не было продиктовано одним лишь произволом далеких от науки чинуш. На такую реакцию педология долго «напрашивалась». Реакция вышла запредельная, по принципу «лучшее лекарство от перхоти – гильотина». Правда, нельзя отрицать, что «перхоти» было предостаточно и лечения этот недуг объективно требовал, хотя, безусловно, не хирургического.

Журнал «Педология. Новый век»

Основная претензия, высказанная в постановлении (и, кстати, вовсе не безосновательная), сводилась к тому, что педологи в своей практике злоупотребляют тестированием, а это приводит к недопустимым социальным последствиям. Вывод: тестирование – метод никуда не годный, поэтому подлежит запрету. Более того – все рассуждения педологов ненаучны, и сама педология – лженаука. Входившие в моду ярлыки вредителей и врагов народа в постановлении еще не прозвучали, но недвусмысленно подразумевались. В середине 30-х такое решение партийного руководства даже самых хладнокровных заставило содрогнуться. (По одной из версий, официальный лидер советской педологии А.Б.Залкинд после оглашения на партсобрании данного постановления умер прямо на улице от инфаркта.)

Заслужили ли педология и педологи столь суровый приговор? В отношении педологии как науки большевики явно погорячились. До их постановления педология благополучно существовала не одно десятилетие, ни от кого не заслуживая подозрений во вредительстве. Одним из основоположников этого научного направления считают американца Г.С.Холла, в чьих трудах, в частности в знаменитой «Юности», были предприняты первые попытки комплексного (междисциплинарного, как сказали бы сегодня) подхода к проблемам возрастного развития. Сам термин «педология» был предложен еще в 1893 г. его учеником О.Хризманом для обозначения науки, призванной объединить разнообразные знания о ребенке. На рубеже веков термин получил популярность, под этим названием создавались научные учреждения и объединения, выходили печатные издания; так, в России в 1907 г. В.М.Бехтеревым был основан Педологический институт в Петербурге, а также основан журнал «Вестник психологии, криминальной антропологии и педологии». Однако единого содержания в понятие «педология» не вкладывалось, и наряду с ним употреблялись равнозначные термины «психология детства», «педагогическая психология», «экспериментальная педагогика», «гигиена воспитания» и др. Наиболее весомый статус педология приобрела именно в нашей стране, где в 20-х – начале 30-х гг. было открыто несколько педологических вузов и соответствующих факультетов и отделений в педвузах для массовой подготовки педологов и широкомасштабного внедрения педологических процедур в образовательную практику. В других странах, где педологию никто и не думал законодательно отменять, само это понятие постепенно вышло из употребления. Однако педология на Западе, растворившись в других науках, дала мощный толчок развитию детской и педагогической психологии, генетической психологии, педагогической социологии, социальной педагогике, этнографии детства. В этих науках оказались фактически ассимилированы достижения педологии, и сегодня на основе их успехов все более четко вырисовывается возможность новых попыток комплексного подхода к детскому развитию.

В самой идее всестороннего изучения ребенка ни с какой точки зрения невозможно было усмотреть ничего дурного. Однако для Советского Союза 30-х годов объективное изучение ребенка представляло собой реальную социальную угрозу. Разве можно согласовать идею гегемонии пролетариата с установленным педологами фактом, что дети гегемона хуже справляются с интеллектуальными задачами, чем дети непролетарского происхождения? По одной из версий (достоверность которой сегодня уже трудно проверить), особое негодование Отца Народов и Лучшего Друга Всех Советских Детей вызвал крайне низкий тестовый балл, выставленный его сыну Василию.

В результате главный удар пришелся именно на тестирование. И это в самом деле было уязвимым местом советской педологии. В качестве диагностических методик педологи-практики в широком масштабе использовали скороспелые поделки, торопливо скопированные с западных образцов, а то и сами западные тесты без их серьезной адаптации. К этой работе были во множестве привлечены недостаточно подготовленные энтузиасты, чьих навыков хватало на проведение тестовых процедур, но было явно недостаточно для глубокой интерпретации результатов. По результатам тестирования выводы зачастую делались поверхностные и чересчур категоричные.

Решение проблемы было найдено по-большевистски радикальное: если неумелые повара регулярно пересаливают пищу – поваров наказать, а соль и вовсе из рациона изъять. Отечественные науки о ребенке оказались на пресном пайке на несколько десятилетий.

Интересно: в 90-е гг., когда большевистский радикализм подвергся столь же радикальному осуждению, оказалась громогласно заклеймлена лишь избыточность репрессий, но не их обоснованность (в данной сфере, разумеется). Педологические извращения в самом деле имели место, и требовались конструктивные меры для преодоления этой ситуации. Беда в том, что меры были избраны деструктивные. В своих ошибках, если угодно – извращениях, педологи рано или поздно разобрались бы и сами и, вероятно, сумели бы их исправить. Определенные тенденции к этому в начале 30-х наметились. Самое обидное, что и эти тенденции оказались безжалостно пресечены драконовским постановлением ЦК.

Запрещенная де-юре, педология так и не была официально реабилитирована, однако через много лет возродилась де-факто. Например, сегодня в Москве выходит журнал «Педология. Новый век», продолжающий лучшие, конструктивные традиции репрессированной науки. Труды педологов переиздаются, причем не как архивные памятники, а как источник вдохновения для новых поколений исследователей детства.

Правда, настораживает и то, что нередки сегодня и рецидивы настоящих педологических извращений. Не стану развивать эту тему, дабы не обидеть кого-то из коллег. Скажу лишь: хочется надеяться, что с этими издержками мы разберемся сами, в рамках своего профессионального сообщества. Официальный декрет тут совсем не нужен.

ПЕРЕНОС – термин, бытующий в психологии в двух существенно различающихся значениях, вследствие чего нуждается в подробном разъяснении. Наиболее распространенное в последние годы представление о переносе возникло в недрах психоанализа и получило подробное толкование в трудах З.Фрейда и его последователей. В психоаналитической трактовке перенос рассматривается как перемещение пациентом на аналитика своих влечений и переживаний, которые возникли на ранних этапах психосексуального развития и были впоследствии вытеснены. Принципиально иная трактовка данного понятия возникла в русле психологии научения (преимущественно бихевиористской ориентации, хотя и не только) и связана с влиянием ранее сформированного действия на овладение новым действием. Характерно, что в отечественных психологических словарях, выходивших до начала 90-х гг., когда психоанализ еще не приобрел нынешней ажиотажной популярности, раскрывалось лишь второе значение понятия «перенос». Следует также отметить, что в первом значении зачастую используется термин-«калька» – трансфер. То есть в современных русскоязычных изданиях, когда речь идет о трансфере, имеется в виду именно психоаналитический термин. В то же время в иностранных языках, из которых столь часто предпринимаются заимствования психологической терминологии, и перенос во втором смысле также обозначается как трансфер, но при переводе используется исключительно русский аналог. Так или иначе, оба значения данного термина заслуживают подробного разъяснения.

Основатель психоанализа не позаботился о составителях справочников и словарей – он практически не оставил точных энциклопедических дефиниций вводившихся им понятий, напротив – постоянно уточнял и пояснял их в своих многочисленных трудах. Пожалуй, наиболее емкое понятие переноса описано им в автобиографическом эссе, в котором он отмечал: «При всяком аналитическом курсе лечения помимо всякого участия врача возникают интенсивные эмоциональные отношения пациента лично к психоаналитику, которые не могут быть объяснены реальными обстоятельствами. Они бывают положительными или отрицательными, могут варьироваться от страстной, чувственной влюбленности до крайней степени неприятия, отталкивания и ненависти. Это явление, которое я вкратце называю переносом, вскоре сменяет у пациента желание выздороветь и, покуда оно проявляется в смягченной форме, может способствовать влиянию врача и помочь аналитической работе. Если оно потом перерастает в страсть или враждебность, то становится главным инструментом сопротивления. Бывает также, что оно парализует способность пациента к внезапным мыслям и вредит успеху лечения. Но было бы бессмысленно пытаться его избежать; анализ невозможен без переноса». Одновременно основатель психоанализа предпринял попытку толкования явления переноса в довольно широком смысле: «Не следует думать, что перенос порождается анализом и что он наблюдается только в связи с ним. Анализ лишь вскрывает и обособляет перенос. Это общечеловеческий феномен…» Иначе говоря, как это отмечалось самим Фрейдом, перенос в широком смысле представляет собой универсальное явление, наблюдаемое в отношениях между людьми и состоящее в перенесении ими друг на друга нереализованных переживаний и привязанностей. В более узком, сугубо психоаналитическом, смысле перенос – это процесс воспроизведения эмоциональных реакций, ведущий к установлению специфического типа отношений, в результате которых ранее присущие пациенту чувства, фантазии, страхи и способы защиты, имевшие место в детстве и относившиеся к значимым родительским или замещавшим их фигурам, перемещаются на аналитика и активизируются по мере осуществления аналитической работы.

Первоначальное представление о переносе сложилось у Фрейда задолго до того, как он сформулировал основные психоаналитические идеи. Это представление возникло у него в процессе размышлений над клиническим случаем Анны О., о котором ему рассказал австрийский врач Й.Брейер. При лечении молодой девушки в 1880–1882 гг. Брейер столкнулся с непонятным и испугавшим его явлением: асексуальная, как казалось, пациентка в состоянии невменяемости симулировала роды и во всеуслышание заявляла, что ждет ребенка от своего лечащего врача. Шокированный подобным поведением девушки, Брейер сделал все, чтобы успокоить пациентку, с которой он без всякого намека на интимную близость общался в течение двух лет. Но с этого момента он отказался от роли ее лечащего врача и постарался забыть о неприятном инциденте.

Берта Паппенгейм, известная в истории психоанализа как Анна О.

В не столь вызывающей, но также весьма щепетильной ситуации оказался и сам Фрейд. Когда однажды его пациентка, которую он пытался лечить с помощью гипноза, выйдя из гипнотического состояния, бросилась ему на шею, – он был шокирован не менее, чем Брейер. Но, в отличие от своего друга и коллеги, он серьезно задумался над тем необычным явлением, с которым ему пришлось столкнуться во время терапии. Фрейд не считал себя настолько неотразимым мужчиной, чтобы ожидать от посторонней женщины столь бурного изъявления нежных чувств. В необычном эпизоде он усмотрел явление, связанное с перенесением на него как на врача эротических чувств пациентки. Это стало открытием того явления переноса, которое, по мнению Фрейда, с необходимостью возникает в процессе аналитической работы.

В написанной совместно с Брейером работе «Исследование истерии» Фрейд обратил внимание на то, что в процессе анализа у пациентов возникают различные чувства по отношению к врачу, которые могут препятствовать терапии и которые появляются в трех случаях: при личном отчуждении, когда пациент чувствует себя оскорбленным; в случае появления страха, когда пациент настолько привыкает к личности аналитика, что утрачивает свою самостоятельность по отношению к нему; в том случае, когда пациент боится, что перенесет на аналитика мучительные представления, возникающие из содержания анализа. По мнению Фрейда, последняя ситуация наблюдается часто, а в некоторых анализах она становится регулярным явлением.

Перенос подобного рода Фрейд расценил как сопротивление, которое требуется устранить в процессе анализа. Иллюстрируя данное положение, он сослался на конкретный случай проявления истерического симптома одной из его пациенток, причиной возникновения которого явилось имевшееся у нее многие годы бессознательное желание, чтобы один мужчина сердечно обнял бы ее и страстно поцеловал. Однажды, по окончании психоаналитического сеанса, такое желание возникло у нее и по отношению к Фрейду, в результате чего она пришла в ужас, провела бессонную ночь и на следующем сеансе оказалась неспособна к проведению анализа. После того как Фрейд узнал препятствие и устранил его, аналитическая работа продолжилась. На основании этого он пришел к выводу, что в процессе анализа «третье лицо совпало с личностью врача», у пациентки произошло «ложное соединение» и проснулся тот самый аффект, который в свое время заставил больную изгнать недозволенное желание. «Узнав это, – подчеркнул Фрейд, – я могу о каждом подобном посягательстве на мою личность предположить, что это опять был перенос и неверное соединение».

В работе «Фрагмент анализа истерии (история болезни Доры)» Фрейд выдвинул следующие важные положения: при аналитической терапии «перенос является чем-то, появляющимся неизбежно»; перенос используется пациентами для построения препятствий, делающих недоступным материал, получаемый в курсе лечения; «психоаналитическое лечение не создает переноса, оно лишь открывает его, как и все остальное, скрытое в душевной жизни»; психоанализ не навязывает больным посредством переноса никаких новых усилий, которых бы они не осуществляли обычно; с переносом необходимо так же бороться, как и с прежними симптомами; в других видах терапии пациенты спонтанно воскрешают нежные и дружеские переносы, в то время как в психоанализе пробуждаются и враждебные чувства; «перенос, который рассматривался ранее в качестве наибольшего препятствия для психоаналитического лечения, становится и его самым мощным вспомогательным средством, если всякий раз его удается разгадать и перевести больному».

Й. Брейер

К этой проблеме Фрейд неоднократно возвращался во многих своих работах. В частности, в работе «О психоанализе» (в которой представлены пять лекций, прочитанные в 1909 г. в Университете Кларка) им высказана мысль о том, что «перенесение наступает при всех человеческих отношениях, так же как и в отношениях больного к врачу, самопроизвольно», оно является «истинным носителем терапевтического влияния» и психоанализ овладевает им, чтобы направить психические процессы к желательной цели.

Высказанные Фрейдом идеи и соображения о переносе нашли живой отклик и развитие в исследованиях многих аналитиков и по сей день выступают предметом оживленной дискуссии. Характерно, что многие практические психологи, даже не тяготеющие к психоаналитической ориентации, готовы признать существование такого явления, как перенос, в практике психотерапевтической, консультационной и тренинговой работы. Этот момент представляется особенно важным в трактовке переживаний тех людей, с которыми работает психолог. Вероятно, феномен переноса не следует абсолютизировать, однако в ряде случаев знание данного механизма позволяет адекватно оценить некоторые спонтанно возникающие эмоциональные реакции и соответственно корректировать процесс практической работы.

Совершенно иное явление, также определяемое как перенос, изучается в рамках психологии научения. Исследователи обратили внимание, что действия – как внешние, материальные, так и выполняемые во внутреннем плане, то есть умственные, – будучи освоены и отработаны на одном материале, впоследствии успешно переносятся (в буквальном смысле) на оперирование другим материалом, более или менее схожим. После того как человек приложил некоторые усилия, чтобы освоить определенное действие, ему требуются уже меньшие усилия для освоения другого действия, причем тем меньшие, чем ближе друг к другу эти действия по своей структуре. Механизм переноса заключается в выделении (необязательно осознанном) общих моментов в структуре освоенного и осваиваемого действия. Чем отчетливее выделяются эти сходные моменты, тем легче и шире перенос.

Этот вопрос был детально разработан в теории поэтапного формирования умственных действий и понятий, сформулированной П.Я.Гальпериным. Согласно его представлениям, мера переноса зависит от полноты ориентировки субъекта на критерии и основания выполнения действия. Перенос незначителен в случае ориентировки не на существенные, основополагающие отношения, а на внешние, ситуативные. Переносу могут подвергаться любые компоненты действия, а также той ситуации, в которой происходит освоение или применение этого действия.

В сфере психологии образования, наверное, именно в этом значении перенос представляется чрезвычайно важным явлением, поскольку очевидно, что эффективность обучения напрямую связана с возможностями переноса усваиваемых умений и навыков на широкий круг научных и житейских проблем.

ПЕРСЕВЕРАЦИЯ (от лат. perseveratio – упорство) – навязчивое повторное воспроизведение какого-либо ощущения, действия, мысли или переживания. Термин предложен в 1894 г. А.Нейсером, хотя на обозначаемые им явления указывал еще Аристотель.

Явления персеверации иногда возникают в рамках нормальной психики, например при переутомлении. У маленьких детей вследствие инертности нервных процессов (сохранения возбуждения после прекращения действия раздражителя) отдельные проявления персеверации также не выступают симптомами патологии (ребенок часто требует многократного повторения понравившегося действия и т. п.). Персеверация, однако, может выступать одним из проявлений речевых, двигательных и эмоциональных расстройств, в частности при поражении головного мозга, а также при глубокой умственной отсталости (в виде однообразных движений и действий, повторения слов и т. п.).

ПЕРФЕКЦИОНИЗМ (англ. perfectionism; от perfect – совершенный, безупречный) – стремление к совершенству. В этом обобщенном значении термин издавна бытует в философии. Им принято обозначать широкий круг учений и идей, связанных с совершенствованием человека. Данную проблему не обошли вниманием многие великие мыслители, и в известном смысле к философам-перфекционистам можно отнести Г. Лейбница, А. Шефтсбери, Ж. Кондорсе, Э. Ренана, Х. Вольфа, И. Канта, которые считали совершенствование человека его нравственной целью и видели в нем смысл человеческой истории.

В психологии термин утвердился сравнительно недавно, причем в более узком значении. Под перфекционизмом психологи понимают обостренное стремление к совершенству, которое может относиться как к собственной личности (и в этом случае выливается в бесконечное культивирование всевозможных достоинств), так и к результатам любой деятельности. На уровне житейского здравого смысла нередко расценивается как ценное личностное качество, поскольку связано с постановкой позитивных, социально одобряемых целей. Перфекционизм нередко путают с сильной мотивацией достижения и упорством в стремлении к поставленным целям. Внешне это действительно похожие явления, но от здоровой мотивации достижения перфекционистские стремления отличаются маниакальным, навязчивым характером. По мнению многих психологов, перфекционизм представляет собой не столько достоинство, сколько серьезную личностную проблему, так как приводит к формированию заниженной самооценки, высокой тревожности и в целом негативно сказывается на мироощущении человека и результатах его деятельности. Не являясь расстройством или нарушением в буквальном смысле слова, перфекционизм в то же время выступает крайне негативным фактором, порождающим серьезные затруднения в жизни как взрослых, так детей и подростков.

Здоровая мотивация достижения связана с адекватной самооценкой и уровнем притязаний, то есть выражается в постановке целей, пускай и трудных, но в принципе, при условии немалых усилий, достижимых, соизмеримых с собственными способностями и возможностями. Вероятность неудачи трезво учитывается, но это не деморализует, а, наоборот, стимулирует, поощряет к поиску оптимального решения. Получение намеченного результата воспринимается с удовлетворением.

Для перфекциониста ситуация совсем иная. Его цели определяются с опорой не на собственные возможности и склонности, а на внешне заданные ориентиры – кем-то провозглашенные ценности, стандарты и эталоны. Очень часто эти цели заведомо недостижимы, стандарты нереалистично завышены. Тем самым человек невольно загоняет себя в западню – невыполнимость задачи обрекает его на неудачу, которой он постоянно неосознанно страшится. Хуже того, естественные и неизбежные промахи и затруднения, возникающие в реальной жизни при решении почти любой сколько-нибудь сложной задачи, деморализуют перфекциониста, заставляют его считать себя неудачником. И даже достигнутый результат, пускай и объективно весьма впечатляющий, не приносит ему удовлетворения, поскольку априорно не дотягивает до вожделенного идеала.

Психологи с опорой на многочисленные примеры отмечают, что перфекционистская ориентация начинает формироваться очень рано – как правило, еще в младшем школьном возрасте, а порой и того раньше. Решающими в ее возникновении выступают факторы семейного воспитания. Чаще перфекционистами становятся единственные дети, а когда детей в семье несколько, то тут наиболее уязвимы оказываются первенцы. Главным провоцирующим фактором становится авторитарный стиль воспитания, сочетающий в себе высокие требования, жесткий дисциплинарный режим и недостаточную эмоциональную поддержку и участие. В таких условиях на ребенка возлагаются большие надежды – ему надлежит оправдать родительские надежды, приумножить родительские достижения и избежать их промахов. Ребенок очень рано начинает понимать: любовь родителей ему необходимо заслужить своим безупречным поведением, безукоризненным выполнением их требований и высокими успехами в любой одобряемой ими деятельности. То есть доброе отношение родителей обусловлено успехами ребенка. С поступлением в школу эти успехи четко формализуются в виде отметок. И только статус круглого отличника, первого ученика в классе, победителя всевозможных конкурсов и олимпиад, а впоследствии и золотого медалиста позволяет ребенку ощутить свою значимость, почувствовать столь необходимое ему одобрение и участие со стороны близких. Естественные затруднения в достижении этого статуса фрустрируют ребенка, порождают постоянный стресс. Неудачи переживаются крайне болезненно, вплоть до суицидальных попыток. Подростковые психиатры отмечают: такие попытки на удивление нередки среди «благополучных» мальчиков и девочек, для которых смысл их жизни воплощен в пятерке, а тройка соответственно лишает жизнь всякого смысла.

Болезненное осознание недостижимости совершенства нередко провоцирует человека и вовсе отказаться от позитивных устремлений. Школьник, вынужденный признать свою неспособность стать круглым отличником и первым учеником в классе, может и вовсе забросить учебу – уж лучше быть последним (своего рода совершенство наоборот!), чем не первым. В ход идут всевозможные механизмы психологической защиты – от прямого отрицания, избегания, рационализации до открытой агрессии в адрес преуспевших. В отношении людей ярких, выдающихся, добившихся значительных успехов старательно вытесняемая зависть почти всегда соседствует с неприязнью: мы охотно подмечаем и даже приписываем те неприятные качества, которых мы сами, разумеется, лишены, но которые позволили «счастливчикам» неблаговидными путями снискать недоступные нам блага. Да и сами эти блага не очень-то нам и нужны – «зелен виноград»! Зато никто не помешает нам гордиться своей скромностью и аскетизмом (точнее – безвестностью и бедностью).

По мнению ряда специалистов, перфекционизм выступает не самостоятельным нарушением, а одним из симптомов общего личностного неблагополучия, порожденного искажениями социализации. Его устранение невозможно без принципиальной перестройки всей системы целей и ценностей, стремлений и мотивов, которая складывается годами и не меняется в одночасье. В зрелом возрасте на это могут уйти месяцы и годы напряженной психотерапевтической работы.

В школьном возрасте на первый план выступает проблема предотвращения перфекционизма, то есть формирования здоровой мотивации и самооценки. Ради достижения этой цели полезно прислушаться к некоторым рекомендациям, сформулированным в разных психологических источниках.

Прежде всего психологи предостерегают педагогов и родителей от опасности завышения уровня притязаний ребенка, от постановки перед ним непосильных для него задач. Это особенно актуально при засилье всевозможных вздорных руководств типа «Как воспитать гения», «Как привить ребенку энциклопедические знания» и т. п. Воодушевленные такими провокационными призывами, иные родители не находят покоя, пока дитя не начнет демонстрировать признаки гениальности или энциклопедической эрудиции. Остается только недоумевать: как можно привить то, чем не обладаешь сам? Или родители-подвижники, без устали понукающие детей, – сами все сплошь нобелевские лауреаты и энциклопедисты?

Психологи предостерегают также от некорректных сравнений ребенка со сверстниками. Здравомыслящий взрослый понимает: каждый из окружающих в чем-то мне уступает, но в чем-то другом, вероятно, превосходит, и невозможно во всем превзойти всех. Впрочем, здравомыслия недостает и многим взрослым. А уж когда доходит дело до воспитания детей, оно изменяет слишком многим!

Важным качеством трезвого самосознания выступает умение не отождествлять неудачу в каком-то деле с личностным изъяном. От неудач не застрахован никто, они – неотъемлемый элемент любой активности, в том числе и учебной деятельности. Важно научиться расценивать неудачу как указание на неприемлемость некоторого решения и необходимость поиска другого. Неправильный шаг подлежит прежде всего исправлению и лишь в отдельных исключительных случаях – осуждению, причем осуждению именно как неверное, недостойное действие, а не как свойство его совершившего.

Каждому также следует отдавать себе отчет, что жизненный успех имеет разнообразные формы и к нему ведут множество путей. Невозможно двигаться всеми путями сразу и стремиться ко всему. Еще Джемс писал: «Если только вы достаточно сильно стремитесь к результату, вы непременно достигнете его, если вы хотите стать богатым, вы станете богатым, если вы хотите стать ученым, вы будете ученым, если вы хотите стать хорошим, вы будете хорошим. Но только вы должны действительно хотеть этого, а не стремиться одновременно с такой же силой к сотне других несовместимых вещей».

Следует отметить, что в современных условиях существует множество внешних факторов, провоцирующих формирование перфекционизма. Агрессивная реклама, массовая культура, СМИ (особенно телевидение и так называемые life style magazines – журналы, пропагандирующие определенный образ жизни), а также не в последнюю очередь всевозможные поп-психологические руководства («Стань первым!», «Как воспитать миллионера», «Ваш путь к вершине» и т. п.) насаждают нереалистичные и практически недостижимые эталоны обладания, образа жизни и поведения, порождая тем самым у многих тяжелую фрустрацию. Характерно, что в данном случае речь не заходит о моральных и интеллектуальных эталонах – напротив, средствами массовой информации ум всячески принижается и даже дискредитируется, а человеческое достоинство измеряется уровнем потребления благ. Похоже, в наши дни важнейшим атрибутом зрелой личности становится умение самостоятельно устанавливать собственные стандарты образа жизни в соответствии со своими способностями и склонностями и с опорой на вековечные человеческие ценности. Это тот идеал, к которому всем нам следует стремиться… не забывая, впрочем, что идеал вряд ли достижим.

ПИГМАЛИОНА ЭФФЕКТ

Принято считать, что достижения социальных наук, суждения и концепции философов, социологов, психологов в значительной мере формируют общественные настроения и моральную атмосферу своей эпохи. Такой взгляд, безусловно, справедлив, но лишь наполовину. Ибо нельзя не признать, что общественные настроения, социально-экономический контекст эпохи в свою очередь порождают определенные идеи и концепции в сфере наук о человеке. Как пишет Ж.Годфруа в своей известной книге «Что такое психология», «наука всегда остается одной из областей деятельности человека, и как бы она ни старалась сохранить свою независимость, она должна платить дань существующей системе и тому обществу, в котором она развивается. К психологии это относится, пожалуй, в еще большей мере, чем к другим наукам».

Например, Зигмунд Фрейд жил в Вене, в удушающей буржуазной среде, скованной социальными догмами и сексуальными табу. Его революционное учение явилось естественной реакцией на пуританскую мораль своей эпохи и своего социального круга. Возникновение бихевиоризма в США совпало по времени с бурным ростом промышленности и вполне отвечало прагматическим, технократическим тенденциям эпохи. Аналогичным образом исследования И.П.Павлова вполне соответствовали коммунистическим идеям в СССР: образ человека, формирующегося в соответствии со своей средой, совпадал с представлением о новом человеке, которого предстояло создать.

Расцвет гуманистического направления в психологии произошел в Калифорнии в 60-е гг. ХХ в. Неудивительно, что оптимистический взгляд на природу человека был с энтузиазмом воспринят в атмосфере «мира и любви», царившей в ту эпоху.

В те же годы и в тех же краях произошло еще одно знаменательное событие. В конце «бурных шестидесятых» в Сан-Франциско, всемирной столице «детей-цветов», проповедовавших добро, любовь и человечность, было сделано открытие, которое уже через несколько лет исследователи единодушно отнесли к классике психологии. 2 апреля 1968 г. увидела свет книга Роберта Розенталя и Леноры Якобсон «Пигмалион в школьном классе», заставившая критически переосмыслить многие представления в области педагогики и психологии. Открытый Розенталем и Якобсон феномен получил название «эффект Пигмалиона» и вот уже свыше 30 лет постоянно цитируется и дискутируется в мировой психологической литературе. Это открытие стало знаковым для своей эпохи. Однако сегодня, по прошествии лет, его, как и другие прежние новации, уже можно оценить более или менее объективно.

Название этому феномену было дано по имени мифического Пигмалиона – легендарного царя Кипра, который изваял статую прекрасной женщины и страстными мольбами убедил богов оживить ее. С древних пор этот образ призван символизировать неожиданный животворящий эффект, вызванный настойчивым желанием и искренней верой.

Психологи Розенталь и Якобсон провели оригинальное исследование. Местом проведения их эксперимента стала начальная школа, расположенная в одном из рабочих районов Сан-Франциско. В качестве испытуемых были отобраны по три учителя в каждой из шести параллелей. Эксперимент состоял в следующем. В начале учебного года было проведено тестирование учащихся с целью определения их IQ. Результаты были доведены до сведения учителей. Не вдаваясь в подробности, психологи объяснили им, что использованные тесты специально сконструированы для выявления учащихся, у которых в течение предстоящего учебного года должен наблюдаться скачок интеллектуального развития. Специфика эксперимента состояла в том, что педагогам сообщались фиктивные результаты. В каждом из восемнадцати классов, в которых проводился эксперимент, было произвольно отобрано по несколько школьников; им предстояло играть роль потенциальных интеллектуальных «звезд». Учителей поставили в известность, что эти дети, по данным тестирования, должны вскоре проявить незаурядный познавательный прогресс.

Как показало измерение IQ в конце учебного года, у этих детей по сравнению с остальными интеллектуальные возможности в среднем существенно повысились. (Необходимо подчеркнуть, что именно в среднем, так как общие результаты тестирования оказались неоднозначны. Но об этом – ниже.) Причем шла речь не об академической успеваемости (ведь отметки можно произвольно завысить), а об IQ – показателе достаточно объективном. Полученные данные позволили сформулировать психологическую закономерность. Как утверждали Розенталь и Якобсон, им удалось продемонстрировать влияние ожиданий учителей на познавательный прогресс учащихся. По-видимому, отмечали авторы, когда учителя ожидают от детей высоких интеллектуальных достижений, они начинают вести себя по отношению к ним более дружелюбно, стремятся воодушевить их, используют несколько иные методы преподавания, допуская большую степень свободы в их познавательной и творческой активности. Все это способствует улучшению учебы, так как представления детей о себе, их собственные ожидания, мотивация и когнитивный стиль изменяются к лучшему.

Книга «Пигмалион в школьном классе» вызвала огромный общественный резонанс. Выявленный феномен заставил сделать принципиальные выводы, чрезвычайно важные как для общепсихологической теории умственных способностей, так и для педагогической практики.

Во-первых, было наглядно показано, что данные психологического тестирования того или иного человека не являются постоянным показателем, а могут под влиянием определенных условий значительно изменяться. Это подчеркивает недопустимость категорического психологического диагноза и прогноза на основании однократного тестирования. В общепсихологическом плане результаты Розенталя и Якобсон служат сильным аргументом против распространенного мнения о врожденности и неизменности умственных способностей.

Во-вторых, убедительно продемонстрированы большие возможности педагогического воздействия с целью реализации интеллектуального потенциала учащихся. Ожидая от ребенка интеллектуального роста, учитель непроизвольно организует педагогический процесс таким образом, что это стимулирует умственное развитие ученика. Очевидно, что противоположная установка приводит к обратному эффекту: «безнадежные», по мнению педагога, ученики ставятся в условия, которые не способствуют их прогрессу.

Эффект Пигмалиона был расценен как объективное основание для педагогического оптимизма. Открытие Розенталя и Якобсон вселило во многих педагогов веру в огромный интеллектуальный потенциал учащихся, причем даже тех, которые считались слабыми и отстающими. Предполагалось, что именно для последних создание стимулирующих условий будет способствовать преодолению их отставания. Побуждаемое такими общественными настроениями правительство США начало выделять крупные денежные средства на разработку и внедрение всевозможных программ, которые в привычных нам терминах следовало бы отнести к развивающему обучению.

Однако на протяжении ряда лет использование этих программ не дало ощутимых результатов. И прагматичные американцы забеспокоились: не впустую ли расходуются казенные деньги? И вообще, так ли уж правы Розенталь и Якобсон в своем педагогическом оптимизме?

Было предпринято немало попыток повторить классический эксперимент, но все они приносили неоднозначные результаты. В ряде случаев искомый феномен просто не удавалось зафиксировать. Это побудило многих исследователей проявить более пристальное внимание к первоисточнику. Дело в том, что книга Розенталя и Якобсон носила не столько научный, сколько публицистический характер. Она подчеркивала выявленную тенденцию и затушевывала возникавшие противоречия. Детальный анализ экспериментальных данных обнаружил их крайнюю противоречивость. Главный вклад в обобщенные результаты эксперимента внесли данные, полученные в одном из первых классов, где относительный показатель интеллекта потенциальных «звезд» повысился на 15 баллов. В классах с третьего по шестой значительных изменений отмечено не было. В сущности, все изменения приходились на два из восемнадцати классов – один первый и один второй. В одном из третьих классов к концу учебного года у «звезд» был отмечен даже интеллектуальный спад.

К тому же, как это ни странно, поведение учителей в данном эксперименте вообще никак не фиксировалось, что оставляло широкий простор для произвольных толкований.

Развернувшаяся на этой почве дискуссия стимулировала интерес к исследованиям учительских ожиданий. Первое такое исследование было проведено в США еще за 10 лет до выхода «Пигмалиона». Уже тогда удалось установить, что восприятие ребенком хорошего отношения к нему учителя позитивно и зримо коррелирует с его самовосприятием, что в свою очередь сказывается и на успеваемости: ребенок видит, что учитель относится к нему хорошо, это укрепляет его в роли дисциплинированного и успевающего ученика.

В последующие годы волна подобных исследований нарастала. Изучались особенности самооценки, поведения и успеваемости учащихся в зависимости от зафиксированного отношения к ним со стороны учителей. В частности, было установлено, что плохо успевающие школьники обладают, как правило, низкой самооценкой. Дж. Баркер-Ланн (1970) объясняет это тем, что учителя постоянно сравнивают их с отличниками; чаще всего этим наносится значительный ущерб «Я-концепции» детей. В школе, где проводилось это исследование, один из учителей заявил: «Я не люблю учить тупых детей – не для того я учился сам. Вот здесь, – и он показал на ряд, идущий вдоль окон, – сидят мои лучшие ученики. Средние сидят в среднем ряду. А в третьем ряду сидят самые тупые». Следует ли после этого удивляться тому, что тип взаимодействия учителя с учащимся и оценка учителем его способностей позволяют надежно предсказать уровень самооценки школьника?

Целый ряд исследований, проведенных в США, показал, что разделение учащихся на потоки по способностям сказывается на их самооценке. Те, кто учится в классах для детей с низкими способностями, склонны считать себя неудачниками. Они часто бросают школу и отличаются антисоциальным поведением. В Англии аналогичные данные получил Д.Харгривс (1967).

Любая группировка детей, если она сопряжена с «навешиванием ярлыков», может служить катализатором формирования у них низкой самооценки, тем более что выделение «полноценных» категорий учащихся является потенциальным инструментом социальной регуляции и контроля. Ярлыки способны унизить и даже погубить человека: нередко они оправдывают пренебрежительное отношение к тому, кто его вовсе не заслуживает. Как утверждает Р.Рист (1970), многие дети обречены влачить жалкое существование и испытывать неприязнь по отношению к себе только потому, что за ними слишком рано закрепился образ «недоразвитых», «неуравновешенных», «неспособных». Во многих исследованиях показано, что такого рода ярлыки часто служат ориентирами для учителей и определяют их негативное отношение к некоторым детям. Характерным в этом плане является эксперимент А.Фрерикса (1974), который продемонстрировал студентам, будущим педагогам, видеозапись урока, предварительно сообщив, что данные школьники обладают низкими способностями. В контрольной группе при демонстрации той же пленки было сказано, что это – нормальный урок с нормальными учащимися. После просмотра студенты обеих групп заполнили специальный опросник, в котором выявлялось их отношение к только что увиденному на экране. По сравнению со студентами контрольной группы студенты экспериментальной усматривали в поведении школьников признаки меньшего самоконтроля, большей безответственности и склонности к грубости, меньшей способности рассуждать абстрактно. Этот результат полностью согласуется с данными других исследований, которые показывают, что группирование по способностям и «навешивание ярлыков» приводят к заведомо отрицательным последствиям.

Выясняя мнения учителей первых классов об относительных темпах освоения навыков чтения мальчиками и девочками, А.Паларди (1969) выделил среди них две противоположные группы. В первую вошли учителя, которые считали, что мальчики и девочки осваивают навыки чтения совершенно одинаково; во вторую – те, кто считал, что мальчики учатся читать гораздо медленнее, чем девочки. Предварительный тест на способности к чтению, проведенный среди учащихся, показал, что никаких различий между мальчиками и девочками нет. Однако результаты теста, проведенного спустя некоторое время, свидетельствовали о том, что в классах, где преподавал учитель первой группы, ученики усвоили программу практически одинаково, а в классах, где преподавали учителя второй группы, мальчики существенно отстали от девочек. Таким образом, можно сделать вывод: ожидания учителей могут как стимулировать, так и тормозить учебную деятельность школьников. Ведь учителям из обеих групп удалось «доказать» правильность своих убеждений.

На формирование ожиданий учителя может оказывать влияние даже… имя учащегося. Как показал Г.Гарвуд (1976), у детей, носящих имя, которое нравится учителю, «Я-концепция» в среднем более позитивная. Выяснилось также, что разные имена связываются с разными ожиданиями.

Д.Харгривс (1972) предпринял попытку теоретического анализа и объяснения противоречивых данных, относящихся к эффекту Пигмалиона. По мнению этого автора, ожидания учителя срабатывают или не срабатывают как самореализующееся пророчество в зависимости от трех факторов: представлений учителя о способностях ученика, собственных представлениях школьника о своих способностях и того, насколько значимой фигурой является для школьника учитель. Две категории учащихся реализуют ожидания учителя с наибольшей вероятностью: дети, которых он считает одаренными, которые сами придерживаются высокого мнения о своих способностях и относятся к учителю как к значимому другому; дети, которых учитель считает неспособными к учебе и которые воспринимают учителя как значимую фигуру.

Когда восприятие учителем способностей учащихся не совпадает с их самовосприятием, а также в тех случаях, когда учитель не является для школьников значимым другим, его ожидания, судя по всему, не приводят к эффекту самореализующегося пророчества. Теоретическая схема, предложенная Д.Харгривсом, апеллирует к характеру восприятия учителя и учащихся. Она, безусловно, может служить объяснением как позитивных, так и негативных результатов, полученных при экспериментальном изучении эффекта Пигмалиона. Вполне возможно, что у детей, которых учитель заведомо считает одаренными, будет улучшаться «Я-концепция», но лишь при условии, что он для них – значимая фигура. Если принять данную точку зрения – а она представляется убедительной, – то при проведении дальнейших исследований необходимо учитывать как «Я-концепцию» учащихся, так и восприятие ими учителя. Надо полагать, что важную роль здесь играет возраст учащихся. Для младших школьников ожидания учителя являются, несомненно, более действенным фактором формирования «Я-концепции», чем для детей старшего возраста. Это означает, что следует с большой осторожностью обобщать данные, полученные в начальной школе, для ситуации средней школы. Кроме того, учителя начальной школы проводят с детьми гораздо больше времени, чем учителя средней, и имеют, следовательно, гораздо больше возможностей воздействовать на их личность и поведение. Ожидания учителя начальной школы играют, по-видимому, очень важную роль в формировании представлений школьника о своих способностях. Ведь учащиеся младших классов, в отличие от старшеклассников, практически не в состоянии противостоять мнению учителя. Из этого следует, что в принципе влияние ожиданий учителя на учебную деятельность школьников с возрастом должно уменьшаться.

Таким образом, феномен, выявленный более 30 лет назад, оказался гораздо более сложным и многозначным, чем это казалось в гуманистическом пафосе далеких шестидесятых. И многолетний опыт исследования данного феномена лишний раз свидетельствует: любое яркое открытие в психологии – это не повод для патетических деклараций, а основание для вдумчивого анализа.

ПЛАЦЕБО

Таинственная сила эффекта плацебо известна с давних времен, а заключается она в том, что больному под видом сильнодействующего лекарства дают таблетку или жидкость, в которых не содержится абсолютно никаких лекарственных средств. Несмотря на это, со многими больными от такой пустышки происходят самые настоящие чудеса – они выздоравливают! Психологический настрой, вера в лекарство включают внутренний механизм самоисцеления.

Самый любопытный случай действия эффекта плацебо был описан доктором Бруно Клопфером в конце 50-х гг. XX в. К доктору явился больной раком и потребовал широко разрекламированное в то время лекарство от рака – кребиозен. После приема этого лекарства опухоль больного мгновенно исчезла. Однако через некоторое время больной прочитал в газетах, что это лекарство малоэффективно, и его опухоль снова появилась. Клопфер понял, что тут дело в самом больном, и предложил ему новый, «улучшенный» вариант этого лекарства, который был обыкновенной водой… Дело снова резко пошло на поправку, и больной наверняка бы выздоровел, но, увы, он слишком увлекался медицинскими проблемами и прочитал, что медики установили полную неэффективность кребиозена. Это сообщение имело роковое последствие: больной умер через несколько дней.

В наши дни эффектом плацебо можно объяснить тот невероятный факт, что у любого шарлатана, выдающего себя за целителя, обязательно найдутся случаи реального исцеления больных. Умело поставленная реклама, убедительность, таинственные манипуляции – некоторым этого оказывается вполне достаточно, чтобы расстаться со своей болезнью. Недаром еще древние говорили, что вера творит чудеса.

ПОВЕДЕНИЕ – совокупность реальных действий, внешних проявлений жизнедеятельности живых существ, в том числе человека. В обыденной речи традиционно принята более узкая трактовка поведения как соблюдения человеком общепринятых правил взаимоотношений и выполнения определенных форм действий (учебных, профессиональных и т. п.). Соответственно поведение определяется в оценочных критериях как примерное, удовлетворительное, неудовлетворительное. Такая трактовка, однако, не исчерпывает всего многообразия форм поведения и не позволяет рассмотреть это явление всесторонне.

Поведение любого живого существа представляет собой непрерывный процесс приспособления к постоянно меняющимся условиям внешней среды. Для всех животных среда выступает как совокупность биологических факторов. Поведение животных по своей сути является реактивным, то есть представляет собой комплекс реакций на стимулы среды. Именно в этом аспекте поведение рассматривается в рамках бихевиоризма. Сторонники этого направления (Дж. Уотсон, Б.Ф.Скиннер и др.) распространили представления, основанные на изучении поведения животных, и на деятельность человека. Этот подход вызвал резкую критику со стороны многих ученых, доказывавших несостоятельность биологизации поведения человека. Действительно, многие поступки человека бывают продиктованы необходимостью отреагировать на требования внешней среды. Но человеческое поведение этим не исчерпывается. Простейшие действия обусловлены внешними побуждениями, то есть поведение человека в своих отдельных проявлениях может быть реактивным. Но многие более сложные действия определяются внутренними побуждениями человека, и таким образом его поведение выступает как подлинная активность. Основным содержанием поведения животных является приспособление к среде. Человек оказывается способен выйти за рамки реактивного приспособления. Высшие проявления его поведения носят характер деятельности. С научно-методологической точки зрения деятельность – категория специфически человеческая. Ее своеобразие состоит в том, что она бывает направлена как на приспособление к внешним условиям, так и (на более высоком уровне) на приспособление условий среды к потребностям самого человека. Тем самым достигается подлинно активный, а не реактивный характер человеческого поведения.

На ранних этапах развития поведение ребенка всецело продиктовано стимулами среды. (Именно поэтому педагогические рекомендации бихевиористов оказываются весьма эффективными для детей младшего возраста; впоследствии их роль снижается.) Поведение ребенка первых лет жизни психологи определяют как полевое, то есть обусловленное внешним полем – той материальной обстановкой, которая последовательно предстает перед ребенком. Если психическое развитие нарушено, как это бывает при различных психических заболеваниях и аномалиях (например, шизофрении, аутизме и др.), поведение и впоследствии долго остается полевым, непроизвольным. Например, разместив соответствующим образом игрушки в комнате, можно точно предсказать последовательность действий ребенка, страдающего аутизмом, когда он войдет в эту комнату. Нормальное психическое развитие предусматривает постепенное формирование произвольной регуляции поведения, когда все большую роль приобретают собственные побуждения ребенка (поведение становится «поленезависимым»). Поведение постепенно утрачивает спонтанный, импульсивный характер и все в большей степени опосредуется сознательно поставленными целями.

Поведение человека выступает внешним выражением его внутреннего мира, всей системы его жизненных установок, ценностей, идеалов. Причем знание человеком определенных норм и правил недостаточно для регуляции его поведения, если они не усвоены им осознанно и не приняты как собственные убеждения. Лишь воплотившись в реальное поведение, внутренние установки обретают свойство убеждений.

В поведении каждого человека находят отражение его индивидуально-психологические особенности: степень эмоциональной устойчивости, черты характера, склонности и др. Отдельные индивидуальные черты могут накладывать на поведение негативный отпечаток. Например, эмоциональная неуравновешенность в сочетании с усвоенной склонностью к насильственным действиям может проявиться в агрессивном поведении.

ПОДЧИНЕНИЕ

Более 30 лет прошло с тех пор, как в стенах Стэнфордского университета несколько молодых людей под наблюдением психологов имитировали экстремальную ситуацию – тюремное заключение одних под надзором других. «Невинная» ролевая игра едва не привела к катастрофическим последствиям. И процедура, и результаты этого впечатляющего эксперимента спорны, но по сей день наводят на многие размышления.

Очень хочется верить, что в натуре каждого человека есть милосердие и доброта, порядочность и достоинство. По крайней мере, каждый из нас убежден, что он – человек достойный, не чуждый гуманности и альтруизма, а вовсе не изверг, маньяк или садист, способный на иррациональные зверства. Откуда же берутся церберы и палачи, от чьих злодеяний содрогаются все нормальные люди (к которым и мы, вне сомнения, принадлежим)? Из чего даже в обыденной жизни возникают надругательства над человеческим достоинством, когда близкие и родные люди вольно или невольно истязают друг друга – порой в виде буквального рукоприкладства, чаще – изощренно, психологически? Любой из нас ответит: наверное, это какие-то извращенные, порочные натуры, совершенно не похожие на нас.

А если попробовать провести мысленный эксперимент и вообразить себя в роли палача? Не дрогнет ли рука, когда кто-то властный и авторитетный не только разрешит, но и прикажет истязать беспомощную жертву? Прикажет, потому что «так положено», «так надо».

А вообразите себя в роли жертвы. Сумеете ли вы сохранить выдержку и достоинство, если жестокая судьба низведет вас до низших ступеней унижения?

Не торопитесь с ответами. Ибо мало кто из нас отдает себе отчет в подлинной природе своих глубинных побуждений. Эту тонкую материю давно пытаются исследовать психологи. Их выводы бывают субъективны и порой вызывают возражения. Однако нередко сами по себе психологические эксперименты на многое открывают глаза и заставляют серьезно задуматься. Сегодня, на рубеже веков, вспомним один из самых впечатляющих социально-психологических экспериментов прошедшего столетия и постараемся извлечь из него урок.

14 августа 1971 г. в Стэнфордском университете (США) начался эксперимент, который принес всемирную известность его организатору – Филипу Зимбардо. Это был весьма необычный эксперимент. Его началом послужил… арест половины его участников. К нескольким молодым людям, проживавшим в университетском городке Пало Альто, поутру нагрянула полиция. К великому изумлению соседей, которые ранее не замечали за юношами никаких противоправных наклонностей, тех выволокли из дома, обыскали, заковали в наручники, затолкали в полицейские машины и под вой сирены увезли.

Ф. Зимбардо

Сами арестованные отреагировали на это событие спокойно и даже иронично. Еще бы – они ведь сами вызвались участвовать в этом действе, прекрасно отдавая себе отчет в его инсценировочном характере. Незадолго до этого в местной газете было опубликовано объявление, приглашавшее добровольцев для участия в психологическом эксперименте, посвященном особенностям поведения в тюремных условиях. Соблазнившись вознаграждением в 15 долларов в день (в начале 70-х это была довольно приличная сумма для небогатого студента), на приглашение откликнулись 70 добровольцев, из которых психологи для участия в эксперименте придирчиво отобрали две дюжины. В предстоящей инсценировке одной половине испытуемых предстояло сыграть роль заключенных, другой – надзирателей. На предварительном собрании эти роли были распределены методом случайного отбора. В отчете об эксперименте Зимбардо отмечает, что поначалу молодые люди ничем принципиально друг от друга не отличались и не проявляли выраженных склонностей ни к той, ни к другой роли. Глядя на них, было совершенно невозможно представить, что вскоре они разобьются на два враждебных лагеря и проникнутся друг к другу острейшей антипатией.

Но все это было впереди. А пока арестанты терпеливо сносили формальные процедуры, предусмотренные законом (по специальной договоренности с факультетом психологии арест производили настоящие полицейские из местного отделения с соблюдением всех принятых на сей случай правил). До начала эксперимента испытуемые дали подписку о своем согласии на временное ограничение их гражданских прав, а также о своей готовности сносить скудный рацион и жесткие дисциплинарные требования. Конечно, мало приятного, когда тебя, распластанного на капоте полицейской машины, бесцеремонно обшаривают, а потом заковывают в наручники. Но на что не пойдешь ради блага науки, да еще и за немалые деньги!

Но это было лишь начало бесконечной цепи унижений. Доставленные в «тюрьму» (размещенную в подвале факультета психологии), арестанты были раздеты донага и снова тщательно обысканы. Это, кстати, обыденная формальная процедура в ситуациях такого рода. Так же как и снятие отпечатков пальцев. Далее начиналась вольная импровизация экспериментаторов. В их цели входило не скопировать в точности тюремные условия, а максимально воссоздать психологическое состояние человека, в них помещаемого. Для этого сначала понадобились консультации опытных экспертов. Одним из них, в частности, выступал человек, который ранее за различные преступления провел за решеткой в общей сложности 17 лет. Его рекомендации оказались для психологов неоценимы. Увы, к предостережениям эксперта они поначалу не прислушались, поняв их справедливость лишь впоследствии.

Все заключенные были переодеты в униформу, которая представляла собой грубо скроенные балахоны наподобие женских платьев, не доходившие им даже до колен. Отныне это было их единственное одеяние, даже никакого белья носить не разрешалось.

Следует отметить, что в реальных тюрьмах такая униформа не принята. Экспериментаторами она была изобретена для того, чтобы, в соответствии с рекомендациями экспертов, усугубить унижение и создать у заключенных ощущение, будто они лишены своей половой принадлежности. Последнему, в частности, способствовало оскорбительное обнажение – кстати, многократно повторявшееся впоследствии якобы с целью обыска и опрыскивания заключенных дезинфекционным спреем. А непривычное противоестественное одеяние даже изменило осанку и позу заключенных. По наблюдениям экспериментаторов, они довольно скоро стали держаться иначе, как-то не по-мужски. По крайней мере, вольно усесться с широко раздвинутыми ногами (что для мужчины вполне привычно и естественно) человек, понятно, стеснялся. Согласитесь, молодой мужчина, стыдливо одергивающий подол своего короткого балахона, являет собой жалкое зрелище. А что говорить о его собственных ощущениях?!

На каждом балахоне была нашита табличка с персональным номером заключенного. Отныне он лишался имени и откликаться должен был только на свой номер. Дабы номер был каждым прочно усвоен, регулярно проводились переклички, причем нередко – среди ночи.

В отличие от реальной тюрьмы заключенные не были обриты наголо. На самом деле такая процедура практикуется повсеместно – якобы из гигиенических соображений, но реально скорее ради обезличивания, лишения индивидуальности. Ведь прическа – ее форма, стиль, длина и т. п. – для каждого из нас служит одним из способов самовыражения. Лишенный волос, человек утрачивает изрядную долю индивидуального своеобразия. Недаром обычай коротко стричь или брить наголо рабов и заключенных существует испокон веку. Армейских новобранцев, кстати, тоже. Вообще обезличивающая процедура помещения в тюрьму или казарму с ее обязательным обнажением, обшариванием, обриванием, униформированием и т. п. поражает совершенно явной и пугающей аналогией. Причем этим аналогия, увы, не исчерпывается. Ночные побудки, переклички, скудный рацион, ограничение в передвижении, наказания бессмысленной физической нагрузкой и т. п. в ряде случаев делают положение рядового солдата и заключенного почти неотличимым. Психологическое состояние, надо думать, тоже…

Калифорнийским «заключенным» вместо бритья на голову надевались колпачки, вырезанные из капроновых чулок – женских, разумеется. Снимать их не разрешалось даже ночью. Тем самым вполне достигался эффект обезличивания, а унижение лишь усугублялось. В дополнение на ногу каждому был надет увесистый браслет из металлической цепи, снять который было невозможно. В реальных тюрьмах такое не практикуется, за исключением заковывания особо опасных преступников во время их перемещений. В данном случае цепь носила скорее символический характер. Постоянно причиняя неудобство, она не позволяла заключенному даже во сне забыть о своем положении.

Заключенные были размещены по трое в камерах, несколько различавшихся своей просторностью и степенью удобства. То есть камеры были «хорошие» и «плохие». Первые, понятно, предназначались для «хороших» – послушных, покладистых, лояльных – заключенных, вторые, соответственно, – для «плохих». Для смутьянов был специально оборудован тесный карцер, пребывание в котором было попросту физически мучительно.

Немаловажная подробность: отправлять естественные нужды можно было прямо в камере в особые емкости, хотя это, разумеется, было неловко и, более того, создавало в замкнутом помещении страшную вонь. Существовал и отдельный туалет, куда заключенного по его просьбе мог отвести охранник. По собственной инициативе охранников поход в туалет вскоре был превращен в привилегию, с помощью которой они принялись манипулировать поведением заключенных.

Что касается охранников, то их поведение не было никак регламентировано. Им была дана самая общая инструкция – поддерживать порядок. За ходом эксперимента следили видеокамеры. По мнению охранников, они работали только днем (не станут же ученые-экспериментаторы дневать и ночевать в вонючей тюрьме!), на самом же деле – круглосуточно. Парадоксально: наибольшее рвение и наивысшую строгость стражи проявляли именно ночью, когда полагали, что за ними никто не наблюдает!

Одетые в униформу цвета хаки, охранники имели возможность носить еще и солнцезащитные очки. Это, правда, не вменялось им в обязанность, да и не имело никакого смысла в подвальном помещении без окон. Тем не менее все они охотно этой возможностью воспользовались и на протяжении всего эксперимента очков не снимали. Зимбардо полагает, что тем самым они постарались в какой-то мере обеспечить и собственную анонимность, скрыться за маской. Ведь поскольку глаза человека в темных очках не видны, непонятно, куда он смотрит, и трудно догадаться, о чем он думает. Наверное, недаром палачи во все времена скрывали свое лицо – не очень-то уютно оказаться лицом к лицу с жертвой. Надо быть законченным садистом, чтобы глумиться в открытую. Впрочем, как показывает опыт, тайный садист сидит едва ли не в каждом, только предпочитает действовать исподтишка, точнее – из-под маски.

Охранники были снабжены свистками и позаимствованными в полиции резиновыми дубинками. Надо признать, дубинки ни разу не применялись по прямому назначению. Хотя физические наказания практиковались постоянно. Самое распространенное – отжимание от пола. Для усугубления эффекта охранники ногой прижимали заключенного к полу (то есть в буквальном смысле попирали его ногами) либо приказывали другому заключенному сесть ему на спину. Знатоки подтверждают: это нехитрое, но тяжелое и унизительное наказание практикуется повсюду и во все времена – от нацистских концлагерей до современных «исправительных» (трудно удержаться от кавычек) учреждений. Тут снова на ум невольно приходит армейская формула: «Упал – отжался!» Что ни говори, аналогия слишком прозрачна.

Заключенные взбунтовались на вторые сутки. Они с помощью кроватей забаррикадировались в камерах, сорвали с себя колпачки и принялись требовать либерализации режима.

С помощью пожарных огнетушителей бунт был охранниками подавлен, последовали репрессии. Правда, не во всем понятные. Заключенные были «перетасованы» по камерам, что породило меж ними взаимную подозрительность и неприязнь: с какой это стати кто-то оказался в лучшей камере, не «стукач» ли он? (За кадром удовлетворенно кивает эксперт: именно так ведет себя администрация тюрем, чтобы посеять вражду между заключенными, разрушить их сплоченность).

Хуже всех пришлось явному зачинщику – он попал в карцер. Правда, остальным заключенным было предложено взять часть ответственности на себя и вызволить товарища из нечеловеческих условий, но при этом лишиться части собственных привилегий.

Выручать товарища никто и не подумал! В итоге бедняга провел в страшных неудобствах целую ночь (хотя сами охранники планировали продержать его там не больше часа).

Следует лишний раз подчеркнуть, что испытуемыми выступали добропорядочные американские юноши, студенты университета. Ни один из них никогда не имел конфликтов с законом и ни минуты своей жизни не провел за решеткой. Хотя, как полагал Зимбардо, каждый из них имел некое абстрактное представление о том, как следует себя вести заключенному. «Охранники» также были практически незнакомы с тюремными порядками и нравами, хотя, вероятно, имели какое-то отвлеченное представление об этом, сложившееся под влиянием книг и кинофильмов.

Зимбардо поставил своей задачей выяснить, как эти представления воплотятся в реальном поведении тех и других. По собственному признанию Зимбардо, до начала эксперимента он очень туманно прогнозировал его возможные итоги. Но тот результат, который был получен, оказался непредвиденным и о многом заставил задуматься.

Предоставим слово самому Зимбардо:

По прошествии всего лишь шести дней мы вынуждены были закрыть «тюрьму», ибо то, что мы увидели, оказалось весьма пугающим. И для нас самих, и для большинства испытуемых перестало быть очевидным, где кончаются они сами и где начинается исполнение ими ролей. Большинство молодых людей на самом деле превратились в «заключенных» и «охранников», и обе группы были уже не в состоянии ясно отличать ролевую игру от собственного Я. Драматические изменения наблюдались почти во всех аспектах их поведения, образе мыслей и чувствах. Менее чем за неделю опыт заключения зачеркнул все то, чему они научились за целую жизнь; человеческие ценности оказались «замороженными», самосознанию каждого из них был брошен вызов, а на поверхность вышла самая гадкая, самая низменная, патологическая сторона человеческой природы. Нас обуревал ужас, когда мы видели, что некоторые парни («охранники») относились к другим парням («заключенным») как к бессловесным животным, получая удовольствие от проявления жестокости; в то время как другие парни («заключенные») становились подобострастными, дегуманизированными роботами, которых занимала лишь мысль о побеге, проблема личного выживания да растущая ненависть к «охранникам».

Интересная деталь: досрочное завершение эксперимента «заключенные» восприняли с облегчением, а «охранники»… были немало разочарованы! Похоже, их работа им понравилась. По крайней мере, они легко вошли во вкус и были готовы с энтузиазмом играть свою роль сколько потребуется.

Может закрасться подозрение, что и у «охранников», и у «заключенных» имелась какая-то патологическая предрасположенность к исполнению таких ролей. Потому-то они в них так и вжились… Ничего подобного! Для участия в эксперименте требовалось не только безукоризненное прошлое. Все испытуемые предварительно подверглись многоступенчатому тестированию, в результате которого были отсеяны те, у кого обнаружилась хоть малейшая склонность к депрессии, повышенная агрессивность либо хоть какая-то иная патология. Были отобраны во всех отношениях нормальные юноши, весьма уравновешенные и интеллектуально развитые. И роли были распределены между ними абсолютно произвольно – подбрасыванием монетки.

Во время проведения опыта к его организатору Филипу Зимбардо заглянул его коллега, которого он знал со студенческих лет, и поинтересовался: а в чем, собственно говоря, состоит научная подоплека эксперимента? Точнее – какова в данном опыте независимая переменная?

По собственному признанию Зимбардо, он в тот момент едва не вышел из себя. «У меня тут зреет бунт! На заключенных нет никакой управы! А этот педант смеет еще что-то выяснять насчет каких-то переменных!»

Сам организатор опыта, не принимавший в нем непосредственного участия, настолько вжился в роль начальника тюрьмы, что временами забывал о научной стороне дела! Что же говорить об испытуемых!

В один из дней было разрешено свидание заключенных с родными и друзьями. Навестить близких в «тюрьму» пришло несколько человек, в том числе и родители одного из заключенных. Они были крайне удручены положением своего сына, однако не решились высказать свои чувства Зимбардо. Мать лишь робко заметила: «Он у нас хороший мальчик. А к такому обращению не привык. Вы бы с ним помягче…» Отец прервал ее: «Пойдем, дорогая. Тут ничего не изменишь. Мы и так уже потратили много времени».

Наблюдая близкого человека попавшим в жестокие руки кого-то властного и безжалостного, люди враз позабыли об игровой стороне опыта и приняли на себя роль униженных родственников-просителей, робеющих перед властью.

В ходе опыта в «тюрьме» побывало свыше полусотни людей, не участвовавших в эксперименте непосредственно. В том числе даже священник. Но лишь один-единственный человек – психолог Кристина Маслач, пришедшая проинтервьюировать испытуемых, – выразила вслух свой ужас и отвращение. У нее на глазах заключенных строем с мешками на головах вели в туалет. «Это ужасно – что вы делаете с этими ребятами!» – воскликнула Кристина, едва сдерживая слезы. По признанию Зимбардо, именно в этот момент он понял, что игру надо кончать. А если бы этих слов не прозвучало?..

Какие выводы подсказывает данный эксперимент? Дискуссии об этом не стихают уже много лет. Ясно одно – свою тюрьму едва ли не каждый из нас носит с собою и внутренне готов сыграть в ней роль безжалостного стража или жалкого узника. Какая роль выступит на первый план – зависит от сложившихся жизненных условий. Или все-таки от самого человека?

26 августа 1976 года телезрители Америки пережили настоящий шок. Им был показан двухчасовой художественный фильм «Десятый уровень», созданный компанией Си-би-эс. Это не был фильм ужасов, хотя в известном смысле его можно назвать и так. В основу его сюжета был положен психологический эксперимент. Причем в отличие от «Пси-фактора», «Секретных материалов» и прочих современных псевдонаучных «ужастиков», спекулирующих на страхах и предрассудках обывателя, «Десятый уровень» повествовал о реальном эксперименте, который незадолго до этого был поставлен Стэнли Милгрэмом в Йельском университете.

С. Милгрэм

Фильм не содержал никаких впечатляющих спецэффектов и вообще был целиком снят в одном скромно обставленном павильоне. Единственным «украшением» фильма был актер Вильям Шатнер, снискавший известность участием в популярном сериале «Star Trek». В «Десятом уровне» Шатнер сыграл роль профессора Стефена Тернера, прототипом которого послужил Стэнли Милгрэм.

Сам Милгрэм выступал на съемках в качестве научного консультанта. Результаты своих опытов он ранее представил в научной периодике и в специальной монографии. Однако круг читателей такой литературы довольно узок, а телевизор смотрят практически все. И то, что увидели миллионы телезрителей в августе 1976 года, произвело на них неизгладимое впечатление.

К. Дженовезе

Что же в этой постановке так поразило телезрителей? Да сами эксперименты, о которых Ли Росс впоследствии писал: «В большей, по-видимому, степени, чем любой другой эмпирический вклад за всю историю социальных наук, они стали частью интеллектуального наследия человечества – не такого уж обширного набора исторических случаев, библейских притч и шедевров классической литературы, к которому обычно обращаются серьезные мыслители, когда рассуждают о природе человека или об истории человечества».

В чем же состоял эксперимент? По официальной версии, он был посвящен исследованию процессов научения. От испытуемого требовалось решать задачи возраставшей трудности. Для участия в эксперименте были привлечены добровольные помощники. Им надлежало следить за успешностью решения задач и в случае неудачи наказывать испытуемого ударом электрического тока (изучению якобы и подлежало влияние наказания на научение).

Строгость наказания постепенно возрастала. Для этого перед помощником была размещена приборная панель с 30 рубильниками, а над каждым из них – ярлычок с указанием силы разряда, начиная с минимального в 15 вольт и кончая максимальным в 450 вольт. Дабы помощник отдавал себе отчет в своих действиях, ему перед началом опыта давали возможность испытать на себе силу удара в 45 вольт.

После инструктажа испытуемого привязывали к устройству, напоминавшему электрический стул, провода от которого вели к приборной панели. В ответ на высказанное испытуемым беспокойство по поводу его не совсем здорового сердца экспериментатор хладнокровно заверял: «Хотя сами удары током могут быть очень болезненными, устойчивого поражения тканей они не вызовут». И эксперимент начинался.

После нескольких успешных решений ученик начинал делать ошибки. Следуя полученной инструкции, помощник экспериментатора с каждой новой ошибкой опускал новый рубильник. На пятом ударе – в 75 вольт – испытуемый начинал стонать от боли, а при 150 вольтах умолял остановить эксперимент. Когда напряжение достигало 180 вольт, он кричал, что больше не в силах терпеть боль. Если помощник испытывал колебания, присутствовавший тут же экспериментатор бесстрастно призывал его продолжать экзекуцию. По мере приближения силы разряда к максимуму можно было наблюдать, как испытуемый, уже даже не пытаясь решить задачу, бьется головой о стену и умоляет его отпустить. Поскольку такая реакция никак не может быть признана удовлетворительным решением, следовало новое наказание.

Возникает невольный вопрос: кто позволил психологам творить такое бесчинство? На самом деле никто никого не мучил. Роль испытуемого исполнял профессиональный актер, который лишь разыгрывал страдание. Настоящим же испытуемым выступал добровольный помощник экспериментатора. Именно его поведение подлежало изучению. Стэнли Милгрэм хотел выяснить: до какой степени жестокости может дойти человек, если его действия санкционированы авторитетом.

Предварительно он попросил группу известных психиатров дать прогноз относительно возможных результатов эксперимента. Все сошлись во мнении, что от силы процентов двадцать испытуемых, видя явные страдания жертвы, перейдут рубеж в 150 вольт. Таких, кто доведет силу удара до максимума, по общему мнению, среди нормальных людей вообще не найдется. Ну, может быть, один процент.

Реальные результаты полностью опровергли этот прогноз: 65 % испытуемых Милгрэма назначили своей жертве максимальное наказание!

Комментируя эксперимент, Милгрэм с горечью заметил: «Если бы в Соединенных Штатах была создана система лагерей смерти по образцу нацистской Германии, подходящий персонал для этих лагерей легко можно было бы набрать в любом американском городке».

Аналогичные эксперименты, проведенные как в США, так и в других странах (Австралия, Иордания, Испания, Германия), позволили утверждать, что выявленная Милгрэмом закономерность носит универсальный характер.

ПРАЛОГИЧЕСКОЕ МЫШЛЕНИЕ

«Первобытное мышление» – название классической книги Люсьена Леви-Брюля, которая наряду с «Золотой ветвью» Джеймса Фрэзера (работой аналогичного содержания) вот уже несколько десятилетий составляет один из важных источников формирования научного мировоззрения психологов всего мира. В этой работе Леви-Брюль, опираясь на богатый этнографический материал, анализирует особенности мироощущения примитивных народов на стадии общественного развития, предшествующей цивилизации. И приходит к обоснованному выводу: различие в мышлении цивилизованного человека и первобытного дикаря определяется не столько недостатком у последнего научных знаний, сколько качественным своеобразием его мироощущения, которое является магическим по своей природе и фактически нечувствительно к рациональной логике.

У примитивных народов представления о естественном крайне ограниченны и потому дополняются так называемыми коллективными представлениями о сверхъестественном. В сознании первобытного человека элементы сверхъестественного настолько тесно переплетены с реалиями его бытия, что составляют неразрывное единство. Психическая деятельность дикаря мистична в смысле веры в таинственные силы и общение с ними. Для первобытного мышления с его коллективными представлениями сама внешняя реальность мистична. Первобытный человек не ищет объяснения явлений окружающей действительности, ибо эти явления он воспринимает не в чистом виде, а в сочетании с целым комплексом эмоций, представлений о тайных силах, о магических свойствах предметов. В связи с этим восприятие мира при господстве коллективных представлений совсем иначе ориентировано, чем наше восприятие: мы стремимся к объективности познания, а там, напротив, преобладает субъективизм. Поэтому первобытные люди смешивают реальные предметы с представлениями о них, не различают, например, сновидение и реальность, человека и его изображение, человека и его имя, человека и его тень; отсюда боязнь околдования через имя или изображение. По той же причине первобытное мышление, говоря словами Леви-Брюля, непроницаемо для опыта: опытная проверка не может разубедить первобытного человека в его вере в колдовство, в потусторонние силы, в фетиши.

Требуются тысячелетия общественной эволюции, чтобы накопление рационального знания постепенно привело к переходу от «пралогического» мышления дикаря к мышлению логическому, характерному для цивилизованного человека. Однако вот что интересно: примитивное архаичное мироощущение никогда не изживается полностью, его рецидивы постоянно приходится наблюдать и в современных условиях. Для современного горожанина мир стал значительно комфортнее, чем был для пещерного охотника, однако этот мир вовсе не стал абсолютно безопасным, удобным и уютным. И чтобы как-то примириться с этим не очень дружелюбным миром, обыватель прибегает к тем же приемам, что и центральноафриканский пигмей или новогвинейский папуас. С тем же самозабвением предается он магическим ритуалам, лишь слегка осовременив их с помощью псевдонаучной терминологии. Для него необъяснимый и пугающий мир продолжает быть пронизан элементами сверхъестественного, ибо научное объяснение мира не по силам его ограниченному уму.

Мироощущение цивилизованного человека – принципиально иное. По этому поводу замечательные слова произнес один американский астронавт: «Не существует ничего противоестественного или сверхъестественного. Есть лишь пробелы в нашем знании о том, что является естественным. Задача науки – восполнить эти пробелы». К этому хочется добавить: нельзя также забывать, что многие представления о сверхъестественном («сверхчувственном» и т. п.) продиктованы не объективной реальностью, а спецификой первобытного мышления, элементы которого унаследованы нами от далеких полудиких предков. Важнейшая задача ученого – различать явления, объективно не существующие и порожденные мистической верой в чудеса, а также существующие, но еще не получившие исчерпывающего научного объяснения. То есть в первую очередь необходимо отделить фантастические выдумки, сколь бы впечатляющими они ни казались, от достоверных фактов. Последние подлежат научному изучению, анализу и интерпретации. И лишь когда природа этих явлений станет ясна, допустима их популяризация и широкая практическая эксплуатация.

Карл Поппер справедливо заметил: «Любая наука начинается с мифов и с критического отношения к мифам». Можно добавить: она так и не становится наукой, если мифами и исчерпывается. Правда, вера в мифы неистребима, и по сей день в нашем урбанизированном, технократическом мире остается востребованной профессия первобытного шамана.

ПРИВЫЧКА – автоматизированное действие, выполнение которого в определенных условиях стало потребностью. Формируется в процессе неоднократного выполнения действия на той стадии его освоения, когда при его исполнении уже не возникает каких-либо трудностей волевого или познавательного характера. При этом решающее значение приобретает вызываемое самим функционированием действия физическое и психическое самочувствие, окрашиваемое положительным эмоциональным тоном.

Привычки могут возникать в любой сфере деятельности и охватывать различные стороны поведения человека. Следует различать полезные и вредные привычки. Формирование полезных привычек и борьба с вредными – важнейшие задачи воспитания и самовоспитания.

Физиологической основой привычки является динамический стереотип нервных процессов в коре больших полушарий головного мозга. Деятельность, возникающая на основе динамического стереотипа, протекает легко, свободно, автоматизированно и вызывает положительный эмоциональный тон. Таким образом, при формировании привычки имеет значение не только организация действия, но и повторное его выполнение при неизменных обстоятельствах, упражнения, что, собственно, и превращает сформированное действие в привычку.

ПРОЕКЦИЯ (от лат. projectio – выбрасывание вперед) – психологический механизм, состоящий в бессознательном приписывании человеком собственных мыслей, переживаний, черт и стремлений (по большей части – неосознаваемых) другим людям. Такое определение, однако, является слишком общим и в то же время недостаточно исчерпывающим, особенно в связи с тем, что в психологии феномен проекции рассматривается применительно к разнообразным ситуациям. Первоначально предложенный З.Фрейдом, термин «проекция» претерпел множество толкований и сегодня употребляется по-разному в разных контекстах. Даже в работах самого Фрейда, не говоря уже о его многочисленных последователях и интерпретаторах, этот термин подразумевает довольно широкий круг толкований, что дало основание такому крупному специалисту по данной проблеме, как Р.Сирс, заявить: «Проекция, видимо, является самым неадекватно определенным термином во всей психоаналитической теории».

Чарльз Райнкрофт, автор «Критического словаря психоанализа», указывает, что феномен проекции впервые был описан Фрейдом в 1911 г. в связи с анализом одного случая бреда преследования. Более дотошные исследователи находят еще более ранние упоминания о проекции в работах Фрейда. Леопольд Беллак, создатель теста детской апперцепции, отмечает, что термин «проекция» впервые упоминается в работе Фрейда «Невроз страха», опубликованной еще в 1894 г. В этой статье, в частности, говорится: «Психика развивает невроз страха, когда чувствует себя неполноценной по отношению к задаче управления [сексуальным] возбуждением, возникающим эндогенно. То есть она действует так, как если бы проецировала это возбуждение во внешний мир».

В 1896 г. в статье «О защитных нейропсихозах» Фрейд более точно сформулировал, что проекция является процессом приписывания собственных влечений, чувств и установок другим людям или внешнему миру, в качестве защитного механизма позволяющим не осознавать такие «нежелательные» явления в самом себе. Дальнейшее уточнение понятия в этой работе было сделано при описании случая Шребера в связи с паранойей. В трактовке Фрейда описанный им параноик обладал несомненными гомосексуальными тенденциями, которые под давлением Суперэго преобразовывались из «я его люблю» в «я его ненавижу»; эту ненависть субъект приписывает (проецирует) бывшему объекту своего тайного влечения, который таким образом становится угрожающим преследователем. А поскольку с внешней опасностью справляться несколько легче, чем с внутренней, это даже приносит своеобразное облегчение.

Несколько лет спустя при исследовании природы и механизмов образования сновидений Фрейд высказал такие соображения, в соответствии с которыми сновидение и галлюцинация могли быть рассмотрены в качестве проекции нереализованных желаний человека на внешний мир.

В работе «Психопатология обыденной жизни» основатель психоанализа с помощью феномена проекции попытался раскрыть психологические корни суеверия. При обсуждении данного вопроса он исходил из того, что суеверный человек «проецирует наружу мотивировку» своих собственных случайных действий, вместо того чтобы находить ее внутри себя. На этом основании Фрейд пришел к выводу, что значительная доля мифологического миросозерцания, простирающегося и на новейшие религии, «представляет собой не что иное, как проецированную во внешний мир психологию».

Аналогичный взгляд на проекцию имел место и в его работе «Тотем и табу», в которой он утверждал, что анимизм был естественным мироощущением для примитивного человека, проецирующего во внешний мир структурные условия своей души. Нелишне отметить, что в данной работе Фрейд провел параллель между проекцией чувств человека, находящей отражение в религии, и сходным процессом, наблюдаемым у параноика. Основатель психоанализа отмечал, что «воспринимаемые» примитивным человеком духи и демоны представляют собой не что иное, как «проекцию его чувств»: «объекты привязанностей своих аффектов он превращает в лиц, населяет ими мир и снова находит вне себя свои внутренние душевные процессы, совершенно так же, как остроумный параноик Шребер, который находил отражение своих привязанностей и освобождение своего либидо в судьбах…»

В «Лекциях по введению в психоанализ» Фрейд дал краткое описание истории болезни женщины, проективная деятельность которой привела к возникновению бреда ревности. В его интерпретации бессознательная влюбленность 53-летней добродетельной супруги и матери в молодого человека, ее зятя, оказалась для нее столь тяжким грузом, что это обернулось бредовой ревностью. С помощью механизма смещения фантазия о неверности мужа стала охлаждающим компрессом на ее переживания. Преимущества бреда ревности доставили ей облегчение, которое было достигнуто в форме «проекции своего собственного состояния на мужа». Тем самым Фрейд как бы эмпирически подтверждал ранее высказанное им в работе «Тотем и табу» предположение, что склонность к проецированию душевных процессов вовне усиливается там, где «проекция дает преимущества душевного облегчения». Такое преимущество, как полагал он, с полной определенностью можно ожидать в случае, когда душевные движения вступают в конфликт: болезненный процесс «пользуется механизмом проекции, чтобы освободиться от подобных конфликтов, разыгрывающихся в душевной жизни».

Те или иные аспекты фрейдовского понимания проекции получили свою дальнейшую разработку в исследованиях ряда аналитиков. Так, М.Кляйн через призму проекции и интроекции рассматривала двойственное отношение ребенка к своему «первичному объекту». Она полагала, что младенец «проецирует свои любовные импульсы и приписывает их удовлетворяющей («хорошей») груди, точно так же как он приписывает фрустрирующей («плохой») груди проецируемые на нее деструктивные импульсы». В этом отношении картина внешнего и переведенного во внутренний план объекта в психике ребенка расценивалась ею как искаженная фантазиями, непосредственно связанными с проецированием его импульсов на объект.

Если М.Кляйн придерживалась точки зрения, согласно которой проекция и интроекция являются процессами, способствующими различению внешнего и внутреннего и, следовательно, развитию Я, то полемизировавшая с ней А.Фрейд относила проекцию и интроекцию к тому периоду, когда Я уже дифференцировалось от внешнего мира. Исследуя различные механизмы защиты Я, она рассматривала проекцию в качестве одного из важных защитных способов, используемых человеком при попытках разрешения его внутрипсихических конфликтов.

Для К.Хорни проекция была частным случаем экстернализации, то есть тенденции так воспринимать внутренние процессы, как если бы они находились вне человека. Проекция соотносилась ею с объективированием имеющихся у человека трудностей. С ее точки зрения, экстернализация различных черт человека может осуществляться «посредством прямой проекции, то есть в форме восприятия их как принадлежащих другим людям или посредством перекладывания ответственности за них на других людей». Хорни считала, что в ряде случаев проекция позволяет человеку отреагировать свои агрессивные наклонности, не осознавая их и потому не сталкиваясь лицом к лицу со своими конфликтами. В ее понимании в качестве побочной функции «проекция может служить потребности в самооправдании»: не сам человек испытывает желание красть, обманывать, унижать, но другие хотят сделать это по отношению к нему.

Даже не разделяя полностью психоаналитической теории личности, трудно не согласиться с тем, что многие случаи негативного отношения к окружающим (к конкретным лицам или целым группам) бывают продиктованы мотивами самозащиты по принципу проекции.

Кто жалобнее и чаще хитрецов и хапуг сетует на всеобщую неискренность, криводушие и алчность? Кто громче упрямцев жалуется на тупую неподатливость окружающих? Да разве я упрям? Это упрямы несогласные со мной. Все до единого. Просто я прав, а они упрямы как ослы. Уж и не знаю, из каких соображений.

Я эгоист? А кто не эгоист? Оглянитесь вокруг себя. Каждый выживает как умеет, дрожа за себя, как за какую-то немыслимую ценность. Я по сравнению со всеми – голубиная душа, жертвенный альтруист.

А кому верят лжецы? А властолюбцы, карьеристы и стяжатели – как они любят кричать о том, как все вокруг рвутся к деньгам и карьере!

В чересчур ярких и нескромных проявлениях своей личности громко и азартно обвиняют современников те, кто с наслаждением так же проявил бы собственное лицо, но не имеет его или не решается, подсознательно верно представляя его качество.

«Все вокруг терпеть меня не могут, ищут только случая напакостить, я лишь вынужденно защищаюсь», – вполне искренне и убежденно говорят люди с нетерпимым характером, скандалисты, склочники и неудачники агрессивной масти.

А можно вообще все черты, присущие своему характеру, но опасные для самоуважения, оптом возложить на окружающих – иной, например, расы или нации, а тогда любые поступки станут трактоваться как вынужденные меры предосторожности и самообороны. Так, американские психологи вполне всерьез утверждают, что стабильно хорошее моральное самочувствие и высокое самоуважение почти любого американца объясняется привычным переложением: хитрости, корыстолюбия, пронырливости и групповой солидарности в ущерб справедливости – на евреев; лени, беспечности, суеверия, невежества, нечистоплотности и распущенности – на негров; отчего американец постоянно находится в прекрасном самочувствии далеко не худшего из людей.

Искренние, честные, открытые, сострадательные и доброжелательные люди именно такими видят окружающих, оценивают их по собственным стандартам (Пушкин: «Отелло не ревнив, скорее он доверчив»), а потому вечно проигрывают тем, кто ломится в хозяева жизни, заведомо относясь к людям как к собственным отражениям. Яго не верит никому, играя в жизнь, как в карты с человеком, безусловно способным передернуть, и отсюда его жизненный успех.

В середине 50-х гг. был поставлен несложный психологический эксперимент. Испытуемыми выступили две группы американцев – типичные янки англосаксонских кровей и американцы мексиканского происхождения. Всем им на экране в течение долей секунды предъявлялась картинка, созданная за счет наложения двух слайдов. На одном была изображена сцена бейсбольного матча, на другом – корриды. Результат оказался весьма показательным. Все испытуемые сетовали на нечеткость изображения и кратковременность экспозиции. Но кое-что они все же разглядели. Янки – бейсбол, чиканос – корриду. Из смутной картинки каждый выхватил то, что было ему более знакомо и близко.

Малопонятные изображения издавна выступают материалом психологических экспериментов и испытаний. В середине 30-х гг. прошлого века ряд таких методик был объединен в группу так называемых проективных. Их название говорит само за себя: испытуемый, не располагая достаточной информацией, вынужден проецировать на тестовый материал свои собственные переживания, установки и мнения. Оказалось, что многие методы, первоначально созданные для исследования воображения и избирательности восприятия, могут приоткрыть завесу над загадочным миром душевных тайн, в которых человек не рискует признаться никому, порой – даже себе. Сегодня подобные тесты – вроде набора чернильных пятен причудливой конфигурации, созданного швейцарским психиатром Германом Роршахом, – широко используются для исследования и диагностики личности.

Специалисты изобретают все новые и новые тесты. Это и наборы незавершенных предложений, к которым нужно придумать собственные окончания, и серии сюжетных картинок, из которых требуется составить рассказ, и многое другое. Такое безграничное разнообразие тестового материала порождает неожиданную мысль: а не является ли проекция центральным психологическим механизмом мироощущения человека?

Окружающая нас действительность бесконечно разнообразна. Люди, которые встречаются нам на жизненном пути, обладают индивидуальными, только им присущими особенностями. Однако каждый из нас видит мир и людей сквозь призму собственных убеждений, настроений и пристрастий. Обыватель, привыкший видеть в политическом лидере мудрого вождя, впадает в оцепенение, столкнувшись с очевидной некомпетентностью государственных мужей. Юноша, перевозбужденный гормональным взрывом, видит в знакомой девушке лишь сексуальный объект и теряется, когда сталкивается с ее стремлением наладить подлинно человеческие, личностные отношения. С подобными примерами мы встречаемся на каждом шагу. И свидетельствуют они лишь о том, что мир гораздо богаче и разнообразней, чем те рамки, в которые его пытается уложить наше субъективное восприятие.

ПРОКСЕМИКА – отрасль психологических исследований, направленная на изучение влияния пространственных параметров на межличностные отношения. Начало этим исследованиям положила статья английского психолога Майкла Аргайла «Контакт взглядов, дистанция и взаимное принятие», которая сегодня по праву считается классической. Таковой, оценив частоту цитирования, ее еще в 1979 г. признал журнал Current Contents. В статье описывались чрезвычайно простые, но очень показательные опыты. В чем же их суть?

В большой, почти пустой комнате стоит человек. Он знает, что за ним наблюдают, что он служит «приманкой» для другого человека, который сейчас войдет в дверь. Впрочем, ничего страшного не происходит – просто двое людей поговорят друг с другом на любую тему, а психологи, придумавшие этот эксперимент, измерят расстояние, на котором находились собеседники. Вот и все.

Но такой простейший эксперимент дал неожиданные результаты. Выяснилось, что существует четкая связь между «дистанцией разговора» и ростом собеседников. А именно: чем выше мужчина, тем ближе он подходит к «приманке», и наоборот, чем меньше его рост, тем дальше предпочитает он находиться от своего собеседника. А вот у женщин наблюдалась прямо противоположная зависимость.

Аргайл предложил вполне правдоподобное объяснение этому странному явлению. В нашем обществе сложилась своеобразная «культурная норма» – мужчина должен быть крупным, высокого роста, а женщина, напротив, миниатюрной. Обращение «коротышка» звучит оскорбительно, а «малышка» – скорее ласкательно. И хотя реальность далеко не всегда соответствует этой норме, все мы неосознанно стремимся подогнать жизнь под «теорию». Поэтому рослому мужчине приятно стоять рядом со своим собеседником, подчеркивая свое «достоинство», а высокая женщина, наоборот, стремится отойти подальше, чтобы скрыть свой «недостаток».

Отсюда следует, в частности, что не стоит во время разговора приближаться к высокой собеседнице или малорослому собеседнику – они будут чувствовать себя неловко. И точно так же не упускайте возможность сделать человеку приятное – подходите почти вплотную к миниатюрной женщине или к рослому мужчине: отсутствие или наличие лишних сантиметров роста может доставить им безотчетную радость.

Из экспериментов, проведенных группой Аргайла, можно сделать еще несколько небесполезных выводов. Психологи, в частности, заинтересовались, какова роль глаз во время разговора. Ведь именно взглядом мы даем понять, что кончили свою мысль и готовы выслушать противоположную сторону, что согласны или не согласны с собеседником, что удивлены, огорчены и т. п. Следовательно, если у одного из двух беседующих между собой людей закрыть верхнюю часть лица, другой должен как-то реагировать на это.

Оказалось, что говорить с «невидимкой» гораздо менее приятно. В то же время собственная невидимость смущает не так уж сильно. Аргайл полагает, что причина тут в обратной связи – мы привыкли постоянно на протяжении всего разговора получать подтверждение или отрицание своим словам. Но вот что любопытно. Женщины подвержены воздействию обратной связи намного больше, чем сильный пол. Выражается это своеобразно: мужчины с невидимым собеседником говорят активнее, а женщины, напротив, почти умолкают.

В последующие годы экспериментов такого рода проводились десятки и сотни. Возникла даже целая «наука» – проксемика, изучающая дистанцию общения. Сам Аргайл осуществил еще несколько ярких опытов и предложил ряд интересных гипотез, касающихся невербального общения, в частности контакта взглядов. Он выдвинул обоснованное предположение, что в любом общении взгляд выполняет функцию синхронизации. Говорящий обычно меньше смотрит на партнера, чем слушающий. Считается, что это дает ему возможность больше концентрироваться на содержании своих высказываний не отвлекаясь. Но примерно за секунду до окончания длинной фразы или нескольких логически связанных фраз говорящий устремляет взгляд прямо в лицо слушателю, как бы давая сигнал: я заканчиваю, теперь ваша очередь. Партнер, берущий слово, в свою очередь отводит глаза.

Аргайл и его сотрудники продемонстрировали, как взгляды помогают поддерживать контакт при разговоре. Взглядом как бы компенсируется действие факторов, разделяющих собеседников. Например, если попросить беседующих сесть по разным сторонам широкого стола, окажется, что они чаще смотрят друг на друга, чем когда беседуют, сидя за узким столом. В данном случае увеличение расстояния между партнерами компенсируется увеличением частоты взглядов.

Частота прямых взглядов на собеседника зависит и от того, «выше» или «ниже» себя вы его считаете: старше ли он вас, занимает ли более высокое общественное положение. Группа психологов из Линфиод-колледжа, продолжая серию опытов Аргайла, провела эксперимент со студентками. Каждой из испытуемых экспериментатор представлял другую, незнакомую ей студентку и просил обсудить какую-то проблему. Но одним говорили, что их собеседница – аспирантка из другого колледжа, другим ее представляли как выпускницу школы, которая уже не первый год не может поступить в университет. Если студентки полагали, что их положение выше, чем у партнерши, они смотрели на нее и когда сами говорили, и когда только слушали. Если же они считали, что их положение ниже, то количество взглядов оказывалось при слушании больше, чем при говорении.

Наблюдения в самых разных ситуациях показали, что положительные эмоции сопровождаются количеством взглядов, отрицательные ощущения характеризуются отказом смотреть на собеседника. Интересно, что женщины дольше смотрят на тех, кто им нравится, а мужчины – на тех, кому они нравятся.

Впоследствии было открыто еще множество интересных закономерностей, знание которых чрезвычайно обогащает профессиональный потенциал психолога.

ПРОФОРИЕНТАЦИЯ

Выбор пути – вечная человеческая проблема, однако в своем профессиональном аспекте она осознана сравнительно недавно. Еще лет полтораста назад профессиональный выбор почти однозначно определялся для человека его социальным происхождением, классовой принадлежностью. Дворянский отпрыск, даже обладавший незаурядными музыкальными способностями, и помыслить не мог о карьере музыканта, так как статус музыканта был приравнен к прислуге. Рефлексирующий граф мог эпатировать современников, идя за плугом, но делал это ради демонстрации своей жизненной философии, а не ради куска хлеба. А вот крестьянскому сыну за плуг приходилось встать волей-неволей, ибо на иное поприще общество допускало его крайне неохотно. За редким исключением человек наследовал социальный статус и ремесло своих предков, не смея даже вообразить иной выбор.

Отголоски этой традиции существуют и поныне: многие родители видят детей продолжателями своего дела и настороженно относятся к самой возможности иного выбора. Однако выбор существует, и молодой человек, не скованный сословными ограничениями, оказывается в своем самоопределении перед широким веером возможностей.

Такая ситуация начала складываться в конце XIX в., когда в развитых промышленных странах усилилась производственная специализация и в то же время пошатнулась сословная замкнутость. В частности, в России это проявилось в бурной активности разночинцев, «кухаркиных детей», стремившихся реализовать свои способности за пределами унаследованной социальной роли.

Современная трактовка профессиональной ориентации включает 4 ее основных аспекта: профессиональная информация снабжает человека сведениями о хозяйственных структурах и предприятиях, реальном или ожидаемом спросе на конкретные профессии, о требованиях профессии к личности и организму человека, о соответствующих профессиональных учебных заведениях; в процессе профессиональной консультации изучаются и сопоставляются возможности и желания человека с требованиями профессии к его здоровью, знаниям, личностным качествам с целью выработки рекомендации о наиболее предпочтительных путях трудового самоопределения; выделяются также профессиональный отбор, в ходе которого оформляется заключение о пригодности к определенному виду деятельности, и профессиональная адаптация – приспособление человека к содержанию и условиям конкретного вида трудовой деятельности. В нашей стране первые практические шаги в области профориентации были связаны с информированием юношества о возможностях получения той или иной трудовой специальности. Эта практика, в наши дни обыденная и тривиальная, для своего времени была новаторской. С 80-х гг. XIX в. в России стали систематически выпускаться различные справочники, «Адрес-календари», «Студенческие альманахи», указывавшие место расположения учебных заведений, правила приема, программы, профиль специальностей. В 1905 г. впервые вышел специальный справочник для женщин, желавших получить высшее образование. Но помимо самых общих сведений, ориентирующих в сложившейся системе профессиональных учебных заведений, важно было дать молодежи представление и о самих профессиях, которые можно в этих заведениях приобрести, о содержании профессионального труда. В соответствии с сознаваемой общественной потребностью этого рода для подростков выпускались популярные издания, такие, как книга К.К.Вебера «Рассказы о фабриках и заводах», выдержавшая с 1871 по 1912 гг. 9 изданий. Вопросам ориентации молодежи в мире наук и областей их практического применения, а также знакомству с соответствующими факультетами университетов и институтов были посвящены книги Н.И.Кареева «Выбор факультета и прохождение университетского курса» (1897), Л.И.Петражицкого «Университет и наука» (1907). В разнообразных источниках в популярной и занимательной форме описывались существенные для выбора профессии данные, требуемые знания и умения, трудности профессии и ее привлекательные стороны, пути освоения профессии. Так, в сборнике «На распутье» (1917), который открывался статьей профессора Н.А.Рыбникова «Психология и выбор профессии», было опубликовано 22 таких описания профессий, относящихся к числу «интеллигентных» и требующих высшего образования. Были приведены описания таких профессий, как актер, музыкант, художник, архитектор, работник дошкольного воспитания, народная учительница, учитель средней школы, работник внешкольного образования, ученый, журналист, священник, кооператор, статистик, фабричный инспектор, чиновник, коммерсант, медик, агроном, ветеринарный врач, коммерческий служащий, железнодорожный служащий, инженер, почтово-телеграфный чиновник, моряк. Описания профессий составлены представителями указанных видов труда под редакцией Н.А.Рыбникова. В данном издании в доступной форме были обобщены результаты изысканий, проводившихся М.А. и Н.А.Рыбниковыми в педагогическом музее при Московском учительском доме в 1912–1917 гг.

Первое собственно профориентационное учреждение – служба по «приисканию» работы – появилось в России в 1897 г. В то же время за рубежом – в Великобритании, Германии, США и других странах – при биржах труда, промышленных предприятиях стали создаваться бюро по профессиональному отбору рабочих, самостоятельные службы профессиональной ориентации молодежи, развивалась практика разовых консультационных услуг.

Первые психологические изыскания, связанные с профессиональным самоопределением, осуществлялись как частный аспект разработки проблемы способностей и одаренности. Родоначальник современной психодиагностики Фрэнсис Гальтон предложил специальные измерительные процедуры, названные впоследствии тестами, для выявления широкого спектра способностей. Гальтон был убежден, что человеческие способности являются преимущественно, если не всецело, врожденными, так что детям музыканта на роду написано музицировать, а детям плотника – стучать молотком. С помощью своих тестов Гальтон намеревался это доказать. В специально организованной им лаборатории были обследованы сотни людей разных профессий и разного социального положения. Полученные результаты не дали, однако, убедительного подтверждения теории Гальтона. В частности, выяснилось, что иной пролетарий может своими способностями превосходить представителей привилегированного сословия – возможно, он мог бы стать хорошим врачом или юристом, но классовый барьер не позволил ему свои способности реализовать. Поэтому дальнейшие исследования были направлены на то, чтобы усовершенствовать психодиагностические процедуры и с их помощью ориентировать человека на самый подходящий для него вид деятельности.

Параллельно осуществлялись первые шаги в области консультативной практики. Некоторые источники пионером этого движения называют Дж. Дэвиса, который еще в 1898 г. начал консультировать учащихся средних школ Детройта по вопросам выбора профессии. Чаще приоритет отдается Ф.Парсонсу, который в 1908 г. основал в Бостоне Бюро руководства выбором профессии. Через год после открытия Бюро установило непосредственную связь со школами Бостона, пытаясь объединить консультационный и информационный аспекты профориентации.

Бурное развитие промышленности в конце XIX – начале XX в. стимулировало рост прикладных исследований в психологии и становление особой научно-практической отрасли – психотехники, пионерами которой выступили Х.Мюнстерберг в США и В.Штерн в Германии (последнему и принадлежит сам термин «психотехника»). Проблемам профессиональной ориентации, в частности профотбора, в психотехнике уделялось особое внимание. Так, Мюнстерберг доказывал, что наилучший способ повысить эффективность труда – подбирать работникам должности, которые соответствуют их характеру и умственным способностям. Инструментом такого подбора должны были выступить психологические тесты, в первую очередь тесты интеллекта.

В нашей стране после 1917 г. интерес к проблемам профессионального выбора значительно усилился. По западному образцу была создана отечественная психотехника, включавшая и профориентацию. В 1921 г. по указанию В.И.Ленина был основан Центральный институт труда (ЦИТ), в котором была создана особая лаборатория, занимавшаяся вопросами профориентации. Над различными аспектами проблемы профориентации работали ведущие советские психотехники – А.Т.Болтунов, И.Н.Шпильрейн, С.Г.Геллерштейн. Выбор профессии не обошли вниманием психологи и педагоги – например, П.П.Блонский и С.Т.Шацкий. В 20-е гг. психотехнические учреждения в СССР росли как на дрожжах. В апреле 1927 г. по инициативе В.М.Бехтерева при Институте мозга было открыто первое в СССР Бюро профконсультации, которое за несколько лет своего существования осуществило обследование свыше 7 миллионов человек. В школах практическими вопросами профориентации занимались преимущественно педологи. Их основным инструментом выступали всевозможные психометрические методики – тесты, результаты использования которых (справедливости ради надо заметить – использования не всегда корректного) навлекли на педологию и психотехнику высочайший гнев властей. Четко обозначившаяся в педологических и психотехнических исследованиях проблема индивидуальных различий вошла в противоречие с крепнувшей идеологией социальной уравниловки. В итоге все психотехнические и педологические работы были в середине 30-х гг. директивно свернуты, многие крупнейшие деятели этих направлений репрессированы. В области профессиональной ориентации наступило четвертьвековое затишье, если не сказать – застой.

За рубежом, напротив, профориентационная работа развивалась, оформлялись ее новые направления – особенно в связи с накоплением данных о характеристиках профессий и формированием различных психодиагностических концепций (Х.Гарднер, Р.Кеттел, Р.Амтхауэр). В ряде психологических исследований (П.Лазарсфельд, Ш.Бюлер, Э.Гинзберг, С.Аксельрод, Дж. Херма) было показано, что на выбор человеком сферы труда влияют различные субъективные факторы и что его решение о профессиональном будущем непосредственно зависит от общего развития личности. Зарубежными исследователями были выделены три периода, характеризующиеся различными основаниями для выбора профессии: фантазии (4—10 лет), активных проб (11–17 лет), реалистического выбора (18–24 года). Профессиональная ориентация все чаще стала рассматриваться как сложное и многоплановое явление, в котором сочетаются экономические процессы с социальными, образовательные – с психологическими (С.Фукуяма). Начала складываться новая концепция профориентации – воспитательная (А.Валлон, Р.Заззо, А.Леон).

В нашей стране лишь в конце 50-х гг. на волне новых общественных веяний это научно-практическое направление начало постепенно возрождаться. В 60-е гг. под руководством А.Н.Волковского была организована группа профориентации в НИИ теории и истории педагогики АПН СССР. Проблематика формирования профессиональных интересов учащихся стала разрабатываться в НИИ производственного обучения АПН (руководитель А.Е.Голомшток), НИИ психологии в Киеве (руководитель Б.А.Федоришин). В ряде краев и областей начали создаваться бюро профориентации на предприятиях, ведомственные и межведомственные советы по профориентации.

По многим авторитетным оценкам, профориентация в СССР была окончательно «реабилитирована» в 70-е гг. – благодаря трудам Е.А.Климова, работавшего в то время в Ленинграде, в Институте профессионально-технического образования. Именно Климов наиболее основательно занялся разработкой теоретических основ профессиографии и выбора профессии, разработанная им классификация профессий по сей день служит фактическим стандартом в нашей стране, а популярная методика выявления профессиональных интересов широко используется поныне.

В 70—80-е гг. в русле психологических исследований в интересах практической профориентации были изучены роль и место трудовой подготовки учащихся в их профессиональном выборе (П.Р.Атутов, В.А.Поляков), особенности профессиональных предпочтений учащихся при согласованном взаимодействии школы и семьи (Л.В.Ботякова, М.С.Савина). Были изданы соответствующие пособия для студентов педагогических вузов, которые широко использовались и специалистами консультационных пунктов Госкомтруда СССР. В 80-е гг. центры профориентации молодежи появились в большинстве крупных городов СССР. Это были специализированные межотраслевые научно-методические центры, которые управлялись и финансировались Министерством образования и Министерством труда.

Следует, однако, отметить, что все конструктивные усилия в данной сфере фактически обесценивались общей стратегией образования и политикой распределения трудовых ресурсов. Задачей «хорошей» школы негласно признавалась подготовка учащихся к поступлению в вузы, достоинство школы измерялось количеством поступивших в вузы. Обогнав весь мир по количеству представителей «интеллигентных» профессий на душу населения, мы тем самым невольно подготовили ту драматическую ситуацию, когда сегодня большая часть этой армии оказалась не востребована в изменившихся экономических условиях.

На то, чтобы описывать нынешнюю ситуацию в области профессионального самоопределения, не хватает уже ни слов, ни эмоций. Неуклюжее вхождение в рынок в 90-е гг. вылилось в отказ государства от планирования и гарантий в сфере образования и трудоустройства. В сложившихся условиях молодой человек в сфере профессионального самоопределения оказался предоставлен сам себе. Во многих случаях родительский пример перестал быть убедительным, общественные запросы остаются расплывчатыми и неясными (кто сегодня может ответить, сколько на самом деле стране или региону требуется инженеров или учителей). Усугубило ситуацию катастрофическое падение престижа многих общественно значимых профессий. Для многих молодых людей на первый план выступили не всегда адекватные реальности прагматические соображения, а также спонтанно-эмоциональный выбор по мотивам престижности. Печальные результаты этой ситуации можно наблюдать уже сегодня, когда нарастает «перепроизводство» специалистов в таких, казалось бы, доходных и престижных отраслях, как экономика и юриспруденция. Психологов, кстати, это тоже уже коснулось, поскольку при широко декларируемой престижности этой профессии возможности трудоустройства остаются довольно ограниченными, а материальные амбиции молодых специалистов – трудноудовлетворимыми.

В этой ситуации проблема профессиональной ориентации – причем в самом широком смысле, с учетом личностных факторов, – становится в наши дни как никогда актуальна. Ее решение во многом ложится на плечи школьных психологов – по данным многих опросов, именно в этой сфере ждут помощи от психолога современные школьники, особенно старшеклассники. Для ее решения, вероятно, недостаточно стандартного набора диагностических методик. Современный рынок труда требует не только специфических способностей и склонностей, но и немалой личностной зрелости. В наши дни жизненный успех определяется не столько усвоенными навыками, сколько личностной позицией. Кому, как не психологу, этим заниматься?

ПСИХИАТРИЯ

Родоначальник современной психиатрии Филип Пинель родился в 1745 году на юге Франции, в местечке Энроке, в живописной долине Альбигойской провинции. Отец Пинеля был врачом, но сыну прочил духовную карьеру. Первоначальное образование Пинель получил в духовной семинарии, но уже в ту пору стал зачитываться философскими сочинениями просветителей, особенно Вольтера и Руссо, которые тогда находились в апогее своей славы. Распрощавшись с семинарией, Пинель переселился в Тулузу и поступил в университет на естественно-исторический факультет, где потом защитил диссертацию на тему «О достоверности, которую математика дает нашим суждениям при занятиях науками». Не ограничившись этим, он также получил и высшее медицинское образование и в итоге нашел себя в качестве главного врача парижского приюта Бисетр.

О Бисетре следует рассказать подробнее, поскольку охарактеризовать его лишь как приют было бы неточно. В этом заведении доживали свой век недееспособные старики и инвалиды. Кроме того, Бисетр играл роль пересыльной тюрьмы, где осужденные преступники дожидались отправки на каторгу во Французскую Гвиану. Там же содержались под замком люди, для которых путешествие на каторгу в Южную Америку явилось бы истинным благодеянием по сравнению с перспективой до конца жизни оставаться здесь, прикованными к стенам в зловонных конурах, где со стен капала вода и по гниющей соломе шуршали крысы. Именно в таких условиях содержались душевнобольные, которых наряду с уголовниками и калеками общество причислило к своим отбросам. То есть Бисетр одновременно был и тюрьмой, и богадельней, и сумасшедшим домом, сочетая все гнусные черты этих своих ипостасей. Назвать его психиатрической клиникой было бы неверно, поскольку таковых в ту пору практически не существовало: душевнобольных никто не лечил, их лишь изолировали от общества (как правило, пожизненно), помещая в нечеловеческие условия, которых, как считалось, только и достойны «отбросы».

Роль, которую взял на себя Пинель, была поистине революционной и подвижнической. Он фактически выступил первым, кто, по словам известного русского психиатра Н.Н. Баженова, «возвел сумасшедшего в ранг больного». По настоянию Пинеля, душевнобольные, содержавшиеся в Бисетре, были освобождены от оков, им было позволено гулять на свежем воздухе, а в качестве терапевтической меры был использован посильный физический труд. Этот шаг имел не только гуманистическое, но и научное значение. После снятия цепей появилась реальная возможность наблюдать подлинную картину душевной болезни, не искаженную такими привходящими моментами, как озлобление, искусственно привитый страх и другие последствия жестокого обращения. Психиатрия обрела объект своего исследования – душевнобольного в его естественном состоянии. По мнению историка психиатрии Ю.В. Каннабиха, «только с этого момента стал возможен поступательный ход науки».

Однако падение оков в Бисетре было лишь первым шагом к гуманизации психиатрии. Еще полтора столетия в психиатрических больницах всего мира (которые, и правда, следовало бы скорее именовать сумасшедшими домами) больных сковывали наручниками, содержали прикованными к стенам. Еще в середине XX в. в просвещенной Америке такая практика была чрезвычайно распространена. И вот наконец несколько американцев, которые сами пережили такое обращение, объединили свои усилия в учреждении Национальной Ассоциации душевного здоровья, призванной отстаивать права душевнобольных, в частности – добиваться повсеместного отказа от бесчеловечных форм обращения с ними. Ассоциация была основана в 1909 году, а в 1953 году предприняла беспрецедентную символическую акцию. В сотнях психиатрических учреждений страны были собраны оковы, в которых содержались больные. 300 фунтов металла, вобравшего в себя страдания и скорбь тысяч несчастных, были переплавлены в колокол, первый удар которого раздался 13 апреля 1953 года. Ныне этот колокол выставлен в штаб-квартире Ассоциации в г. Александрия, штат Вирджиния. На нем начертана надпись: «В звоне этого колокола, отлитого из оков, звучит надежда на освобождение и победу над болезнями души». И до сего дня, когда больных уже не опутывают кандалами, замечательный колокол выступает символом борьбы за освобождение от тех явных и незримых оков, которыми общество ущемляет немалую часть своих членов (только в Америке теми или иными психическими заболеваниями страдают до 40 миллионов человек).

Впрочем, последняя цифра кому-то может показаться сильно завышенной, и небезосновательно. Все дело в том, что считать нормой, а что – отклонением от нее. Сами психиатры признают, что используемые ими критерии слишком расплывчаты, вследствие чего диагнозы порой страдают произвольностью. Пожалуй, острее других эту мысль акцентировал Томас Сасс в своей статье «Миф о душевной болезни», опубликованной в журнале «Американский психолог» 1 апреля 1960 года. (Трудности в транскрипции его имени – Szasz, – вероятно, породят еще немало разночтений.) Современную психиатрию Сасс охарактеризовал как своего рода мифологию, основанную на предрассудках и догмах, которые мало отличаются от магических формул охотников на ведьм. По его мнению, считать психиатрию наукой преждевременно, в этом направлении еще необходимо проделать огромную работу. Идеи Сасса сразу же снискали ему репутацию опасного ренегата в кругу ортодоксов и блестящего реформатора – среди гуманистически мыслящих коллег. Последующие десятилетия в развитии психиатрии так или иначе прошли под влиянием его идей. Но и сегодня торжествовать победу гуманизма и здравомыслия в этой сфере еще рано. Звон александрийского колокола то и дело напоминает об этом.

ПСИХОАНАЛИЗ – 1) метод психотерапии, предложенный Зигмундом Фрейдом и основанный на выявлении скрытых бессознательных процессов; 2) психологическое учение, базирующееся на концепции З.Фрейда и представляющее собой совокупность идей и гипотез о строении и механизмах функционирования человеческой психики.

Концепция психоанализа основывается на постулате, согласно которому аффективные переживания отражают внутрипсихические конфликты между инстинктивными побуждениями человека и социальными (нравственными и этическими) нормами. Разрешение конфликтов осуществляется путем вытеснения представлений об этих побуждениях из сознания в сферу бессознательного. Будучи вытесненными из сознания, эти желания и влечения не исчезают бесследно, а продолжают воздействовать на поведение человека, лишь иногда заявляя о себе в завуалированной форме (в виде сновидений, ассоциаций, ошибочных действий и т. п.). Человек, таким образом, не знает истинных мотивов своего поведения. Разрешение внутренних конфликтов, обусловленных противоречивыми установками «принципа удовольствия» и «принципа реальности», носит лишь временный характер; это оборачивается психологическим дискомфортом и ведет к возникновению неврозов. Как метод психотерапии психоанализ призван осуществить перевод вытесненного материала в сознание человека и тем самым оказать помощь в разрешении внутренних конфликтов путем сознательного овладения желаниями и их сублимации (переключения на иные, приемлемые цели). При этом исходной установкой психоанализа является сведение невротических симптомов к переживаниям детства, связанным с бессознательным сексуальным влечением (либидо). Инфантильная сексуальность рассматривается как потенциальный источник конфликтов, возникающих в силу подавления запретных желаний. Фрейд считал, что только переживания детства дают ключ к объяснению последующих психических травм. В этой связи психоаналитическое лечение рассматривалось Фрейдом и его последователями как «довоспитание», продолжение воспитания с целью устранения остатков детства.

Согласно теории психоанализа в обществе перед человеком под напором сильных инстинктов, требующих реализации, открываются три возможности. Если его внутренние побуждения получат беспрепятственный выход, то он превратится в преступника, если они будут вытеснены, то он станет невротиком, и, наконец, если они будут сублимированы в социально полезную деятельность, он сможет без трений жить в обществе. Для устранения первых двух возможностей предлагаются терапевтические меры двоякого рода: во-первых, каким-то образом заставить общество понизить предъявляемые к индивиду требования и тем самым ослабить процесс вытеснения, во-вторых, усилить власть человеческого сознания в борьбе с инстинктами и посредством рационального контроля увеличить способность человека к сублимации.

З. Фрейд

В ХХ в. учение Фрейда превратилось в один из столпов западной культуры. Правда, далеко не все перед этим учением благоговеют. Кое-кто даже утверждает, что оно относится не столько к сфере науки, сколько к мифологии, что свои суждения о природе человека Фрейд по большей части выдумал. Наверное, это преувеличение. Трудно согласиться с тем, что теория Фрейда универсальна, то есть справедлива для всех и каждого. Но не подлежит сомнению, что встречаются люди, вполне отвечающие фрейдистским представлениям. По крайней мере, имя одного такого человека известно совершенно точно. Это Зигмунд Фрейд. Свою теорию психосексуального развития личности он отнюдь не выдумал, а в полном смысле слова выстрадал. Наверное, погорячился лишь в том, что распространил ее и на нас с вами. И это вполне соответствует открытому им феномену проекции: коли окружающие не лучше меня, а то и хуже, то мне – чего стыдиться?

Попробуем разобраться, так ли это. Ибо если справедливо, что индивидуальный жизненный опыт накладывает неизгладимый отпечаток на все мировоззрение человека, то понять это мировоззрение можно лишь с опорой на этот опыт. Что же пережил тот мальчик, который, повзрослев, сочинил на основе мифа об Эдипе миф об эдиповом комплексе?

О детстве Фрейда достоверно известно немного – не больше, чем о детстве любого другого человека. Ведь это только если случится человеку стать знаменитым, сразу найдется толпа друзей дома и сотни три бывших одноклассников, которые насочиняют о его детстве ворох слащавых небылиц. Потом официальный биограф, отобранный по критерию безупречной лояльности, отфильтрует эти басни и отлакирует сухой остаток. Таким биографом после смерти Фрейда выступил один из его верных соратников Эрнст Джонс, с чьих слов в основном и известен жизненный путь основателя психоанализа. Однако при всем обилии фактов ценность такой парадной биографии невелика – слишком уж очевидно стремление автора приукрасить канонизированный образ. К тому же и сам мистер Джонс – слишком противоречивая, мягко скажем, фигура, чтобы с почтением относиться к его словам. Небезынтересный факт: Джонс, некоторое время работавший в детской больнице, был оттуда с позором уволен после многочисленных обвинений в сексуальных контактах с детьми; бежав от ареста в Канаду, он принялся практиковать там, но вскоре вынужден был откупаться от своей пациентки, дабы она не предавала огласке тот факт, что он ее совратил. Что ни говори, а доверия к его славословиям это не прибавляет – в трезвый взгляд и кристальную честность совратителя и педофила верится с трудом. Так что, восстанавливая более или менее объективную картину ранних лет жизни Фрейда, приходится опираться на иные источники, в частности – обнародованные в самое недавнее время.

Затрудняет дело то, что сам человек о первых годах своей жизни не помнит почти ничего. Разумеется, отсутствует в памяти и сам акт появления на свет. (Попытки его «припомнить» под действием «кислоты» или надышавшись до асфиксии и помрачения рассудка ничего, кроме иронии, у здравомыслящего человека не вызывают.) «Детская амнезия» – явление, до сих пор не получившее удовлетворительного объяснения, – это исчезновение воспоминаний практически обо всем, что происходило с человеком до 5–6 лет. Очень немногие взрослые могут вспомнить хотя бы столько моментов из раннего детства, сколько хватило бы на полчаса реальной жизни. Фрейда очень интересовала эта «странная загадка», и он пытался преодолеть собственную амнезию в надежде, что это поможет ему лучше разобраться в себе и вообще понять человеческую природу (в спорности вопроса – насколько второе выводимо из первого – он, похоже, не отдавал себе отчета). Самым многообещающим источником представлялись сны – если их должным образом истолковать. Сомнения в истинности фрейдистского толкования сновидений появились много позже – когда полученные «результаты» уже обрели характер догмы. Каковы же были те реальные факты, которые определили становление личности будущего ученого и его научного мировоззрения?

3. Фрейд (сидит слева) и К. Г. Юнг (сидит справа) в Америке. В центре – Г. С. Холл, пригласивший их посетить Новый Свет

Зигмунд Фрейд родился 6 мая 1856 года в полседьмого вечера на втором этаже скромного домика на Шлоссергассе, 117, во Фрайберге, в Моравии (ныне г. Пршибор, Чехия). Семья, в которой он появился на свет, словно специально была создана как иллюстрация к психоаналитической доктрине. Его отец, Якоб Фрейд, был уже немолод (ему было за сорок) и имел двух взрослых сыновей от первого брака. Его первая жена умерла. По некоторым сведениям, достоверность которых спорна, Якоб вскоре женился второй раз на некоей Ребекке, но этот брак продлился недолго, и о судьбе Ребекки неизвестно ничего. Джонс в своей биографии о ней даже не упоминает, называя второй женой Якоба Фрейда Амалию Натансон. Вторая или третья, именно Амалия стала матерью Зигмунда. Она была более чем вдвое моложе своего мужа и души не чаяла в своем первенце, «золотом Зиги». Взаимную нежную привязанность мать и сын пронесли через всю жизнь (Амалия Фрейд умерла в 1930 году в возрасте 95 лет). Они еще могли себе это позволить. Ведь о существовании эдипова комплекса еще долго никто не догадывался!

Самыми ранними воспоминаниями первенца Амалии были искры, летающие над узкой лестницей в доме кузнеца Заджика, где квартировала семья Фрейда. Восемь месяцев спустя после рождения Зигмунда Амалия снова забеременела, и в октябре 1857 года у нее родился второй сын, Юлиус. Зигмунд ревновал мать к нему, и смерть Юлиуса полгода спустя вызвала в нем раскаяние, которое постоянно проявлялось впоследствии в его снах. В этом отношении детство Фрейда было необычным: он утверждал, будто помнит о нем больше, чем большинство людей. Возможно ли это? Доказать справедливость этого утверждения невозможно, как и большинства догматов психоанализа. Так или иначе, в письме своему другу, доктору В.Флиссу, от 1897 года Фрейд признает наличие злобных желаний в отношении своего соперника Юлиуса и добавляет, что исполнение этих желаний в связи с его смертью возбудило упреки в собственный адрес – склонность, которая не покидала его с тех пор. В том же письме он рассказывает, как между двумя и двумя с половиной годами было разбужено его либидо по отношению к матери, когда он однажды застал ее обнаженной.

Детская сексуальность занимает центральное место в теории Фрейда, и поэтому исследователи стремятся найти ее следы в его собственной биографии. Весьма вероятно, что он видел, как его родители занимаются сексом в их тесном жилище. Фрейд, впрочем, никогда не упоминал об этом, но как психоаналитик очень интересовался «первичной сценой» – фантазией, которую младенец выстраивает вокруг занятий взрослых в постели. По крайней мере, именно этот сюжет всплыл в ходе психоанализа Сергея Панкеева (человека с волками). Интересна реакция на это самого Панкеева. Этот русский плейбой жировал за границей на деньги своих родителей-помещиков и от праздности и пресыщенности терзался душевной смутой. Психоанализ Фрейда якобы вернул ему душевное равновесие. Дожил Панкеев до преклонных лет, но всю жизнь уклонялся от обсуждения этого эпизода своей биографии. Лишь в старости он дал интервью, которое разрешил опубликовать только после своей смерти. Вероятно, сказалась признательность к психоаналитическому сообществу, которое сделало из него культовую фигуру и почти в буквальном смысле долгие годы его подкармливало, после того как он был разорен революцией. Так вот, домыслы Фрейда сам Панкеев всегда считал совершенно безосновательными – хотя бы по той причине, что в доме его родителей (точнее – в многокомнатном особняке, так не похожем на каморку семьи Фрейд) детская находилась в изрядном удалении от родительской спальни, и вряд ли полуторагодовалый мальчик решился бы проделать этот путь среди ночи. Не говоря уже о том, что, по признанию Панкеева, никакого душевного облегчения такой анализ ему не принес.

В биографии, написанной Джонсом, непосредственно фигурирует эпизод подглядывания маленького Зигмунда за родителями. Упоминается также, какой гнев это вызвало у Якоба. Легко понять, насколько был напуган малыш гневом отца, который только что совершал нечто непонятное и, по всей вероятности, насильственное над его любимой матерью. Так что впоследствии выдумывать пресловутый эдипов комплекс ему не было никакой нужды. Уж по крайней мере в данном случае для возникновения этого комплекса имелись все основания.

В возрасте двух лет Зигмунд все еще мочился в постель, и строгий отец, а не снисходительная мать ругал его за это. Именно из подобных переживаний в нем зародилось убеждение в том, что обычно отец представляет в глазах сына принципы отказа, ограничения, принуждения и авторитета; отец олицетворял принцип реальности, в то время как мать – принцип удовольствия. Джонс тем не менее настаивает, что Якоб Фрейд был «добрым, любящим и терпимым человеком». А вот менее лояльные исследователи приходят к совсем иным выводам.

Голландский психолог П. Де Врийс, проанализировав около 300 писем Фрейда к Флиссу, пришла к выводу, что маленький Зигмунд, весьма вероятно, подвергался сексуальным посягательствам со стороны отца.

После смерти отца в 1896 году Фрейд начал свой самоанализ. Он объяснял его необходимость тем, что сам себе диагностировал «невротическую истерию», по причине которой часто страдал «истерическими головными болями». В чем же виделась ему психогенная природа этой боли? В письме Флиссу от 8 февраля 1897 года Фрейд описывает аналогичные симптомы у одной пациентки. Ощущение давления в висках и темени он связывал со «сценами, где с целью действий во рту фиксируется голова». Характерно, что следующий абзац письма посвящен отцу, умершему несколько недель назад. В письме читаем буквально следующее: «К сожалению, мой отец был одним из извращенцев и стал причиной истерии моего брата и некоторых младших сестер». Незадолго до этого, в письме от 11 января 1897 года, Фрейд четко сформулировал, что он понимает под словом «извращенец», – отец, который совершает сексуальные действия над своими детьми.

Разумеется, ревностные фрейдисты такую трактовку воспримут в штыки. Оно и понятно. Стоит аналитику усомниться в непорочности отца-основателя, и под вопросом оказываются не только долгие годы учебы (и затраченные на нее немалые средства), не только право «лечить» других (и получать за это солидное вознаграждение), но также важнейшие убеждения относительно себя самого, ядро личности психоаналитика. Вот только что это за ядро?..

Ныне вышел из моды термин «моральная дефективность», а похоже – зря. По крайней мере в данном случае истоки этого явления кажутся достаточно ясными.

Период взросления и возмужания Зигмунда Фрейда пришелся на эпоху, которую принято называть Викторианской. А викторианская мораль по сути своей была категорически антисексуальна. Достаточно сказать, что существовал жесткий запрет на наготу, даже в интимных супружеских отношениях. Появление нагой натуры неохотно допускалось на живописном полотне, которое викторианский зритель рассматривал, как наш современник – фотографию лунного пейзажа, то есть как нечто такое, что, конечно, существует в действительности, но что едва ли когда удастся увидеть своими глазами. В викторианской Англии даже было принято на ножки стульев надевать нечто наподобие юбочек во избежание ассоциаций с наготой женской ножки. Современное искусство нередко забывает о таких деталях. Теряя в выразительности, кадр выигрывает в достоверности. Сегодня это кажется невероятным, но в то время даже супруги могли за всю жизнь ни разу не увидеть друг друга обнаженными. Сегодня любой подросток знает, что зрительные образы сильно стимулируют эротические чувства. Каково же было викторианским супругам! Не говоря уже о том, что соприкосновение закутанных тел не очень-то возбуждает.

Вообще сексуальность викторианской моралью расценивалась как нечто низменное и постыдное. Удовольствие от секса считалось признаком испорченности, и ни одна порядочная женщина не могла себе позволить к этому стремиться. То, что все-таки можно было себе позволить (в современной сексологии это определяется как диапазон приемлемости), исчерпывалось удручающим минимумом при абсолютной недопустимости каких-либо вариаций поз и ласк. Новаторский для своего времени труд доктора Крафт-Эббинга (кстати, настольная книга Фрейда) мало того что назывался «Сексуальная психопатия», но и трактовал ряд проявлений сексуальности, ныне вполне приемлемых и практикуемых в каждой спальне, как грубые извращения. Можно себе представить, сколь скудный сексуальный рацион ожидал молодого Фрейда в супружестве. Судя по всему, только его он и получил.

Здесь уместно заметить, что Фрейд, умевший погружаться в самые интимные тайны людей и пытавшийся узнать о них даже больше, чем люди сами о себе знали, сделал все, чтобы его личная жизнь была окутана завесой тайны. Переписку, касающуюся интимных вопросов, он беспощадно уничтожал. То немногое, что сохранилось, покоится за семью печатями в своеобразном «спецхране» Библиотеки Конгресса США. Тем не менее, по некоторым высказываниям близко знавших его людей, можно составить приблизительно представление о его личной жизни.

Однажды Фрейд обмолвился, что впервые влюбился в шестнадцатилетнем возрасте. Гизелла Флюсс надменно отвергла любовь будущего светила, чем, возможно, способствовала вытеснению его грешных мыслей в подсознание. Механизм вытеснения будет детально описан Фрейдом тридцать лет спустя.

Взаимности Фрейду удалось добиться лишь через десять лет. В 26-летнем возрасте он познакомился с Мартой Бернайс (ей исполнился тогда 21 год), которая вскоре согласилась выйти за него замуж. Свадьба состоялась только через четыре года, поскольку мать невесты выдвинула категорическое требование: мужем Марты станет только человек, способный ее обеспечить.

За годы помолвки Зигмунд и Марта виделись редко. Однако, страстно желая близости, Фрейд буквально заваливал невесту письмами: их сохранилось около полутора тысяч. То есть ежедневно жених обращался мысленным взором к невесте. Эти письма, преисполненные трепетной нежности, доносят до нас томление духа молодого Фрейда. Нетрудно догадаться, что имело место и томление плоти. Утолить его Фрейду удалось лишь в тридцатилетнем возрасте.

По замечанию одного из биографов, «Фрейд обладал ненасытным сексуальным аппетитом». За первые девять лет супружества у Марты и Зигмунда родилось шестеро детей. Но это, вероятно, и было основным итогом сексуальной активности. С рождением последнего ребенка совпала определенная потеря интереса к сексу. Не исключено, что причина кроется в том, что отцу многочисленного семейства приходилось теперь больше задумываться о средствах предохранения, чем о плотских радостях.

В 1907 году в гости к Фрейду приехал его коллега Карл Густав Юнг с женой. Впоследствии он рассказывал: «Когда я прибыл в Вену со счастливой молодой женой, Фрейд пришел повидать нас в гостиницу и принес цветы для Эммы. Он старался быть очень предупредительным и в один из моментов сказал мне: «Я прошу прощения за то, что не могу проявить подлинного гостеприимства. У меня дома нет ничего, кроме старой жены». Встреча со «старой женой» все-таки состоялась, и после нее Юнг отметил: «Было более чем очевидно, что отношения между Фрейдом и его женой носили весьма поверхностный характер».

О том же еще более откровенно свидетельствует письмо самого Фрейда, датированное 1908 годом: «Семейная жизнь перестает давать те наслаждения, которые она обещала сначала. Все существующие сейчас противозачаточные средства снижают чувственные наслаждения». За несколько лет до этого он писал своему близкому другу Вильгельму Флиссу: «Сексуального возбуждения для меня больше не существует».

Однако Юнг также вспоминал, как в 1909 году они с Фрейдом отправились в США, чтобы прочитать там цикл публичных лекций. Американские женщины, судя по всему, произвели на Фрейда сильное впечатление, и он признался Юнгу, что видит эротические сны, в которых присутствуют симпатичные американки. «Отчего же не предпринять что-нибудь для решения этой проблемы?» – поинтересовался Юнг, никогда не отличавшийся приверженностью пуританским нравам. «Это невозможно! – возразил Фрейд. – Ведь я женат!»

Можно, правда, предположить, что жена однажды не смогла выступить препятствием. Речь идет о ее сестре Минне, долгое время гостившей в доме Фрейда. Характерна оценка самого Фрейда, который писал, что Минна очень похожа на него, что «оба они неуправляемые, страстные и не очень хорошие люди, в отличие от Марты, человека очень положительного». Один из друзей Юнга рассказывал потом с его слов, что, когда Юнг гостил у Фрейда в Вене, Минна призналась ему, что Фрейд очень любит ее и между ними существует любовная связь. Впрочем, обоих эта связь тяготила и продлилась недолго.

Из шестерых детей Фрейда развитию идей отца посвятила свою жизнь лишь дочь Анна, словно компенсируя свою сексуальную невостребованность. Кстати, другим ее увлечением было вязание, которое родоначальник фрейдизма считал символическим замещением полового акта.

Судя по этим разрозненным данным, личная жизнь отца сексуальной революции вполне соответствует теории, которую он выдвигал. «Сексуальная жизнь цивилизованного человека серьезно искалечена общественной моралью», – писал он и собственной судьбою доказал правоту своих слов. А как знать, что мы сегодня понимали бы под фрейдизмом и существовал ли бы он вообще, будь фрау Марта немножко поласковее к своему ученому супругу?

После смерти отец-основатель был фактически канонизирован психоаналитиками, а его отлакированная Джонсом биография превратилась в своего рода житие. Эту несколько кощунственную параллель можно и продолжить. Полное собрание сочинений Фрейда выступило догматом универсального учения, не подлежащим ни критике, ни сомнению. Теория Фрейда была объявлена его последователями безупречной и совершенной. Тем самым, однако, они невольно загнали себя в ловушку: вся их практическая деятельность и теоретические изыскания оказались ограничены строгим каноном, отступления от которого приравнивались к ереси. Наверное, поэтому собственные труды психоаналитиков традиционной ориентации в основном вторичны и далеко не столь популярны, как классические работы Фрейда.

Парадокс, однако, состоит в том, что на протяжении четырех десятилетий, которые Фрейд посвятил развитию своего учения, психоанализ вовсе не представлял собою раз и навсегда застывший монолит, а претерпевал весьма динамичные перемены. В ранних трудах Фрейда – «Психопатология обыденной жизни», а также «Толкование сновидений» (которое автор считал своей лучшей психоаналитической работой) – еще и речи нет о таких конструкциях, как, например, эдипов комплекс, без которого фрейдистское учение невозможно представить. Трехступенчатая структура психики была обозначена Фрейдом в работе «Я и Оно», которая увидела свет лишь в 1921 г. К позднейшим новациям Фрейда относится и противопоставление деструктивного Танатоса жизнелюбивому Эросу. Все эти перемены происходили под влиянием клинической практики, в немалой степени – личного жизненного опыта самого Фрейда, а также, безусловно, под влиянием объективных перемен в общественной жизни и умонастроении людей. Венский буржуа рубежа веков, ветеран мировой войны и эмигрант, спасающийся от нацистского террора, терзались совсем разными комплексами, и это не могло не сказаться как на клинической практике, так и на теоретических постулатах психоанализа.

А теперь представим себе, как мог бы преобразиться психоанализ, если бы его основатель прожил еще лет тридцать и увидел Нюрнбергский процесс, Хиросиму, Берлинскую стену, Пражскую весну. Как отнесся бы он к психоделическим изысканиям Тимоти Лири, к экспансии восточного оккультизма и сексуальной революции детей-цветов? Разумеется, верные последователи Фрейда все эти события и явления старались истолковать, исходя из классических постулатов. Однако не приходится сомневаться, что сам классик, проживи он подольше, нашел бы более интересные объяснения.

За годы, прошедшие после кончины Фрейда, мир неузнаваемо изменился. Эти перемены, происходившие и грядущие, похоже, ощущал и сам патриарх психоанализа. В Библиотеке Конгресса США ждут исследователей неопубликованные записки и письма Фрейда, доступ к которым по настоянию родственников пока закрыт. Чем вызвана такая секретность? Не тем ли, что позднейшие размышления Фрейда, не успевшие оформиться в печатные труды, содержат переоценку «незыблемых» постулатов?

Радикальные перемены последних лет коснулись и теории Фрейда. Все, что когда-то было под запретом, оказалось поднято на щит. Переиздания психоаналитических трудов заполонили книжные прилавки. Как грибы после дождя, стали возникать психоаналитические институты, журналы, общества. Казалось бы, справедливость восстановлена и ценная теория обрела свое достойное место. Однако каково оно – это место в условиях нынешней российской действительности?

Справедливости ради надо признать, что не всегда психоанализ в России был гоним. Долгие годы идеи Фрейда у нас активно пропагандировались. И в этом отношении Россия во многом обгоняла Запад.

Возникнув на рубеже XIX–XX вв., теория Фрейда была поначалу встречена общественностью настороженно и лишь постепенно обрела широкое признание. Появились переводы трудов Фрейда на иностранные языки. Россия в этом отношении лидировала. Первое упоминание имени еще мало кому известного аналитика в российской научной печати относится к 1898 г., а первый перевод его основополагающей работы «Толкование сновидений» был сделан именно на русский язык и увидел свет спустя всего год после выхода оригинала (венский издатель 600 экземпляров первого издания «Толкования сновидений» с трудом распродал за 8 лет). Психоаналитические общества возникли в Москве, Петербурге, Одессе, Казани. Несколько специалистов из России непосредственно сотрудничали с Фрейдом. А вице-президент швейцарского психоаналитического общества Герман Роршах вел приемы в подмосковном санатории Крюково.

Особняк на Малой Никитской улице в Москве, где в 20-е годы размещался Государственный психоаналитический институт

Октябрьская революция, вызвавшая переоценку многих ценностей, не поколебала позиций российского психоанализа. В 20-е гг. были изданы на русском языке основные труды Фрейда, написанные им к тому времени. Курировал издание глава Госиздата Отто Юльевич Шмидт, сам являвшийся членом психоаналитического общества. Психоаналитические исследования проводились под патронажем высших государственных и партийных чинов. Интересно, что сын И.В.Сталина Василий был воспитанником психоаналитического детского сада.

Однако к середине 30-х гг. все эти исследования были постепенно свернуты, учреждения закрыты, публикации прекращены. Началась эпоха критики и гонений (удивительным образом совпавшая с гонениями фрейдизма в нацистской Германии). Но было бы неверно объяснять эту ситуацию одной лишь большевистской нетерпимостью. По мнению ряда исследователей, психоанализ Фрейда попросту плохо прижился на российской почве и, исчерпав свои возможности, постепенно сошел на нет.

В пользу такой точки зрения говорят и многие свидетельства из мирового опыта. Сегодня классической теории Фрейда привержен лишь узкий круг адептов. Большинство психологов, признавая наличие в психике неосознаваемых компонентов, придерживаются иных, нежели у Фрейда, объяснительных принципов и методов психотерапии. Критика фрейдизма (причем весьма аргументированная) раздается на Западе едва ли не громче, чем когда-то в СССР.

12 ноября 1952 г. Journal of Consulting Psychology опубликовал статью, которая уже через четверть века на основании подсчета последующих ссылок на нее была признана классической. Статья принадлежала перу Г.Ю.Айзенка, и, хотя его научная библиография насчитывает сотни работ, именно ее наряду с крупными монографиями данного автора неизменно включают в список основных его трудов.

Статья, наделавшая немало шума (который не стихает по сей день), была посвящена проблемам психотерапии, главным образом – традиционного психоанализа. Айзенк выступил с вполне резонным требованием применять научные методы для оценки любой психотерапевтической методики (статья так и называется – «Оценка эффективности психотерапии»), чем заслужил жгучую ненависть своих современников-психотерапевтов. Их нынешние российские последователи Айзенка не читали и потому никаких чувств к нему не испытывают. А если б прочитали, тоже возненавидели бы. Ибо, по мнению Айзенка, большинство их хитроумных процедур представляют собою не более чем «игры для детей зрелого возраста» и ни к каким объективным личностным сдвигам не приводят. Особенно досталось от Айзенка фрейдистам. С помощью достаточно строгих психологических обследований он пытался установить, каковы бывают результаты психоаналитической терапии. Выводы оказались неутешительными. Айзенк не нашел никаких доказательств эффективности фрейдистской процедуры (заметим – длительной и дорогостоящей), кроме тех эффектов, которых можно ожидать от простого вдумчивого самоанализа. Хотя кое-кто и упрекал Айзенка за чрезмерную резкость суждений, возразить ему по существу никто так и не сумел. Сами психоаналитики либо ссылаются на хрестоматийные примеры вроде «случая Анны О.» или «человека с волками», либо просто высокомерно отворачиваются от всякой критики, как это вообще у них принято. Но их благоденствие Айзенк подпортил изрядно. После выхода его статьи клиентура психоаналитиков заметно сократилась.

А во многих странах психоанализ просто не получил распространения. Так произошло в Индии, где когда-то было создано одно из первых психоаналитических обществ, и в Китае – причем как в социалистической КНР, так и на прозападном Тайване. Похоже, азиатский менталитет отторгает фрейдистскую концепцию. Впрочем, не только азиатский.

Можно предположить, что для российского менталитета свойственны, во-первых, настороженность ко всяким вторжениям во внутренний мир личности и, во-вторых, в целом сдержанное отношение к сексуальности. В таких условиях глубокий интерес к теоретическому фрейдизму и потребность в психоаналитической терапии вряд ли получат широкое распространение.

ПСИХОГЕНИИ (от греч. psyche – душа + gemao – порождаю) – расстройства психики, возникающие в результате психических травм. В качестве последней может выступать единовременная ситуация острого нервно-психического напряжения, вызванная неблагоприятными внешними условиями, а также длительная ситуация, характеризующаяся накоплением напряжения под воздействием мелких раздражителей. Психогении чаще возникают на фоне ослабленности организма и нервной системы (в частности, вследствие заболевания). Психогении подразделяют на различные по составу группы: реактивные состояния (реактивные психозы) и неврозы. К психогениям относятся также дидактогении.

ПСИХОЗЫ – глубокие расстройства психической деятельности, проявляющиеся в нарушении отражения реальной действительности и в своеобразных отклонениях от нормального поведения. Иногда проявляются на фоне наследственной предрасположенности, а также могут возникать вследствие психической травмы. Чаще в основе психозов лежит органическое поражение головного мозга. Конкретные симптомы разнообразны. Изучение и лечение психозов входят в область психиатрии.

ПСИХОПАТИЯ (от греч. psyche – душа + pathos – болезнь) – психическое заболевание (патология характера), развивающееся с раннего возраста. (Некоторые психиатры считают отнесение психопатий к психическим заболеваниям условным и расценивают психопатии как «пограничные состояния» на грани нормы и патологии.)

Психопатия может быть обусловлена как наследственностью (генетически), так и неблагоприятными условиями пренатального развития или родовой травмой, перенесенным в раннем возрасте энцефалитом. Различают четыре формы психопатий: стеническая (повышенная раздражительность и быстрая истощаемость); возбудимая (неадекватность эмоциональных реакций); истерическая (повышенная эмоциональная подвижность, эгоцентризм); паранойяльная (завышенная самооценка, склонность к сверхценным идеям, мнительность и т. п.). Психопатия характеризуется сочетанием трех основных признаков: стабильность характерологических черт во времени, тотальность их проявления во всех жизненных ситуациях, социальная дезадаптация (П.Б.Ганнушкин, О.В.Кербиков). Выраженные формы психопатии встречаются довольно редко. Менее выраженные вызывают значительные трудности при постановке диагноза (отличие от психопатоподобных состояний, акцентуации характера и т. п.) Психопатия усугубляется неправильным воспитанием и нуждается в специальном лечении.

ПСИХОПАТОЛОГИЯ

Индивидуальные особенности каждого из нас порой, в самом деле, могут производить впечатление некоего отклонения от нормы. Разве можно назвать нормальной хроническую замкнутость или, наоборот, развязную болтливость, навязчивую чистоплотность или бросающуюся в глаза неряшливость? Иногда подобные симптомы в самом деле свидетельствуют о каком-то внутреннем неблагополучии, которое, однако, вовсе не равносильно сумасшествию. На Западе такие проблемы давно и успешно решает целая армия профессиональных психотерапевтов, в частности – фрейдистской ориентации. Для американца или немца визит к психотерапевту (психоаналитику) – столь же обыденное явление, как посещение стоматолога. У нас же по сей день не изжит предрассудок, согласно которому существует лишь два состояния сознания – абсолютная норма и безумие. Поэтому российский обыватель с подозрением относится ко всякого рода «мозгоправам», опасаясь заслужить ярлык ненормального. В силу этого и профессия психотерапевта, несмотря на усилия энтузиастов, так и не стала в России массовой, хотя потенциальных клиентов (их даже не принято называть пациентами) здесь не меньше, чем в любой другой стране. Но вряд ли и больше! В этом смысле утверждение, что нуждающихся в помощи у нас больше, чем получающих ее, – совершенно справедливо. Только в данном случае речь идет вовсе не о недостатке смирительных рубашек.

Негативную роль в формировании этого предрассудка в свое время сыграла официальная советская психиатрия, которую многие не без основания называют карательной. Сама постановка на учет в психоневрологический диспансер означала пожизненное клеймо безумца, которое делало невозможным мало-мальски приличное трудоустройство или, скажем, туристическую поездку за рубеж. Принудительная госпитализация душевнобольных в СССР практиковалась широко и не всегда адекватно, что в ряде случаев производило справедливое впечатление нарушения гражданских прав личности. Зато и больные, опасаясь приезда плечистых санитаров, избегали публично демонстрировать свои причуды.

Притчей во языцех стало использование психиатрии в репрессивных целях, когда противники режима, диссиденты вместо ареста оказывались принудительно госпитализированы в психиатрических клиниках. (Нелишне, правда, отметить, что, несмотря на широчайший международный резонанс, это явление никогда не было масштабным – просто в силу очень скромных масштабов антисоветского диссидентского движения.) Ради обоснования этой практики был даже изобретен особый диагноз – «вялотекущая шизофрения», который при желании можно поставить практически любому. Известный историк Рой Медведев, который в советскую пору проходил психиатрическую экспертизу в связи со своими диссидентскими взглядами, с горькой иронией вспоминает: когда в ходе экспертизы ему было сообщено об аресте его брата, он даже не знал, как отреагировать, – любая реакция была не в его пользу. Гнев и раздражение можно было диагностировать как патологический аффект, сдержанную реакцию можно было трактовать как апатию. А результат один.

Справедливости ради надо признать, что по крайней мере в некоторых таких случаях психиатрическое вмешательство было отнюдь не лишним. Сегодня слыша по телевизору тот вздор, который несет иной вчерашний «правозащитник», понимаешь, от чего его лечили, но, к сожалению, не вылечили.

Радикальные перемены конца века неизбежно коснулись и психиатрии. Но, как и в большинстве подобных случаев, у этой медали помимо яркой стороны оказалась и неприглядная. Принятый закон о правах душевнобольных сделал крайне затруднительной принудительную госпитализацию. Создалась парадоксальная ситуация: если человек добровольно обращается за психиатрической помощью, в госпитализации ему скорее всего откажут – на содержание больных в стационаре не хватает средств. Если же человек совсем утратил рассудок и перестал отдавать себе отчет в своем поведении, то его принудительная госпитализация связана со столькими юридическими формальностями, что легче просто оставить его в покое. В результате в стационар поступают больные только в крайне тяжелом состоянии, нередко – социально опасные. Остальные же продолжают без опаски ходить по улицам, своим нелепым поведением производя впечатление, будто в последние годы сумасшедшие стали встречаться на каждом шагу. Но это вовсе не означает, будто их стало больше, чем прежде. Сегодня здоровый человек меньше, чем раньше, рискует быть упрятан в «психушку» по чьему-то произволу. Но, увы, там не окажутся и многие из тех, кому там самое место. Так что и в этом смысле справедливо утверждение, что необходимую помощь получают далеко не все, кто в ней нуждается. При всех минусах советской психиатрии в прежние времена существовала действенная патронажная служба и эффективный контроль за состоянием больных. Теперь же многие из них просто брошены на произвол судьбы.

Из-за несовершенства законодательства появилась масса возможностей для мошенничества с имуществом душевнобольных. Очень много бездомных, которых мы встречаем на каждом шагу, лишили жилья, пользуясь их невменяемостью. Впрочем, неспособность или нежелание жить упорядоченной домашней жизнью – тоже своего рода болезнь.

А как же насчет распространенного убеждения, что трудности жизни все чаще сводят людей с ума, что социально-экономические и политические катаклизмы приводят к росту душевных заболеваний?

Специалисты считают это сильным преувеличением. На самом деле распространенность психических заболеваний мало зависит от внешних, социальных условий. Еще в 1903 г. немецкий психиатр Эмиль Крепелин обследовал туземцев острова Ява, не подверженных «порокам цивилизации», и был вынужден некоторым из них поставить диагноз «шизофрения». Душевные болезни существовали во все времена, и количество больных почти не зависит от социальных условий. Среди населения любой страны – от Исландии до Австралии – безумцы в полном смысле этого слова составляют около 3 %, и никакие катаклизмы на эту цифру существенно не влияют. Правда, в новейшей истории предпринималась попытка свести этот процент до нуля: в нацистской Германии умалишенных попросту физически уничтожали ради «оздоровления нации». Каков результат? Психиатрические больницы современной Германии (всего через полвека после нацистской «психогигиенической» чистки!) недостатка в пациентах не испытывают. Вот вам и оздоровление!

Однако есть кое-какая специфика и у «нашего безумного времени». Еще в 1838 г. французский психиатр Филипп Пинель заметил: «Идеи, доминирующие в каждом столетии, оказывают могучее влияние на характер помешательства». Так, говоря о мании величия, обычно представляют больного, возомнившего себя Наполеоном.

Особая проблема – истерические расстройства. Истерию с античных времен считали женской болезнью, вызванной патологией матки. Когда в конце ХIХ в. Зигмунд Фрейд выступил перед научным сообществом с сообщением о проявлениях истерии у мужчин, он был осмеян коллегами. Сегодня в этом факте уже никто не сомневается, хотя и установлено, что среди женщин истерия встречается втрое чаще. Интересно, что обследование одного племени, изолированно жившего в горных районах Бирмы по законам матриархата, выявило обратную пропорцию. Вероятно, склонность к истерическим реакциям возникает как форма самозащиты подчиненного существа, и традиционная пропорция в западном мире связана с неравноправным распределением социальных ролей между полами. Сегодня, когда мужские и женские роли причудливо перемешались, не приходится удивляться росту истерических расстройств у сильного пола.

Конечно, обилие стрессов, резкие изменения жизненного уклада не могут не сказаться на душевном состоянии людей. Все чаще возникают так называемые пограничные состояния – неврозы, вызванные тяжелыми переживаниями и психическими травмами. Однако невроз не есть душевная болезнь в привычном смысле этого слова. При благоприятном изменении условий жизни он часто проходит даже без медицинского вмешательства.

Так что не следует безоглядно доверять экзальтации газетчиков и преувеличивать драматизм ситуации. С головой у россиян все в порядке! По крайней мере – у подавляющего большинства. У многих, конечно, на душе скребут кошки. Оно и понятно – страна, и правда, переживает не лучшие времена. Но тут следует вспомнить старый афоризм: «Время плохое? На то и люди, чтобы сделать его лучше!»

ПСИХОПАТОПОДОБНЫЕ СОСТОЯНИЯ – болезненные нарушения характера, возникающие на почве травм и инфекционных заболеваний центральной нервной системы, перенесенных в раннем возрасте. Проявляются в повышенной раздражительности, двигательной расторможенности в сочетании со сниженной работоспособностью. В отличие от психопатии не затрагивают основных структур личности и в меньшей мере снижают социальную адаптацию. Постановка диагноза требует квалифицированного различения от психопатий.

ПСИХОСОМАТИКА

В Древнем Египте существовал интересный обычай: фараон – владыка тысяч подданных, земное воплощение бога Осириса – ежегодно проходил своего рода «медицинское освидетельствование». Экспертами в «медкомиссии» выступали наиболее сведущие жрецы, которым предстояло подтвердить «профпригодность» владыки. Ибо считалось, что столь совершенный дух, помещенный в бренное земное тело, может оказаться сломлен телесным недугом. А нездоровый человек слишком озабочен своими хворями, чтобы ответственно решать важные проблемы, тем более государственные.

Испокон веку здоровье считалось огромной ценностью, залогом нормальной жизни и деятельности человека. «В здоровом теле – здоровый дух». Этот девиз провозглашен давным-давно, но сегодня, кажется, находит больше сторонников, чем когда-либо. Миллионы людей во всем мире стремятся покончить с вредными привычками, рационально питаться, избавиться от лишнего веса, в целом – вести здоровый образ жизни.

Но на проблему здоровья можно взглянуть и с другой стороны. Недаром говорится: «Все болезни – от нервов». В этих словах если и есть доля преувеличения, то небольшая. Специалисты по психосоматической медицине убедительно доказывают: многие телесные недуги порождаются не столько физическими факторами, сколько душевным неблагополучием.

С наиболее явным примером сталкиваются родители, чьи дети заслужили репутацию «неясельных» или «несадовских». Часто бывает, что, начав посещать дошкольное учреждение, ребенок вскоре заболевает, вынуждая мать остаться с ним дома, а стоит ему выздороветь, как проходит несколько дней – и история повторяется снова. Проще всего было бы объяснить это физической ослабленностью малыша, однако специалисты усматривают тут и более серьезную причину. Если ребенок болезненно переживает отрыв от дома и дефицит общения с матерью, да к тому же к непривычному обществу сверстников и требованиям воспитателей адаптируется с трудом, то в нем зреет неосознаваемый протест. А поскольку с его возражениями все равно никто не считается, он начинает реагировать особым образом. Например, известны случаи, когда путь в детский сад начинается или заканчивается приступом рвоты, которую невозможно объяснить никаким пищевым отравлением. Так ребенок демонстрирует свое неприятие ситуации. И этот акт – неосознанный, организм сам выплескивает бурную реакцию, следуя глубинным переживаниям ребенка. Реакция может быть и иной: организм «прячется в болезнь». Ребенок начинает демонстрировать удивительную ослабленность, с легкостью подпадая под любое отрицательное воздействие. Не надо думать, что малыш простужается «нарочно». Просто его организм отказывается противостоять простуде. Так что хроническое ОРЗ очень часто – проблема не медицинская, а психологическая. Понятно, что выход из этой ситуации состоит не столько в лечебных мероприятиях, сколько в сочувственной помощи ребенку в его попытках приспособиться к новому положению.

Но от нерешенных проблем страдают не только дети. Для человека любого возраста опасны с медицинской точки зрения длительные конфликтные ситуации или непрерывная череда стрессов. Человек реагирует на конфликт прежде всего состоянием нервной системы. А конфликт – это такая ситуация, когда человек имеет потребность в чем-то, но условия жизни довольно долго не дают возможность ее удовлетворить. Возникает биологически оправданное напряжение функций мозга, человек, преодолевая конфликтные ситуации, находит творческое решение. Именно так развиваются творческие способности, проявляются личности, находятся оригинальные решения.

Если конфликтная ситуация носит эпизодический характер и человек успешно преодолевает ее, то механизмы саморегуляции его организма справляются со всеми изменениями, которые произошли в мозгу и в других органах, и восстанавливают нормальное состояние.

Однако если долгое время конфликт разрешить не удается, то жизнедеятельность человека расстраивается, причем не только в психологическом смысле. Резко ломаются нормальные механизмы саморегуляции и формируются хронические, порой неизлечимые заболевания. Прежде всего начинаются изменения функций мозга: появляются резкие перепады настроения, нарушения сна и умственной работоспособности. Далее – целая группа сердечно-сосудистых заболеваний. На основе эмоционального напряжения образуются различные язвенные поражения желудочно-кишечного тракта, астматические приступы, кожные заболевания, гормональный дисбаланс, нарушения половой функции. Есть данные, что рак тоже может начинаться со стресса, который активизирует генетическую предрасположенность и «запускает» процесс развития злокачественной опухоли.

Наиболее заметное влияние оказывает психика на иммунную систему. Настроения и чувства человека «доводятся» до самой последней клеточки организма. Скучаем ли мы или испытываем страх, чувствуем одиночество, усталость, печаль, оскорблены ли мы, счастливы, влюблены или переживаем разочарование, тоску – у души и тела есть для каждой эмоции и каждого физического ощущения подходящие нервные пути, подходящее «информационное вещество», позволяющее им взаимно сообщать друг другу, как у них обстоят дела в настоящий момент. «Кризисный гормон» кортизол, например, выбрасывается в организм, когда нам страшно, а естественные опиаты – эндорфины – когда мы счастливы.

Исследователи нашли уже около 80 таких гормонов и «информационных веществ» и изучили их. Они уверены, что их намного больше. Многие из них связаны с иммунной системой – в частности, они стимулируют образование иммунных клеток. При этом в краткосрочном плане стресс оказывает положительное воздействие: он стимулирует выброс адреналина, а тем самым и размножение иммунных клеток. Но если стресс затягивается, мы начинаем чувствовать себя беспомощными, неспособными справиться с нашими проблемами. Тогда тело начинает производить больше кортизола, и образование иммунных клеток сокращается. Вирусы и бактерии получают свободу действий, организм не может защититься в достаточной мере. Результат: легкие инфекционные заболевания учащаются, тяжелые – вплоть до рака – становятся более вероятными.

В результате исследований иммунной системы стало к тому же ясно, что есть вещи, особенно полезные для защитных сил организма: хорошо выспаться, «излить душу» друзьям (или психотерапевту?), описать то, что угнетает, в личном дневнике. Права и народная мудрость, которая гласит: «Смех лечит, заботы калечат». Это блестяще доказал журналист Норман Казинс. Поставленный ему медицинский диагноз был равносилен смертному приговору: по мнению врачей, жить Казинсу оставалось недели две. И обреченный больной решил провести последние дни своей жизни в радости и веселье. Он заперся в гостиничном номере и принялся одну за другой смотреть кинокомедии. По прошествии отпущенного срока Казинс не только не умер, но пошел на поправку, а впоследствии и вовсе выздоровел. Впечатляющий пример!

С недавних пор многим больным людям удалось оказать помощь, используя разработки американского психотерапевта Николаса Холла, основанные на его выводе о том, что психика оказывает прямое воздействие на иммунную систему. Методика Холла заключается в следующем. Больной представляет себе защитные клетки своего организма в виде, например, прожорливых акул, которые плавают у него в крови и пожирают раковые клетки. И действительно, после нескольких упражнений с использованием таких воображаемых картин проверка показывает повышение активности защитных клеток.

Первые данные о влиянии психики на иммунные клетки поначалу считались спорными. Американскому психиатру Дэвиду Шпигелю из Стэнфордского университета, который придерживался традиционных взглядов на медицину, они показались настолько несерьезными, что он решил провести свою, «разоблачительную», серию опытов. Он хотел доказать, что медитация, «воображаемые картины» и другие «тому подобные психические штучки» не имеют никакого эффекта при лечении раковых больных. К его изумлению, он доказал как раз обратное.

Таким образом, вполне очевидно, что формула «В здоровом теле – здоровый дух» имеет и обратную силу. Но распространившаяся мода на здоровый образ жизни чаще всего акцентирует лишь одно направление: от телесного здоровья к душевному. Неудивительно, что таким образом положительных результатов удается достичь не всегда. Так, намного обогнав весь мир в борьбе с лишним весом и вредными привычками, Соединенные Штаты лидируют и по распространенности так называемых пограничных состояний – затяжных стрессов, неврозов, повышенной тревожности и т. п. Забота о теле привела к тому, что американцы стали реже обращаться к терапевтам, однако клиентура психотерапевтов растет год от года. Это явление заставляет о многом задуматься.

Понятно, что главным стремлением для человека является стремление к счастью, к удовлетворенности собою и своей жизнью. Здоровье – важное условие счастья, но вовсе не наиважнейшее. К тому же это лишь условие. Когда же оно превращается в цель, человек невольно впадает в иллюзию. Нерешенными остаются многие проблемы – удовлетворенность делом, общение с близкими, творческое созидание и самореализация… И этих проблем не решить за счет выведения из организма каких-то неосязаемых шлаков. Поэтому, ставя перед собой задачу улучшить свою жизнь, надо прежде отдать себе отчет, какие реальные проблемы перед вами стоят и какие средства пригодны для их решения. В противном случае даже так называемый здоровый образ жизни может оказаться безрадостным, а потому и вовсе не здоровым.

«Психобум» последних лет, массовые обращения к нетрадиционной медицине, к знахарям свидетельствуют о том, что многие люди перестали считать свой организм бездушной машиной, «телесным сосудом», в котором дух лишь квартирует. И если при этом открылись двери для разного рода шарлатанства, то виноваты в этом и врачи. Ведь в их власти рассматривать пациента не только с точки зрения физического недуга, но и душевного здоровья и делать соответствующие выводы для общей стратегии лечения. В этом им уже реально могут помочь открытия в области психосоматики.

ПСИХОСТИМУЛЯТОРЫ

Известный американский психолог Уильям Джемс однажды заметил: «Иногда одной выпитой чашечки кофе бывает достаточно, чтобы совершенно изменить взгляды человека на жизнь». Если верить современным рекламным роликам, так оно и есть на самом деле: после чашечки «Нескафе» или «Милагры» (как, кстати, и после бутылочки кока-колы, но об этом – чуть позже) унылые невротики как по волшебству обращаются в жизнерадостных бодрячков. Причем если тут в рекламных целях и допущено преувеличение, то небольшое. Ученым давно известно: содержащийся в кофе (и в кока-коле!) кофеин оказывает тонизирующее влияние на нервную систему, иначе говоря – играет для организма роль допинга, подстегивает и бодрит. Недаром иные трудоголики пользуют себя этим допингом по нескольку раз на дню, а тем более – среди ночи. Правда, как и любой допинг, кофеин обладает коварной особенностью – вызывает привыкание, включаясь в обмен веществ. Возникает зависимость сродни наркотической – организм отказывается полноценно функционировать без привычной стимуляции. Резкий отказ от регулярного потребления кофе вызывает «ломку», которая, конечно, несравнима с героиновой, но тоже весьма ощутима. Так что, когда кто-то говорит, что без привычной утренней чашечки кофе чувствует себя разбитым, он не сильно преувеличивает.

Впрочем, аналогии кофе с наркотиками этим и исчерпываются. Чуть повышая жизненный тонус, кофеин не вызывает так называемых измененных состояний сознания, и даже многолетнее регулярное потребление кофе не приводит к деградации личности (как это происходит, например, с алкоголем – своего рода легальным наркотиком). Понадобились, правда, многолетние наблюдения и исследования, дабы развеять опасения вокруг любимого многими напитка. Увы, жизнь далеко не всегда нас радует, напротив – она по большей части буднично тускла, и слишком велик у человека соблазн «совершенно изменить взгляды на жизнь». Когда для этого находится подходящее, казалось бы, средство, человек охотно за него хватается и лишь потом на собственном опыте, нередко горьком, убеждается, что попал в коварную ловушку. Так произошло с «дальним родственником» кофеина – кокаином, который долгое время считали безвредным стимулятором, а сегодня с полным основанием называют убийственной отравой.

Будничная жизнь, похоже, утомляет не только обитателей современных мегаполисов. Испокон веку южноамериканские индейцы тяготились своими буднями и… возносили хвалу мифическому герою по имени Манко Капак, сыну бога-солнца, который прислал людям растение коку «в дар от богов, чтобы утолить голод, укрепить уставших и заставить несчастных забыть о своих печалях». В Европе о коке стало известно в конце XVI в., а в середине XIX в. австрийский химик Ниманн выделил из заморских листьев концентрированный алкалоид – кокаин. Его соотечественник, армейский врач Теодор Ашенбрандт, провел испытание этого препарата на солдатах и заключил, что он «увеличивает жизненную силу и повышает стойкость».

Всю эту информацию можно почерпнуть из ранней статьи Зигмунда Фрейда, написанной им в 1884 г., задолго до создания знаменитой теории психоанализа. Замысел «Толкования сновидений» оформился только через 15 лет, а молодому венскому невропатологу хотелось немедленной славы. Увы, коварный стимулятор сыграл над ним злую шутку – поначалу воодушевил, потом заставил долго раскаиваться.

Совершенно легально заказав грамм кокаина у фармацевтической компании «Мерк» (в ту пору это мог себе позволить любой желающий), Фрейд опробовал его на себе и пришел в полный восторг от результата. Он обнаружил, что кокаин способствует улучшению настроения и вызывает ощущение сытости, «сняв бремя всех забот», но не притупив его ум. Нельзя забывать, что в течение многих предшествующих лет Фрейд страдал от периодических приступов депрессии и апатии, обострявшихся в связи с трудностями в личной жизни и постоянной нуждой. Кокаин избавил его от депрессии, придал необычное ощущение энергии и силы.

Воодушевленный этими результатами, Фрейд отправил немного кокаина своей невесте («для общего укрепления организма»), давал его своим сестрам, настойчиво рекомендовал друзьям и коллегам, как для личного употребления, так и для их пациентов. Своего друга Фляйшля, который пытался избавиться от пристрастия к морфию и страдал от тяжелой абстиненции (проще говоря – «ломки»), Фрейд также принялся пользовать кокаином. Но тут результат получился парадоксальный. Фляйшль охотно переключился с морфия на кокаин и довольно быстро довел свою ежедневную дозу до полновесного грамма. Сегодня не вызывает сомнения, что это только ускорило его безвременную кончину в возрасте 45 лет. Это был первый «тревожный звонок» для доктора Фрейда. Второй прозвучал сильнее. Другой его пациент настолько пристрастился к прописанному Фрейдом «волшебному средству», что принялся произвольно наращивать дозы и в итоге скончался от передозировки. Сам Фрейд только недоумевал, ибо не ощущал возникновения у себя никакой зависимости. Наверное, просто вовремя остановился. (А в последние годы жизни, страдая от рака, Фрейд вынужден был в качестве обезболивающего принимать инъекции морфия, на которые так «подсел», что уже не мог без них обходиться ни дня; запредельная доза морфия и стала причиной его смерти.)

Активные эксперименты велись в ту пору и за океаном, причем не только в медицине. Изобретатель кока-колы, аптекарь из Атланты Джон Стис Пэмбертон, долго экспериментировавший над созданием синтетического прохладительного напитка, воспользовался опытом южноамериканских индейцев, которые испокон веку жевали листья коки для повышения жизненного тонуса. Открытый им рецепт кока-колы сразу стал коммерческой тайной, хотя наличие в нем кокаина производители даже не скрывали – об этом недвусмысленно свидетельствует само название напитка.

В то же время с кокаином в качестве обезболивающего средства экспериментировал американский врач Уильям Холстед. Определенных успехов ему достичь удалось, ибо кокаин, как и любой алкалоид, действительно обладает анестезирующими свойствами. Но плата за успех была слишком высока. Пристрастившись в ходе экспериментов к инъекциям, Холстед фактически стал первым в Западном полушарии кокаиновым наркоманом. Увы, далеко не единственным.

Скандал разразился почти одновременно по обе стороны океана. Холстед отправился в клинику на лечение. Фрейд выпутался сам, хотя на его репутации кокаиновая история сказалась не лучшим образом. Хуже всего пришлось производителям кока-колы. В рецепт пришлось срочно вносить изменения. Взамен дискредитированной коки (поменять ставшее популярным название все же не решились) стал использоваться… кофеин.

Так просто, правда, отделаться не удалось. В 1909 г. был затеян целый судебный процесс. Правительственная комиссия по качеству пищевых продуктов и медикаментов арестовала на складе в штате Теннесси крупную партию кока-колы под предлогом того, что этот напиток содержит крайне вредный для человека стимулятор (речь шла о ничем пока себя не дискредитировавшем кофеине). Компания «Кока-кола» наняла психолога Гарри Холлингворта, которому было поручено исследовать влияние кофеина на поведение человека и доказать его безвредность.

Холлингворт провел множество наблюдений и экспериментов над испытуемыми-добровольцами. В результате ему удалось достаточно убедительно доказать относительную безвредность кофеина для психики. Эти опыты послужили эталоном экспериментального контроля качества самых разнообразных продуктов, а также дали толчок не прекращающимся по сей день исследованиям влияния кофеина на психику. В частности, в одной из недавно опубликованных работ утверждается: в выборке кофеманов выявлена гораздо меньшая склонность к суициду, нежели у населения в целом. Так что, с точки зрения психологов, кофе даже по-своему полезен.

Медики, правда, не столь оптимистичны. Некоторые из них считают кофе медленным ядом. (Наверное, все-таки очень медленным, ибо пристрастием к кофе отличались многие известные долгожители.) Впрочем, к таковым относят и соль, сахар, животные белки и множество других компонентов полноценного питания.

Правы были древние: «Все есть лекарство, и все есть яд – важна только мера». В этом лишний раз убеждаешься, наблюдая иных ревнителей «здорового образа жизни». Слишком уж часто за пристрастием к сыроедению, «раздельному» питанию и т. п. скрывается извращенное стремление к самоутверждению, мания избранности вкупе с целым букетом фобий и невротических причуд. И бесполезно доказывать, что все такие подвижники умирают в те же отведенные природой сроки и от тех же болезней, что и умеренные любители «ядов» – в том числе и кока-колы, которая и сегодня содержит кофеин.

Так что спокойно открывайте бутылочку коки – яд в ней остался только в названии.

ПСИХОТЕРАПИЯ

За рубежом рациональное отношение к психотерапии утвердилось давно и прочно. Если у человека болит зуб, он отправляется к стоматологу, если тяжело на душе – к психотерапевту. Причем психотерапевтов на Западе едва ли не больше, чем стоматологов, и они не жалуются на недостаток работы. Ибо, как оказывается, душа у людей болит даже чаще, чем зубы. Люди побогаче пользуются услугами личных психотерапевтов, те, кто не так богат, ограничиваются консультациями у менее именитых экспертов.

Во многом догнать Европу и Америку нам не удается, однако по уровню стрессов и депрессий мы их, кажется, даже обгоняем. И консультация специалиста соответствующего профиля уже не считается чем-то зазорным. Скорее – престижным. Сегодня очень эффектно ввернуть в непринужденной беседе: «Мой психоаналитик посоветовал…»

На зубные пломбы люди жалуются редко, а услугами психотерапевтов часто бывают не удовлетворены. И это тем более удивительно, что спрос на их услуги не снижается.

Спрос рождает предложение. Сегодня в нашей стране (правда, преимущественно в крупных городах) свои услуги страждущим предлагает множество новоявленных специалистов. И человеку, который решил приобщиться к этому таинству, приходится выбирать: к кому обратиться со своей душевной болью? Причем выбирать, весьма смутно представляя, какого рода помощь можно получить. Никто пока не удосужился сориентировать потенциального потребителя на рынке психотерапевтических услуг. Настало время восполнить этот пробел.

Чаще всего психотерапевтами называют себя люди, уверовавшие в свою исключительную способность оказывать исцеляющее воздействие на так называемом экстрасенсорном уровне. Современная наука пока не в силах объяснить, что такое «снятие порчи» или «коррекция биополя». Не исключено, что некоторые уникальные личности действительно обладают такими способностями, и науке еще предстоит в этом разобраться. Но совершенно очевидно, что большинство таких целителей – это люди, по наивности или из корысти использующие естественные механизмы саморегуляции, заложенные в природе каждого человека. Многие случаи чудесных исцелений вполне могут быть объяснены, исходя из новозаветного принципа: «Уверуйте, и по вере вашей да воздастся вам!» Сильная и искренняя вера человека в возможность устранения болезненных симптомов иногда действительно приводит к облегчению. И в этом отношении нет никакой разницы между воспрянувшими пациентами какого-то «психотерапевта» и недавними инвалидами, отбросившими костыли по ходу рекламного шоу религиозного проповедника. В одном случае происходит «коррекция биополя», в другом – «божественное просветление», но физиологический механизм один и тот же, и он чрезвычайно прост.

Все подобные случаи целительства хотя и распространены очень широко, но психотерапией в подлинном смысле слова не являются. Желая получить помощь такого рода, всегда необходимо помнить, что очень велика вероятность столкнуться с заурядным шарлатанством. Даже испытав некоторое облегчение, его следует отнести на счет резервов своего организма, которые вашим же усилием на некоторое время активизируются. Велика опасность принять это временное облегчение за подлинное выздоровление. К сожалению, не существует четких критериев, по которым можно отличить настоящего целителя от манипулятора-иллюзиониста. Характерно только, что недоверие и скепсис со стороны пациента сводят на нет усилия и того и другого. Так что если вы не испытываете самозабвенной веры в силу «психоэнергетики», то к услугам таких целителей обращаться бесполезно.

Если говорить о психотерапии в подлинном смысле слова, то наиболее распространенным ее видом является психоанализ – метод, основанный на теории З.Фрейда. Стремясь разъяснить душевные терзания пациента, психоанализ укладывает его переживания в одну из нескольких схем искаженного развития личности. Зерно истины в таком подходе, безусловно, есть: кое-какие механизмы своего поведения мы усвоили очень давно, плохо их осознаем и из-за этого порой страдаем. Однако далеко не все проблемы укладываются в психоаналитические схемы. Достаточно сказать, что лечение по методу Фрейда приносит облегчение лишь при некоторых видах неврозов. Полный курс психоанализа состоит из по крайней мере еженедельных часовых сеансов на протяжении нескольких месяцев, а то и лет.

Упрощенной версией психоанализа по сути является так называемый трансактный (или трансакционный) анализ, разработанный американцем Э.Берном. Этот метод использует понятную житейскую лексику вместо туманных терминов Фрейда и предусматривает лишь краткую серию занятий, причем не индивидуальных, а предпочтительно групповых. Это обеспечивает относительную дешевизну и широкую доступность трансактного анализа. К тому же исцеление по Фрейду привлекает изрядную долю вдумчивого самоанализа, требующего высокого интеллекта. По словам Берна, основы его метода доступны каждому. А коль скоро это так, то вполне удовлетворительной заменой психотерапевтическим процедурам может служить внимательное ознакомление с книгой Берна «Игры, в которые играют люди», а также с другими его работами (все они многократно переизданы в нашей стране). Попытки приложить к своему поведению объяснительные схемы Берна в ряде случаев оказываются очень полезны, причем даже без помощи психотерапевта.

Интересный способ психотерапии под названием психодрама предложил много лет назад Я.Морено. Суть метода ясна уже из его названия: люди, страдающие от каких-то проблем, разыгрывают, как в театре, драматические сценки на тему этих самых проблем. Как оказалось, подобное лицедейство иной раз помогает избавиться от комплексов и предрассудков, которые мешают жить.

Нельзя не упомянуть и о так называемой поведенческой терапии. Она основана на убеждении, что все душевные невзгоды порождены неадекватными реакциями человека на условия его жизни. Соответственно, цель терапии – сформировать правильные реакции посредством подкрепления (поощрения или порицания). К сожалению, клиент в процессе терапии нередко начинает чувствовать себя павловской собакой, у которой формируют условные рефлексы (и это недалеко от истины). А перспектива подвергнуться дрессировке соблазнительна не для каждого. Поэтому данный метод, известный также как модификация поведения, хорошо зарекомендовал себя в исправительных учреждениях, но вне их стен широкого применения не нашел.

Напрасны были бы попытки перечислить все школы и направления в современной психотерапии – им нет счета. Важно лишь то, что всякое направление – будь то гештальттерапия, нейролингвистическое программирование и т. п. – проистекает из той психологической теории, которую разработал и обосновал его создатель. Таких теорий множество, и они порой не согласуются друг с другом. Важно и то, что основатель направления, как правило, является эталоном, недостижимым для последователей. Правда, последователи часто начинают импровизировать. И тогда рождается новое направление. Некоторые психотерапевты просто урывают отдельные элементы из разных систем, не руководствуясь какой-то определенной теорией. И если такой компилятор сам по-настоящему талантлив, новая эклектичная система порой дает хорошие результаты.

При виде всего этого многообразия рождается подозрение: каждая система психотерапии эффективна в отношении каких-то определенных психологических проблем. И каждому отдельному человеку следовало бы разобраться, какая из систем ему больше подходит и надежнее поможет. Но ни один специалист не владеет всей палитрой методов и скорее всего порекомендует любому ту систему, которой сам отдает предпочтение. Возможно, результат оправдает ожидания. Но не исключена и ошибка, и тогда клиент навсегда разочаровывается в психотерапии, хотя к нему всего лишь требовался иной подход.

Поэтому любому человеку, возлагающему надежды на врачевателей душ, можно порекомендовать предварительно сориентироваться в возможных перспективах. Для этого полезно почитать труды основоположников ведущих психотерапевтических школ. Помимо упомянутых, это А.Адлер, К.Хорни, М.Эриксон, К.Роджерс, В.Франкл, Ф.Перлз и др.

Показателен опыт так называемой позитивной терапии, разработанной немецким доктором Н.Пезешкяном. Своих клиентов он пользует… восточными притчами, каждая из которых подсказывает позитивное решение определенных проблем. Нетрудно заключить, что собрание назидательных притч или просто мудрых афоризмов способно оказать чудодейственный эффект и подсказать выход из сложных жизненных ситуаций. Один из прекрасных источников – книга самого Пезешкяна под экзотическим названием «Торговец и попугай».

Не следует думать, что услуги психотерапевтов бесполезны. Бывает, что из кабинета опытного и талантливого специалиста клиент выходит окрыленным, свободным от тяготивших его проблем. Но если вы надеетесь на это, ища встречи с психотерапевтом, будьте готовы к тому, что эти надежды могут и не оправдаться. Либо квалификация специалиста недостаточна, либо вы просто не его клиент, либо ваши проблемы требуют вовсе не психологического решения. Если же у вас достаточно времени и денег, чтобы израсходовать их на восстановление утраченного душевного равновесия, то лучше купите путевку в хороший круиз. Через пару недель вы вернетесь в лучшем расположении духа, чем вам даст любой психотерапевт. По крайней мере, результат тут гарантирован более надежно.

В конце концов, суть любого психотерапевтического метода выразил мудрейший из психологов У.Джемс: «Мы не всегда можем изменить нашу жизнь, но всегда в наших силах изменить отношение к ней». Нужен ли вам для этого посредник-специалист, решайте сами.

В последние годы новости психологической науки нередко публикуются в прессе и во Всемирной Паутине. В основном это данные различных опросов и тестов, причем не столько познавательные, сколько забавные.

Западная культура глубоко индивидуалистична, для нее характерен воинствующий культ личностной самодостаточности. Обратите хотя бы внимание, как принято пить там и у нас. Стойка бара – западное изобретение. Она позволяет побыть в одиночестве, боком к любому из соседей, а лицом лишь к услужливому бармену, который выступает дежурным собеседником для каждого (при этом настоящий бармен хоть и профессионально любезен, но со всеми держит эмоциональную дистанцию и не панибратствует ни с кем). У нас принято выпивать, сидя в кружок или если вдвоем, то лицом к лицу. Одинокая фигура с рюмкой вызывает всеобщее осуждение – она уже не исполняет социальный ритуал, а просто предается пьянству. Для нас беседа и составляет суть этого ритуала. Вообще мы любим поговорить по душам. Друг, товарищ для нас – это тот, с кем всегда можно поделиться любыми заботами и размышлениями, а то и пожаловаться, «поплакаться в жилетку». На Западе такое просто не принято, ибо якобы свидетельствует о личностной слабости и несостоятельности. С друзьями там принято приятно проводить время за необременительной беседой о пустяках. А если появляется потребность излить душу, за этим идут к психотерапевту, потому что больше не к кому. Большинству из нас, к счастью, есть к кому с этим пойти, да еще и бесплатно. В результате профессиональные советчики и успокоители оказываются не у дел.

Однако ситуация не совсем безнадежна для российских психологов. По мере того как западный культ самодостаточности все более успешно насаждается и у нас, становится все больше людей, которым не с кем откровенно поговорить. Каждый сам за себя. И так во всем – в бизнесе, в семье, в развлечениях. Но психологические проблемы есть у каждого, каких бы социальных успехов он ни добился. И они начинают распирать человека изнутри, не находя приемлемого выхода. Не к друзьям же с ними идти, тем более что не совсем уже ясно, можно ли кого-то из многочисленных «партнеров» считать другом. Заполнить эту неожиданно освободившуюся нишу может психотерапевт.

ПСИХОТЕХНИКА

«Кто не помнит своего прошлого, обречен пережить его вновь», – предостерегал американский философ Джордж Сантаяна. Для российских психологов, которые нынче пребывают в эйфории от широкого признания и успеха, это напоминание совсем нелишне. В истории отечественной науки было немало печальных, даже трагических страниц, внимательно присмотревшись к которым нельзя не насторожиться их пугающему сходству с ситуацией дней нынешних.

23 октября 1936 г. в газете «Известия» была опубликована статья профессора В.Н.Колбановского, в ту пору директора Психологического института в Москве, с красноречивым названием «Так называемая психотехника». Людей, знакомых с публицистической лексикой тех лет, сама эта формулировка не могла не насторожить: «так называемая» следовало понимать как «не заслуживающая достойного наименования». И действительно, статья, появившаяся в официальной (иной тогда просто не существовало) печати, звучала обвинительным приговором целой отрасли психологической науки и практики. Фактически это означало разгром – аналогичный тому, какой незадолго до того претерпела педология. Правда, на педологов ножом гильотины обрушилось постановление ЦК ВКП(б). Психотехники официальной «казни» не удостоились, их добили попутно руками коллег, вовремя понявших, куда дует ветер. Последовавшие за этим самые настоящие ссылки и казни вроде бы уже никакого отношения к науке не имели. Психотехника была уже умервщлена руками Колбановского со товарищи, оставалось только ликвидировать людей, а с этим в ту пору заминок не возникало.

Современным психологам нелишне напомнить, что под психотехникой семь десятилетий назад понималось совсем не то, что нынче. В наши дни принято говорить о «психотехниках» как практических приемах психологического воздействия. В 20—30-е гг. психотехника была синонимом прикладной, или, если угодно, практической, психологии. Но если в наши дни практическая психология – это по преимуществу гибрид терапии и консультирования, то тогда психотехника в основном совпадала с той отраслью, которую мы называем психологией труда (хотя отнюдь этим не исчерпывалась). Оно и понятно: для наших дедов на первом месте стояла работа, а над проблемами, с которыми принято сегодня бежать к психологу, они, наверное, просто посмеялись бы. Вряд ли стоит идеализировать менталитет довоенного строителя социализма, но нельзя не признать, что тренинг личностного роста был ему попросту не нужен (как, впрочем, и всем предшествующим поколениям), а энкаунтер-группу ему вполне заменяли друзья и близкие.

Зародившаяся на Западе благодаря стараниям Г.Мюнстерберга и В.Штерна, психотехника довольно быстро доказала свою практическую полезность и эффективность – главным образом в области оптимизации трудовых процессов, а также, не в последнюю очередь, профотбора. Именно эти аспекты психотехники стали активно разрабатываться и в нашей стране. Но именно отбор и стал тем пробным камнем, на котором психотехника «сломалась», как чуть ранее и педология. Всякий отбор предусматривает сортировку людей по определенному критерию, в данном случае – по пригодности к выполнению той или иной работы. Понятно, что при сравнении одни оказываются более пригодны к какой-то деятельности, другие – менее, а третьи и вовсе абсолютно непригодны.

По здравом размышлении совершенно ясно, что сам по себе этот факт никого конкретно не унижает и не оскорбляет. Нет такого человека, который был бы не годен абсолютно ни на что. И если я не обладаю способностями, необходимыми для успешного выполнения какой-то работы, то скорее всего смогу найти себя в иной сфере деятельности. Так, автор этих строк отнюдь не склонен терзаться тем, что сильная близорукость закрывает ему путь во многие профессии, требующие острого зрения, а, скажем, полное отсутствие музыкального слуха не позволяет сделать музыкальную карьеру, – есть ведь и другие сферы деятельности, для которых его скромных способностей вполне достаточно.

Однако сие здравое суждение оказалось совершенно неприемлемо для общества, провозгласившего, что в нем «любая кухарка может управлять государством». Признать, что замечательная кухарка скорее всего правителем окажется никудышным и лучше б ей кухаркой и оставаться, означало войти в противоречие с основными идеологическими постулатами. Там, где считается, что любого можно поставить на любое место по усмотрению руководящих органов, научно обоснованный отбор входит в прямое противоречие с отбором произвольным – по критериям классового происхождения, лояльности и т. п. Соответственно оказывается, что научный подход тут не нужен и даже вреден.

Вот что по этому поводу с негодованием пишет профессор Колбановский.

Пользуясь тестами, заимствованными у буржуазных ученых, советские психотехники стали браковать рабочих, вполне пригодных к работе в различных отраслях производства. Так, например, в Баку при профотборе водителей местного транспорта были забракованы почти все тюрки. Примерно то же проделали психотехники при профотборе железнодорожников из местного населения на Турксибе.

Партийные организации, своевременно ударившие по этим извращениям, убедительно доказали, что рабочие, проходившие профотбор, были пригодны, а тесты, которыми их испытывали, – идиотские…

Тогда советские психотехники решили перестроиться. Анализ основного метода психотехники на основе учета допущенных ею извращений заставил этих «ученых» прийти к выводу о необходимости отдать себе ясный отчет в этой слабой стороне их и независимо от психотехнического отбора и до него производить отбор по социальному принципу так, чтобы по данным психотехнического испытания судить только о высоте уровня внутри однородных социально приемлемых групп.

Однако и такая робкая попытка «исправления» оказалась безуспешна. Как известно, «социально приемлемые группы» по самой природе своей тяготеют к тотальной однородности, с негодованием отвергая любой намек на индивидуальные различия. И что в результате?

За таблицами цифр, за многословными «теоретическими» рассуждениями мы нередко не замечаем внутренней пустоты и даже антинаучности и реакционности некоторых «наук». В данном случае речь идет о более существенном – об отсутствии достаточной классовой бдительности и принципиальной непримиримости к враждебным буржуазным теориям, некритически перенесенным на советскую почву.

Так было с педологией. Так обстоит дело с психотехникой.

История, теория, методы и практика одной лженауки поразительно совпадают с таким же существом у другой.

Естественно, напрашиваются и те же выводы.

Необходимо, конечно, признать, что в психотехнической практике (как и в педологической, на что Колбановский указывает справедливо) было допущено множество недоработок, упущений и прямых злоупотреблений. Заимствование зарубежных теорий и методов, в самом деле, зачастую происходило безоглядно, бездумно, некритически, без соответствующей адаптации. А можно ли было ожидать иного от иных «специалистов» в этой области? Вот еще одно замечание Колбановского, и сегодня заставляющее невольно вздрогнуть.

Отсутствие регламентации психотехнической деятельности привело к тому, что в психотехнических лабораториях можно встретить бывших врачей, юристов, счетоводов, актеров, служителей культа, балерин, педологов, инженеров, психологов, цирковых дрессировщиков и т. п. В большинстве случаев это – люди, потерпевшие неудачу в прежде избранных специальностях и ушедшие в столь легкую и бесконтрольную область деятельности.

«Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем» (Екклесиаст).

Нынешняя ситуация в отечественной практической психологии пугающе напоминает зеркальное отражение ситуации прошлых лет, в котором правое и левое поменялись местами, но анфас идентичен до малейших деталей. Наши психологи, многим из которых профессионализма явно недостает (как тут не вспомнить переквалифицировавшихся балерин!), с неиссякаемым энтузиазмом подхватывают малейший чих, доносящийся из-за океана, и с мичуринской лихостью берутся приживлять ананасы на наших березах. Но на Западе за прошедшие десятилетия веяния переменились. Там на своем (да отчасти и на нашем) горьком опыте поняли, насколько небезопасно злить малоспособных, и научились, скрепя сердце, перед ними лицемерно заискивать. Селекция и оценки сохранились для элиты. Для массового пользования выброшен лозунг «Каждый имеет право…». Чтобы узнать ему подлинную цену, попробуйте по окончании муниципальной школы поступить в Оксфорд. Мы же наивно принимаем его за чистую монету и принимаемся насаждать у себя повсеместно. А потом станем удивляться, когда на Западе перестанут признавать даже те наши дипломы, которые пока еще в цене.

Увы, грабли новой модели при наступлении на них гарантируют те же шишки, что и прежде.

Р

РЕФЕРЕНТНОСТЬ (от лат. referens – сообщающий) – качество личности или группы, состоящее в их способности оказывать определяющее влияние на формирование мнений, суждений, оценок отдельного человека, а также его поведения. Референтными выступают те лица или социальные группы, на чьи оценки человек ориентируется при собственном восприятии событий и явлений, а также самого себя; чье мнение выступает для него значимым при планировании и осуществлении собственных действий. Референтность – важный фактор межличностных отношений, хотя она и не связана непосредственно с эмоциональными предпочтениями: человек может быть заинтересован в общении с некоторыми лицами, но их позиция может и не быть для него достаточно значимой. И наоборот, референтным может выступать лицо или круг лиц, общение с которыми не приносит человеку эмоционального удовлетворения, но чьи суждения, однако, воспринимаются им как значимые. Референтной может также выступать личность или группа, с которыми человек не связан узами непосредственного общения, но чью позицию он расценивает как эталонную.

Понятие «референтная группа» было введено в 30-х гг. ХХ в. американским психологом Г.Хайменом, который установил, что ценности личности определяются не столько стандартами тех групп, членом которых личность реально выступает, сколько стандартами групп, к которым она ощущает себя принадлежащей или стремится принадлежать.

В процессе становления личности референтность различных людей и социальных групп претерпевает изменения. Первоначально главными референтными лицами для ребенка выступают родители, на чьи оценки ему необходимо ориентироваться в освоении человеческого опыта и форм поведения. Впоследствии референтность родителей снижается, а в подростковом и юношеском возрасте иногда полностью утрачивается в силу обостренного стремления растущего человека к независимости. Однако такая независимость никогда не бывает абсолютной. В качестве референтной группы по мере взросления все большую роль обретает группа сверстников, в которую ребенок реально включен или в которую он стремится войти. По мере становления личности также происходит формирование способности к более независимым самостоятельным суждениям и оценкам. Зрелость личности отчасти и состоит в способности опираться на собственные нравственные позиции. При этом стандарты референтных лиц и групп служат для сопоставления и анализа, но не играют исключительной определяющей роли.

РЕФЛЕКС – см. ВЫСШАЯ НЕРВНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

РИНГЕЛЬМАНА ЭФФЕКТ

Специалисты по менеджменту сформулировали множество полезных рекомендаций относительно того, как создание командного духа способствует эффективности работы. Недостаток всех подобных рекомендаций в том, что, будучи поняты слишком буквально (а значит – односторонне), они рискуют привести к противоположному результату. Ибо у любой медали есть оборотная сторона.

Психологам давно известно парадоксальное явление, получившее название эффекта Рингельмана. Первые опыты, в которых был выявлен этот эффект, относятся к 1927 г. Тогда в ходе экспериментов с поднятием тяжестей в группах разной величины было обнаружено, что по мере увеличения количества участников происходит постепенное снижение средних индивидуальных вкладов в итоги групповой работы. Так, если продуктивность одного человека, поднимающего штангу, принять за 100 %, то двое в среднем «в четыре руки» преодолевают не в два раза больший вес, а лишь 93 % от суммы весов, которые могут поднять два человека по отдельности. КПД индивида в группе из трех человек составит уже 85 %, а в группе из восьми человек – только 49 %.

Точно так же при решении задачи на перетягивание каната каждый из участников сравнительно небольшой по величине команды прилагает больше усилий, чем каждый из членов многочисленной команды, то есть суммарная сила команды возрастает не в прямой зависимости от количества участников, а криволинейно. При увеличении группы от 1 до 12 человек средние усилия, прилагаемые каждым, уменьшаются примерно на 10 %.

Разбираясь с загадками этого эффекта, ученые вынуждены были поставить вопрос: «Существуют ли такие условия, при которых группа как целое способна превзойти сумму достижений отдельных ее членов?» Увы, удовлетворительный ответ не найден до сих пор. Зато примерно понятны скрытые мотивы, приводящие к снижению результатов. Предоставленный сам себе, человек вынужден отвечать на вопрос: «Если не я, то кто?» В группе ответ видится простой: «А товарищи на что?» Перестав ощущать исключительную ответственность за конечный итог, почти любой человек подчиняется закону экономии энергии: «Что недоделал я, восполнят другие».

Проповедь крайнего индивидуализма во всем мире давно вышла из моды, потому что в современных условиях почти в любой сфере (за исключением разве что искусства) невозможно добиться выдающихся результатов в одиночку. Но надо и отдавать себе отчет, что культивируемый командный дух, помноженный на эффект Рингельмана, не обещает высоких свершений.

Вероятно, преодолеть негативную тенденцию можно было бы, как и во многих прочих случаях, за счет компромисса. А именно: при всех плюсах коллективной работы индивидуальную мотивацию тоже не стоит сбрасывать со счетов. Поощряя сплочение командных рядов, нелишне подчеркнуть и личную ответственность каждого работника за конкретный участок работы. Каждый должен сознавать: не доделанное им другие не восполнят. Это почти невозможно в коллективе, состоящем из безликих «винтиков». Поэтому культивирование индивидуальных достоинств каждого работника должно превратиться в важнейшую задачу управления персоналом. Как мудро заметил академик Аганбегян: «Хорошую голову ничем заменить нельзя». Когда работник чувствует, что речь идет о его голове, ему самому будет просто обидно использовать ее вполсилы.

РОЗЕНЦВЕЙГА ТЕСТ – проективная методика исследования личности. Предложена Саулом Розенцвейгом в 1945 г. на основе разработанной им теории фрустрации (подробнее см. Фрустрация).

Стимульный материал теста состоит из 24 рисунков, напоминающих сюжеты комикса. На каждом рисунке изображены лица, находящиеся в затруднительной, неловкой ситуации. Персонаж, изображенный слева, произносит слова, которыми описывает свои претензии к другому. Над персонажем, изображенным справа, имеется пустой квадрат, в который обследуемый должен вписать первый пришедший на ум ответ. Черты и мимика персонажей в рисунках отсутствуют. Изображенные на рисунках ситуации достаточно обыденные и могут быть разделены на две группы: 1) ситуации-препятствия, в которых какое-то условие или действующее лицо обескураживает, сбивает с толку персонаж, находящийся справа, препятствует ему в исполнении его намерений, и 2) ситуации обвинения, когда находящемуся справа предъявляются какие-то претензии и упреки. Оценка полученных ответов в соответствии с теорией Розенцвейга осуществляется по направлению реакции испытуемого – это может быть либо принятие вины на себя, либо ответная агрессия (возможно, впрочем, и принижение значения фрустрирующей ситуации, игнорирование упреков).

На основе данного теста, первоначально созданного для обследования взрослых, разработан модифицированный вариант для обследования детей в возрасте от 4 до 14 лет. Существуют и другие модификации – например, для выявления отношения к национальным меньшинствам. В нашей стране тест приобрел большую популярность и является одной из самых широко используемых психодиагностических методик.

РОЛЬ – устойчивый комплекс форм поведения, соответствующий определенной функции личности в социальных отношениях. Человек как общественное существо вступает с другими людьми в разнообразные отношения (межличностные, политические, экономические, профессиональные и др.), выступая таким образом носителем различных ролей. Сочетание последних и составляет специфику его личности. Понятие «роль» ввел в социальные науки американский психолог Д.Мид, разработавший социально-психологическую концепцию, в которой личность рассматривалась как динамичное сочетание ролей.

В рамках ролевого подхода формирование личности, достижение ею социальной зрелости рассматривается как освоение определенных ролей. Выполнение некоторой роли определяется как объективными социальными нормами и требованиями, традиционно в ней заложенными, так и индивидуальными чертами конкретного человека, в частности – мерой освоения им определенных знаний и умений, а также субъективными представлениями о характере данной роли. Так, в роли родителя человек стремится воплотить черты, связанные в общественном сознании с требованиями к семейному воспитанию, а также проявляет индивидуальные особенности своего темперамента, характера, ценностных установок и т. д. Освоение роли родителя происходит постепенно, начиная с первых лет жизни ребенка. Решающее влияние на этот процесс оказывает пример собственных родителей. Поэтому преобладание негативных моментов в семейном воспитании или отсутствие адекватного образца (как это имеет место в неполных семьях) приводит к тому, что человек либо отвергает воспринимаемый пример, но не имеет возможности освоить иной вариант данной роли, либо просто оказывается лишен основы формирования соответствующих форм поведения.

В детстве также происходит освоение межличностных ролей, характеризующих положение человека в системе общения с другими людьми. Например, в условиях авторитарного воспитания ребенок привыкает к зависимости, несамостоятельности, покорности, что впоследствии не позволяет ему принять роль лидера и препятствует формированию инициативного, целеустремленного поведения.

Исполнение человеком различных ролей может потребовать активизации разных, часто несовместимых черт поведения. В таких случаях наблюдается утрата внутренней гармонии, чреватая невротическими срывами. Устранить подобное противоречие психологическими методами затруднительно, поскольку для этого требуется изменение всей структуры ролевых отношений личности.

РОРШАХА ТЕСТ – самая популярная в мире проективная методика, позволяющая исследовать личность на основе анализа результатов интерпретации ею разнообразных пятен, провоцирующих проявление фантазии при создании зрительных образов. В данной фантазии проявляются установки личности, свойственная ей мотивация, что и служит основанием для психодиагностики.

«Кляксы» Роршаха

Тест создан швейцарским психиатром Германом Роршахом в 1921 г. Стимульный материал состоит из 10 стандартных таблиц с черно-белыми и цветными симметричными аморфными изображениями («пятна», или «кляксы», Роршаха). Обследуемому предлагают ответить, на что, по его мнению, похоже каждое изображение. Ведется дословная запись всех высказываний обследуемого, учитывается время с момента предъявления таблицы до начала ответа, положение, в котором рассматривается изображение, а также любые особенности поведения. Завершается обследование опросом – уточнение деталей изображения, по которым возникли ассоциации, и т. д.

Анализ результатов позволяет сделать выводы об общей направленности личности, а также о степени реалистичности восприятия действительности, эмоциональном отношении к окружающему миру, тенденции к беспокойству, тревожности, тормозящей или стимулирующей жизненную активность.

В отечественной психологии тест Роршаха используется преимущественно в клинико-психологических исследованиях личности.

С

САМОАКТУАЛИЗАЦИЯ

В наши дни психологическая терминология широко внедрилась в повседневную лексику. Даже не очень эрудированный обыватель вместо беспокойства говорит о стрессе, плохое настроение именует депрессией, а крайнюю степень обескураженности спешит выразить клинической формулой: «Я в шоке!» При этом он даже не отдает себе отчета, насколько неадекватно использует специальные термины.

Увы, нечто подобное можно с сожалением наблюдать даже в среде профессионалов. Отчасти виной тому многозначность некоторых психологических понятий, отсутствие четких дефиниций и трактовок. Нередко разные специалисты не могут прийти к взаимопониманию, поскольку в одни и те же слова вкладывают разный смысл.

Особенно в этом отношении «везет» популярным терминам, вошедшим в моду вместе с соответствующими теориями. Так, по мнению многих, эдиповым комплексом можно «страдать», забывание объясняется преимущественно вытеснением, да и вообще под психоанализом понимается едва ли не всякий анализ поведения, чужого и собственного (в результате «психоаналитиков» за несколько лет стало больше, чем сантехников).

В последние годы одним из таких модных (как в профессиональном сообществе, так и за его пределами) словечек стало одно из центральных понятий гуманистической психологии – самоактуализация. Психологические словари трактуют этот термин весьма расплывчато (что, впрочем, вообще характерно для терминов гуманистической психологии). И индивидуальные трактовки, даже среди профессионалов, возникают неоднозначные. Одна из них, весьма популярная, подразумевает, что самоактуализироваться означает просто-напросто стать самим собой. Для этого, разумеется, необходимо понять, кто же ты есть на самом деле, освободиться от предрассудков, иллюзий и комплексов. Потом остается только сказать: «Вот таков я! Принимайте меня таким, каков я есть. Кому не нравится, я не виноват». В итоге самоактуализирующейся личностью начинает считать себя любой безответственный Нарцисс с дурными манерами, который не только не стремится преодолеть свои очевидные недостатки, но и начинает гордиться ими, так как якобы получил этому научное обоснование. Автор сборника психотерапевтических анекдотов иронизирует по этому поводу: «На ближайшей сессии начните почесываться, рыгать и сплевывать на пол. Настоящий психолог-гуманист воспримет эти спонтанные проявления как явные свидетельства вашего личностного роста».

Разумеется, настоящий психолог гуманистической ориентации воспримет нарисованную картину как пародию, в которой гиперболизация одних аспектов и недооценка других привели к грубому искажению самой идеи самоактуализации. Поэтому, дабы не впадать в такой карикатурный дилетантизм, необходимо разобраться, в чем же состоит суть этой идеи.

Д.А.Леонтьев, которого по праву можно отнести к представителям гуманистического направления отечественной психологии, так определяет это понятие: «Самоактуализация – процесс развертывания и созревания изначально заложенных в организме и личности задатков, потенций, возможностей». И далее он цитирует А.Маслоу, которому принадлежит наиболее подробная и популярная теория самоактуализации: «Разные авторы называют ее по-разному: самоактуализация, самореализация, интеграция, психическое здоровье, индивидуализация, автономия, креативность, продуктивность, – но все они согласны в том, что все это синонимы реализации потенций индивида, становление человека в полном смысле этого слова, становление тем, чем он может стать».

Но тут возникает серьезный вопрос: если в некоем конкретном человеке заложены низменные влечения, порочные и даже преступные наклонности, то во что же, не приведи Господь, выльется его самоактуализация?! Здесь мы сталкиваемся с принципиальным моментом гуманистической теории, согласно которой ничто порочное и низменное в человеке изначально не заложено, а потому естественным образом развернуто быть не может. Наоборот, природа человека изначально позитивна (в некоторых трактовках – по крайней мере нейтральна), и любые деструктивные тенденции возникают вследствие деформаций естественного развития. Ответственность за такие деформации несет общество, которое искусственными условностями и ограничениями, а то и прямыми репрессиями подавляет и искажает подлинные проявления человеческого естества… В этом принципиальное отличие гуманистической теории от психоанализа. По Фрейду, если дать людям полную волю, они примутся насиловать друг друга, и только социальные ограничения сдерживают деструктивную человеческую природу.

Проблема состоит в том, что ни одна из противоположных точек зрения не может быть обоснована научными методами. Неудивительно, что и упреки в адрес диаметрально разнящихся подходов во многом схожи: и фрейдистская, и гуманистическая доктрины многими исследователями объявляются ненаучными. Поскольку их постулаты невозможно исследовать и доказать, они могут выступать лишь предметом веры, а это уже иная духовная сфера, отнюдь не наука. Тут невольно вспоминается упрек, высказанный однажды в адрес теории Леопольда Сонди: «Это не наука, это идеология». На что ученый возразил: «Горе науке, которая не стремится стать идеологией!» Не вдаваясь в бесперспективную дискуссию по данному вопросу, хочется лишь добавить: горе идеологии, которая выдает себя за науку.

Существует, правда, еще бихевиористский подход, вовсе отрицающий врожденные задатки: все личностные образования расцениваются как привнесенные извне. Соответственно воспитание сводится к поощрению позитивных реакций и подавлению негативных. И еще ни в какую доктрину не оформился родственный подход, который признавал бы наличие в человеке разнонаправленных тенденций: человек по природе своей не ангел и не животное, он изначально несет в себе и то и другое, и в зависимости от того, что будет подавляться, а что – поощряться, и возобладает соответствующая тенденция. Может быть, в оформлении такого подхода и состоит будущее психологической мысли? Время покажет. Ясно лишь, что, если такой подход возобладает, само понятие самоактуализации выйдет из моды. Но до этого пока далеко. Хотя гуманистическая психология в качестве «третьей силы» в мировой психологической науке реально сошла на нет, ее идеологический пафос продолжает окрашивать идеи многих современных психологов, а плодов ее практического применения (в частности, свободного воспитания, политкорректности и т. п.) еще недостаточно, чтобы ее окончательно дискредитировать.

Сама по себе идея самоактуализации высказывалась задолго до оформления гуманистической психологии в реальную «третью силу». Ее истоки можно найти в работах Адлера, Юнга, Хорни и даже Маркса. Идея реализации заложенного в человеке потенциала звучит и у С.Л. Рубинштейна. Впервые идея самоактуализации получила концептуальное оформление в работах Курта Гольдштейна (его имя у нас малоизвестно, хоть он и считается идейным предтечей сразу нескольких научных школ, в частности гештальтпсихологии). Гольдштейн выступал, с одной стороны, против господствовавшего в современной ему биологии и психологии принципа гомеостаза, редукции напряжения как основной движущей силы поведения, а с другой стороны, против элементаристского подхода к целостному живому организму (этот принцип целостности и подхватили гештальтисты). Организмом, согласно Гольдштейну, движет тенденция максимально полно актуализировать заложенные в нем возможности, способности, свою «природу». Гольдштейн противопоставлял идею самоактуализации как единственной потребности живого организма постулированию многих частных «так называемых потребностей». Он связывал осуществление заложенной в индивиде тенденции к актуализации с неизбежным конфликтом с силами внешнего окружения. Нормальный и здоровый организм, актуализируясь, преодолевает препятствия, порождаемые столкновением с миром. Позднее Гольдштейн переместил акценты с биологической актуализации на сущностную реализацию человека. Невозможность самореализации предстает одновременно как причина и как главное следствие душевных недугов.

Много общего с идеями Гольдштейна содержится в концепции «стремления к актуализации» Карла Роджерса. Под стремлением к актуализации Роджерс понимает свойственную всем живым организмам направленность – «стремление к росту, развитию, созреванию, тенденцию проявлять и активизировать все способности организма в той мере, в какой эта активизация способствует развитию организма или личности (self)».

Для Абрахама Маслоу идея самоактуализации выступила краеугольным камнем не только теории личности, но и целой философско-мировоззренческой системы. Теория Маслоу началась с эмпирического обобщения и выделения особого типа людей – самоактуализирующихся личностей, которые, по его оценке, составляют всего около 1 % населения и представляют собой образец психологически здоровых и максимально выражающих человеческую сущность людей. (Правда, поставив перед собой задачу привести конкретные примеры, Маслоу не смог насчитать свыше четырех дюжин персон, более или менее отвечающих его критериям.) Маслоу, однако, признавал наличие стремления к самоактуализации у большинства (а возможно, и у всех) людей, более того – наличие у большинства людей способности самоактуализироваться, хотя бы в принципе. Неутешительная реальность объясняется отчасти тем, что многие люди не осознают своего потенциала и не понимают пользы самоусовершенствования. К тому же социальное и культурное окружение часто подавляет тенденцию к актуализации определенными нормами по отношению к какой-то части населения (примером могут служить культурные, а по сути своей искусственные стереотипы мужественности и женственности). Исходя из этого, актуализация высших потенциалов в общей массе возможна только при «хороших условиях». Или, более того, людям нужно «способствующее» общество, в котором можно раскрыть свой человеческий потенциал наиболее полно. По мнению Маслоу, ни одно общество в истории человечества не предоставляло максимальной возможности для самоактуализации всех его членов. Соответственно, необходимы глобальные культурные и политические трансформации, а это, честно говоря, уже сильно напоминает очередную социальную утопию.

Критика в адрес понятия и теории самоактуализации, прежде всего в ее наиболее развитой форме – в теории Маслоу, была постоянной и обильной. Основные критические замечания сводятся к следующим: 1) исследование самоактуализирующихся личностей, выполненное Маслоу, не отвечает критериям научной достоверности; 2) критерии выбора этих людей субъективны и связаны с системой ценностей самого автора; 3) самоактуализация в понимании Маслоу является не единственным механизмом развития и самоосуществления личности, что обнаруживается, в частности, в сравнительно-культурных исследованиях; 4) концепция самоактуализации в соответствии с выделенными Маслоу критериями рисует образ эгоцентричной личности, не учитывая моменты социальных взаимодействий; 5) самоактуализация не может выступать как конечная цель развития, она достигается как побочный продукт сознательной ориентации на что-то иное; 6) не все потенции, заложенные в человеке от рождения, могут и должны быть реализованы, развитие предполагает выбор, какие потенции реализовывать, а какие нет; 7) концепция самоактуализации не позволяет объяснить конфликты и кризисы в индивидуальном развитии… Впрочем, этот длинный список можно продолжать еще долго. Давайте просто отдавать себе отчет, что, воспевая самоактуализацию, мы солидаризируемся с отнюдь не однозначной и не бесспорной концепцией – не столько психологической, сколько мировоззренческой. Хотя о том, что позитивное мировоззрение лучше негативного, спору нет.

САМОНАБЛЮДЕНИЕ – метод самопознания, при котором объектом наблюдения являются состояния и действия самого наблюдающего человека. Самонаблюдение – субъективный процесс, опосредованный индивидуально-психологическими особенностями наблюдающего, в первую очередь – его самооценкой. Это накладывает существенные ограничения на достоверность подобного наблюдения. Самонаблюдение никогда не ограничивается констатацией того или иного ощущения или переживания; его результаты окрашены эмоциональной оценкой. В процессе самонаблюдения человек стремится не только отметить некоторый факт, но и дать ему соответствующее объяснение. В качестве такого объяснения человек бессознательно избирает наиболее приемлемое для себя, не позволяющее поколебать сложившуюся самооценку. При этом срабатывают своеобразные механизмы психологической защиты, когда человек старается оградить себя от неприятных переживаний и склоняется к благоприятному толкованию своих побуждений и поступков.

Методическая проблема, которую ставит самонаблюдение перед психологией, состоит в том, в какой функции и форме его можно использовать в практике психологического исследования, сохраняя за последним объективный научный характер.

Проблема самонаблюдения имела длительную историю в философии, прежде чем она стала предметом обсуждения в экспериментальной психологии. В концепции «аналитической интроспекции» В.Вундта и особенно его ученика Э.Титченера собственно самонаблюдение как наблюдение, осуществляемое в условиях психологического эксперимента и удовлетворяющее основным принципам научного метода, было противопоставлено «внутреннему восприятию», протекающему в естественных условиях. С другой стороны, самонаблюдению, проходящему при «наивной», обыденной установке наблюдателя, противопоставлялось наблюдение при особой аналитической установке, позволяющей непосредственно постигать психологическую реальность. При этом психологически реальным признавалось только то, что могло быть описано в терминах основных элементов сознания – ощущений, представлений, чувств и их атрибутов – интенсивности, длительности во времени и протяженности в пространстве. Все, что не укладывалось в эту жесткую схему, должно было устраняться из интроспективного описания как «ошибка стимула».

Коренному пересмотру положения «аналитической интроспекции» подверглись в гештальтпсихологии, согласно которой целое не складывается из суммы элементов. Поэтому представилось необходимым заменить расчленяющую «аналитическую» установку на естественную, «феноменологическую», предполагающую свободное и непредвзятое описание характера переживаемых во всей полноте и конкретности способов, которыми оно обнаруживает себя наблюдателю.

В целом самонаблюдение нельзя признать самостоятельным методом психологии; оно лишь поставляет исследователю эмпирический материал, в котором объект изучения представлен в требующей специального истолкования форме.

Как средство самопознания самонаблюдение оказывается весьма полезным, если приняты во внимание неизбежные ограничения, которые наложены субъективным характером этого процесса. Рациональные и полезные выводы на основе самонаблюдения возможны тогда, когда оно совмещается с трезвым и осознанным самоанализом. Для достижения большей объективности последнего необходимы знания о психологических закономерностях становления и функционирования личности.

САМООПРЕДЕЛЕНИЕ

Один из серьезных недостатков психологии, который, по мнению многих, не позволяет ей претендовать на статус серьезной науки, – многозначность и расплывчатость ее основных категорий. Любое психологическое понятие – личность, сознание, интеллект и др. – имеет десятки, если не сотни определений, весьма различающихся между собой, а порой и категорически несовместимых. Правильнее сказать, что в психологии существуют не категории, а проблемы, которые в истории развития науки получают разную трактовку, в частности терминологическую.

Проблема самоопределения стара как мир. Девизом философских и психологических исканий человечества многие называют речение, которое, по преданию, древние греки высекли на стенах знаменитого храма в Дельфах: «Познай себя». А для чего стремится человек к самопознанию? Чтобы понять, кто он такой, то есть чтобы самоопределиться. По сути дела, труды всех мыслителей древности и современности так или иначе затрагивают эту проблему, хотя само понятие самоопределения встречается лишь у некоторых авторов. Традиционно данная проблема рассматривалась в терминах самосознания, и эта традиция по сей день прослеживается в отечественной психологии. Она восходит к суждению Канта (хотя ее истоки, вероятно, можно проследить и глубже): «Сознание моего собственного наличного бытия есть одновременно непосредственное осознание бытия других вещей, находящихся вне меня». Таким образом, самосознание – это переживание целостности и специфичности своего Я, наделенного собственными мыслями, чувствами и желаниями и существующего в окружении внешнего мира, но в то же время отдельно от него. Непосредственно о самоопределении рассуждал предшественник экзистенциализма Кьеркегор, а также представители современного экзистенциализма – Ясперс, Хайдеггер и Сартр. Однако их идеи оказали лишь некоторое влияние на довольно узкий круг психологов. Современные отечественные авторы, освещая данную проблему, предпочитают говорить именно о самосознании.

Среди множества психологических словарей, изданных в последние годы, наиболее авторитетными следует признать «Краткий психологический словарь» под редакцией академиков Петровского и Ярошевского и «Психологический словарь» под редакцией Зинченко и Мещерякова (также расширенное издание словаря 1983 г.). Первый трактует самоопределение довольно узко и конкретно – как «сознательный акт выявления и утверждения собственной позиции в проблемных ситуациях». Собственно, вся статья, посвященная данному понятию, состоит из этой дефиниции и еще одной фразы: «Особыми формами самоопределения личности являются самоопределение личности в группе и профессиональное самоопределение». Во втором словаре, в котором имеется статья о самосознании, о самоопределении не упоминается вовсе. А вот в «Российской педагогической энциклопедии», которая содержит изрядный психологический раздел, имеется довольно пространная статья о самоопределении. «Самоопределение – центральный механизм становления личностной зрелости, состоящий в осознанном выборе человеком своего места в системе социальных отношений. Появление потребности в самоопределении свидетельствует о достижении личностью довольно высокого уровня развития, для которого характерно стремление занять собственную, достаточно независимую позицию в структуре информационных, идеологических, профессиональных, эмоциональных и прочих связей с другими людьми». Данная дефиниция, хоть и по-энциклопедически емкая, наверное, тоже не безупречна.

Если речь идет не о внутригрупповом или профессиональном самоопределении, а о личностном самоопределении в широком смысле, то этот вопрос обычно рассматривается в терминах становления самосознания. Здесь дефиниции различаются непринципиально, во многом пересекаются и дополняют друг друга. Сравним: «одно из проявлений сознания как выделение себя (Я) из объективного мира («не Я»); осознание, оценка человеком себя, своего места в мире, своих интересов, знаний, переживаний поведения и т. д.» (К.К. Платонов); «осознание себя как некоей устойчивой, более или менее определенной единицы, которая сохраняется независимо от меняющихся ситуаций (сознание своей идентичности)» (И.С. Кон).

Последнее определение интересно в связи с тем, что в нем, наверное, впервые в отечественной науке (процитирована работа 1967 г.) упомянуто понятие идентичности, лишь недавно получившее у нас широкое распространение, хотя по сей день далеко не всем понятное. Дело в том, что привычное понимание идентичности вполне соответствует у нас определению из наспех переведенной с немецкого философской энциклопедии: «тождественность, одинаковость, полное совпадение чего-нибудь с чем-нибудь». В психологии же понятие идентичности имеет особый смысл, который ему придал Э.Эриксон. При этом он, по его словам, опирался на представление Фрейда, который действительно употребил понятие «идентичность», но всего лишь однажды, причем в публичном выступлении, весьма далеком по содержанию от психологической проблематики (в качестве почетного гостя на конгрессе Всемирной еврейской ассоциации Фрейд упомянул о своей национальной идентичности). Ч.Райкрофт в своем «Критическом словаре психоанализа» так определяет представление Эриксона об идентичности: «чувство непрерывности своего бытия как сущности, отличной от всех других». Небезынтересно, что в последующих строках этот автор не без некоторой неуверенности утверждает: «Чувство идентичности, вероятно, является синонимом самосознания, и его можно рассматривать как субъективный эквивалент эго». И далее: «Неясно, является ли поиск идентичности, которым озабочены многие американские авторы, поиском роли или поиском углубленного самосознания». Определение, которое приводит в своем «Психоаналитическом глоссарии» наш соотечественник В.И. Овчаренко, похоже, немного проясняет ситуацию и невольно заставляет возвратиться к привычной терминологии: «понятие, обозначающее чувство обретения, адекватности и стабильного владения личностью собственным Я независимо от изменения Я и ситуации». Перекличка с дефинициями самосознания и самоопределения налицо!

Нельзя не упомянуть и еще один терминологический оборот. Уже упоминавшийся «Краткий психологический словарь», трактующий самоопределение несколько односторонне, от определения самосознания и вовсе уходит, давая ссылку на другое понятие – «Я-концепция». Раскрывается оно так: «относительно устойчивая, в большей или меньшей степени осознанная, переживаемая как неповторимая система представлений индивида о самом себе, на основе которой он строит свое взаимодействие с другими людьми и относится к себе». Хотя данное понятие, наряду с идентичностью, в последние годы глубоко укоренилось в отечественной психологической терминологии, для непредвзятого взгляда очевидно, что им описывается то же самое явление, трактовки которого изложены выше. «Я-концепция» – это перевод-калька. Если отбросить склонность российских психологов к попугайским заимствованиям и терминологическому позерству, становится ясно, что self-concept – это и есть самосознание.

По сути дела, самоопределение – это поиск человеком ответа и сам ответ на вопрос: «Кто я такой?» Самоопределение может быть внутригрупповое – обретение и осознание своей роли в кругу людей, профессиональное – поиск и нахождение своего места в системе человеческих занятий, половое – осознание себя как представителя того или другого пола, национальное – отождествление себя с собственным народом в отличие от прочих и т. д. В целом его можно определить как поиск и обретение человеком своего места в мире – поиск мучительный, нередко безуспешный. Может быть, психология, по большому счету, для того и существует, чтобы облегчить этот поиск.

САМООЦЕНКА – элемент самосознания, характеризующийся эмоционально насыщенными оценками самого себя как личности, собственных способностей, нравственных качеств и поступков; важный регулятор поведения. Самооценка определяет взаимоотношения человека с окружающими, его критичность, требовательность к себе, отношение к успехам и неудачам. Тем самым самооценка влияет на эффективность деятельности человека и развитие его личности. Самооценка тесно связана с уровнем притязаний, целей, которые человек перед собой ставит. Адекватная самооценка позволяет человеку правильно соотносить свои силы с задачами разной трудности и с требованиями окружающих. Неадекватная (завышенная или заниженная) самооценка деформирует внутренний мир личности, искажает ее мотивационную и эмоционально волевую сферы и тем самым препятствует гармоничному развитию.

Самооценка складывается, во-первых, под влиянием тех оценок, которые дают человеку другие люди. Человек склонен оценивать себя так, как, по его мнению, он оценивается окружающими. Пренебрежение к такого рода «внешней» оценке редко бывает искренним, человек так или иначе ее учитывает. Во-вторых, самооценка формируется в результате сопоставления образа реального «Я» (каким человек видит сам себя) с образом идеального «Я» (каким человек желал бы себя видеть). Высокая степень совпадения между этими образованиями соответствует гармоничному душевному складу.

САМОСОЗНАНИЕ – осознание и оценка человеком самого себя как субъекта практической и познавательной деятельности, как личности (то есть своего нравственного облика и интересов, ценностей, идеалов и мотивов поведения). Самосознание свойственно не только индивиду, но и обществу, классу, социальной группе, нации, когда они поднимаются до понимания своего положения в системе общественных отношений, своих общих интересов и идеалов. В самосознании человек выделяет себя из всего окружающего мира, определяет свое место в круговороте природных и общественных событий. Самосознание тесно связано с рефлексией, где оно выходит на уровень теоретического мышления.

Поскольку мерой и исходным пунктом отношения человека к себе выступают прежде всего другие люди, самосознание по самому существу носит общественный характер.

САМОУБИЙСТВО

Любой врач был бы счастлив, если б созданный им медицинский прибор приобрел всемирную известность. Американец Джек Кеворкян, похоже, является исключением. В последние годы его имя не сходит с газетных полос, однако чаще всего соседствует с обвинениями в тяжком преступлении. Дело в том, что доктор Кеворкян – создатель «машины самоубийства» и поборник права человека на добровольный уход из жизни. Он утверждает, что начиная с 1991 года он помог покончить с собой примерно полусотне безнадежно больных пациентов. Развернувшаяся на эту тему дискуссия далеко выходит за рамки медицины. Означает ли право на жизнь также и неотъемлемое право с нею расстаться? Гуманно ли заставлять человека жить вопреки его воле?

Джек Кеворкян демонстрирует устройство для ухода из жизни

Доктор Кеворкян в свое оправдание утверждает, что все умерщвленные им люди были неизлечимо больны и вскоре приняли бы естественную смерть. Но оставшийся отрезок жизни был наполнен для них тяжкими страданиями. Поддерживать жизнь в таких людях было равносильно пытке, и медицинский долг подсказывал помочь им прекратить страдания единственным доступным способом. Тем более что это решение каждый пациент добровольно принимал сам.

Юристы затрудняются однозначно оценить убедительность этих аргументов. Однако вполне очевидно, что признание правоты Кеворкяна грозит опасными последствиями. Его оправдание означает официальное признание права на самоубийство при наличии «уважительных» причин. Но существуют ли такие причины?

Отказ неизлечимо больного человека от жизни можно если не оправдать, то хотя бы понять. Однако невыносимые телесные страдания лишь в редких случаях выступают побудительной причиной такого шага. Согласно статистическим данным большинство людей, пытавшихся свести счеты с жизнью, вполне здоровы физически, более того – как правило, довольно молоды. «Пик» самоубийств приходится на возраст 16–18 лет. Среди американских студентов самоубийство является самой распространенной причиной смертности после дорожно-транспортных происшествий.

К счастью, из 8—10 юношеских попыток покончить с собой только одна приводит к трагическому исходу. Этот факт, а также результаты психологического обследования оставшихся в живых позволили специалистам сделать важный вывод: в подростковом и юношеском возрасте большинство таких попыток носят (преднамеренно или неосознанно) демонстративный характер. Вспомним известного литературного героя: Том Сойер, однажды разобидевшись на родственников, принялся рисовать в воображении картины своей смерти и похорон, предвкушая, как станут раскаиваться при этом его обидчики. Марк Твен гениально подметил характерную особенность подростковой психики, на которую указывают и многие психологи: в юные годы мысли о смерти как форме протеста или мести приходят едва ли не каждому человеку. Чаще всего дальше фантазий дело не идет. Но кое-кто решается сыграть в эту игру всерьез. В этом проявляется юношеский максимализм, импульсивность, завышенные притязания. Подстегивают и провокационные примеры поп-идолов вроде Джанис Джоплин или Курта Кобейна. Молодой человек, еще не научившийся ценить жизнь и не умеющий решать встающие перед ним серьезные проблемы, при столкновении с разочарованием, неудачей, изменой впадает в самоубийственную крайность. Особых профилактических мер на этот случай просто не существует. Единственной надежной профилактикой служит здоровая атмосфера семейного воспитания с самого раннего детства. Ведь большинство покушающихся на самоубийство жалуются на отсутствие взаимопонимания с родителями, утрату жизненных ориентиров. Человеку, взрослеющему в атмосфере любви и доверия, не придет в голову нелепо жонглировать своей жизнью.

Телесными муками и инфантильной безответственностью список мотивов самоубийства не исчерпывается. Бывает, к роковой черте подходят зрелые и вполне здоровые люди, которые, однако, настолько разочарованы в жизни, что предпочитают с нею расстаться. Если их удается спасти, в качестве мотивов своего поступка они приводят невосполнимую утрату, невыносимые условия жизни, неразрешимые личные проблемы. К самоубийству подталкивают потеря любимого человека, крах личных и профессиональных устремлений, неспособность удовлетворить значимые для человека потребности.

Сегодня, когда очень многие жалуются на жизнь, можно предположить, что побудительные причины для самоубийства значительно усилились. Действительно, жизнь многих людей сегодня насыщена тяжелейшим стрессом и проблемами, которые кажутся неразрешимыми. Мировой опыт, однако, свидетельствует, что политические и социально-экономические условия жизни не являются в этом отношении значимым фактором. В восьмидесятых годах, когда уровень жизни в Англии год от года снижался, столь же неуклонно снижался уровень самоубийств.

Необъяснимым образом к началу 90-х, когда экономическая ситуация стала улучшаться, количество самоубийц заметно увеличилось.

Вероятно, в целом тяжелые условия жизни являются не столько деморализующим, сколько мобилизующим фактором. Казалось бы, что может быть ужаснее жизни в нацистском концлагере. По сохранившимся данным, в лагере Терезиенштадт с февраля 1941 г. по август 1944 г. погибло около 40 тысяч человек, причем число самоубийств составило 259. Чтобы лишить себя жизни, достаточно было прикоснуться к колючей проволоке под высоким напряжением. Тем не менее лишь немногие пошли на это. Психотерапевт Виктор Франкл, переживший лагерный ужас, вспоминает слова Ницше: «Если имеешь Зачем жить, можно вынести почти любое Как». Стремясь сохранить жизнь ради продолжения мирных дел, ради встречи с близкими людьми, заключенные гнали от себя соблазн броситься на проволоку. Тот, кто утрачивал веру в жизнь, был обречен.

Значит, побудители самоубийства лежат не вне человека, не в условиях его жизни, сколь бы тяжелыми и даже ужасными они ни были. Мотивы надо искать в самом человеке, в его душе.

Подавляющее большинство попыток самоубийства осуществляется в состоянии эмоциональной подавленности, опустошенности, которую специалисты называют депрессией. Депрессивные состояния возникают в жизни почти любого человека, но у большинства они носят эпизодический характер и не приводят к трагическому исходу. Исследования, проведенные в США и Западной Европе, показывают: примерно один человек из ста страдает склонностью к тяжелым и затяжным депрессиям. В случае отсутствия необходимой медицинской помощи каждый пятый из этих несчастных кончает с собой. Среди них английская писательница Вирджиния Вульф, всю жизнь пытавшаяся понять «гнетущие настроения души», от которых страдала; в 1941 году она утопилась. Это и Эрнест Хемингуэй, выстреливший в себя из охотничьего ружья в зените писательской славы. Список можно продолжать бесконечно.

Депрессивные расстройства принято называть эндогенными, то есть скрытыми в недрах души. Но это означает лишь то, что до сих пор никто не знает, чем они провоцируются. Впрочем, последние научные открытия приоткрывают завесу над этой тайной.

Патологоанатомическое обследование мозга самоубийц выявило наличие странных узелков в нервных клетках. Поначалу этому факту не придали значения. Однако оказалось, что подобные изменения наблюдаются в нервной ткани животных, пораженных так называемым вирусом Борна. Этот вирус – «дальний родственник» возбудителей бешенства и кори, который внедряется в мозг с током крови и приживается там. Вирусологи из Берлинского свободного университета предприняли исследование крови у людей, страдающих хроническими депрессиями в сравнении с обычными здоровыми людьми. Результат: в контрольной группе иммунная реакция на вирус Борна отмечена всего в 1–2 % случаев, тогда как в группе остро больных – в 25 % случаев. Более того – концентрация вируса в крови колеблется в зависимости от самочувствия больных. Если пациент чувствует себя плохо, соответственно высока и активность возбудителя. И наоборот: начинает действовать лекарство – активность вируса становится ниже, пациент успокаивается. Если симптомов болезни нет, возбудитель вообще не фиксируется.

Пока неизвестно, каким образом происходит инфицирование вирусом Борна, но ясно одно: он, весьма вероятно, причастен к каждому случаю тяжелой депрессии, приводящей к самоубийству. Полученные результаты открывают обнадеживающие перспективы: не исключено, что скоро потенциальных самоубийц можно будет выявить с помощью анализа крови и в каждом конкретном случае – предотвратить роковой шаг, например серией профилактических уколов.

Разумеется, человеческая жизнь никогда не станет беспроблемной. Но смысл ее, наверное, и состоит в решении проблем, а не в отказе от попыток решения. Смерть – закономерный итог жизни, но здоровый человек не станет ее торопить. Прогресс науки обещает укрепление нашего душевного здоровья. А в памяти человечества в конце концов останутся поборники права на жизнь, а не права на смерть.

СЕКСУАЛЬНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Коли вести речь о сексуальной революции, то ее подлинным идеологом следует назвать вовсе не Фрейда, а одного из его последователей – австрийского коммуниста Вильгельма Райха. Именно Райху впервые пришла в голову идея совместить идеи Фрейда с теорией еще одного фантазера – Карла Маркса. Их обоих Райх считал величайшими мыслителями, каждый из которых внес неоценимый вклад в дело освобождения человечества. Правда, по его мнению, и Маркс, и Фрейд подошли к этому важнейшему вопросу несколько односторонне. Маркс убедительно вскрыл природу эксплуататорского общества и обосновал необходимость и неизбежность социальной революции, освобождения угнетенных классов от экономической эксплуатации. А вот проблемам пола он внимания фактически не уделял, если не считать вызывающего тезиса об обобществлении жен (его толкование всегда приводило в смущение советских преподавателей марксизма). Со своей стороны, Фрейд вскрыл природу сексуального гнета, когда репрессивное общество с помощью искусственных норм и запретов подавляет человеческое естество. По Райху, освободить человечество – значит избавить его от гнета и того и другого рода. То есть социальной революции должна сопутствовать и революция сексуальная (сам этот термин предложен именно Райхом).

Воплощая свою теорию в жизнь, Райх принялся за организацию просветительских клубов для рабочих (оно и понятно – не для буржуев же!). Кстати, Фрейд пролетариями брезговал ввиду их неплатежеспособности, обосновывая это тем, что бесплатную помощь люди не принимают всерьез, а потому она практически бесполезна.

Идеи, которые проповедовал Райх, с позиций сегодняшнего дня могут показаться банальными. Но для своего времени они были поистине революционны. Райх призвал: а) отказаться от ханжеского культа буржуазного брака, узаконить внебрачные связи, снять все ограничения для развода; б) легализировать аборты; в) свободно предоставлять противозачаточные средства всем, кто в них нуждается; г) способствовать искоренению венерических заболеваний и устранению сексуальных проблем путем широкого сексуального просвещения; д) вместо наказания за сексуальные правонарушения лечить лежащие в их основе расстройства и т. д.

Теория Райха и его попытки воплотить ее в жизнь пришлись не по вкусу как его коллегам-психоаналитикам, так и товарищам по партии. Почти одновременно он был исключен из Психоаналитической ассоциации и из компартии. И все последующие годы проповедник сексуальной революции претерпевал сплошную череду гонений и лишений и в середине просвещенного ХХ вв. кончил жизнь в захолустной американской тюрьме.

Отчего же и марксисты, и фрейдисты так ополчились на своего соратника? Все дело в том, что сама идея сексуальной революции абсолютна чужда и тем, и другим.

Вопреки обывательскому мнению, фрейдистский психоанализ – вовсе не апология сексуальности, но ее критика. Фрейд писал: «Психоанализ освобождает невротика от оков сексуальности», имея при этом в виду отнюдь не сексуальное раскрепощение. Вся процедура психоанализа направлена на осознание глубинных комплексов с целью избавления от них. Бессознательные влечения, сексуальные по своей сути, должны быть преодолены, а их энергия – сублимирована, то есть направлена в полезное, приемлемое русло.

Со своей стороны, коммунистам идея освобождения сексуальности явно претила. Да, по революционному Петрограду некоторое время разгуливали совершенно голые сторонники движения «Долой стыд!», но длилось это недолго. Да, салонная мессалина Коллонтай оказалась приближена к большевистской верхушке и даже обнародовала свою теорию «стакана воды» (утоление половой потребности должно быть столь же простым и бесхитростным, как утоление жажды стаканом воды), однако сама, похоже, утолила свои сексуальные искания в браке с матросом, да и вождь мирового пролетариата ее теоретические изыски резко одернул. Авторитарному обществу свободная сексуальность оказалась противопоказана, ибо сексуальность по природе своей индивидуальна, а индивидуальность неподконтрольна.

Советская идеология в этой сфере, по существу дела, оставалась на протяжении десятилетий сугубо фрейдистской. Хотя упоминать о самом Фрейде и его идеях считалось дурным тоном, принцип сублимации половой энергии фактически был поднят на щит. Если почитать «Двенадцать половых заповедей революционного пролетариата», написанные Ароном Залкиндом еще в начале 20-х, становится понятно, отчего в нашей стране «не было секса». Сам Залкинд, в дореволюционные годы активно увлекавшийся фрейдизмом, впоследствии поспешно отошел от выходившего из моды учения и даже публично каялся в прошлых заблуждениях, однако фактически сохранил приверженность фрейдистской доктрине. Согласно его тезисам утоление половых нужд не должно отвлекать революционный пролетариат от исполнения его исторической миссии, классовые интересы должны преобладать. Соответственно должен осуществляться и половой подбор – исходя из принципов классовой, революционной целесообразности. Причем общество вправе даже вмешаться, если индивид допускает ошибку в своем выборе. Куда уж там Райху с его свободной любовью! Секс, по Залкинду, допустим в умеренных (читай – весьма скромных) количествах в моногамном браке ради того, чтобы дать жизнь новым пахарям и воинам во имя мировой революции.

Так, по Залкинду, мы и жили 70 лет. Запад встрепенулся раньше – в 60-х. Поколение молодых бунтарей Америки и Европы подняло на щит идеи Райха, воплощение которых в виде секс-шопов и иллюстрированной «Кама Сутры» докатилось до нас спустя четверть века. Нравится нам это или нет – сексуальная революция свершилась. Правда, до этого социальная революция, совершенная по марксистским заветам, пришла к своему закономерному краху. Понадобилось 70 лет, чтобы осознать: сколько ни пали из Авроры – кто был ничем, так ничем и останется. Еще с полвека, наверное, уйдет на осознание того простого факта, что человеческое счастье достигается не на уровне гениталий. Но об этом со знанием дела напишут уже наши внуки.

СЕМЬЯ

Рассказывают: когда один из учеников Сократа собрался жениться, но все же испытывал некоторые колебания по этому ответственному вопросу, он обратился к учителю за советом. Тот уклончиво ответил: «Поступай как знаешь – все равно потом будешь сожалеть!» А подумав – добавил: «Пожалуй, все-таки женись. Попадется хорошая жена – будешь счастлив, плохая – станешь философом». (По преданию, собственную семейную жизнь Сократа трудно было назвать счастливой.)

Наш современник М.Е.Литвак, посвятивший профессии психолога интересную книгу, расценивает этот античный анекдот как первый яркий пример семейного консультирования, а самого Сократа называет одним из первых практических психологов. Если придерживаться такой трактовки, то психология семьи ведет историю с древнейших времен. Большинство истин, которыми современные психологи пытаются просветлить умы запутавшихся супругов, на самом деле были изречены еще в античности. Вот, например, блестящее высказывание, приписываемое Пифагору (который, кстати, сам никогда семьи не имел): «Благоразумная жена! Если желаешь, чтоб муж твой время проводил с тобою, то позаботься о том, чтобы ни в каком ином месте он не находил больше приятности, чем дома». Надо ли говорить, что к мужьям это относится в не меньшей мере! А большинство рекомендаций, которыми современные психологи-консультанты пытаются гармонизировать пошатнувшиеся браки, по сути дела – лишь комментарии к этому древнему совету.

О семейной жизни на протяжении веков высказывались многие мыслители (причем на удивление наиболее меткие и удачные суждения принадлежали холостякам). Однако к психологии в строгом смысле их рассуждения все же имеют косвенное отношение и составляют скорее предысторию психологии семьи. Как известно, в качестве самостоятельной науки психология оформилась в конце XIX в., но семейная проблематика высветилась в ней далеко не сразу. Правда, мнение о том, что психологу, как знатоку человеческой души, следует хорошо разбираться в хитросплетениях семейной жизни, утвердилось довольно прочно. Коли человек не умеет найти гармонию в собственной семейной жизни, невольно возникает вопрос: хороший ли он психолог? Супружеская неверность стоила карьеры основоположнику бихевиоризма Джону Уотсону, а «отец английской педагогической психологии» Сирил Бёрт тяжело переживал свой развод как свидетельство профессиональной несостоятельности. Впрочем, в кругу психологов многие оспаривали такой подход. Психоаналитик Вильгельм Райх, идеолог сексуальной революции, был женат трижды, и его пример далеко не единственный.

Очень хотелось бы верить, что психолог – это еще обязательно и безупречный семьянин, замечательный родитель. Увы, бесчисленные примеры опровергают эту иллюзию. Крупнейший знаток детской психологии Анна Фрейд сама детей не имела и никогда не была замужем, а по некоторым данным, и вовсе придерживалась нетрадиционной сексуальной ориентации. На холодную отчужденность матери жаловались дочери Карен Хорни. Покончили с собой один из сыновей Уотсона и внук знаменитого доктора Спока (противоречивой натуре «американского Айболита» в этом номере посвящен особый материал). Видно, не каждый врач в состоянии сам себя вылечить, и уж совсем не с руки парикмахеру самому себя постричь. И в семейной психологии «сапожники без сапог» встречаются на каждом шагу. Что, однако, вовсе не означает, будто психология семьи в силу своей несостоятельности не имеет права на существование. Она благополучно существует, причем приносит ценные плоды. Не отказываемся же мы от услуг парикмахера на том основании, что сами не умеем дотянуться до своего затылка!

Потребность в психологическом знании о семейной жизни возникла сравнительно недавно и была подстегнута радикальными переменами векового семейного уклада. Вплоть до начала ХХ в. даже в тех странах, которые принято называть развитыми, господствовала патриархальная модель семейных отношений, в рамках которой супружеские и родительские роли были строго регламентированы и ритуализированы. На фоне многообразных функций семьи, в первую очередь – экономической, эмоциональная сторона отношений отступала на второй план, а то и вовсе игнорировалась. Более того, считалось, что сильные чувства семье противопоказаны. На протяжении веков мировая литература живописала любовь как пагубную страсть, влекущую людей к гибели (трагически кончаются истории любви Тристана и Изольды, Ромео и Джульетты, от любви гибнут – в буквальном смысле! – красавица Кармен, Анна Каренина и еще десятки героев и героинь, настигнутых «любовным недугом»). Терзающуюся от любви Татьяну Ларину увещевает мудрая нянюшка: «…в наши лета мы и не знали про любовь». Сама Татьяна в итоге выходит-таки замуж и намерена хранить верность мужу, но… вопреки сохранившемуся девичьему любовному порыву. Фактически семейная жизнь миллионов людей из века в век строилась на сословно-имущественных основаниях, подчинялась стандартным правилам, а высокие порывы исключала. И мало кто от этого страдал, ибо так жили все, и это считалось нормальным. Напротив, сильные чувства расценивались как опасное отклонение от нормы, ибо могли нарушить веками сложившуюся систему. Вопрос психологической совместимости супругов решался по стандартной формуле «стерпится – слюбится».

Эпоха конца ХIХ – начала ХХ в. ознаменовалась переменами в общественных настроениях (что в итоге вылилось в радикальные социально-экономические и политические преобразования ХХ в.). На смену отжившим сословным предрассудкам, жесткой регламентации всей общественной жизни постепенно приходило признание многообразия человеческих индивидуальностей, права каждого человека на выбор собственной судьбы. Психологи не могли остаться в стороне от этих веяний. Их внимание постепенно стало переключаться с традиционных научных проблем к той сфере общественной жизни, в которой каждый человек проделывает путь собственной социализации, а затем и осуществляет свое социальное самоопределение – по крайней мере, во многих его существенных аспектах. Так зарождалась психология семьи, представленная ныне тремя основными направлениями.

Первое рассматривает семью как важнейший институт социализации и сосредоточивает внимание на исполнении человеком своей роли в структуре родительско-детских отношений. В центре внимания этого направления исследований – воспитательные функции семьи, становление личности под влиянием родительского воспитания и всей семейной атмосферы.

Второе сосредоточено преимущественно на супружеских отношениях и изучает различные вопросы, связанные с брачными предпочтениями, психологической совместимостью супругов, особенностями супружеских ролей, удовлетворенностью браком.

Понятно, что ряд исследований занимают пограничное положение между этими, выделенными достаточно условно, направлениями. Это связано с тем, что сам психологический климат семьи, с одной стороны, определяется характером супружеских отношений, а с другой – выступает важным инструментом социализации.

Третье направление – достаточно автономное и в то же время неразрывно связанное с двумя первыми – прикладная семейная психология, а именно семейная психотерапия и консультирование. Очевидно, что большинство психологических проблем в семье либо возникают, либо проявляются (часто – и то и другое), а многие проблемы непосредственно связаны с исполнением человеком своей супружеской, детской или родительской роли. В настоящее время именно прикладная семейная психология выступает наиболее востребованным и популярным направлением деятельности психологов, намного опережая исследовательскую активность в этой области, что отражается и в соотношении количества публикаций по разным направлениям.

На протяжении ХХ в. интерес к семье, а также к разработкам методов терапевтического воздействия на нее, возникал у специалистов самых разных направлений. Представители каждого учения неизбежно выходили на семейные проблемы, предлагая собственную их интерпретацию и пути их решения в рамках своих теорий.

Исторически первым было психодинамическое направление, выросшее, как считают на Западе, из анализа З.Фрейдом «случая маленького Ганса». Известно, что отец Ганса вел дневник и писал Фрейду письма, в которых сообщал о процессе интерпретаций переживаний сына, страдавшего навязчивыми страхами, а в ответ получал советы по проведению этой работы. Были сформулированы основные признаки психодинамического подхода: анализ исторического прошлого членов семьи, их неосознаваемых желаний, психологических проблем и взаимных проекций, пережитых на ранних этапах онтогенеза и воспроизводимых в актуальном опыте. Задачей психотерапевтического воздействия на семью являлось достижение инсайта – осознание того, как не решенные в прошлом проблемы влияют на взаимоотношения в семье в данный момент и как из этого нарушенного контекста отношений возникают невротические симптомы и неконструктивные способы адаптации к жизни у некоторых ее членов.

Теория поля Курта Левина, возникшая в 30-е гг., получила развитие в терапевтических концепциях одного из ее видных представителей Отто Баха. Появление так называемой клиент-центрированной терапии Карла Роджерса привело к созданию соответствующей теории семейной терапии. Развитие учения о рефлексах и основывающийся на нем поведенческий подход лег в основу формирования семейной поведенческой терапии. Точно так же исследования процессов межличностной коммуникации в социальной психологии дали толчок возникновению коммуникативного анализа семьи.

Бурный рост исследований привел к тому, что в 60—70-х гг. начал активно дискутироваться вопрос о возможности выделения исследований брака и семьи в отдельную науку. Так, в рамках Американской психологической ассоциации сформировалось особое отделение (43-е) – «Психология семьи», – объединяющее исследователей данного направления. Однако в связи с разнородностью теоретических и практических подходов к такому сложному объекту исследования, как семья, данный вопрос пока остается открытым.

В отечественной науке психология семьи как особая научная отрасль сложилась сравнительно недавно. До конца 70-х гг. исследования семьи в СССР велись главным образом с позиций ее места, роли в жизни социалистического общества, тенденций развития в период перехода от капитализма к социализму и от социализма к коммунизму (небезынтересно было бы возобновление исследований в этом ключе в наши дни!). Практически семья изучалась до 80-х гг. только клиническими психологами (в ту пору крайне немногочисленными) и психиатрами в целях лечения психических заболеваний и неврозов, и только в клинике осуществлялась помощь семье в связи с реабилитацией пациентов. Вне клиники работа психологов с семьей если и проводилась, то в форме единичных случаев консультирования. В те годы принимать во внимание роль отца и матери в развитии личности было чревато обвинениями в тяготении к «классово чуждой» глубинной психологии, подчеркивать влияние семьи на психическое развитие означало биологизировать психику.

Для советских психологов человек был прежде всего представителем рода, носителем родовой сущности как совокупности общественных отношений. Было принято подчеркивать, что личность человека формируется в его предметной деятельности и деятельности общения. В такой трактовке исторически, социально и деятельностно детерминированный человек был как бы лишен интимных связей с близкими, развивался словно вне семьи.

Лишь в последние десятилетия, когда идеологическое давление на гуманитарные науки постепенно слабело, а потом и вовсе сошло на нет, психология позволила себе обратиться к личностной составляющей человека. Фактически стихийно начали складываться институты вневрачебной психотерапевтической и консультативной помощи семьям. Это, в свою очередь, подстегнуло интерес ученых-психологов к семье, который, однако, до сего дня не вылился в столь же масштабные исследования, какие уже полвека интенсивно ведутся на Западе.

При всем обилии и многообразии проведенных в мире исследований, очевидно, что многие вопросы психологии семьи разработаны еще недостаточно. Психологам еще предстоит понять, что принципиально отличает благополучную семью от неблагополучной, что лежит в основе межличностных конфликтов в семье, изучить природу материнства и отцовства, выяснить, какие модели родительского воспитания адекватны развитию личности на разных этапах детства, и многое другое.

СЕНЗИТИВНОСТЬ (от лат. sensus – чувство) – особая чувствительность, восприимчивость к внешним воздействиям. Термин предложен итальянским педагогом М.Монтессори, которая считала дошкольное детство «сензитивным возрастом», т. е. этапом наибольшей восприимчивости к воспитательным воздействиям. Впоследствии это представление было уточнено и конкретизировано. В исследованиях ряда педагогов и психологов было показано, что на протяжении детства могут быть выделены особые этапы – так называемые сензитивные периоды, в которых ребенок бывает особенно чувствителен к определенным влияниям и восприимчив к приобретению определенных способностей. Так, сензитивный период для развития речи – 1–3 года. Если ребенок в этом возрасте воспитывается в обедненной речевой среде, в условиях недостаточного речевого общения, это приводит к заметному отставанию в речевом развитии; компенсировать это отставание впоследствии оказывается весьма затруднительно. Установлено также, что в возрасте около 5 лет дети особенно чувствительны к развитию фонематического слуха; по прошествии этого срока такая чувствительность снижается. Сензитивный период для развития навыков письма – 6–8 лет.

Сензитивные периоды – это оптимальные сроки развития определенных психических способностей. Преждевременное по отношению к сензитивному периоду начало обучения (например, письму) бывает малоэффективным; оно также вызывает у ребенка нервное и физическое перенапряжение, чреватое эмоциональными срывами. Но и обучение, начатое со значительным опозданием по отношению к сензитивному периоду, приводит к невысоким результатам; нормальный уровень соответствующей способности может быть вообще не достигнут. Таким образом, в обучении и воспитании необходимо согласование педагогических воздействий с возрастными возможностями ребенка.

Наряду с описанной – возрастной – сензитивностью в психологии выделяют также так называемую характерологическую сензитивность, которая проявляется в обостренной эмоциональной восприимчивости к внешним воздействиям определенного рода. Такая сензитивность, проявляющаяся, в частности, в особой чувствительности к настроениям и взаимоотношениям окружающих людей, выступает основой способности к сопереживанию, глубокому пониманию личностных проявлений. В этом смысле она выступает как положительная черта. Но в то же время характерологическая сензитивность делает человека более психологически уязвимым, на ее почве может развиться болезненная ранимость и обидчивость, а в особо неблагоприятных случаях – и невротические нарушения.

СКВЕРНОСЛОВИЕ

Попробуем разобраться в психологических механизмах брани, в тех мотивах, которыми руководствуется человек, сдабривая свою речь этой острой специей. Ибо, как заметил еще Фрейд, ни одно слово не говорится просто так, а отражает наши глубинные склонности и влечения.

Фрейду принадлежит еще одно наблюдение на эту тему. По его мнению, «человек, который первым вместо камня бросил в своего противника бранное слово, заложил основы нашей цивилизации». То есть словесное оскорбление, ругательство – это символическое замещение физической агрессии, позволяющее разрядить конфликт в бескровной форме. А путь от грубого насилия к словесному выяснению отношений – это и есть путь прогресса цивилизации (пройденный, увы, не до конца).

В качестве оскорбления испокон веку у всех народов используются разнообразные выражения, призванные умалить достоинства противника (дурак, слабак...), приписать ему недостатки и пороки (урод, подлец…), а также пожелания ему стать жертвой неприятностей, не в последнюю очередь – жертвой насильственного, нежеланного, противоестественного полового акта. Преобладание в ругательствах сексуальных мотивов вообще свидетельствует о чрезвычайной значимости для человека этой сферы – сексуальные угрозы и обвинения в ненормальности (кровосмешении, извращении, неполноценности) уязвляют сильнее любого другого оскорбления. Того же Фрейда часто упрекают в повышенном внимании к вопросам пола. Но о чем, однако, свидетельствует тот эмоциональный акцент, которым окрашены словесные выражения этой темы?

Особенность нынешней языковой ситуации – в том, что традиционно оскорбительные слова и выражения в современном языке почти утратили свой изначальный смысл и употребляются в широчайшем спектре значений – как лингвистических, так и эмоциональных. Матом уже не ругаются, матом разговаривают. И если оскорбительное значение мата понять легко, то его более широкая роль в современном языке требует пояснений.

По одной из версий (которая вполне согласуется с идеями Фрейда), ругательство выступает средством разрядки эмоционального напряжения. Для очень многих людей окружающий мир не очень уютен и населяющие его люди не очень дружелюбны. Силясь защититься от угрожающего несовершенства мира и возможной агрессии со стороны ближних, человек отвечает, порой превентивно, встречной агрессией. Это позволяет почувствовать себя не жертвой, а активно обороняющейся стороной, и сама способность дать отпор приносит утешение. Так, неловко ударив молотком по пальцу, мы поминаем женщину легкого поведения не потому, что наши мысли в этот момент посвящены продажной любви, а единственно ради того, чтобы дать ответ на вызов недружелюбного мира. (Даже академик Д.С.Лихачев, воплощение интеллигентности, по рассказам, признавался в приватных беседах, что, столкнувшись с несовершенством мира в самой банальной форме – например, споткнувшись о кочку, – реагирует на это не самыми деликатными словами.) Оскорбительные слова и выражения по традиции считаются нежелательными, запретными. Но столь же нежелательно для нас покушение на наше благополучие. В нашем мироощущении любое посягательство на наше благо нарушает правильный порядок вещей, и мы соответственно реагируем на него нарушением принятых норм.

Представление о брани как эмоциональной разрядке породило и соответствующие практические рекомендации, причем отнюдь не запретительные, а наоборот. Британский психотерапевт К.Уоллес в результате многолетних наблюдений пришел к выводу: люди хорошо воспитанные, деликатные, избегающие сквернословия оказываются более уязвимы для стресса и в результате чаще страдают различными психосоматическими расстройствами. Доктор Уоллес советует: во избежание нервно-психического перенапряжения ежедневно уединяться (приличия все-таки следует соблюдать!) и давать волю своим чувствам в самых непристойных выражениях. При этом Уоллес, однако, указывает, что его совет вряд ли будет полезен тем, кто и так сквернословит по многу раз на дню, – им «психотерапевтическая» разрядка практически ничего не прибавит.

Так что совет английского психотерапевта, пускай и небесспорный, пригоден немногим. Для остальных брань давно не может выступить лекарством ввиду ее обыденности и привычности. И вызвано это также весьма определенными психологическими причинами. Чтобы в них разобраться, попробуем понять, зачем человек впервые произносит запретные слова.

Большинство взрослых – по крайней мере те, кто еще не опустился окончательно, – сходятся в едином мнении: нецензурные слова – это «взрослая» лексика, и ребенку непозволительно их употреблять ни в коем случае. Если же из детских уст вылетает запретное слово, немедленно следует резкая отрицательная реакция: взрослые стремятся пресечь и наказать подобную распущенность. Но маленькому ребенку такая реакция не очень понятна. В первые годы жизни ребенок – существо поначалу бессловесное – стремительно овладевает родным языком. Все слова для него – новые. И он активно, как губка, впитывает их и усваивает, с каждым днем обогащая свой словарный запас. Ребенок прислушивается к речи окружающих, улавливает незнакомые слова, как бы пробует их на вкус и пытается включить в свой словарь. Причем малыш слышит не только те слова, с которыми обращаются к нему родители и которыми они обмениваются между собой, но и те, что на улице бормочет неопрятный красноносый дядя с нетвердой походкой. Маленький ребенок еще не может понять, почему одни слова хуже, чем другие. Для него все они интересны и достойны внимания.

Когда малыш в первый раз произносит нецензурное слово, оно, как это ни покажется странным, в его устах вполне невинно. Для него это еще одно усвоенное слово, почти ничем не отличающееся от всех прочих. «Почти» касается того, что смысл практически любого слова ребенку ясен, а вот смысл ругательства он еще постичь не в состоянии. Он лишь смутно ощущает, что такими словами в речь вносится сильный эмоциональный акцент.

Родительский гнев возникшей проблемы не решает, а только усугубляет ее. В сознании ребенка непечатное слово обретает еще более сильную эмоциональную окраску. Не в силах понять причину строгого запрета, малыш может попытаться использовать запретный плод как символ своей независимости. «Если кому-то можно так говорить, то, значит, можно и мне. Не надо только нарочно сердить родителей!» И запретное слово начинает мелькать в его речи, становясь от многократного употребления привычным.

По мере взросления проблема становится все более серьезной. Нецензурная лексика приобретает роль важного символа зрелости и независимости. Подросток быстро усваивает: если мат – лексика старших, запретная для ребенка, то приобщиться к вожделенному взрослому миру можно, нарушив это табу. Тем более что дело-то нехитрое! Понадобятся еще долгие годы, чтобы делами доказать свою личностную автономию и состоятельность. А вот затянуться сигаретой, лихо сплюнуть на пол или грязно выругаться можно хоть сию минуту!

Не в том ли состоит проблема, что для очень многих взрослых задача личностного самоопределения так и осталась нерешенной и самоутверждаться приходится инфантильным подростковым способом? Впрочем, иной может и вполне состояться как личность, добиться в жизни многого, однако с юных лет усвоенная привычка уже вошла в кровь, и отказаться от нее невозможно. Так, начав в подростковом возрасте курить, многие потом и хотели бы бросить, да уже не могут.

Немаловажно и то, что сквернословие стало общепринятым и отказаться от него во многих случаях означает противопоставить себя тому кругу, к которому хотелось бы или приходится принадлежать. Иной подросток начинает сквернословить в кругу товарищей, дабы просто не оказаться белой вороной, не прослыть «ботаником» и маменькиным сынком. И с возрастом эта проблема лишь усугубляется – круг культурных людей, избегающих сквернословия, ныне настолько узок, что вращаться в основном приходится за его пределами.

К тому же не следует преувеличивать интеллектуальный уровень среднестатистического обывателя, для которого внятно выразить свою мысль (коли таковая имеется) – большая проблема. Для таких людей «гнилое слово» даже не выступает как таковое, а является своего рода междометием, заполняющим неизбежные пустоты в убогой речи. Из-за бедного словарного запаса затруднительно подобрать подходящие выражения. Тогда на помощь приходят слова-«джокеры» – ими легко заменить почти любое слово родного языка и вызвать у собеседника более или менее адекватную ассоциацию. И если в массовом масштабе эта тенденция усилится, человек постепенно сползет на интеллектуальный уровень пещерного дикаря, изъясняющегося десятком универсальных речевых символов.

Можно ли эту тенденцию преодолеть, как-то выбраться из языкового кризиса? Решение этой проблемы – слишком сложное и требует множества шагов в разных направлениях. Но один из них – пожалуй, наиболее важный – видится в том, чтобы убедительным позитивным примером демонстрировать народу, и прежде всего юношеству, что достойные люди – выше сквернословия.

Тем более что любую мысль или эмоцию можно гораздо более сильно и хлестко выразить в деликатной форме. Как, например, в анекдотическом письме одного бизнесмена своему недобросовестному партнеру:

Дорогой сэр! Поскольку моя секретарша – дама, я не решаюсь продиктовать ей те слова, которых вы заслуживаете. Более того, так как сам я – джентльмен, мне не подобает даже знать эти слова. Но поскольку вы – ни то и ни другое, вы поймете, что я имею в виду.

СНОВИДЕНИЯ

С древнейших времен люди пытались усмотреть скрытый смысл в видениях, являвшихся им во сне. С научных позиций первым это явление решился рассмотреть Зигмунд Фрейд, посвятивший сновидениям специальную книгу.

Книга «Толкование сновидений», увидевшая свет в 1899 г., была написана малоизвестным специалистом и не обещала ни научной сенсации, ни коммерческого успеха. Осторожный издатель выпустил всего 600 экземпляров книги и выплатил автору весьма скромный даже по тем временам гонорар, сравнимый с современной платой за один психоаналитический сеанс. Однако выход «Толкования сновидений» знаменовал собой подлинный переворот в представлениях о душевной жизни и фактически открывал новую эпоху в развитии наук о человеке.

Замысел книги родился у Фрейда давно, и его возникновение даже можно точно датировать по личным воспоминаниям автора. Летом 1895 г. семья Фрейда поселилась в замке Бельвью в предместье Вены, и в ночь с 23 на 24 июля ему приснился сон, который он впервые подверг детальному анализу. Несколько лет спустя, обедая с Э.Джонсом в ресторане на террасе замка Бельвью, Фрейд рассказал ему, что именно на этом месте его осенило великое открытие. Джонс полушутя заметил, что здесь стоило бы поместить мемориальную табличку. Фрейд вряд ли оценил его юмор. Ведь задолго до этого ему самому приходила мысль о мраморной доске с надписью: «Здесь 24 июля 1895 года доктору Зигмунду Фрейду открылась тайна сновидения».

Фрейдовская концепция толкования сновидений вызревала в ходе наблюдений за пациентами. Следуя за их ассоциациями, которые по мере беседы становились все более свободными, Фрейд заметил, что пациенты часто вставляют в поток ассоциаций описания своих сновидений, которые в свою очередь вызывают новые ассоциации. Из некоторых наблюдений родилась догадка, что сущностью сновидения выступает осуществление скрытого желания. Еще в марте 1894 г. Фрейд документировал сон некоего студента-медика. Тот, не желая вставать по утрам, нередко видел во сне, будто уже находится на занятиях в больнице. Описание этого случая вошло в книгу «Толкование сновидений». Как видим, никакой сексуальной подоплеки в нем обнаружить не удается. Вообще, для «Толкования сновидений» еще не характерен тот глобальный пансексуализм, который отличает последующие труды Фрейда.

Основное содержание книги составляет толкование собственных сновидений автора, что делает ее весьма своеобразной и очень откровенной автобиографией. Позднее, упрекая своих биографов, Фрейд говорил, что он уже и сам более чем достаточно рассказал о себе, в первую очередь имея в виду эту необычную книгу-исповедь. (Небезынтересно, что и автобиография «раскольника» Юнга называется «Воспоминания. Сны. Размышления».)

Фрейд считал, что сновидение является охранителем нарушений сна и «представляет собой особый способ устранения мешающих спать раздражений путем галлюцинаторного их удовлетворения». При этом он истолковывал сновидение как символическое осуществление вытесненных желаний. Полагая, что сновидения и бред «происходят из одного и того же источника», Фрейд с некоторыми оговорками определял сновидение как «физиологический бред нормального человека». По Фрейду, «механизмы образования сновидений являются прототипом способа возникновения невротических симптомов», в силу чего сновидения являют собой универсальный невротический симптом, проявляющийся у невротиков и у всех здоровых людей. «Среди этих недавно открытых психических процессов особенно надо отметить процессы сгущения и смещения. Работа сновидения – это особый случай эффектов, влияющих друг на друга со стороны двух разных психических групп. Иначе говоря, это результат психического расщепления, которое, очевидно, идентично во всех существенных чертах процессу искажения, преобразующему подавленные комплексы в симптомы там, где подавление оказывается недостаточным». Фрейд считал, что «толкование сновидений есть столбовая дорога к познанию бессознательного в душевной жизни». Уже в этой его первой работе обозначены основные положения психоаналитической теории. «Вам придется с изумлением узнать из анализа сновидений, какую неожиданно большую роль в человеческом развитии сыграли впечатления и опыт раннего детства. В сновиденческой жизни человека ребенок, который продолжает жить в мужчине таким же, каким он был в детстве, сохраняет все свои характеристики и импульсы желаний, хотя ему – взрослому – они уже не нужны. С неодолимой силой к вам возвращаются моменты развития, подавления, сублимации и формирования реакций, посредством которых и вырастает дитя с совершенно иными врожденными данными, вырастает во взрослую личность, в носителя, а частично и в жертву цивилизации, которую он обрел с таким трудом».

«Толкование сновидений» явилось первым шагом к становлению психоаналитической концепции бессознательного. Эту работу Фрейд считал центральной для своего творчества. Без лишней скромности он так оценивал свой труд: «Это великолепное открытие – вероятно, единственное, что меня переживет». Он, однако, не питал иллюзий относительно приема, который уготован книге. В письмах к другу, доктору Флиссу, Фрейд делится своими житейскими планами, но вставляет ремарку: «Это – если все будет хорошо, если у меня будут средства к существованию, а меня самого не посадят в тюрьму, не подвергнут линчеванию или бойкоту из-за моей книги о сновидениях!»

До линчевания дело не дошло, однако прием книге действительно был оказан прохладный. За первые шесть недель было продано 123 экземпляра. Научные издания выход книги проигнорировали. Лишь газета Zeit опубликовала весьма пренебрежительную рецензию, которая положила конец какой-либо распродаже книги в Вене. В последующие 2 года удалось продать еще 228 экземпляров, а на реализацию всего тиража ушло 8 лет! (Ныне каждый год выходят переиздания книги по всему миру, и тысячи экземпляров продаются ежемесячно.) Отношение к теории Фрейда менялось очень медленно. Еще в 1927 г. некий профессор Хохе из Фрайбурга в своей книге «Грезящее Я» ставил «Толкование сновидений» Фрейда на одну доску с «хорошо известными сонниками, которые можно найти в столах у кухарок».

Впрочем, для многих ищущих умов книга Фрейда явилась источником откровений. Молодой солдат Леопольд Сонди даже положил ее в свой ранец, отправляясь на поля Первой мировой войны. Однажды батальон Сонди буквально выкосило шрапнелью, и сам он, вжавшись в землю, с ужасом ждал, когда его пронзит раскаленный металл. После обстрела, еще не веря, что спасен, Сонди обнаружил предназначавшийся ему осколок застрявшим в переплете книги Фрейда. Так что, если б не «Толкование сновидений», мы бы не знали сегодня оригинального теста Сонди!

Первые переводы книги были сделаны на английский и русский (!) языки. Затем последовали переводы на испанский (1922), французский (1926), шведский (1927), японский (1930), венгерский (1934) и чешский (1938).

Эпиграфом к книге Фрейд предпослал строчки из «Энеиды» Вергилия: «Если не трону небесных богов, ад всколыхну я». Пророческие слова!

В наши дни существует множество приемов толкования сновидений, но фактически все они так или иначе опираются на принципы, заложенные Фрейдом.

В качестве примера можно привести своеобразный «сонник», который точнее было бы назвать сонником наоборот. Он не пытается предсказать будущее, а толкует прошлые и теперешние состояния нашего подсознания, проявляющиеся в форме сновидений. Приснившиеся образы можно понимать как символы того, что волнует человека, о чем он думает, что испытывает наяву, по тем или иным причинам не всегда четко осознавая свои страхи, надежды и заботы. Эти подавленные мысли могут появляться из подсознания во сне в виде символов.

Предлагаемая расшифровка этих символов, составленная на основе психоаналитической теории, не может рассматриваться как единственно верная и пригодная во всех случаях, для каждого из нас. Символика снов во многом индивидуальна.

АВТОМОБИЛЬ символизирует прогресс, комфорт, независимость, энергию, жизненный успех. Если вам снилось, что вы за рулем, это может означать ощущение движения к цели или, напротив, желание убежать от опасности. Если снится, что вы теряете управление, это может означать, что в глубине души вы не уверены в себе и опасаетесь потерять самоконтроль.

АНГЕЛ – чаще всего символ матери, чистоты. Иногда может означать страх смерти.

ВОДА – универсальный символ бессознательного, эмоций, иногда – тайны, опасности. Выход из воды – символ рождения (возможно, рождения новой идеи, нового периода в жизни).

ВРЕМЯ СУТОК может означать стадию в жизни спящего. Закат может говорить об уходе от активной жизни, о желании спрятаться от нее. Восход – чувство оптимизма, пробуждение, молодость.

ДОМ – символ самого себя, своего тела, своей души. Увиденный во сне уютный сельский дом выражает стремление спящего к спокойной и простой жизни.

ЗМЕЯ – распространенный символ сексуальности, а по мнению некоторых психоаналитиков – грехопадения человека.

ЗУБЫ – один из самых универсальных, трудно толкуемых символов. Если вы видите во сне, что вам удаляют зуб, это может означать страх смерти, мысли о старости, потере жизненной энергии, растерянность, бессилие и пассивность. По древним представлениям, потеря зуба во сне означает страх за кого-то из близких (пустое место во рту, оставшееся от зуба, зияет как пустое место в семье после смерти одного из родственников).

КЛЮЧ чаще всего снится тем, кто ищет решение какой-то личной проблемы. Может означать также желание преодолеть некий барьер, препятствие.

КНИГА – вечный символ мудрости, знания, понимания. Чтение во сне может означать стремление что-то узнать, найти решение сложной проблемы. Такое сновидение может также выражать стремление спящего к власти, престижу, которые должны прийти со знанием. Но чтение может также означать стремление убежать от повседневной жизни, недовольство ею.

ЛОШАДЬ – мужественность, страстность, импульсивность.

ОБНАЖЕННОСТЬ обычно ассоциируется с сексом, но чаще она символизирует во сне незащищенность, открытость, чистосердечие. Примерно так же толкуются и сны с частичной обнаженностью: вы являетесь на работу или в гости без какой-либо существенной детали туалета. Сны такого рода говорят обычно о внутренней незащищенности, неуверенности в себе.

ОГОНЬ всегда считают символом любви, страсти, желания; огонь в печи, очаге, камине означает удовольствие, теплоту, уют.

ОПОЗДАНИЕ на самолет, поезд, на свидание, деловую встречу – распространенная тема в снах людей, переживающих глубокие психологические трудности. Вы ощущаете, что упускаете что-то в жизни, чувствуете бесполезность своих усилий, возможно, вас раздирают противоречивые желания. Сны с опозданием чаще бывают у крайне усталых, даже истощенных людей.

ПАДЕНИЕ обычно говорит о повышенном уровне беспокойства. Если снится падение, это означает, что вы пасуете перед трудностями, уступаете в жизненной борьбе (или по крайней мере в глубине души появилось желание махнуть рукой и сдаться), теряете контроль над собой, признаете свою беспомощность.

ПИЩА – общий символ любви и силы. Видение пищи во сне может говорить о чувстве защищенности, иногда – о сексуальном желании.

ПЕСОК – распространенный символ времени: песок в песочных часах, блуждающие пески пустыни, погребающие под собой древние города… Сновидение с участием песка может означать страх смерти, опасения за свое здоровье (время уходит!) или желание спящего оставить свой след в жизни (след на песке). Песчаный пляж – стремление расслабиться, нужда в отдыхе, желание умерить темп жизни, избавиться от забот. Песок в детской песочнице – желание вернуться в детство, когда все было проще и яснее. Иногда приснившаяся детская песочница означает, что вы слишком много волнуетесь о несущественных деталях жизни, упуская что-то более важное.

ПОГОНЯ, независимо от того, гонятся ли за вами, или вы в роли догоняющего, – распространенная тема ночных кошмаров. Это символ преследования цели. Повторяющиеся сны о погоне бывают у тех, кто никак не достигнет поставленной перед собой цели.

ПОЛЕТ – символ положительного значения. Это один из самых приятных снов. Он может означать свободу, способность преодолевать препятствия и решать проблемы. Полет – символ превосходства, самостоятельности, иногда – желания «улететь» от повседневности.

РУКИ обычно видятся в каком-то определенном жесте. Скажем, молитвенно сложенные руки – это просьба о помощи или благодарность. Рукопожатие говорит о дружбе. Хватающая рука – страх перед возможной потерей чего-то (или кого-то) очень нужного и любимого (многие, наверное, вспомнят навязчивый сон с хищной рукой, преследовавший Михаила Зощенко и описанный им в «Книге о разуме»).

СОЛНЦЕ – вечный символ жизни. Солнечный день, увиденный во сне, – довольство, спокойствие, удовлетворение. Восход говорит о новых планах, новом этапе в жизни. Закат – о завершении какого-то жизненного этапа, иногда – о страхе смерти или беспокойстве за свое здоровье.

ЦВЕТА: сны далеко не всегда бывают цветными. Можно предложить наиболее распространенные толкования некоторых цветов. Чаще всего в снах появляются зеленый и красный цвета. Зеленый означает надежду, исцеление, но также зависть и ревность. Красный – цвет опасности, тревоги, по аналогии со светофором – сигнал остановиться или замедлить движение. Кроме того, это символ силы и возбуждения.

Нередко с помощью научного подхода специалистам удается объяснить загадочные явления человеческой психики, относящиеся к сфере бессознательного. Однако бывает и так, что излишнее психологизирование выливается в поиски скрытого подтекста, которого часто просто не существует.

Американский психолог П.Мейбрук написал книгу-исследование о сновидениях. Когда, по заведенной в США традиции, он ездил по стране, рекламируя свой труд, его пригласили на радиошоу. Позвонил слушатель передачи и стал рассказывать о постоянно мучившем его кошмаре: «Мне снится, что я нахожусь в горящем доме. Страшный жар, языки пламени рвутся вверх, и, прежде чем я сам начинаю гореть, я просыпаюсь. Прошу вас, помогите мне избавиться от этого ужасного сна».

Психолог принялся объяснять, что большинство снов – это символическое отражение наших скрытых переживаний. Возможно, слушателя тревожат какие-то серьезные, требующие срочного решения проблемы? «Да нет, ничего такого особенного…» Тогда исследователем было высказано предположение, что позвонивший тратит слишком много денег и этот сон – символическое предостережение: «Не «прожигай» жизнь!»

Но и это толкование не соответствовало действительности. Напрасны были все попытки найти хоть какую-то ассоциацию с огнем и жаром. В конце концов психолог поинтересовался: «А что у вас за работа?» – «Я пожарник», – последовал ответ.

СОН

Нетрудно подсчитать, что треть своей жизни человек проводит во сне. Еще недавно это мало кого волновало. Но сегодня, в эру компьютеров и сверхзвуковых скоростей, подобная расточительность кажется просто возмутительной. О тех, кто упустил какую-то благоприятную возможность, говорят, что они проспали свое счастье. И потому многие люди в стремлении как можно больше взять от жизни все чаще задумываются: нельзя ли перехитрить природу и увеличить за счет сна драгоценное время жизненной активности?

Но есть немало людей, которых беспокоит совсем другое. По некоторым данным, почти половина населения США страдает нарушениями сна. Бессонница является серьезной проблемой для каждого третьего француза. Да и многим россиянам в силу разных причин не удается нормально выспаться. Так сколько же времени следует спать, чтобы, с одной стороны, хорошо себя чувствовать, а с другой – не тратить время понапрасну?

По мнению профессора Геттингенского университета Эккарта Рютера, никакой общей нормы здесь не существует. Каждому человеку нужно столько сна, сколько, по его мнению, необходимо. Наполеону хватало 4–5 часов. Эйнштейну нужно было 12 или даже больше. Есть люди, которым необходимо даже 14 часов. Но самая меньшая длительность все же составляет 5 часов. Главное, чтобы каждый сам определил нужную ему индивидуальную продолжительность сна, неважно, составит она семь или двенадцать часов. Когда она установлена, менять ее более не следует.

Справедливо мнение, что нормальный сон должен длиться 7–8 часов: большинство примеров индивидуальной нормы приближаются к этой цифре. И если человек пытается волевым усилием урезать свою норму, это неизбежно сказывается на его самочувствии. Возникает соблазн отоспаться, хотя бы в выходные дни провести в постели лишний часок. Многие именно так и привыкли восстанавливать свои силы после трудовой недели. Однако исследования, проведенные группой психологов из Калифорнийского университета под руководством доктора Даниэля Крипке, свидетельствуют о том, что лишний сон вреден и даже опасен. Согласно собранным учеными данным, люди, которые любят всласть поспать, умирают раньше, чем те, которые спят 7–8 часов в сутки.

Ну а как же с «недосыпом»? Оказывается, сон менее 4 часов в сутки губителен для организма. Здесь статистика, полученная на основе обследования более миллиона американцев, дает соотношение два к одному (между продолжительностью жизни тех, кто спит нормально и недосыпает).

Что весьма показательно, большинство самоубийц в США – люди, которые либо недосыпали, либо спали свыше 8 часов в сутки. Ученые сделали вывод, что ненормально короткий или длинный сон подрывает психику.

Важно и то, что индивидуальная норма сна выводится из расчета на сутки, однако режим сна и бодрствования позволяет по-разному набирать эту норму. Кое-кто, имея такую возможность, любит вздремнуть после обеда. И эти люди по-своему правы. Поспать после обеда или хотя бы немного подремать – естественная потребность человека. В Германии этот «рефлекс» включили в число своих требований даже профсоюзы. Они борются за то, чтобы, например, работники умственного труда получили право хотя бы четверть часа вздремнуть, причем этот короткий сон засчитывался бы в оплачиваемое рабочее время. Их довод абсолютно логичен: удовлетворение биологических позывов людей увеличивает производительность их деятельности.

Недавно мнение представителей профсоюзов подкрепили психологи – 15—20-минутный полуденный сон благотворно влияет на головной мозг, улучшает настроение, стимулирует работу сердца. Вслед за ними высказались психофизиологи и генетики: послеобеденный сон нельзя квалифицировать как пустое времяпрепровождение, так как он является частью нашего жизненного ритма и потребность в этом процессе заложена в генах.

Как свидетельствуют результаты исследований европейских ученых, у жителей Средиземноморья инфаркт случается значительно реже, чем в других странах. Объяснение чрезвычайно просто – институт сиесты (послеобеденного отдыха).

Но оказывается, рационализировать свой жизненный ритм можно и не столь традиционным способом. Согласно легенде, передаваемой некоторыми биографами Леонардо да Винчи, великий художник и ученый «растягивал» сутки с помощью особого режима сна и бодрствования. Через каждые четыре часа он ложился вздремнуть на 15 минут, тратя в итоге за сутки на сон полтора часа. И при этом прекрасно высыпался.

Итальянский физиолог Клаудио Стампи, изучая режим дня одиночных мореплавателей, участвующих в океанских гонках под парусом, выяснил, что большинство из них придерживаются в плавании примерно такой же стратегии (в океане надолго не заснешь, иначе рискуешь пробудиться от какой-то неприятной неожиданности). По просьбе Стампи один доброволец попробовал спать «по-леонардовски» в течение девяти дней. Строго выдержать пятнадцатиминутные перерывы ему, правда, не удавалось, так что в среднем в сутки он спал по два часа сорок минут. Проведенные после эксперимента психологические тесты на память, логическую сообразительность и способность к вычислениям показали, что эти способности практически не пострадали.

Стампи заинтересовался этим способом удлинения времени около двадцати лет назад, когда о «сне Леонардо» ему рассказал знакомый художник. Сам рассказчик пробовал такой режим, убедился в его эффективности, но через полгода все же перешел на «нормальный» восьмичасовой режим. Причина? Не будучи универсальным гением, он не знал, куда девать освободившееся время.

Загадывая, как отвоевать время у сна, стоит задуматься о том, достаточно ли плодотворно мы используем часы бодрствования. Внутренняя организованность человека, производительность умственного труда еще очень далеки от совершенства. Научиться управлять своим бодрствованием – вот, пожалуй, тот главный способ, который сегодня позволит продлить содержательную человеческую жизнь.

СОНДИ ТЕСТ – проективная методика исследования личности, опубликованная венгерским психиатром Леопольдом Сонди в 1939 г. Война на некоторое время затормозила распространение этого метода, который стал широко внедряться в практику лишь в конце 40-х гг.

В создании теста Сонди исходил из своих представлений о наследственно обусловленной склонности человека к определенным формам патологии. А также о манифестации патологии во внешнем облике. В качестве стимульного материала он отобрал 48 фотопортретов психически больных 8 категорий (эпилепсия, истерия, садизм, гомосексуализм, кататония, параноидная шизофрения, депрессия, мания). Испытуемому шестикратно предъявляются наборы из 8 фотографий (по одной из каждой категории), и в каждом предлагается указать два наиболее и два наименее понравившихся лица. По мнению Сонди, если четыре и более портретов одной категории получили положительную или отрицательную оценку, то данную «диагностическую область» следует признать значимой для обследуемого. Считается, что выбор портретов зависит прежде всего от инстинктивных потребностей. Отсутствие выбора свидетельствует об удовлетворенных потребностях, а неудовлетворенные, действующие с большой динамической силой, приводят к позитивному или негативному выбору. В случае позитивного выбора речь идет о потребностях, которые человек готов признать, а негативный выбор указывает на задержанные, подавленные потребности.

Широкое применение теста в клинической практике породило серьезные сомнения в его валидности. Тем не менее сам принцип, положенный в основу теста, был продуктивно использован многими психологами. Например, Мартин Ахтних наподобие теста Сонди разработал собственный портретный тест профессиональных склонностей. В отечественной психологии на основе стимульного материала Сонди был разработан так называемый социально-перцептивный интуитивный тест, используемый для выявления трудностей в межличностных отношениях и ценностных ориентаций.

СОЦИАЛИЗАЦИЯ (от лат. socialis – общественный) – процесс усвоения и воспроизводства человеком культурно-исторического опыта (знаний, умений, норм, ценностей, стилей поведения и т. п.) того общества, к которому он принадлежит; иногда под социализацией также понимают результат этого процесса (в этом случае синонимом выступает понятие социализированность). В отечественной психологии понятие используется сравнительно недавно, будучи заимствовано из зарубежных психолого-педагогических концепций; ранее описываемое им явление трактовалось в терминах воспитания, хотя эти понятия, близкие по своей сути, не являются синонимичными. В разных психологических теориях приняты различные трактовки социализации, в силу этого описания закономерностей и механизмов социализации в разных источниках неоднозначны, порой противоречивы. Существуют также неодинаковые толкования самого этого термина. В то же время социализация составляет ядро становления личности, и основное содержание всех психолого-педагогических теорий определяется трактовкой этого явления.

В буквальном переводе на русский язык социализация означает обобществление. Этот термин издавна используется в политэкономии и в политэкономическом контексте по сей день используется у нас в буквальном русском переводе. Разные авторы расходятся во мнениях относительно внедрения этого термина в психолого-педагогические науки, называя при этом разные имена и даты. Согласно наиболее достоверным данным, применительно к развитию человека данный термин стал использоваться с конца XIX в. – после того как американский социолог Ф.Г.Гиддингс в своей книге «Теория социализации» (1887) употребил его в значении близком к современному – «развитие социальной природы» или характера индивида, «подготовка человеческого материала к общественной жизни».

Истоки многих современных теорий социализации можно проследить в работах известного французского социолога и психолога Г.Тарда, первым попытавшегося описать процесс присвоения норм через социальное взаимодействие. В основу своей теории он положил принцип подражания, а отношение «учитель – ученик», воспроизводящееся на различных уровнях, провозгласил типовым социальным отношением. Само подражание Тард возводил как к психологическим основаниям (желаниям, потребностям), так и к социальным факторам (престижу, повиновению и практической выгоде).

В 20-е гг. ХХ в. в западной науке утвердилось понимание социализации как той части процесса становления личности, в ходе которого формируются наиболее общие, распространенные, устойчивые черты, проявляющиеся в социально организованной деятельности, регулируемой ролевой структурой общества. Ключевое понятие при описании процесса обучения социальным ролям – имитация. Развернутая теория, описывающая процессы интеграции индивида в социальную систему посредством присвоения общепринятых норм, содержится в работах Т.Парсонса. Согласно его взглядам человек «вбирает» в себя общие ценности в процессе общения со «значимыми другими», в результате чего следование определенным нормативным стандартам становится частью его мотивационной структуры.

Основным органом первичной социализации Парсонс считает семью, где, по его мнению, закладываются фундаментальные мотивационные установки личности. Механизм социализации работает на основе сформулированного З.Фрейдом приципа удовольствия – страдания, приводимого в действие с помощью вознаграждений и наказаний, и включает в себя также процессы торможения (аналог фрейдовского вытеснения) и субституции (переноса или смещения). Познавательный механизм включает процессы имитации и идентификации, опирающиеся на чувства уважения и любви. Усвоение ценностей происходит в ходе формирования Суперэго, которое закладывается в структуре личности в результате идентификации с фигурой отца, если буквально следовать Фрейду, или интернализации структуры семьи как интегрированной системы, если придерживаться формулировок Парсонса.

Эмпирические исследования убедительно подтверждают зависимость отклоняющегося поведения от ранней социализации: процент лиц с отклоняющимся поведением выше в тех случаях, когда социализация происходила в условиях семейного неблагополучия или в неполных семьях. Согласно Парсонсу любая социализация в ролях, даже если это половые или возрастные роли, влечет за собой появление чувства неполноценности, так как исполнение роли неизбежно подвергается взыскательной оценке и самооценке. Особенно распространено это чувство в культурах с явно выраженным комплексом достижения (в последние годы активно насаждаемым и у нас). Чувство неполноценности находит выражение как в индивидуальном отклоняющемся поведении, так и в создании протестных субкультур, отвергающих традиционные нормы и ценности (к ним можно отнести широкий спектр общностей – от миролюбивых хиппи до агрессивных бритоголовых).

В разных научных школах акцентируются различные аспекты социализации и по-своему выделяются ее основные механизмы. Бихевиористы трактуют социализацию как социальное научение посредством имитации поведения референтных моделей. В школе символического интеракционизма социализация рассматривается как результат социального взаимодействия, в котором ребенок и различные агенты социализации осуществляют «взаимопроникновение». В гуманистической психологии главное внимание уделяется явлению самоактуализации, которое всевозможные агенты социализации призваны фасилитировать – говоря по-русски, способствовать этому процессу.

В отечественной психологии социализация долгое время отождествлялась с воспитанием, которое в свою очередь рассматривалось в узком и широком смысле. В первом случае речь шла о целенаправленном педагогическом воздействии, имеющем своей непосредственной целью формирование определенных знаний, умений, навыков, идеалов и пр. Во втором речь шла о стихийных воздействиях широкого круга условий, в которых протекает жизнедеятельность ребенка. Фактически все события жизни ребенка, даже не имея воспитание своей целью, оказывают воспитательный (социализирующий) эффект. В современной психолого-педагогической науке социализация нередко отождествляется с воспитанием в широком смысле слова, а воспитание в узком смысле расценивается как один из ее частных механизмов. Однако такой подход не единственный.

А.В.Мудрик выделяет несколько универсальных механизмов социализации. Традиционный механизм представляет собой неосознанное и некритичное восприятие и усвоение человеком норм, эталонов поведения, взглядов, характерных для семьи, соседей, друзей и т. п., которые не всегда соответствуют общественно одобряемым. Институциональный механизм социализации функционирует в процессе взаимодействия человека с воспитательными институтами общества и государства, которые способствуют накоплению им знания и опыта социально одобряемого поведения (так же, впрочем, как и опыта его имитации). Стилизованный механизм социализации действует в рамках определенной субкультуры, которая влияет на человека в той мере, в какой группы сверстников, коллеги и пр., являющиеся ее носителями, референтны для него. Межличностный механизм реализуется в процессе общения человека с субъективно значимыми для него лицами (родители, учителя, взрослые, друзья и т. д.). Действие всех механизмов в большей или меньшей мере опосредуется рефлексией – внутренним диалогом, в котором человек рассматривает и принимает или отвергает ценности, свойственные обществу, семье, значимым лицам. То есть человек формируется и изменяется в результате осознания и переживания им той реальности, в которой он живет, своего места в ней и самого себя.

В этой связи представляется чрезвычайно важным и перспективным такое направление психологических исследований, в рамках которого удалось бы установить, какие особенности жизненной среды растущего человека – стиль семейного воспитания, формы взаимодействия со сверстниками, методика формального обучения и пр. – определяют принятие или отвержение им тех или иных ценностей и норм. Многочисленные примеры свидетельствуют, что практика авторитарного воспитания с большей вероятностью приводит к протестным, нередко – извращенным и девиантным формам социализации. Эмпирические исследования подобных явлений составляют перспективную линию изучения проблемы социализации.

В разнообразных исследованиях проблемы социализации указывается на изменчивость общества, его культурных норм, ценностей и приоритетов и в связи с этим подчеркивается, что социализированность имеет мобильный характер. Так, Т.Бэт отмечает, что социальные изменения могут превратить прежде сформированную социализированность в неудачную, неадекватную изменившимся условиям; в этом случае возможность вновь достичь успеха зависит от способности личности адаптироваться к новым условиям. В связи с этим особое значение получило понятие ресоциализация – изменение ставших неадекватными норм и установок человека в соответствии с новыми общественными требованиями. По мнению американского ученого К.К.Келли, социальное развитие человека представляет собой непрерывный процесс ресоциализации. В связи с этим возникает серьезный вопрос о том, какие нормы и ценности носят непреходящий характер и не могут быть отвергнуты ни при каких изменениях внешних условий. Однако это уже вопрос не столько психологический, сколько морально-этический.

СОЦИАЛЬНАЯ ПЕРЦЕПЦИЯ

В обыденном сознании психолог предстает тонким знатоком человеческой натуры, умеющим с первого взгляда «увидеть человека насквозь». В самом деле, психологическая проницательность, умение «разбираться в людях» – важное профессиональное качество любого психолога, в какой бы сфере он ни работал. Увы, в ходе подготовки психологов уделяется недостаточно внимания формированию этого ценного умения. В поисках литературы на эту тему находишь обычно популярные книжки вроде «Языка телодвижений». Читать их интересно, но при этом невольно возникает вопрос: насколько научно обоснованны приводимые в них наблюдения? «Серьезные» психологи на сей счет хранят молчание, пренебрегая этой проблемой как якобы не стоящей глубоких изысканий. И психологу-практику в своей работе приходится полагаться лишь на интуицию и жизненный опыт.

На самом деле в отношении такой поистине жизненно важной психологической проблемы академический апломб совершенно неуместен. Она достойна самого пристального изучения, а практическую ценность полученных результатов трудно переоценить. Тем более что и результаты кое-какие уже получены. В последней четверти ХХ в. в разных странах вопреки скепсису академической элиты развернулись широкие исследования социальной перцепции. Были подмечены интересные особенности межличностного восприятия, взаимопонимания и оценивания. И ценность этих данных не снижается оттого, что они оказались растащены бойкими популяризаторами на брошюрки карманного формата. Попробуем с целью совершенствования своей проницательности кое-какие экспериментальные данные обобщить.

На факультете психологии МГУ несколько лет назад был поставлен интересный эксперимент. Предварительно была сделана фотография заурядного мужчины средних лет. Его ничем не примечательное лицо не имело никаких ярких отличительных черт. На таких лицах, которые во множестве встречаются нам каждый день, наш взгляд обычно даже не останавливается. Надо сказать, что в реальной жизни этот человек ничем не выделялся из массы, не демонстрировал ни исключительных способностей, ни ярких поступков – положительных или отрицательных.

Перед фотосъемкой всякий человек обычно прихорашивается – поправляет прическу, проверяет, как сидит костюм. Данная фотография была сделана экспромтом: человек даже не успел пригладить волосы и застегнуть ворот рубашки.

Получившийся портрет был предъявлен двум группам студентов – будущих психологов – якобы для проверки их психологической проницательности. Требовалось составить подробную характеристику человека, опираясь лишь на особенности его внешности.

Изображенный на фотографии человек был представлен двум группам испытуемых по-разному. В одной аудитории экспериментатор предъявил «портрет талантливого ученого», в другой – «портрет преступника», якобы позаимствованный с милицейского стенда «Их разыскивают». Упоминание об этом делалось вскользь, словно не имело большого значения для психологической характеристики. Однако выяснилось, что такая предварительная установка оказала на испытуемых решающее влияние.

В первой группе преобладали такие характеристики: «Его высокий лоб свидетельствует о большом уме, в глубоких глазах светится творческое вдохновение, прямой нос говорит о силе воли, высокой работоспособности, легкая улыбка подчеркивает доброту…»

Вторая группа характеризовала портрет примерно так: «Его плоский лоб свидетельствует об ограниченности, невысоком интеллекте; глубоко посаженные глаза – злые, кажется, что он готов убить кого угодно; прямой, резкий нос подчеркивает готовность идти к цели по трупам; ехидная ухмылка выражает озлобленность на весь мир…»

Даже невольная небрежность одежды и прически была расценена по-разному. В первом случае подчеркивалось, что одаренный человек одержим творческими замыслами и не придает значения внешности. Во втором то же самое якобы свидетельствовало о презрении к общественным нормам.

Трудно поверить, что эти психологические портреты относятся к одному и тому же человеку и составлены они будущими психологами – знатоками человеческих душ. А виной тому – оброненная вскользь реплика, которая и определила тональность восприятия.

Подобным иллюзиям бывают подвержены не только неопытные студенты. В ХVIII в. величайшим знатоком человеческой натуры считался цюрихский пастор Иоганн Лафатер. О его интересной, но спорной теории еще пойдет речь. Взгляды Лафатера на проявления личности в строении лица весьма уязвимы для критики, хотя история свидетельствует, что ему удавалось составлять удивительно точные и глубокие характеристики по одному лишь портрету незнакомца. Популярность Лафатера затмевала даже известность королей. Со всей Европы к нему привозили детей, возлюбленных, больных, присылали портреты, маски, слепки. Его боготворили, но и побаивались. Сам знаменитый граф Калиостро, с которым Лафатер мечтал встретиться, уклонялся от этой встречи, опасаясь разоблачения.

Естественно, у знаменитости нашлись и недоброжелатели. Они однажды сумели жестоко подшутить над проницательным пастором. Зная, что Лафатер преклоняется перед гением Руссо, ему прислали портрет французского философа. Рассказывают, что, глядя на этот портрет, Лафатер с воодушевлением и трепетом произнес: «Это гений, его глаза, нос – свидетельство сниспосланного природой чуда…» Позже выяснилось, что это был портрет убийцы, незадолго до того повешенного в Парижской тюрьме.

Таким образом, внутренние установки, с которыми мы подходим к оценке другого человека, оказывают решающее влияние на наше суждение. Впрочем, существует еще много разнообразных факторов, влияющих на межличностное восприятие. Это, в частности, степень эмоционального возбуждения, которое сопутствует оценке. Данный феномен исследовал польский психолог Я.Рейковский. Источником эмоционального возбуждения в его опытах была обстановка, предшествующая экзамену. Испытуемые-студенты перед самым экзаменом встречались с незнакомым человеком, который вел с ними короткую беседу, касающуюся некоторых формальных анкетных данных. После сдачи экзамена студентов просили с помощью вопросника оценить внешний и внутренний облик недавно встреченного ими незнакомца. На следующий день их просили аналогичным образом оценить еще одного незнакомого человека. Испытуемые были разделены на две группы. Одна встречалась с личностью А перед экзаменом, а с Б – на следующий день; другая – наоборот. Оказалось, что оба эти человека получали более высокую оценку за привлекательность и дружеское расположение, когда встречались со студентами после экзамена и соответственно – после спада эмоционального напряжения. Нетрудно понять, что состояние хронического стресса заставляет нас глядеть на окружающих исподлобья, без симпатии и в каждом видеть больше недоброжелательности и отрицательных черт. В известной мере, оценки, которые мы даем другим людям, характеризуют не столько этих людей, сколько нас самих, наши настроения и пристрастия. Уверенные в себе люди часто оценивают других как доброжелательных и уравновешенных. В то же время не уверенные в себе имеют обыкновение видеть других как неотзывчивых и настроенных враждебно. Более тревожные и другим приписывают повышенную тревожность.

Склонность приписывать собственные качества или собственные состояния другим людям особенно сильно выражена у лиц, отличающихся малой критичностью и плохим пониманием своих личностных особенностей. В очень большой степени она характерна для «авторитарных» личностей и почти не обнаруживается у «демократичных». В экспериментальных ситуациях представители «авторитарного» типа, говоря о возможных реакциях «неавторитарных» личностей, приписывали им авторитарную манеру высказывания и свои суждения.

Каждый человек в чем-то уступает другому, но в чем-то и превосходит. Это может быть превосходство по разным параметрам: по социальному статусу, по личному статусу в группе, по интеллекту, по профессиональным достижениям, физической силе и т. д. Человеку, вызывающему у нас восхищение своим превосходством по какому-либо весьма значимому для нас показателю, мы приписываем целый ряд хороших качеств. Действует и обратный эффект: склонность недооценивать человека, у которого важное для нас положительное качество выражено слабо.

В ситуации общения часто применяется схема восприятия, которая запускается в случае неравенства партнеров в той или иной сфере – социальной (различный социальный статус), интеллектуальной, неравенство позиций в группе и т. п. Ошибки неравенства проявляются в том, что люди склонны систематически переоценивать различные психологические качества тех людей, которые превосходят их по какому-то параметру, существенному для них. Эта схема начинает работать не при всяком, а только при действительно важном, значимом для нас неравенстве. Если я, болезненный и слабый, хочу быть здоровым и сильным и встречаю пышущего здоровьем и силой человека, то я переоцениваю его по всем параметрам – он в моих глазах одновременно будет и красив, и умен, и добр. Если же для меня главное – эрудиция, образованность, то при встрече с сильным человеком ничего не произойдет, зато при встрече с интеллектуально превосходящим – ошибка будет иметь место.

Еще одна схема восприятия также широко распространена и довольно хорошо известна. Наверное, все согласятся, что те люди, которые нас любят или, по крайней мере, хорошо к нам относятся, кажутся нам значительно лучше тех, кто нас ненавидит или хотя бы недолюбливает. Это проявление действия фактора отношения к нам, который приводит к изменению оценки качеств людей в зависимости от знака этого отношения.

Показателен в этом плане результат исследования Р.Нисбета и Т.Вильсона. Студенты в течение получаса общались с новым преподавателем, который с одними испытуемыми вел себя доброжелательно, с другими отстраненно, подчеркивая социальную дистанцию. После этого студентов просили оценить ряд характеристик преподавателя. Результаты оказались однозначными. Оценки преподавателя «доброжелательного» оказались значительно выше, чем оценки «холодного».

Знаком отношения к нам, запускающим соответствующую схему формирования впечатления, является, в частности, все то, что свидетельствует о согласии или несогласии партнера с нами.

Психологи П.Карри и Р.Кени, выявив мнение испытуемых по ряду вопросов, знакомили их с мнениями по тем же вопросам, принадлежащими другим людям, и просили оценить этих людей. Предъявляемые мнения варьировались от полного совпадения до совершенного несовпадения с позицией испытуемых. Оказалось, что чем ближе чужое мнение к собственному, тем выше оценка высказавшего это мнение человека. Это правило имело и обратную силу: чем выше оценивался некто, тем большее сходство его взглядов с собственными от него ожидали. Убежденность в этом предполагаемом «родстве душ» настолько велика, что разногласий с позицией привлекательного лица испытуемые попросту не склонны замечать.

В принципе, ошибки восприятия, вызванные фактором отношения к нам, можно скорректировать. Мысленно представим человека, относящегося к нам хорошо, спорящим с нами по важному для нас вопросу: как он насмехается над нами, крутит пальцем у виска, демонстрирует нам нашу тупость и т. п. Несколько трудней вообразить человека, относящегося к нам плохо, согласным с нами во всех важных для нас вопросах. Но если это нам удается, то мы можем получить неожиданный эффект, понять вдруг, что этот человек не таков, каким мы его привыкли представлять.

Важно помнить, что в условиях ограниченной информации о человеке отдельная значимая для нас положительная или отрицательная характеристика создает благоприятное или неблагоприятное представление о воспринимаемом человеке в целом. Одна существенная для нас черта окрашивает в свой тон и другие.

Особенно большое влияние на целостное впечатление о человеке оказывает его внешняя привлекательность. Молодым людям было предложено оценить очерк, написанный женщиной, причем к тексту прилагался ее портрет. В одних группах испытуемых использовался портрет женщины с привлекательной внешностью, в других – портрет «дурнушки». Нетрудно догадаться, что более высокие оценки получил очерк красивой женщины.

В другом эксперименте молодых мужчин и женщин просили охарактеризовать внутренний мир людей, изображенных на фотографиях. Фотографии были разделены экспертами по степени привлекательности лиц. Людей с красивыми лицами чаще оценивали как уверенных в себе, счастливых, искренних, уравновешенных, любезных, находчивых, утонченных и более развитых духовно. Кроме того, мужчины оценивали красивых мужчин и женщин как более заботливых и внимательных к другим людям. Ореол физической привлекательности вызывает смещение не только в оценках черт личности, но и в оценках результатов деятельности или отдельных поступков человека.

Студенткам университета, которые готовились стать педагогами, были даны описания проступков, совершенных семилетними мальчиками и девочками. Прилагались фотографии, сделанные крупным планом. Студентки должны были высказать свое отношение к каждому из детей и к их поведению. Студентки оказались более снисходительны к тем, у кого, по оценкам экспертов, была более привлекательная внешность.

К преувеличению положительной оценки приводит не только собственная привлекательность человека. Недаром говорят, что короля играет свита. В одном опыте мужчину с неброской наружностью представляли двум группам людей. В одной группе он появлялся вместе с женщиной, имеющей яркую привлекательную внешность, в другой его сопровождала женщина некрасивая и неаккуратно одетая. Первая группа нашла больше положительных качеств в мужчине, отношение к нему было более благоприятным. Этот и аналогичные опыты доказали, что впечатление о человеке определяется, в частности, и тем, в каком окружении мы его видим. Не потому ли наши нувориши, часто невзрачные на вид, так любят появляться на публике в сопровождении специально нанятого эскорта из хорошеньких девушек?

Американский психолог Гордон Оллпорт исследовал «житейские обобщения», на которые, часто не осознавая этого, опираются в повседневном общении люди, вынося оценку новому для себя человеку. Оллпорт предлагал большим группам испытуемых по первому впечатлению оценивать качества личности незнакомых им людей и обнаружил тенденцию воспринимать людей, носящих очки или с высоким лбом, как более умных, заслуживающих доверия, прилежных; видеть в пожилых и полных мужчинах людей надежных, уверенных в себе, ответственно относящихся к своему слову; воспринимать улыбающиеся лица более умными, а владельцев их – дружелюбнее настроенными по отношению к другим людям. Исследователь считает, что у большинства людей такие оценки образуются как следствие легкой ассоциации идей: люди, носящие очки, могли повредить свои глаза в учении, люди с высоким лбом имеют большое пространство для мозга, и т. п.

Г. Оллпорт

Исследование, проведенное американским психологом Майклом Вогалтером, обнаружило, что бородатые мужчины представляются людям менее привлекательными, менее дружелюбными и, кроме того, кажутся старше, чем их гладко выбритые сверстники. Правда, Вогалтеру не удалось выяснить, отчего люди так неблагосклонно воспринимают растительность на лице мужчины.

В этом же исследовании Вогалтер, предъявляя испытуемым портреты, сделанные методом фоторобота, и прося их поделиться своими впечатлениями о человеке, обнаружил, что лысым мужчинам приписываются более высокий интеллект и зрелость, чем обладателям пышных шевелюр. Лысых может порадовать и тот факт, что само по себе наличие или отсутствие волос на голове мужчины не влияет на оценку окружающими его привлекательности. Кэрол Китинг из Колгейтского университета считает, что отдельные мужские черты, например редеющие волосы, могут особенно привлекать женщин. В наше время, говорит она, лысина придает мужчине внушительность, поскольку подразумевает зрелый возраст, а следовательно, достаточно высокое общественное положение.

Похожий эффект возникает и при восприятии противоположного признака – длинных волос у мужчины. При прочих равных условиях, если исключается версия социального протеста (характерного, например, для безалаберных хиппи), то фиксируется интеллектуальное превосходство. Мужчин с длинными волосами склонны считать более духовными, умными, интеллигентными, с более широким кругом интересов (вероятно, здесь срабатывает тот факт, что длинноволосые часто встречаются в среде творческой интеллигенции).

В возникающем представлении о каком-либо человеке его физические и психологические характеристики объединены в устойчивые пары: тучность и добродушие, стройность и интеллектуальность, закругленные линии тела и уживчивость, крупные размеры тела и уверенность в себе и т. п. Например, полного мужчину часто характеризуют как несколько старомодного, разговорчивого, сердечного, добродушного, доверчивого, эмоционального, искреннего, любящего комфорт. О мускулистом, атлетического сложения мужчине часто говорят, что он сильный, мужественный и смелый, уверенный в себе, энергичный, дерзкий, инициативный. О высоком, худощавом и хрупком мужчине опрашиваемые чаще всего говорят, что он честолюбивый, подозрительный, скрытный, чувствительный к боли, нервный, любящий уединение. И хотя основания для таких характеристик существуют (об этом речь пойдет ниже), в приложении к конкретному человеку они могут оказаться довольно спорны.

Помимо названных найдены и другие оценочные тенденции, которые, хотя они довольно часто проявляются в практике общения людей, заключают в себе лишь небольшую долю достоверности.

Значит, правильно говорят, что первое впечатление всегда ложно и, чтобы узнать человека, надо вместе с ним «съесть пуд соли»? Разумеется, все названные факторы способны сильно исказить наше восприятие. Но, так или иначе, впечатление о человеке складывается у нас в весьма непродолжительный отрезок времени и, как утверждают психологи, лишь 8—10 % информации мы черпаем из слов собеседника. Большую часть информации, которой мы обмениваемся в момент знакомства, передают отнюдь не слова. Положение тела, жесты, выражение лица, тон и темп речи – эти несловесные сигналы нами постоянно «считываются» и интерпретируются. Умение отвлечься от собственной предвзятости и сосредоточиться на чертах по-настоящему важных и составляет искусство «разбираться в людях».

СОЦИОМЕТРИЯ – метод изучения особенностей межличностных отношений в малых группах. Разработан американским психологом и социологом Я.Морено. Социометрия позволяет сделать «психологический снимок» внутренней структуры группы, проникнуть в скрытую от постороннего наблюдателя структуру взаимных симпатий и антипатий, предпочтений и «отталкиваний». Основной измерительный прием социометрии – вопрос, отвечая на который каждый член группы проявляет свое отношение к другим. Например: «С кем бы вы желали выполнять совместную работу?», «Кого бы вы хотели (не хотели) пригласить на свой день рождения?». Вопрос построен на принципе эмоционального выбора партнера общения и совместной деятельности. Ответы каждый член группы записывает в специальной карточке (анкете). Результаты заносятся в социограмму – график, на котором стрелками указаны выборы (отвержения) членов группы, либо в социоматрицу – таблицу, в которой подсчитывается число полученных каждым членом группы выборов, что определяет его социометрический статус. Положительный статус характеризует лидерскую позицию члена группы, его способность оказывать положительное влияние на коллектив, сплачивать группу, добиваться согласованности и сработанности. Негативный статус отражает дезорганизующие тенденции в поведении члена группы.

Я. Морено

Социометрия, не дополненная другими приемами, направленными на более глубокий анализ оснований межличностных предпочтений, охватывает лишь внешнюю сторону групповых отношений. Для более полной характеристики группы необходимо выявить мотивы межличностных выборов. Социометрия может быть использована при изучении динамики внутренних отношений в разных возрастных и профессиональных группах (школьных классах, спортивных командах, производственных бригадах и т. п.), для установления личностной позиции, наличия замкнутых группировок, положительных, конфликтных или напряженных участков общения, степени групповой сплоченности, мотивационной структуры отношений. В зависимости от возрастного состава группы и специфики исследовательских задач применяются индивидуальные и групповые формы социометрии, а также разнообразные модификации этой методики в виде экспериментальной игры, вербальных, письменных и изобразительных тестов и др.

СТАРОСТЬ

Молодость – прекрасная пора нашей жизни, когда перед тобой открыты сто дорог, впереди блестящие возможности и самые смелые мечты не кажутся несбыточными. Старость – тоскливая пора: всего, чего ты заслужил в этой жизни, ты уже достиг, и впереди лишь холодное безмолвие вечности. Промежуток между цветущей весной и унылой осенью (по счастью, довольно долгий) – блистательная зрелость, пора свершений и успехов. Пожалуй, именно так большинство из нас воспринимает этапы жизненного пути, редко задумываясь, а на каком же этапе в данный момент находимся мы сами. Ответ на этот вопрос кажется нам вполне очевидным. Например, сорокалетний отец семейства с полным основанием считает себя зрелым мужчиной (и в то же время чувствует себя достаточно молодым, чтобы проводить восторженным взглядом юную красотку в мини-юбке). Своим детям-подросткам он может казаться безнадежно старым, потому что давно не способен на многое, что свойственно им, молодым. А его шестидесятилетний начальник, подумывающий о пенсии, возможно, размышляет, достаточно ли молодой (!) коллега опытен и зрел, чтобы занять начальственное кресло. В 17 лет человек получает аттестат зрелости, но пройдет еще много времени, прежде чем его начнут считать молодым специалистом, и таковым он еще долго будет оставаться, хотя собственным детям уже может казаться старым. Где же лежат те грани, которые отделяют один возраст от другого? И существуют ли они?

Попытки найти ответы на эти вопросы в научной литературе, увы, безуспешны. Ибо существует так много разных ответов, что среди них невозможно выбрать безупречный. Древние китайские мыслители называли молодым человека до достижения им двадцатилетнего возраста; старость, по их мнению, наступала после семидесяти (небезынтересно, что этому предшествовало десятилетие – 60–70 лет, – именуемое «желанный возраст»). Пифагор, живший две с половиной тысячи лет назад, считал молодым человека 20–40 лет (этому возрасту предшествовал так называемый период становления), возраст 40–60 лет называл расцветом сил; после шестидесяти наступала старость и угасание. Современный исследователь Дж. Биррен полагает, что вслед за юностью, которая завершается в 17 лет, наступает так называемая ранняя зрелость (до 25 лет); период от 50 до 75 лет – поздняя зрелость, и лишь после 75 наступает старость. Известный психолог Эрик Эриксон отводит юности срок до 20 лет; затем наступает ранняя взрослость. Понятия «старость» Эриксон в своей периодизации просто избегает, называя возраст старше 60 лет поздней взрослостью. Свои теории предлагают медики, педагоги, антропологи, однако обилие предлагаемых ими вариантов отнюдь не проясняет ситуацию. Похоже, само понятие возраста – очень относительно и условно.

В древние времена человек взрослел очень быстро. Об этом можно судить на примере современных примитивных племен, сохранивших образ жизни наших далеких предков. Наступление половой зрелости, которое нетрудно зафиксировать для обоих полов с точностью до дня, знаменовало вхождение вчерашнего ребенка в мир взрослых. Для девочек, как правило, одного этого факта бывало достаточно. Племя оповещалось, что девочка созрела и может теперь вести образ жизни взрослой женщины. Мальчикам требовалось пройти обряд посвящения, включавший испытания мужества и выносливости. Но и тем и другим надо было предварительно освоить навыки, необходимые для взрослой жизни. А поскольку это были довольно несложные навыки, ими вполне можно было овладеть за несколько детских лет. Еще в середине прошлого века европейские исследователи с изумлением сообщали о найденных в экваториальной Африке общинах, состоявших из 12—13-летних туземцев, которые вели вполне самостоятельный образ жизни. Это были абсолютно взрослые люди, обладавшие всеми необходимыми для этого качествами, хотя их европейские сверстники еще считались детьми. Это и неудивительно: чтобы стать полноценным взрослым в условиях современной цивилизации, надо усвоить гораздо больше знаний и навыков. Чем выше уровень развития общества – тем длиннее детство.

В примитивных обществах старым считался человек, который уже не мог самостоятельно себя обеспечить и становился обузой для соплеменников. По этой причине с ним не особенно церемонились, иногда попросту убивали или бросали на произвол судьбы, точнее – на верную смерть. Этот дикий обычай довольно долго сохранялся и у весьма развитых народов. Например, замечательный фильм «Легенда о Нараяме» реалистично повествует о событиях, происходивших в Японии каких-нибудь полтораста лет назад. В тот момент, когда человек начинал потреблять больше, чем производить, его дети отводили его на вершину священной горы и оставляли там умирать от голода. Спокойная сытая старость в истории человечества – весьма недавний «эксперимент», который проводится лишь в отдельных частях света, причем не всегда успешно, а часто лишь на словах.

На самом деле эта нехитрая закономерность может быть положена в основу более или менее точного определения. Молодость – это пора учения, познания, освоения окружающего мира. Зрелость наступает тогда, когда познано и освоено уже достаточно, чтобы успешно и благополучно самостоятельно жить. Старость – пора упадка, когда человек утрачивает способность приносить какую бы то ни было пользу себе и ближним. И тут становится понятно, что эти возрастные этапы невозможно «привязать» к какому-то определенному сроку. Молодость и зрелость могут сочетаться: человек нашел свое место в мире, но еще многому стремится научиться, потому что новые цели требуют новых средств. И, только перестав ставить перед собой цели, человек враз стареет. Но старость может так никогда и не наступить, если человек продолжает к чему-то стремиться. Просто однажды его физические силы иссякают, и он падает на пути к очередной цели. Как иронично заметил англичанин С. Паркинсон (автор всемирно известных «Законов Паркинсона»), «деятельный мужчина, не страдающий смертельной болезнью и повышенной склонностью к несчастным случаям, проживет примерно столько, сколько захочет, пока хоть что-то будет привлекать его интерес, и в конце концов умрет, когда всем пресытится».

Тут трудно удержаться от еще одной цитаты: «Человек молод или стар в зависимости от того, каким он себя ощущает» (Томас Манн). То есть возраст – категория не хронологическая, а сугубо психологическая. Конечно, человек не рождается, а становится взрослым, но молодым он может оставаться очень долго, порой всю жизнь, а старость может для него так никогда и не наступить, сколько бы долгих лет он ни прожил. Наверное, к этому безотчетно и стремимся мы все, желая друг другу долгих лет жизни. Ведь не желаем же мы при этом немощи, хвори, отупляющей праздности и бесперспективности!

Кто-то на это возразит: «Нельзя же не считаться с реальностью! Тело с годами дряхлеет, подступают недуги. Человек становится не тот, что прежде, а значит – стар». Но это – односторонний взгляд. Чем старше вы становитесь, тем труднее вам прыгать со скакалкой или отжиматься от пола, но гораздо легче решать иные, куда более важные задачи. С годами приходит жизненный опыт, который позволяет находить эффективные решения, не затрачивая при этом прежних усилий, в частности – физических. По большому счету, чем человек старше, тем на большее он способен, если только не сводить способности к показаниям динамометра.

Глядя на мир сквозь искажающую призму нашей культуры, которая буквально помешалась на культе молодости, многие из нас после сорока, а то и ранее склонны встречать каждый новый день рождения с болью накапливающейся утраты. На самом деле становиться старше – значит становиться лучше, все лучше и лучше жить, если только вы сами не откажетесь от этого. И ученые, в первую очередь – психологи, находят этому все больше подтверждений.

Чем старше человек, тем он умнее. Откуда же тогда взялось выражение «старый дурак»? Таковых действительно каждому доводилось встречать, и немало. Однако можно поручиться, что эти убогие люди и ранее не блистали интеллектом, то есть старыми дураками становятся дураки молодые. Угасание ума в старости грозит тем, кто с малолетства имел недалекий ум, да и его использовал вполсилы. Как правило, люди, живущие напряженной интеллектуальной жизнью, постоянно дающие пищу своему уму, и в самом преклонном возрасте сохраняют «светлую голову» и удивительную способность к глубоким суждениям. Тот, кто намеревается на пенсии «дать голове отдохнуть», обрекает себя на деградацию и маразм, поскольку голова не изнашивается от употребления, но пустеет от праздности. С возрастом может несколько снизиться скорость мыслительных процессов, но не их качество. Научные данные о возрастном отмирании мозговых клеток сегодня принципиально пересмотрены. Установлено: при активной умственной жизни возникает все больше и больше нервных связей между клетками, а это позволяет и после семидесяти эффективно усваивать и перерабатывать информацию.

По мнению американского психолога Стивена Руса, некоторые возрастные изменения в головном мозге позитивно сказываются на мироощущении. Он исследовал пучок нервных клеток, который можно было бы назвать «системой тревожного оповещения», ответственной за возбуждение чувств тревоги и страха. После 40 лет эта система начинает сокращаться и утрачивать свои функции. В результате на смену юношеской импульсивности, противоречивым метаниям чувств приходит трезвая рассудительность и душевная гармония.

А человек рассудительный и спокойный более эффективно распоряжается своими способностями и своим временем. Он не может не отдавать себе отчета, что времени у него становится все меньше, поэтому расходует его с максимальной пользой. Того же, кто предпочитает просто плыть по течению, это самое течение очень скоро выносит в мутную заводь, где только и остается гнить в ожидании неизбежного конца.

Все мы в свой срок покинем этот мир. Но про одних скажут: «Отмучился!», про других, сколько б им ни было лет, посетуют об их безвременной кончине. Остается лишь пожелать друг другу долгой молодости, которая отнюдь не противоречит мудрой зрелости.

СТОКГОЛЬМСКИЙ СИНДРОМ – парадоксальная реакция привязанности и симпатии, возникающая у жертвы по отношению к агрессору.

Данное явление получило свое название в связи с реальным случаем, который произошел 23 августа 1973 года. Тогда на одной из центральных площадей Стокгольма вооруженные автоматом преступники – бежавший из заключения Ян-Эрик Ольссон 32 лет и его 26-летний напарник Кларк Олофссон – захватили здание банка с четырьмя заложниками. Тремя женщинами: Бригиттой Лундберг – эффектной светловолосой красавицей 31 года, Кристиной Энмарк – энергичной, жизнерадостной брюнеткой 26 лет и Элизабет Ольдгрен – миниатюрной блондинкой, скромной и застенчивой, 21 года, и мужчиной – Свеном Сефстремом – 26-летним менеджером банка, уверенным в себе, высоким, красивым холостяком. В течение последующих шести дней эта шестерка почти все время находилась в бронированном хранилище банка, откуда преступники требовали по телефону три миллиона крон наличными, два пистолета и машину. За это время заложники немало настрадались. Вначале они вынуждены были стоять с веревкой на шее – стоило немного присесть, и веревка душила их. Двое суток им не давали есть, обещали убить, тыкая для убедительности под ребра дулом автомата. Однако постепенно между пленниками и похитителями стала возникать странная близость. Бригитта могла выйти на волю, но почему-то не воспользовалась этим шансом. Кристина сначала ухитрилась передать полиции информацию, но потом почувствовала себя предательницей и призналась в этом. На четвертый день она попросила по телефону «дать заложникам возможность уехать вместе с похитителями, потому что они очень хорошо относятся друг к другу». Свен после освобождения настаивал, что похитители были добрыми людьми. Непосредственно во время освобождения заложники пытались защитить бандитов, а Кристина до последнего момента держала Олофссона за руку. После освобождения две женщины признались, что во время заточения вступали в добровольные интимные отношения со своими мучителями, а полицейских считали врагами. Позднее они приехали к похитителям в тюрьму и обручились с ними.

Данное явление, получившее название стокгольмского синдрома, впоследствии неоднократно отмечалось в различных точках земного шара и в разных ситуациях. Его психологические трактовки противоречивы, но преимущественно сводятся к толкованию данного явления как специфического защитного механизма. Этот механизм Анна Фрейд назвала идентификацией с агрессором. Эта иррациональная реакция может возникнуть у людей, попавших в ситуацию выживания, когда рациональные реакции оказываются неэффективны и безнадежны. Бессознательно солидаризируясь с агрессорами, человек лелеет тайную надежду, что те не причинят вреда такому же, как они. Ради оправдания этой иррациональной позиции перестраивается восприятие – насильник начинает восприниматься не как негодяй, недостойный сочувствия, а, напротив, как симпатичный человек, – иначе идентифицироваться с ним было бы затруднительно.

В последние годы знание этого психологического феномена преднамеренно используется террористами всех мастей с целью абсолютного подчинения заложников. В силу этого освобождение заложников требует участия специалистов-психологов, умеющих адекватно оценить мотивы поведения не только преступников, но и их жертв.

СТРЕСС – понятие, настолько прочно укоренившееся в нашем языке, что, кажется, даже не требует пояснений. Это английское слово мы сегодня используем на каждом шагу, когда сетуем на нелегкую жизнь и нервные перегрузки. Все понимают, что стресс – это неприятность и с ней надо бороться. Однако стресс – гораздо более широкое явление, чем мы себе это представляем. Данное понятие было введено в обиход канадским ученым Гансом Селье. Еще в 1936 г. он обратил внимание, что организм в ответ на любое требование среды реагирует напряжением (буквально «стресс» и означает «напряжение»). Иными словами, стресс – целесообразная приспособительная реакция, обеспечивающая адаптацию к многообразным условиям жизни. Поэтому, если быть верным первоисточнику, проблема борьбы со стрессом теряет позитивный смысл. Сам Селье выделил две разновидности стресса – физиологический (эустресс) и патологический (дистресс). Последний возникает под действием чрезмерных, неблагоприятных раздражителей. Именно в этом значении данное понятие получило распространение в повседневной речи и даже в отечественной научной литературе. Как видим, простого обращения к первоисточнику достаточно, чтобы понять: такая трактовка не вполне точна.

С этой точки зрения так называемый эмоциональный (психологический) стресс требует неоднозначной оценки: в зависимости от силы, длительности, положительной или отрицательной эмоциональной реакции он может протекать в нормальных пределах или переходить в болезненное состояние.

Американские психологи Холмс и Рей разработали шкалу стрессовых ситуаций, распределив важные жизненные события по степени вызываемого ими эмоционального напряжения. Наивысшим баллом (100) в этой шкале отмечена смерть близкого родственника. Далее по убывающей следуют развод (75), тюремное заключение (63), тяжелая болезнь (53), крупный долг (31)… Исследователи считают, что накопление в течение одного года напряжения, превышающего 300 баллов, таит серьезную угрозу для нашего душевного и даже физического самочувствия.

Парадокс состоит в том, что данная шкала включает и такие события: свадьба (50), рождение ребенка (39), выдающееся личное достижение (28), повышение по службе (27), переезд на новое место жительства (20) и даже отпуск (13)! Таким образом, если вы в течение года сумели закончить университет, найти работу и новое жилье, жениться, съездить в свадебное путешествие и обзавестись потомством, то ваш личный показатель эмоционального напряжения начинает «зашкаливать». Результат – «необъяснимое» раздражение и упадок сил.

Нечто подобное обнаружили в своих исследованиях ученые из университета города Инсбрук. Они изучали психологическое самочувствие отпускников, приезжающих из-за рубежа на этот знаменитый горный курорт. Выяснилось, что многие люди, временно освободившись от повседневных забот, начинают страдать от душевных проблем, проявляют склонность к меланхолии и даже к агрессии. Психологи считают, что большинство отдыхающих испытывают чрезмерную психологическую нагрузку от столкновения с новой средой, чужими нравами и языком, а также от резкой смены образа жизни. Это нелишне иметь в виду тем, кто мечтает исколесить весь свет. Видимо, для душевного равновесия полезнее все-таки не слишком часто менять место проведения отпуска.

Таким образом, становится очевидно, что стресс – неотъемлемая часть нашей жизни. Он вызывается любыми сколь-нибудь значительными событиями – как огорчительными, так и приятными. И борьба со стрессом означала бы не только попытку предупреждать потенциальные неудачи, но и отказ от личных достижений и житейских радостей.

Так с чем же надо бороться? Конечно, только с патологическим стрессом. Ведь нередко мы сами загоняем себя в тупик, откуда можно выбраться лишь с ощутимыми эмоциональными потерями. Вот таких-то «тупиков» и следует избегать. Не надо браться за работу, которая вам явно не по силам, не надо одалживать денег, если долг очень трудно будет отдать, не надо заводить поспешный роман, если не представляете всех его последствий…

Но как бы мы ни старались, избежать всех неприятностей не удастся. А между прочим, негативные переживания так же необходимы в жизни, как и положительные эмоции. (Как говорил Джон Стэйнбек, «что толку в тепле, если холод не подчеркнет всей его прелести?»). Любой нормальный человек порой испытывает огорчение, разочарование, гнев. Но чтобы эти переживания не привели к патологическому стрессу, надо стараться их преодолевать. Простейшее средство – физическая активность, хотя бы просто прогулка. А вот «разряжаться» на окружающих не следует: скорее всего ваше раздражение бумерангом к вам же и вернется. Помогает смена деятельности, когда положительные эмоции от какого-то приятного занятия вытесняют огорчение. Правда, попытка победить сильный стресс столь же сильной радостью таит в себе угрозу. Так, студент, отправившийся с друзьями на шумную дискотеку после изнурительного экзамена, фактически удваивает свое психологическое напряжение и в итоге чувствует себя окончательно разбитым и опустошенным.

Создатель теории стресса Ганс Селье утверждал: «Стресс – это жизнь». Пока мы живы, мы постоянно будем радоваться и огорчаться. Конечно, надо уметь расслабляться, однако если эмоциональное напряжение вовсе исчезнет из нашей жизни – это будет означать, что жизнь закончилась.

СУГГЕСТИЯ (от лат. suggestio – внушение) – собирательный термин, которым обозначаются различные формы эмоционально окрашенного вербального (словесного) и невербального воздействия на человека с целью создания у него определенного состояния (в том числе побуждения к определенным действиям). Суггестия выступает одним из механизмов психотерапии, имеющим особую эффективность в коррекции речевых расстройств.

В современных психолого-педагогических науках термином «суггестивный» определяют направления коррекционного и педагогического процесса, ориентированные на высвобождение скрытых резервов организма и личности посредством разнообразных форм внушения.

СУИЦИД – см. САМОУБИЙСТВО

Т

ТЕЛЕСНО-ОРИЕНТИРОВАННАЯ ТЕРАПИЯ

Практика воздействия на тело через душу стара как мир и описана еще в ветхозаветных сказаниях. Столь же древнюю историю имеют и попытки воздействия на душу через тело: с одной стороны, это практика духовного совершенствования посредством атлетических упражнений, уходящая корнями в античность, с другой – многовековая традиция телесных истязаний с противоположной целью – душу сломить и растоптать (воспитательный эффект боли относится скорее к разряду предрассудков и любым здравомыслящим человеком отвергается, хотя этот предрассудок также имеет многовековую историю и освящен тем же Писанием: «Пожалеешь розги – испортишь дитя»).

Конкретные практические методы укрепления и врачевания духа посредством телесных манипуляций стали разрабатываться сравнительно недавно. Пионером так называемой телесно-ориентированной терапии выступил Вильгельм Райх.

Райх полагал, что механизмы психологической защиты и связанное с ними защитное поведение способствуют формированию «мышечного панциря», или «брони характера», выражающейся в противоестественном напряжении различных групп мышц, стесненном дыхании и пр. Противостоять психологическим защитным механизмам можно путем модификации телесного состояния и воздействия на напряженную область. Райхом были разработаны методики для уменьшения хронического напряжения в каждой группе мышц; с помощью физического воздействия он стремился высвободить подавленные эмоции.

Телесно-ориентированная терапия Райха в значительной степени базируется на его теории оргонной энергии. Райх рассматривал удовольствие как свободное движение энергии из сердцевины организма к периферии и во внешний мир; тревожность представляет собой отвлечение энергии от контакта с внешним миром, возвращение ее внутрь. Райх в конце концов пришел к представлению о терапии как о восстановлении свободного протекания энергии через тело посредством систематического освобождения блоков мышечного панциря. По его мнению, эти блоки (мышечные зажимы) служат искажению и разрушению естественного чувствования, в частности подавлению сексуальных чувств. Последнее Райх, немало почерпнувший у Фрейда, считал основным источником психических коллизий.

Понятие «энергия» имеет для телесно-ориентированной терапии особое значение. Александр Лоуэн, ученик Райха, изучает тело с учетом его энергетических процессов и описывает его как «биоэлектрический океан» химического и энергетического обмена. Лоуэн вместо оргона говорит о биоэнергии. Это позволяет ему избежать той критики, которая в свое время погубила Райха, хотя и совершенно очевидно, что биоэнергетика Лоуэна представляет собой модификацию райхианской терапии. Она включает райхианскую технику дыхания, многие из традиционных приемов эмоционального раскрепощения. Лоуэн использует также напряженные позы для энергетизации частей тела, которые были заблокированы. В этих позах увеличивается напряжение в постоянно зажатых частях тела. В конце концов оно усиливается настолько, что человек вынужден расслабить мышцы, «распустить мышечный панцирь».

А. Лоуэн

Участники групп телесно-ориентированной терапии обычно надевают легкую спортивную одежду, например шорты. В некоторых группах поощряется и полное обнажение. Типичным упражнением является демонстрация собственного тела перед зеркалом. Затем участники группы описывают тело человека, стоящего перед ними. На основании полученных описательных характеристик руководитель и члены группы могут сделать выводы о «броне характера» каждого участника, блокировках спонтанного течения энергии, а также соотнести эти выводы с теми проблемами, которые возникают у участников группы. Таким образом, на протяжении всех занятий не прекращаются попытки соотнесения телесного состояния с обсуждаемыми психологическими темами. Мышечное напряжение определяется с помощью фиксации напряженных поз тела и упражнений, способствующих появлению напряжения.

Большинство групп практикуют физический контакт. В ортодоксальной терапии Райха для поощрения эмоциональной разрядки используют мышечный массаж. К пациенту прикасаются, используя щипковые и давящие движения, чтобы помочь ему сломать панцирь, двигаются вниз по телу, достигая последнего круга панциря, расположенного на уровне таза. Похожие на массаж действия применяются и в других методах, среди которых наибольшую известность приобрели методы Фельденкрайса, Александера, а также так называемый рольфинг и чувственное сознавание.

Моше Фельденкрайс, по образованию физик, работал по своей специальности до 40 лет, пока не заинтересовался дзюдо, в совершенстве освоил его и основал первую школу дзюдо в Европе. Параллельно он изучал йогу, фрейдизм, неврологию. Впоследствии он писал: «Я прочел уйму литературы по физиологии и психологии и, к моему изумлению, обнаружил, что по отношению к использованию целостного человеческого существа в действии она полна невежества, предрассудков и абсолютного идиотизма. Не нашлось ни одной книги, посвященной тому, как мы функционируем». В итоге он создал собственную систему работы с телом и после Второй мировой войны полностью посвятил себя практической работе в этой области.

Суть системы Фельденкрайса состоит в формировании лучших телесных привычек, в восстановлении естественной грации и свободы движений, в утверждении образа Я, в расширении самосознания и развитии способностей человека. Фельденкрайс утверждает, что деформированные паттерны мышечных движений приобретают застойный характер, становятся привычками, действующими вне сознания. Упражнения применяются для снижения избыточного напряжения при простых действиях, например при стоянии, и для высвобождения мышц с целью использования их по назначению. Для облегчения осознания мышечных усилий и плавности движений внимание пациента акцентируется на поиске лучшего положения, соответствующего его врожденной физической структуре. Неудивительно, что особое место занимают в методике упражнения из любимого Фельденкрайсом дзюдо.

Другим подходом, подчеркивающим функциональное единство тела и психики и ставящим акцент на исследовании привычных поз и осанки, а также на возможности их улучшения, является метод Александера. Австралийский актер Ф.Матиас Александер после ряда лет профессиональной деятельности потерял голос, что стало для него подлинной жизненной трагедией. Девять лет он посвятил тщательному самонаблюдению перед трехстворчатым зеркалом. Наблюдая за своими речевыми действиями, Александер обратил внимание на привычку запрокидывать голову назад, втягивая воздух и фактически сжимая голосовые связки, и попытался избавиться от неправильных движений и заменить их более подходящими. В результате он создал метод обучения интегрированным движениям, основанный на уравновешивании головы и позвоночника; начал обучать других своему методу и благодаря своей настойчивости смог вернуться на сцену.

Метод Александера направлен на использование привычных телесных поз и их совершенствование. Александер полагал, что предпосылкой свободных и естественных движений, что бы мы ни делали, является наибольшее возможное растяжение позвоночника. Это не означает насильственного вытягивания позвоночника, имеется в виду естественное вытягивание вверх. Уроки техники Александера предполагают постепенное деликатное руководство в овладении более эффективным использованием тела. Как правило, терапия начинается с легкого надавливания на голову, при этом мышцы задней части шеи удлиняются. Пациент делает головой легкое движение вверх, голова как бы приподнимается, и таким образом создаются новые соотношения между весом головы и тонусом мышц. Далее продолжаются легкие манипуляции в движении, в положении сидя, при вставании. В результате возникает сенсорное переживание «кинестетической легкости», при котором человек внезапно чувствует себя невесомым и расслабленным. Кроме упражнений подобного типа, метод Александера включает также коррекцию психологических установок и устранение нежелательных физических привычек. Этот метод особенно популярен среди артистов, танцоров и т. п. Он также эффективно используется для лечения некоторых увечий и хронических заболеваний.

Физическому контакту большое внимание уделяется и в другом методе телесно-ориентированной терапии – в структурной интеграции, часто называемой рольфингом по имени ее основательницы Иды Рольф. Ида Рольф защитила докторскую диссертацию по биохимии и физиологии в 1920 г. и двенадцать лет проработала ассистентом в биохимической лаборатории Рокфеллеровского института. Более сорока лет она посвятила совершенствованию системы структурной интеграции и обучению этой системе.

В основе метода Рольф лежат представления о том, что хорошо функционирующее тело с минимумом затрат энергии остается прямым и вертикальным, несмотря на влияние силы тяготения. Под влиянием стресса это положение искажается, а наиболее сильные изменения происходят в фасциях и соединительных оболочках, покрывающих мышцы. Цель структурной интеграции – привести тело к лучшему мышечному равновесию, ближе к оптимальной позе, при которой можно провести прямую линию через ухо, плечо, бедренную кость и лодыжку. Терапия состоит из глубокого массажа с помощью пальцев и локтей. Этот массаж может быть очень сильным и болезненным. Чем больше напряжение мышц, тем сильнее боль и тем более необходимы упражнения. Процедура рольфинга включает 10 основных занятий, в ходе которых тело массируется в определенной последовательности.

Работа с определенными участками тела нередко высвобождает старые воспоминания и способствует глубоким эмоциональным разрядам. Вместе с тем целью рольфинга является преимущественно физическая интеграция, психологические аспекты процесса не становятся предметом специального внимания. В то же время многие из тех, кто сочетал рольфинг с той или иной формой психотерапии, отмечали, что рольфинг помогает освободить психологические блоки, способствуя продвижению в других областях.

Систему под названием «чувственное сознавание» в Европе развивали Эльза Гиндлер и Хайнрих Якоба, в США – их ученики Шарлотта Селвер и Чарльз Брукс. Чувственное сознавание – это процесс познания возвращения в соприкосновение с нашими телами и чувствами, со способностями, которыми мы располагали, будучи детьми, но утратили по мере взросления. Родители реагируют на детей с позиций собственных предпочтений, вместо того чтобы разобраться, как способствовать реальному развитию ребенка. Детей учат, какие вещи и какие действия «хороши» для них, как долго им нужно спать и что они должны есть, вместо того чтобы предоставить им судить об этом по своему собственному опыту. «Хороший» ребенок учится приходить, когда мама зовет, прерывать свой естественный ритм, сокращать пребывание на воздухе для удобства родителей и учителей. После таких многочисленных нарушений внутренне присущее ребенку чувство ритма запутывается, так же как и внутреннее чувство ценности собственного опыта.

Другая проблема детского опыта – совершение усилий. Как много родителей, которые хотят, чтобы их ребенок сел, встал, пошел, заговорил как можно раньше! Они не хотят дождаться естественного процесса развертывания способностей. Детей учат, что недостаточно дать вещам происходить самим по себе; их учат «стараться».

Работа чувственного сознавания фокусируется на непосредственном восприятии, умении отличать собственные ощущения и чувства от социально привитых образов, которые столь часто извращают опыт. Это требует развития чувства внутреннего мира и покоя, основанного на «недеянии».

Многие упражнения в системе чувственного сознавания основаны на фундаментальных положениях – лежании, сидении, стоянии, ходьбе. Эти упражнения, по мнению авторов методики, предоставляют естественную возможность открыть свое отношение к окружающему, развить сознательную осведомленность о том, что мы делаем. Большинство упражнений имеют медитативную ориентацию. Селвер и Брукс указывают, что по мере постепенного развития внутреннего покоя ненужные напряжения и ненужная деятельность сокращается, восприимчивость к внутренним и внешним процессам усиливается; происходят и другие изменения во всей личности.

Все названные системы стремятся научить человека быть более релаксированным, более естественным как в отдыхе, так и в действии. Все они направлены на устранение ненужных напряжений и сходятся в том, что нам не нужно учиться чему-то совершенно новому или развивать новые мышцы. Наиболее важно – отучиться от дурных привычек и вернуться к естественной природной мудрости. Кое-кто утверждает, что таким образом именно это и удается. Проверить это невозможно, не попробовав. А возможность попробовать сегодня предоставляют многочисленные последователи всех упомянутых систем, уже несколько лет практикующие и в нашей стране.

ТЕЛОСЛОЖЕНИЕ И ПСИХИКА

Телосложение выступает одной из самых явных внешних характеристик человека. По этому признаку можно условно выделить три основных типа людей. К первому относятся люди сухощавые, узкоплечие, с не очень сильными мышцами и довольно длинными конечностями. Ко второму типу относятся люди рыхлого сложения, с избытком жировой ткани, склонные к полноте. К третьему – крепкие, широкоплечие люди, с развитой мускулатурой, которым словно сама природа уготовила карьеру атлета. В обыденной жизни «на глазок» отнести человека к тому или иному типу не так-то просто. Склонность к полноте может быть преодолена за счет рационального питания, и наоборот – человек от природы сухощавый вследствие нездорового образа жизни может располнеть. Слабые мышцы могут быть «накачаны» самоотверженными упражнениями, а прирожденный атлет, забросив тренировки, покрывается жирком и т. п. Тем не менее основные конституциональные особенности, которые определяются наследственными факторами и формируются еще в период внутриутробного развития ребенка, на протяжении всей жизни остаются практически неизменными. Поэтому даже на глаз можно приблизительно определить тип телосложения конкретного человека (делая поправки на возможные изменения вследствие определенного образа жизни – недоедания или переедания, физической активности или пассивности и т. п.). В житейской психологии накопилось немало наблюдений относительно взаимосвязи комплекции и характера. Считается, что худые более возбудимы и тоньше чувствуют, полные – добросердечны и неторопливы, мускулистые – более сильны в практических делах, чем в размышлениях… Но все это – житейские наблюдения, далекие от подлинной научности. А существуют ли достоверные научные данные относительно взаимосвязи телосложения и характера? Или так же, как в случае с ростом, никаких определенных параллелей проводить нельзя? Оказывается, определенная взаимосвязь существует, и установлена она на основе строгих научных расчетов. Данные соответствующих научных исследований могут быть непосредственно использованы для корректировки и уточнения межличностного восприятия.

В первой четверти нашего века немецкий психиатр Эрнст Кречмер, опираясь на житейский опыт многих поколений и на свои клинические наблюдения, предложил оригинальную классификацию людей. В ее основу были положены два признака, наиболее явно бросающиеся в глаза при общении людей друг с другом: телосложение и эмоциональность. В 1921 г. Кречмер опубликовал книгу под знаменательным названием «Строение тела и характер». В ней он писал: «Мы различаем людей друг от друга, во-первых, по их телесному строению, по их величине, росту, очертаниям лица, а затем по их характерным особенностям, по их темпераменту, по их способу реагировать, чувствовать и действовать».

Кречмер предпринял систематическое исследование строения человеческого тела, произвел множество антропометрических измерений. Собранные данные позволили ему выделить основные типы телосложения, в целом согласующиеся с теми, которые описаны выше на основе житейских наблюдений.

К астеникам Кречмер отнес людей довольно высокого роста, хрупкого телосложения, узкоплечих, с плоской грудной клеткой. Как правило, у них вытянутое лицо, длинный тонкий нос.

Пикников отличает некоторая полнота (вследствие сильно развитой жировой ткани) при малом или среднем росте, большой живот, круглая голова на короткой шее.

Атлетики (необязательно атлеты в буквальном смысле!) – люди крепкого телосложения, высокого или среднего роста. У них хорошо развита мускулатура, плечевой пояс широкий, бедра узкие.

Ценность этой довольно очевидной типологии была бы невелика, если бы не одно важное обстоятельство. Кречмер обратил внимание, что среди его пациентов, подверженных определенному психическому заболеванию, преобладают люди со сходными внешними чертами. Развивая это наблюдение, ученый подметил, что и в характере совершенно здоровых людей имеются в зародыше признаки, подобные тем, которые в яркой форме выражены у психически больных.

Типы телосложения и формы лица по Э. Кречмеру: а – пикнический; б – астенический; в – атлетический

Психическая патология проявляется главным образом в двух совершенно непохожих заболеваниях – шизофрении и циклотимии. Шизофрения характеризуется своеобразным мышлением больных, замкнутостью, утратой эмоциональных контактов с внешним миром. Больные шизофренией словно живут в своем собственном мире и все происходящее вокруг видят в ином ракурсе, чем здоровые люди. Циклотимия (маниакально-депрессивный психоз) характеризуется резкими перепадами эмоциональных состояний, когда период приподнятого настроения и высокой активности резко сменяется глубокой угнетенностью, депрессией.

В своих пациентах, их родственниках и просто здоровых людях Кречмер увидел постепенный переход от ярко выраженной циклотимии через несколько промежуточных вариантов и «среднюю норму» к ярко выраженной шизофрении. Так были описаны типы здоровых людей – шизотимики и шизоиды, циклотимики и циклоиды. Важно подчеркнуть, что при всей неблагозвучности этих названий речь идет о людях здоровых, нормальных, которые вряд ли когда-либо заболеют психической болезнью, но если все-таки такое случится – то это будет определенная болезнь, а не иная. Так, ни шизотимик, ни шизоид могут не иметь никакого отношения к шизофрении и в действительности чаще всего не имеют. Шизотимик, по Кречмеру, – это здоровый человек с некоторым «шизофреническим налетом». Шизоид – тоже здоровый человек, который, однако, как бы балансирует между здоровьем и болезнью: в обычных условиях он способен нормально жить и работать и даже достигать немалых творческих высот, но в сложных неблагоприятных ситуациях у такого человека могут возникать шизофренические реакции. Аналогично по другую сторону от некой неосязаемой «средней нормы» стоят циклотимик и циклоид.

Но при чем здесь телосложение? Оказалось, что шизотимики и шизоиды чаще имеют астеническую конституцию. Это худые люди с удлиненными конечностями и телом, длинной шеей, небольшой головой, нередко вытянутым, четко очерченным носом, контрастирующим с небольшой нижней челюстью. Кожа у них чаще бледная, волосы густые и жесткие.

В психологическом плане им свойственна некоторая замкнутость, склонность к абстрактному мышлению. Они могут долгое время увлеченно заниматься каким-то делом, упорно настаивать на своем в дискуссии и вдруг неожиданно забросить свое увлечение, уступить в споре. По отношению к одним явлениям они могут быть обостренно чувствительны, тогда как другие оставляют их совершенно безучастными. Со стороны такое поведение бывает трудно понять: их реакции почти непредсказуемы, контрастны и порывисты, причем нередко не соответствуют вызвавшей их причине. Среди шизотимиков и шизоидов можно встретить людей, любящих природу и ценящих искусство, с тонким вкусом и тактом, особо уязвимых по отношению к трениям и конфликтам повседневности. Блестящий пример шизоида (как внешностью, так и натурой) видится в образе бессмертного идальго Дон Кихота.

Но среди шизотимиков и шизоидов встречаются и холодные, отрешенные натуры, эгоистично сосредоточенные на личных интересах. В достижении своих целей они способны на завидное упорство. Их отстраненность от мира нередко проявляется в остроумной иронии, сарказме. По мнению Кречмера, ученые-шизотимики консервативны, склонны к точным наукам и философии (хотя их философствование порой оборачивается схоластикой).

Важно отметить, что описанные свойства могут принадлежать очень разным людям, одни из которых способны вызвать симпатию, другие – неприязнь. Так, в описанной А. Дюма четверке мушкетеров к ярким шизоидам можно отнести симпатичного Атоса. Но к этому же типу относится и малопривлекательная фигура герцога Ришелье. И в реальной жизни сплошь и рядом можно найти подобные противоречивые примеры.

Циклотимики и циклоиды чаще бывают пикниками. Это плотные, ширококостные люди с округлыми формами. Часто у пикников мягкие волосы, они склонны к преждевременному облысению. Несмотря на полноту, они отличаются бодростью и подвижностью, богатой мимикой и жестикуляцией.

Настроение этих людей по большей части жизнерадостное. Они всецело отдаются окружающему миру и текущему моменту, легко и открыто идут на контакт. Это, как правило, чувственные искатели удовольствий и добродушные юмористы. Из упоминавшейся четверки мушкетеров к этому типу относится милейший Портос.

Менее четкий, промежуточный тип в классификации Кречмера – так называемый вискозный тип, телосложение которого соответствует атлетическому. Люди этого типа, как правило, спокойные, маловпечатлительные, их отличают сдержанная мимика и жестикуляция. Они трудно приспосабливаются к новым обстоятельствам, перемене обстановки в силу невысокой гибкости мышления. Менее других предрасположенные к психическим заболеваниям, такие люди иногда обнаруживают некоторую склонность к эпилепсии.

Теория Кречмера, очень популярная в Европе в первой половине нашего века, впоследствии подверглась небезосновательной критике. Особые возражения встретила исходная позиция Кречмера, взявшего за основу своей типологии склонность к психическим расстройствам. Однако, даже не вдаваясь в научную дискуссию, нельзя не признать, что многие параллели прослежены немецким психиатром довольно точно. К тому же они соответствуют повседневным наблюдениям.

Интересно, что другая попытка построить подобную типологию на совершенно иных основаниях привела к очень похожему результату. Американский исследователь Уильям Шелдон обследовал фотографии нескольких тысяч студентов, снятых обнаженными в разных ракурсах. В результате кропотливого анализа фотографий Шелдону удалось выбрать крайние варианты телосложения, максимально не похожие друг на друга. Таких вариантов оказалось всего три.

Первый характеризовался общей сферической формой, мягкостью, наличием большого живота, крупной головой, вялыми руками и ногами, неразвитыми костями и мышцами.

Для второго были характерны широкие плечи и грудная клетка, мускулистые руки и ноги, минимальное количество подкожного жира, довольно массивная голова.

Третий тип олицетворял худой человек с вытянутым лицом и высоким лбом, тонкими длинными руками и ногами, узкой грудной клеткой, хорошо развитой нервной системой.

На основании этих типов Шелдон выделил три первичных компонента телосложения, которые получили обозначения соответственно: эндоморфный, мезоморфный, эктоморфный. Эти термины произошли от названий зародышевых листков. Согласно существовавшей в то время в биологии точке зрения, из эндодермы (внутреннего зародышевого листка) развиваются внутренние органы, из мезодермы (среднего зародышевого листка) развиваются кости, мышцы, сердце, кровеносные сосуды, из эктодермы (внешнего зародышевого листка) – волосы, ногти, рецепторный аппарат, нервная система и мозг.

Поражает удивительное сходство выделенных Шелдоном типов с пикником, атлетиком и астеником из схемы Кречмера. А есть ли какие-то параллели в психологических портретах? Да, самые явные. Эндоморф очень похож своими характерологическими свойствами на циклотимика, эктоморф – на шизотимика, мезоморф – на атлетика вискозного типа.

Теория Шелдона тоже не избежала научной критики. Однако идеи Кречмера и Шелдона по сей день преподаются в вузах будущим медикам и психологам, которым необходимы навыки экспресс-оценки качеств человека по его внешности.

ТЕМПЕРАМЕНТ – устойчивое соотношение особенностей человека, характеризующих различные стороны его психической деятельности. Представляет собой общую характеристику высшей нервной деятельности человека и выражает основные природные свойства нервной системы.

В структуре темперамента традиционно выделяют три ведущих компонента, относящиеся к сферам общей активности, моторики и эмоциональности. Наиболее широкое значение имеет первый компонент, сущность которого состоит в тенденции личности к самовыражению, эффективному освоению и преобразованию действительности. С ним тесно связан второй – моторный компонент, среди динамических качеств которого выделяют такие, как быстрота, сила, ритм, амплитуда и ряд других признаков мышечного дивжения (часть из них характеризует и речевую моторику). Проявления мышечной и речевой моторики выступают наиболее наглядно и потому часто служат основанием для суждения о темпераменте того или иного человека. Третий основной компонент темперамента – эмоциональность; она характеризуется особенностями возникновения и протекания разнообразных чувств, переживаний и настроений. Это наиболее сложный компонент темперамента, обладающий собственной разветвленной структурой.

Названные компоненты образуют в актах человеческого поведения своеобразное единство побуждения, действия и переживания, выступающее целостным проявлением темперамента.

В истории учения о личности можно выделить три основные системы взглядов на вопрос о факторах, обусловливающих проявления темперамента. Древнейшими являются гуморальные теории, связывающие темперамент со свойствами тех или иных жидких сред организма. Наиболее ярко эту группу теорий представляла классификация, основанная на учении Гиппократа. Он считал, что уровень жизнедеятельности организма определяется соотношением между четырьмя жидкостями, циркулирующими в человеческом организме, – кровью, желтой желчью, черной желчью и слизью (лимфой, флегмой). На основании теории Гиппократа постепенно сформировалось учение о четырех типах темперамента – по количеству главных жидкостей, гипотетическое преобладание которых в организме дало название основным типам темперамента: сангвиническому, холерическому, меланхолическому и флегматическому.

Большое влияние на формирование современных теорий личности и ее индивидуальных особенностей оказала теория темперамента, выдвинутая Э.Кречмером. Анализируя совокупности морфологических признаков, Кречмер выделяет на основе выделенных им критериев основные конституциональные типы телосложения и делает попытку определить темперамент именно через эти типы морфологической конституции. К морфологическим теориям темперамента относится и концепция американского психолога У.Шелдона, который, как и Кречмер, отстаивает представление о телесной обусловленности разноообразных черт личности (подробнее см. Телосложение и психика).

В отечественной психологии трактовка темперамента традиционно опирается на учение И.П.Павлова о типологических свойствах нервной системы: силу, уравновешенность и подвижность процессов возбуждения и торможения. Из ряда возможных сочетаний этих свойств Павлов выделил четыре, по его данным, основные, типичные комбинации в виде четырех типов высшей нервной деятельности; их проявления в поведении Павлов поставил в прямую зависимость от античной классификации темперамента. Сильный, уравновешенный, подвижный тип нервной системы рассматривался им как соответствующий темпераменту сангвиника; сильный, уравновешенный, инертный – темпераменту флегматика; сильный, неуравновешенный – темпераменту холерика; слабый – темпераменту меланхолика.

На современном этапе развития науки сделать окончательные выводы относительно числа основных типов нервной системы, равно как и числа типических темпераментов, не представляется возможным. Исследования показали, что сама структура свойств нервной системы как нейрофизиологических измерений темперамента много сложнее, чем это представлялось ранее, а число основных комбинаций этих свойств, вероятно, гораздо больше, чем это предполагалось Павловым. Однако для практического изучения личности деление на четыре основных типа темперамента и их психологическая характеристика могут служить достаточно хорошей основой.

В соответствии с этим следует отметить, что для сангвинического темперамента характерны довольно высокая нервно-психическая активность, разнообразие и богатство мимики и движений, эмоциональная впечатлительность. Вместе с тем эмоциональные переживания сангвиника, как правило, неглубоки, а его подвижность при отрицательных воспитательных влияниях оборачивается отсутствием необходимой сосредоточенности, поспешностью, поверхностностью.

Для холерического темперамента характерны высокий уровень нервно-психической активности и энергии действий, резкость и стремительность движений, а также сила, импульсивность и яркая выраженность эмоциональных переживаний. Недостаточная эмоциональная и двигательная уравновешенность холерика может вылиться при отсутствии надлежащего воспитания в несдержанность, вспыльчивость, неспособность к самоконтролю в критических обстоятельствах.

Темперамент флегматика характеризуется обычно сравнительно низким уровнем активности поведения и трудностью переключений, медлительностью и спокойствием действий, мимики и речи, ровностью, постоянством и глубиной чувств и настроений. В случае негативных воспитательных влияний у флегматика могут развиться такие отрицательные черты, как вялость, бледность и слабость эмоций, склонность к выполнению одних лишь привычных действий.

Меланхолический темперамент связывается обычно с такими характеристиками поведения, как малый уровень нервно-психической активности, сдержанность и приглушенность моторики и речи, значительная реактивность, глубина и устойчивость чувств при слабом внешнем их выражении. На почве этих особенностей при недостатке соответствующих воспитательных воздействий у меланхолика могут развиться повышенная до болезненности эмоциональная ранимость, замкнутость и отчужденность, склонность к тяжелым внутренним переживаниям таких жизненных обстоятельств, которые этого не заслуживают.

Приведенные данные показывают, что в зависимости от условий формирования личности каждый тип темперамента может характеризоваться комплексом как положительных, так и отрицательных психологических черт. Цель воспитания заключается, следовательно, не в том, чтобы переделать один тип темперамента в другой, а в том, чтобы планомерно добиваться, с одной стороны, развития свойственных каждому темпераменту положительных качеств, а с другой – ослабления тех недостатков, которые уже начали проявляться в поведении. Поскольку формирование особенностей темперамента есть процесс, в огромной степени зависящий от развития волевых черт личности, первостепенное значение для воспитания темперамента имеет формирование морально-волевых сторон характера: овладение своим поведением и будет означать формирование положительных качеств темперамента.

Вместе с тем следует иметь в виду, что темперамент надо строго отличать от характера. Темперамент ни в коей мере не характеризует содержательную сторону личности (мировоззрение, взгляды, убеждения, интересы и т. п.), не определяет ценность личности или предел возможных для данного человека достижений. Он имеет отношение лишь к динамической стороне психической деятельности. Характер же связан с содержательной стороной личности.

В процессе развития характера свойства темперамента претерпевают изменения, в силу чего одни и те же исходные свойства могут привести к формированию различных свойств характера в зависимости от условий жизни и деятельности. Так, при соответствующем воспитании и условиях жизни у человека с нервной системой слабого типа может сложиться сильный характер, и наоборот, черты слабохарактерности могут развиться при тепличном воспитании у человека с сильной нервной системой. Во всех своих проявлениях темперамент обусловлен конкретным содержанием жизни человека. Непосредственно темперамент проявляется в том, что у одного человека легче, у другого труднее вырабатываются необходимые реакции поведения, для разных людей нужны разные приемы выработки тех или иных психических качеств. Бесспорно, что при любом темпераменте можно развить все ценные свойства личности. Однако конкретные приемы развития этих свойств существенно зависят от темперамента.

ТЕСТОВАЯ ТРЕВОЖНОСТЬ

28 мая 1952 г. в американском Journal of Abnormal and Social Psychology была опубликована статья Джорджа Мэндлера и Сеймура Сарасона, без ссылок на которую с тех пор не обходится ни одно серьезное руководство по психодиагностике. Статья называлась «Исследование тревожности и научения» и была посвящена проблеме так называемой тестовой тревожности. Многие исследователи еще задолго до этого замечали, что на успешность выполнения психологических тестов, в первую очередь тестов интеллекта, оказывает влияние целый ряд факторов, которые лишь косвенно связаны с оцениваемым качеством, а то и не связаны вовсе. Было показано, что важную роль играет так называемая тестовая искушенность: более высокие результаты показывает тот, кто уже имеет опыт решения тестовых задач. Была даже предложена соответствующая процедура – так называемый претест, или пробное, ознакомительное тестирование, позволяющее испытуемому сориентироваться в ситуации, чтобы потом, при настоящем тестировании не испытывать неуверенности. Однако для достижения объективных результатов этого оказалось недостаточно. Были высказаны предположения, что успешность тестирования в значительной мере опосредована самооценкой испытуемого, его уровнем притязаний, всей структурой его мотивационной сферы. Проверке этих гипотез посвящено множество исследований, которые ведутся по сей день. Их весьма разноречивые результаты пока позволяют однозначно сделать лишь одно общее заключение: измерить интеллект «в чистом виде» практически невозможно, поскольку в исполнении самой измерительной процедуры задействовано слишком много побочных факторов.

Мэндлер и Сарасон первыми предприняли попытку исследовать зависимость результатов тестирования от степени душевного равновесия тестируемых. Ими было установлено, что существует обратно пропорциональная связь между уровнем тревожности и показателями тестов интеллекта и тестов достижений, которая отмечается как у взрослых, так и у детей. Иначе говоря, чем более обеспокоен тестируемый, тем ниже его шансы предстать умным по результатам тестового обследования. Впоследствии С. Сарасоном в Йельском университете было выполнено еще несколько исследований (опубликованных в начале 60-х), которые в целом подтвердили выявленную закономерность. Аналогичные данные были получены К. Хиллом с соавторами (1964, 1966), а также И. Годри и Ч. Спилбергером (1974). Последним был даже разработан соответствующий опросник, позволяющий количественно оценивать степень ситуативной тревожности, что придало исследованиям в данной области статистическую убедительность.

Однако среди исследований, широким фронтом развернувшихся с начала 50-х, после новаторской работы Мэндлера и Сарасона, отнюдь не все однозначно свидетельствовали в пользу их выводов. Так, Д. Френч (1962) не обнаружил значимых различий в результатах тестирования студентов колледжей в напряженной и спокойной обстановке. Кроме того, было отмечено, что в выявленной взаимозависимости невозможно определить направление причинно-следственных связей. Не исключено, что у детей возникает тревожность при тестировании из-за того, что когда-то они плохо выполнили тест и у них сохранилось впечатление предыдущей неудачи и разочарования. В пользу такого объяснения свидетельствует тот факт, что у испытуемых с высокими показателями по тестам интеллекта исчезает обратная связь между уровнем тревожности и успешностью.

В итоге длительной дискуссии возобладало мнение А. Анастази (1982), подкрепленное разнообразными исследованиями, о том, что отношения между тревожностью и качеством выполнения тестов, скорее всего, нелинейные. «Небольшая тревожность оказывается благотворной, а сильная – вредной, – пишет Анастази. – Индивидам с невысоким уровнем тревожности благоприятны тестовые условия, вызывающие состояние некоторой тревоги, в то время как людям, имеющим высокий уровень тревожности, лучше выполнять тест в более спокойных условиях».

Так или иначе, приходится признать, что процедура измерения умственных способностей отнюдь не так однозначна, как хотелось бы некоторым практикам. Фактор эмоциональной напряженности оказывается в ней достаточно значим, причем его оценка сама по себе представляется непростой процедурой. Вероятно, умеренная тревожность для достаточно уравновешенных людей выступает даже своеобразным стимулом к высоким достижениям. Однако на практике чаще приходится сталкиваться с обостренной тревожностью, повышенным беспокойством в связи с процедурой тестирования, и этот фактор недопустимо недооценивать. Руководства по психодиагностике рекомендуют психологу принимать меры по снижению уровня напряженности в ситуации тестирования. Интерпретация результатов обследования должна проводиться с учетом индивидуального уровня тестовой тревожности конкретных испытуемых. Сведения о тестовой тревожности могут быть получены как из данных опроса и наблюдения, так и при использовании специальных диагностических методик. Так что при проведении теста настоящий профессионал должен еще много чего знать помимо инструкции.

ТЕСТЫ

Слово «тест» заимствовано из английского языка, в котором оно с давних пор бытует в традиционном значении: «испытание», «проба». Для обозначения психологических методов это слово впервые было употреблено в конце ХIХ в. Примерно с этого времени и ведет свою историю психологическое тестирование. Однако ученые находят уже в далекой древности примеры испытаний, которые с некоторой долей условности могут быть расценены как первые варианты тестов.

Согласно древнему преданию полководец Гидеон накануне сражения испытывал сомнения, все ли его воины достойно поведут себя в бою. Нестойкие, неуравновешенные и суетливые могли оказаться слабым звеном в общем строю. После изнурительного марша, предшествовавшего битве, мудрый полководец позволил воинам напиться из реки. Те, кто стремглав бросился к воде и стал жадно лакать прямо из реки, не были допущены к участию в битве.

Оставив историкам обсуждать достоверность данного эпизода (даже будучи вымышленным, он служит хорошей иллюстрацией), обратим внимание на некоторые особенности данного испытания, которое условно назовем тестом.

Очевидно, тест представляет собой некую модельную ситуацию, то есть модель иной, более сложной ситуации (в данном случае – сражения). Использование модели позволяет быстро и компактно оценить поведение исследуемого человека в разнообразных жизненных условиях.

С неожиданно прагматической стороны рассмотрел этот вопрос американский психолог Дж. Гилфорд в своей известной статье «Стоит ли тратить деньги на тестирование?». В годы Второй мировой войны психологи в США активно привлекались к разработке различных исследовательских программ, в частности в сфере обучения персонала военно-воздушных сил. В те годы обучение военного летчика стоило около 75 000 долларов. Непригодность же отдельных курсантов к обучению выявлялась, как правило, не ранее, чем они проходили треть курса. Убытки, естественно, были велики. (Можно представить себе масштаб потерь, если бездарный пилот все-таки оказывался за штурвалом боевой машины.) Разработка и использование соответствующей системы тестов позволили отсеивать непригодных к обучению на самых ранних этапах (по данным тестирования отсеивалось более половины потенциальных курсантов). Этот и подобные примеры позволили Гилфорду сделать вывод, что каждый доллар, затраченный правительством США на разработку тестов, принес экономию в 1000 долларов.

Однако вернемся к тому существенному моменту, что тест представляет собой некую модель. Возникает вопрос: насколько эта модель отражает свойства более широкого явления? Мудрый полководец полагал, что жаждущий воин у реки поведет себя так же, как и в битве. Насколько справедливо это допущение? Возможно, не поддавшийся жажде человек не слишком силен физически и не искушен в ратном искусстве, да и где гарантия того, что он не дрогнет в час более сурового испытания? А человек импульсивный, но решительный и верный долгу может в отчаянном порыве переломить ход сражения.

Что касается современных тестов, то они представляют собой ограниченный набор заданий, выполнение которых должно свидетельствовать о способности человека решать весьма широкий круг жизненных задач. Как показала практика, деятельность человека не исчерпывается тем кругом проблем, которые ставят или подразумевают тесты. Подчас успешное выполнение теста свидетельствует лишь о способности решать тестовые задачи, не более того.

Совершенно очевидно, что однократного тестирования недостаточно для принятия ответственного решения. Существуют разнообразные варианты методик, ориентированные на разные проявления способностей. Их результаты могут заметно различаться.

К тому же практика тестирования позволила выявить определенную ограниченность возможностей тестов, обусловленную рядом причин.

Являясь, по сути, механизмом измерения, тест существует вне понятия меры и без четкого определения объекта измерения. Достаточно сказать, что научного определения интеллекта не существует по сей день (вернее, определения столь многочисленны, разнообразны, а порой и противоречивы, что из них невозможно выбрать исчерпывающее и бесспорное). А если учесть, что в основе теста лежит теоретическое представление его автора о природе способностей, то понятно, насколько субъективным может быть измерение. Например, английский психолог Г. Айзенк считает основным критерием интеллекта скорость протекания мыслительных процессов. Однако практика показывает, что иной «тугодум» может решать сложные мыслительные задачи, которые не осилит человек более сообразительный, но поверхностный.

Но даже при учете этого принципиального положения следует иметь в виду, что на результаты выполнения теста оказывает влияние целый ряд косвенных факторов, начиная от общей обстановки при тестировании и кончая даже полом человека, предъявляющего задания. На результатах сказывается умственная работоспособность, да и просто самочувствие и физическое состояние. Именно поэтому тестирование рекомендуется проводить в утренние часы, ибо к вечеру испытуемый попросту устанет, а в тестовых показателях рискует «поглупеть». Важную роль играет также мотивация испытуемого, его самооценка и уровень притязаний. Тестовый балл отражает уровень подготовки, причем самой разной – сюда относится и собственно тестовая тренировка. Человек, который много раз подвергался психологическим испытаниям, находится в более выигрышном положении, чем новичок.

И, пожалуй, самое главное – как свидетельствует опыт, блестящие результаты, полученные при тестировании, не являются надежной гарантией профессиональных успехов. Жизнь оказывается гораздо сложнее любой тестовой задачи, и очень трудно предсказать наверняка, кто же добьется успеха в реальных делах.

ТИК (от франц. tic) – стереотипные непроизвольные движения в форме подергивания век, лицевой мускулатуры, плеч и др. Тики имеют различное происхождение. Функциональный тик часто сопутствует неврозам, невропатии, являясь искаженным внешним проявлением подавленных отрицательных эмоций. В этом случае центральная нервная система не повреждена; психотерапевтическое лечение способствует полному устранению функциональных тиков. Тик, обусловленный недоразвитием центральной нервной системы в связи с вредностями внутриутробного периода, исчезает по мере созревания нервной системы. За исключением редких, особо тяжелых случаев, тики устраняются при правильном лечении и благоприятных условиях.

ТОЛЕРАНТНОСТЬ – термин, в последнее время невероятно популярный, но далеко не однозначный, а потому требующий подробного разъяснения. Происходит от латинского слова tolerantia, которое буквально означает терпение, выносливость.

В иностранных языках, в частности в английском (из которого и происходит большинство заимствований в психологической терминологии), это слово бытует с давних пор, в том числе и в обыденной речи, – как в наиболее распространенном значении терпеливость, так и в нескольких других, в целом касающихся разного рода допустимых, приемлемых, не вызывающих нарушения отклонений. Так, в области финансов толерантность означает допустимое отклонение от стандартного размера и веса монеты, не влияющее на ее платежную стоимость; в технике аналогично понятию допуск. В медицине толерантность буквально означает выносливость, то есть способность без значительного ущерба для организма переносить боль и иные неблагоприятные факторы, а также действие лекарственных препаратов. К последнему значению близко и то, которое довольно давно принято в психологии и относится преимущественно к сфере чувствительности. В большинстве современных словарей и справочных изданий по психологии приводится именно это значение – «отсутствие или ослабление реагирования на какой-либо неблагоприятный фактор в результате снижения чувствительности к его воздействию». Как известно, снижение чувствительности, или повышение порога реагирования, выступает следствием адаптации, то есть приспособления к постоянно действующим или периодически повторяющимся стимулам. Так, резкий запах, который поначалу кажется нам неприятным, по прошествии некоторого времени раздражает нас все меньше и меньше, а если мы вынуждены мириться с ним долгое время, то однажды просто перестаем его замечать. То же, в некоторой мере, относится к такому раздражителю, как физическая боль. Представим себе семью, в которой телесные наказания детей превратились в обыденное, будничное явление. В такой ситуации естественно снижение болевой чувствительности в силу вынужденного приспособления, адаптации к регулярному причинению боли. Что же касается человека, непривычного к такому обращению, то для него наказание будет очень болезненным ввиду несформированной толерантности. Впрочем, причина не только в этом. Страдания усугубят и чисто психологические факторы – ощущение собственной беспомощности, зависимости и унижения. То есть психологические, эмоциональные факторы оказывают влияние даже на уровне элементарной чувствительности.

Еще один пример из этой области. Шум, несомненно, раздражающий фактор. Во многих случаях он может выступить источником стресса. Но вот, например, шум ливня за окном может не вызвать у человека никаких неприятных ощущений и даже не помешает ему спокойно заснуть. В то же время затянувшаяся за полночь вечеринка у соседей не дает сомкнуть глаз. В чем же дело? Просто мы безотчетно ощущаем, что прекратить дождь – не в человеческой власти, а вот соседи могли бы вести себя и потише. Так что, будучи вполне толерантны к известному уровню шума, мы остаемся нетерпимы к бескультурью.

Внедренный поначалу в сферу психофизиологии, термин толерантность постепенно распространился со сферы чувствования в смысле чувствительности (сенсорики) на область чувств (называемую еще аффективной сферой). Ибо притерпеться можно не только к неприятному запаху, шуму или боли, но и, как оказывается, к унижению, агрессии, фрустрации и т. д. Например, толерантность к тревоге проявляется в повышении порога эмоционального реагирования на угрожающую ситуацию (внешне это характеризуется как выдержка, самообладание).

До сих пор речь шла о толерантности как способности терпеливо выносить неприятные воздействия без значительного физического и эмоционального ущерба. На этом фоне принципиально иначе выступает иное значение толерантности, в последние годы получившее широкое распространение не только в психологии, но и в социологии и других общественных науках, а также в публицистике. В данном значении толерантность трактуется как терпимость, спокойное отношение к всевозможным вариациям мировоззрения, поведения и внешнего облика других людей, при том что самому человеку подобные особенности несвойственны. Иными словами, толерантность предусматривает отсутствие сословных, культурных, корпоративных и этнических предрассудков, предубеждений против тех, кто на нас не похож по тем или иным параметрам. То есть сама эта непохожесть не выступает для толерантной личности раздражающим фактором при сохранении неприязненного отношения к объективным аномалиям в мировоззрении и поведении (критерием норм терпимости в данном случае выступает такая расплывчатая категория, как «общечеловеческие ценности»). В отдельных работах толерантность рассматривается даже не просто как характеристика индивидуального сознания, но и как особая личностная черта, которая может быть в большей или меньшей мере сформирована соответствующим педагогическим воздействием.

Следует, однако, признать, что толерантность как особенность сознания или личностная черта не присуща человеку изначально и может никогда не появиться, не будучи специально воспитана, сформирована. Наоборот, человеку скорее органично присуща противоположная тенденция – настороженность, легко переходящая во враждебность по отношению к тем, кто от него отличается, на него не похож. Безотчетно другой, иной воспринимается как представляющий угрозу. При столкновении с вариациями мироощущения, облика и поведения почти бессознательно срабатывает механизм сравнения и оценивания: не такой, как я, – это значит хуже или лучше меня? Против признания чужого превосходства восстает сама природа человека (признать чье-то превосходство способен лишь человек высокой личностной организации; для большинства же наивысшей оценкой является «не хуже, чем я»). Казалось бы, можно допустить равенство другого себе по значимым параметрам – интеллекту, нравственности, воспитанности, способности испытывать благородные чувства. Однако в таком случае возникает затруднение в определении самооценки, особенно если объективных оснований для высокой самооценки недостаточно. (Как говорил персонаж одного американского романа, погромщик-расист, «если я не лучше негра, то кого же я лучше?».) Появляется соблазн самоутвердиться за счет противопоставления себя как принадлежащего к достойной группе («своим» по национальному, классовому, религиозному, имущественному или даже по половому признаку) группе менее достойной («чужим», которые по данному признаку отличаются). При этом для характеристики группы «чужих» привлекают отдельные реальные негативные факты, которые неоправданно обобщаются и складываются в определенный стереотип социального восприятия («женщины глупы», «чернокожие ленивы», «мусульмане жестоки» и т. п.). Далее, при столкновении с индивидуальным представителем группы «чужих», который еще никак не продемонстрировал негативных качеств и, возможно, вовсе ими не обладает, они ему просто приписываются, оправдывая негативное отношение и социальную дискриминацию.

Воспитание толерантности предусматривает отказ от социальных предубеждений в пользу объективного, трезвого отношения к любому человеку вне зависимости от его индивидуальных особенностей. Но такое толкование толерантности (именно оно сегодня широко пропагандируется) допускает противоположную крайность, и даже не одну.

Во-первых, отказ от предубеждений, предрассудков, то есть от негативных социальных стереотипов, легко обращается в их замену на позитивные стереотипы, которые, по большому счету, представляют собой такие же неадекватные обобщения, то есть предрассудки наоборот. Нередко воспитание толерантности сводится к демонстрации положительных примеров, а именно того, что представители другого пола, вероисповедания, социального слоя и т. п. обладают достоинствами. Фактически взамен стереотипа «NN плохие» формируется противоположный стереотип «NN хорошие», хотя оснований для такого суждения ничуть не больше.

Во-вторых, подлинная толерантность состоит в отказе от оценочных суждений на основании несущественных, малозначимых индивидуальных и групповых различий – таких, как внешний облик, национальные особенности характера, культурно-обусловленные манеры поведения и т. п. Однако некоторые вариации объективно заслуживают оценки, и отказ от нее представляется более чем спорным. Например, широко провозглашаемая толерантность в отношении так называемых сексуальных меньшинств оборачивается подлинными извращениями общественного сознания в форме легализации однополых «браков», публичных демонстрациях сексуальных перверсий и т. п. Брезгливое отношение к извращенцам – естественная реакция нормального человека, и ее подавление под лозунгами толерантности производит впечатление перегиба в другую сторону.

Подлинная толерантность, действительно, является ценным качеством развитой личности. То есть такой личности, которой ради самоутверждения не требуется унижение кого-то другого. В то же время это качество требует сохранения естественной, здоровой неприязни к негативным явлениям в плане идеологии, общения и поведения. Иными словами, принципы толерантности можно выразить следующим образом. Нельзя осуждать подлеца другой национальности и веры на том основании, что он принадлежит не к моему народу и исповедует другую веру. Однако, вне зависимости от этого, нельзя и не осуждать его за то, что он подлец.

ТОЛПА

Первые капитальные труды, которые могут быть названы социально-психологическими, появились на рубеже ХIХ – ХХ вв. К ним в первую очередь следует отнести работу французского психолога, социолога и историка Гюстава Лебона «Психология толпы» (1895; в 1898 г. переведена на русский язык под названием «Психология народов и масс», новое издание – СПб., 1995), а также работы его соотечественника Габриэля Тарда, посвященные психологии общественных отношений. По сей день эти книги читаются с неизменным интересом, чего не скажешь о громоздкой «Психологии народов» Вильгельма Вундта. В этих книгах, так же как и в «Социальной психологии» У.Мак-Дугалла (которая многими признается первым собственно социально-психологическим трудом), развивались идеи, касавшиеся психологии больших групп – «народов и масс». В социально-психологических исследованиях эта проблематика впоследствии отступила на второй план, хотя замечательные работы по психологии больших групп появлялись и позднее. Блестящими примерами могут считаться «Психология масс и фашизм» В.Райха (1933; рус. пер. – 1997), а также «Век толп» С.Московичи (1981; рус. пер. – 1996), во многом, кстати, опирающаяся на представления Лебона и Тарда. Психологию масс Московичи конкретизирует в целой системе идей, среди которых особенно существенны следующие:

1. Психологически толпа – это не скопление людей в одном месте, а человеческая совокупность, обладающая психической общностью.

2. Индивид существует сознательно, а масса, толпа – неосознанно, поскольку сознание индивидуально, а бессознательное – коллективно.

3. Толпы консервативны, несмотря на их революционный образ действий. Они кончают реставрацией того, что вначале низвергали, ибо для них, как и для всех находящихся в состоянии гипноза, прошлое гораздо более значимо, чем настоящее.

4. Массы, толпы нуждаются в поддержке вождя, который их пленяет своим гипнотизирующим авторитетом, а не доводами рассудка и не подчинением силе.

5. Пропаганда (или коммуникация) имеют иррациональную основу. Благодаря этому преодолеваются препятствия, стоящие на пути к действию. Поскольку в большинстве случаев наши действия являются следствием убеждений, то критический ум, отсутствие убежденности и страсти мешают действиям. Такие помехи можно устранить с помощью гипнотического, пропагандистского внушения, а потому пропаганда, адресованная массам, должна использовать энергичный и образный язык аллегорий с простыми и повелительными формулировками.

6. В целях управления массами (партией, классом, нацией и т. п.) политика должна опираться на какую-то высшую идею (революции, Родины и т. п.), которую внедряют и взращивают в сознании людей. В результате такого внушения она превращается в коллективные образы и действия.

Резюмируя все эти важнейшие идеи психологии масс, идущие от Лебона, Московичи подчеркивает, что они выражают определенные представления о человеческой природе – скрытые, пока мы в одиночестве, и заявляющие о себе, когда мы собираемся вместе. Иначе говоря, фундаментальный факт состоит в следующем: «Взятый в отдельности, каждый из нас в конечном счете разумен; взятые же вместе, в толпе, во время политического митинга, даже в кругу друзей, мы все готовы на самые последние сумасбродства». Более того, толпа, масса понимается как социальное животное, сорвавшееся с цепи, как неукротимая и слепая сила, которая в состоянии преодолеть любые препятствия, сдвинуть горы или уничтожить творения столетий. Для Московичи очень важно, что в толпе стираются различия между людьми и люди выплескивают в нередко жестоких действиях свои страсти и грезы – от низменных до героических и романтических, от исступленного восторга до мученичества. Такие массы играют особенно большую роль именно в ХХ столетии (в результате индустриализации, урбанизации и т. д.). Поэтому, по мнению Московичи, психология масс наравне с политэкономией является одной из двух наук о человеке, идеи которых составили историю, поскольку они конкретно указали на главные события нашей эпохи – на «массификацию», или «массовизацию».

Таким образом, психология масс (толпы) основана прежде всего на резком противопоставлении индивида вне толпы ему же, находящемуся в составе толпы. Лишь во втором случае существует коллективность (коллективная душа, по терминологии Лебона) или даже социальность.

Еще столетие назад в своей «Психологии толп» Лебон писал: «Главной характерной чертой нашей эпохи служит именно замена сознательной деятельности индивидов бессознательной деятельностью толпы». Последняя почти исключительно управляется бессознательным, то есть, согласно Лебону, ее действия подчиняются влиянию скорее спинного, чем головного мозга.

Процитированный вывод сделан еще до возникновения и развития психоанализа З.Фрейда, раскрывшего огромную роль бессознательного в жизни любого «отдельно взятого» человеческого индивида, а затем также и в жизни общества, цивилизации, толпы и т. д. Значит, по столь общему критерию бессознательного едва ли можно противопоставлять друг другу индивида и толпу. Та же трудность сохраняется, когда такое противопоставление проводят по критерию социальности (если последняя приписывается лишь толпе, а не отдельному человеческому индивиду).

Необходимо, однако, учесть, что в психологии масс толпа понимается очень широко. Это не только стихийное, неорганизованное скопление людей, но и структурированное, в той или иной степени организованное объединение индивидов. Например, уже Лебон предложил следующую классификацию толп, исходной точкой которой служит «простое скопище» людей. Это, во-первых, толпа разнородная: а) анонимная (уличная и др.); б) неанонимная (суд присяжных, парламентские собрания и т. п.). И, во-вторых, толпа однородная: а) секты (политические, религиозные и др.); б) касты (военные, рабочие, духовенство и т. д.); в) классы (буржуазия, крестьянство и т. д.). А согласно Тарду, помимо толп анархических, аморфных, естественных и т. д., существуют еще толпы организованные, дисциплинированные, искусственные (например, политические партии, государственные структуры, организации типа церкви, армии и т. п.). Именно искусственные толпы привлекли впоследствии наибольшее внимание З. Фрейда.

Глубоко анализируя эти и другие «превращенные» формы толпы, Московичи вслед за Тардом особо отмечает еще одну и, может быть, наиболее существенную трансформацию толпы… в публику. Если изначально толпа есть скопление людей в одном замкнутом пространстве в одно и то же время, то публика – это рассеянная толпа. Благодаря средствам массовой коммуникации теперь нет необходимости организовывать собрания людей, которые бы информировали друг друга. Эти средства проникают в каждый дом и превращают каждого человека в члена новой массы. Миллионы таких людей составляют часть толпы нового типа. Оставаясь каждый у себя дома, читатели газет, радиослушатели, телезрители, пользователи электронных сетей существуют все вместе как специфическая общность людей, как особая разновидность толпы.

В области психоанализа проблематика больших групп получила освещение в поздних работах Фрейда, прежде всего в книге «Психология масс и анализ человеческого Я». В описании группового поведения и прежде всего межгрупповой агрессии Фрейд много заимствовал у Лебона и Мак-Дугалла. Свободно допуская собственные пробелы в эмпирическом исследовании проблемы, Фрейд охотно воспринял основные идеи обоих авторов относительно агрессивных аспектов поведения толпы, но дал им законченную психологическую, точнее, психоаналитическую интерпретацию. В работе Лебона Фрейду особенно импонировала «блестяще выполненная картина» того, как под влиянием толпы индивиды обнаруживают свою базовую инстинктивную природу, как в толпе проявляются подавленные до поры бессознательные влечения, как разрывается тонкий слой цивилизованного поведения и индивиды демонстрируют свое истинное, варварское и примитивное начало. Вместе с тем исходным пунктом (а затем и принципиальным выводом) анализа Фрейдом межличностных отношений и психологии масс стало его положение о том, что при исследовании различных явлений культуры и психологии групп не обнаруживаются закономерности, отличные от тех, которые выявляются при изучении индивида.

Обратившись к исследованию различных социальных общностей, Фрейд специально выделил два их опорных типа: толпу (неорганизованный конгломерат, сборище людей) и массу (особым образом организованную толпу, в которой есть некоторая общность индивидов друг с другом, выражающаяся в их общем интересе к некоторому объекту, однородных чувствах и способности оказывать влияние друг на друга). Существенным отличительным признаком массы Фрейд считал наличие в сообществе либидозной привязанности к вождю (лидеру) и такой же привязанности между составляющими его индивидами. При этом предполагалось, что именно такое сообщество являет собой «психологическую массу». Отдавая себе отчет в существовании различных масс и даже выделив их два основных типа: естественные массы (самоорганизующиеся) и массы искусственные (образующиеся и существующие при некотором внешнем насилии), Фрейд в то же время отметил сходство между массой и первобытной ордой и предложил понимание массы как продолжения и в известном смысле воссоздания первобытной орды.

Исследуя различия и тождество массы и орды, он пришел к выводу, что в них подавляется сознательная индивидуальность, мысли и чувства людей обретают определенную однородность и ориентируются в одинаковых направлениях, а в целом в них осуществляется господство коллективных побуждений, обладающих высокой степенью бессознательности, импульсивности и аффективности. Настаивая на существовании либидозной структуры и конституции массы, Фрейд особенно отмечал роль привязанности к вождю, с исчезновением которой масса распадается.

В психоаналитической психологии групп, основы которой были заложены самим З.Фрейдом, определенное внимание уделяется роли различных негативных чувств и факторов в социальных отношениях людей. В частности, Фрейд пришел к выводу, что, например, ненависть по отношению к какому-то объекту может так же объединять индивидов, как и положительные чувства, а зависть – выступать в роли источника идей равенства и других псевдогуманистических идеалов.

ТРАВМА РОЖДЕНИЯ

В возрастной психологии издавна бытует понятие «кризис новорожденности». В связи с этим возникает вопрос: неужели человеческая жизнь начинается с кризиса? Само слово «кризис» в переводе с греческого означает переломный этап в развитии. Но в данном случае возникает новый вопрос: о каком переломном этапе может идти речь? Ведь жизнь начинается с рождения, до этого момента человека просто не существует!

А вот с этим утверждением едва ли можно согласиться. До рождения человеческий организм проходит этап внутриутробного созревания. Существуют разные мнения о том, является ли еще не родившийся ребенок человеком. Точка зрения христианских богословов на сей счет однозначно положительная. Вследствие этого аборт расценивается как тяжкий грех – разновидность убийства. И такая позиция характерна не только для христианского мира. Например, в Монголии срок жизни человека исчисляется с момента зачатия.

Медики, говоря о внутриутробном развитии, избегают слова «ребенок», а тем более «человек», отдавая предпочтение понятию «плод». Тем не менее объективные медицинские наблюдения позволяют заключить, что существо, находящееся в утробе матери, не есть неодушевленный кусочек материи. Оно живет, развивается, чувствует и с каждым днем все более активно реагирует на воздействия окружающей среды. И в этом смысле правы те, кто говорит о жизни до рождения.

Мать, вынашивая ребенка, с трепетным вниманием прислушивается ко всякому проявлению его жизнедеятельности. Она не может не заметить, что комочек плоти у нее под сердцем отзывается на многие события, происходящие во внешнем мире. Например, замечено, что громкая ритмичная музыка приводит его в возбуждение и заставляет беспокоиться, а мягкая мелодичная – кажется, наоборот, приносит умиротворение. Настроение матери тоже сказывается на его состоянии. Если мать встревожена, огорчена, раздражена – ребенку, похоже, это не по вкусу.

Из подобных наблюдений родилась целая научно-практическая концепция – пренатальная (дородовая) педагогика. Суть ее вытекает из очевидных фактов. Если ребенок, пускай еще и не родившийся, способен реагировать на определенные стимулы, то необходимо обеспечить ему такие стимулы, которые благоприятно сказывались бы на его состоянии и развитии. Тем более что уже в утробе матери он обретает определенный опыт, который впоследствии скажется на всей его жизни. Значит, надо позаботиться, чтобы это был положительный опыт.

Соответственно разработан целый набор рекомендаций, как беременной женщине следует себя вести, какие книги читать, какую музыку слушать и т. п.

Как и большинство оригинальных теорий, пренатальная педагогика содержит рациональное зерно, однако, будучи доведена до крайности, кажется подходом спорным. Ее приверженцы склонны переоценивать способности плода к восприятию и усвоению внешних стимулов. Действительно, уже новорожденный ребенок демонстрирует поразительную способность узнавать голоса близких, в первую очередь – матери. Это свидетельствует о том, что, воспринимая их на всем этапе дородового развития, он успел с ними свыкнуться и освоиться. Но из этого, наверное, не следует, что всякая информация, дошедшая до него на этом этапе, играет важную роль в становлении его психики. Реакции плода еще очень обобщенные и примитивные.

Сама по себе идея создания плоду наилучших условий развития, безусловно, верна. Не следует только заострять ее до абсурда.

Будущая мама, которая вслух читает Гомера в надежде, что ее отпрыск вырастет ценителем классической литературы, заслуживает лишь добродушной иронии. Конечно, подобная забота о культурном развитии ребенка, если она будет иметь место и далее – после его рождения, непременно скажется впоследствии. Но тут решающую роль сыграет все-таки не дородовое стимулирование, а создание благоприятной воспитательной атмосферы.

Можно восторгаться практикой дородового «воспитания» или с негодованием отвергать ее, однако очевидно: родители, заботящиеся о развитии ребенка еще до его рождения, скорее всего окажутся хорошими воспитателями и много дадут ребенку, когда он появится на свет. А позитивные результаты можно будет объяснить и предварительной «подготовкой». Впрочем, позитивный результат ценен сам по себе и не требует объяснений…

А если женщина в пору беременности не может отказаться от сигареты, позволяет себе выпить рюмку спиртного, а ее общение с близкими протекает в основном на повышенных тонах, – понятно, что и ныне, и в будущем забота о ребенке не является для нее первостепенной. Нетрудно представить, в какую воспитательную атмосферу попадет новорожденный. И где тогда искать объяснения отклонений в его развитии и поведении?

Рекомендации о том, какой образ жизни следует вести во время беременности, в основном разработаны медиками. И женщине, заботящейся о полноценном развитии своего ребенка, надо этих рекомендаций придерживаться. Особую роль играет психологический настрой будущей матери. И об этом должен позаботиться отец ребенка, все близкие. Ну и, конечно, тяжелый рок в эту пору лучше не слушать. Стоит ли слушать Чайковского? Безусловно, если он вам нравится. Это, может быть, и не приведет к тому, что ваш наследник станет музыкантом-виртуозом, однако его развитию точно не повредит.

А каковы же те объективные условия, в которых пребывает человеческий организм до рождения? Сама природа мудро позаботилась о том, чтобы эти условия были максимально благоприятными. Жизнеобеспечение плода не является предметом его заботы, все необходимое он получает из организма матери. Именно поэтому медицинские рекомендации о рациональном питании беременной женщине надо соблюдать неукоснительно, ибо ее неполноценное питание чревато искажениями в развитии плода (не говоря уже об опасностях алкогольной или никотиновой интоксикации).

Можно сказать, что до определенного момента плод пребывает в условиях полной безмятежности. Температурный режим его существования стабильный и удобный: окружающая его среда той же температуры, что и его тело. Плавая в околоплодной жидкости, он обеспечивается кислородом за счет единой с матерью системы кровообращения. Правда, поначалу ничем не стесненный, он со временем начинает испытывать стеснение: организм растет, а окружающая среда – нет. Наступает момент, когда приходится покинуть удобное лоно. Это и есть критический этап развития, чреватый необходимостью перехода к новому состоянию.

Что же происходит в момент появления ребенка на свет? Отрываясь от организма матери, он теряет с ним природную связь и попадает в условия, резко отличающиеся от тех, в которых он существовал прежде. В известном смысле, эти условия – менее благоприятные, и погружение в них болезненно. Не привыкший к ощущению своего веса, ребенок из жидкой среды попадает в воздушное пространство. И сила тяготения наваливается на него громоздким грузом. На органы чувств, ранее получавшие лишь приглушенные стимулы, обрушиваются потоки звуков, света, прикосновений. Температура окружающей среды вдруг мгновенно снижается. А кислород вместе с кровью матери больше не поступает, приходится самому делать первые обжигающие вдохи.

Вот как образно живописует эту перемену психолог Е.В. Субботский: «Вы говорите, ада не существует? Но он есть, и не там, не за порогом жизни, а в ее начале. Что, если нас нагими поместить в холодильник вниз головой, заполнить пространство едким дымом, а затем ослепить прожекторами под громовые раскаты взрывов?»

А ведь именно нечто подобное испытывает новорожденный. Так происходит его первое столкновение с действительностью. И это болезненное столкновение. Согласно трактовке Зигмунда Фрейда, все становление человека – это череда болезненных столкновений с враждебными условиями. Верный ученик и последователь Фрейда Отто Ранк развил эту идею. Ему принадлежит концепция так называемой травмы рождения. Ранк полагал, что отрыв от организма матери и погружение в неблагоприятную внешнюю среду – самое сильное травмирующее переживание в веренице жизненных испытаний. И именно травма рождения определяет последующие негативные стороны нашей психической жизни. Человек вечно бессознательно стремится туда, откуда был вытолкнут, в благодатное материнское лоно. Но возврата нет, и это порождает всевозможные невротические расстройства. Правда, сам Ранк, посвятивший разработке этой темы многие годы, впоследствии признал, что довел фрейдистскую идею до абсурда. Да и сам Фрейд о теории Ранка отзывался скептически.

Отто Ранк

Тем не менее эта теория по сей день имеет явных и неявных сторонников. Так, Фредерик Лабуайе посвятил целую книгу описанию процедуры родов, которая минимально травмирует входящего в мир ребенка. Лабуайе рекомендует отсекать пуповину не сразу, а по прошествии 4–5 минут, чтобы дыхание нормализовалось постепенно. Он советует принимать роды в полумраке, соблюдая при этом тишину и еще целый ряд условий, снижающих уже описанный шок. Надо, правда, признать, что рекомендации Лабуайе для подавляющего большинства родителей носят отвлеченный характер. Ибо современная техника приема родов даже в самых обеспеченных медицинских учреждениях основывается совсем на иных правилах. Так что дети, которым еще предстоит родиться, появятся на свет так же, как и многие поколения их предков. Что, впрочем, едва ли очень плохо. Все мы родились «по старинке», но немало среди нас людей уравновешенных, благополучных, счастливых, несмотря на пресловутую травму рождения. Поэтому, наверное, не надо преувеличивать негативное влияние первичного шока и сваливать на него всю вину за последующие недостатки воспитания.

Таким образом, кризис новорожденности – явление закономерное, естественное и неизбежное. Мы можем пытаться его смягчить, но это едва ли решит главную проблему нового человека, пришедшего в мир, – проблему обустройства в этом мире. Ведь в материнское лоно действительно нет возврата. И иллюзии здесь не помогут. Есть мир, в котором предстоит жить. И задача родителей – помочь ребенку обрести свое место в этом мире.

ТРАНСАКТНЫЙ АНАЛИЗ (ТА) – направление психотерапии, рассматривающее развитие личности и общение как становление и взаимодействие соподчиненных уровней организации индивидуальной психики; разработан в 50-х гг. ХХ в. американским психологом и психиатром Э.Берном.

Берн задался целью разработать такую психотерапевтическую концепцию, применение которой обеспечивало бы «полное излечение за минимальное время». Он утверждал, что им осуществлена адаптация психоанализа с целью его более широкого и эффективного использования. Своей заслугой он также считал перевод изощренной психоаналитической терминологии на доступный житейский язык. Критикам его подхода это дало повод утверждать, что ТА, по существу, является лишь поп-версией психоанализа. Ряд положений ТА действительно перекликаются с психоаналитическими постулатами, но существуют и специфические черты ТА, позволяющие рассматривать его как самостоятельное направление психологической теории и практики.

Сам Берн отрицал отождествление своей трехчленной схемы анализа (Родитель – Взрослый – Дитя) с фрейдовскими концепциями Суперэго, Эго и Ид. Вместе с тем всеми исследователями отмечаются корни его теории в трудах психоаналитиков, в первую очередь Эрика Эриксона и Пауля Федерна, у которых Берн сам проходил анализ, а сценарный анализ близок многим идеям Альфреда Адлера. Сам же Берн противопоставлял свою теорию фрейдовской или юнговской, поскольку она основана на «феноменологических реальностях, а не на умозрительных конструктах».

Что касается теории эго-состояний, тут уместно вспомнить случай с клиентом Берна, преуспевающим адвокатом, рассказавшим историю своего детства. Однажды он восьмилетним мальчиком, отдыхая на ранчо, одетый в ковбойский костюм, помогал конюху расседлывать лошадь. Когда они закончили, конюх поблагодарил помощника, сказав: «Спасибо, ковбой», на что тот возразил: «Я не ковбой, я просто маленький мальчик». Клиент заключил свой рассказ замечанием: «Именно таким я себя и ощущаю. Я в действительности не адвокат, а просто маленький мальчик». Далее в ходе терапии он порой спрашивал Берна: «К кому вы сейчас обращаетесь – к адвокату или к мальчику?» Эта история и положила начало берновской теории.

В основе ТА лежит представление о структуре личности как сочетании трех качественно своеобразных уровней организации человеческого Я. Этим трем уровням, или компонентам личности, Берн присвоил названия «Родитель», «Взрослый» и «Дитя» (последняя инстанция в некоторых переводах фигурирует как «Ребенок», что вносит в сокращенную схему – Р-В-Р – некоторую путаницу; «Дитя» – вероятно, перевод более удачный, и схема соответственно принимает недвусмысленную форму – Р-В-Д). Каждому соответствует собственный способ восприятия, анализа получаемой информации и реакции на действительность. Согласно Берну каждый из этих компонентов несет в себе как позитивные, так и негативные стороны регуляции поведения.

Родитель (который в известном смысле аналогичен Суперэго в психоаналитической структуре личности) выступает носителем социальных норм и предписаний, которые человек некритически усваивает в детстве (главным образом под воздействием собственных реальных родителей), а также на протяжении всей жизни. Родитель обнаруживает себя в таких проявлениях, как контроль, запреты, идеальные требования и т. п. Им также регулируются сложившиеся автоматизированные формы поведения, избавляющие от необходимости сознательно рассчитывать каждый шаг. Негативный аспект функционирования Родителя определяется догматичностью, негибкостью диктуемых предписаний.

Эрик Берн

Дитя выступает носителем биологических потребностей и основных ощущений человека. Оно также содержит в себе аффективные комплексы, связанные с ранними детскими впечатлениями и переживаниями. Его позитивные качества – спонтанность, творчество, интуиция; негативные – отсутствие произвольной регуляции поведения, неконтролируемая активность.

Взрослый – наиболее рациональный компонент, функционирующий относительно независимо от прошлого, хотя и с использованием информации, которая заложена в Родителе и Дитя. Взрослый олицетворяет собой компетентность, независимость, реалистичную вероятностную оценку ситуаций.

Становление зрелой личности связано, по Берну, главным образом с оформлением полноценно функционирующего Взрослого. Отклонения в этом процессе определяются преобладанием одного из двух других эго-состояний, что приводит к неадекватному поведению и искажению мироощущения человека. Соответственно психотерапия должна быть направлена на установление баланса трех названных компонентов и усиление роли Взрослого.

В отличие от психоанализа, сконцентрированного на индивидуальной психике, ТА уделяет особое внимание межличностным отношениям. Согласно Берну в общении друг другу противостоят все три компонента личности каждого из общающихся людей. Непосредственный акт межличностного взаимодействия (трансакция) может быть адресован любому из состояний партнера. Ответ может осуществляться в параллельном направлении (так называемая дополнительная трансакция). Например, один из партнеров выступает с позиций Родителя и ведет себя назидательно, директивно, адресуя свое обращение Ребенку другого; тот в свою очередь проявляет готовность принять такое обращение и реагирует с детской позиции, адресуя свой ответ Родителю. В этом случае общение протекает гармонично и удовлетворяет партнеров. Но возможна и так называемая перекрестная трансакция, когда ответ без учета источника и направления обращения осуществляется на ином уровне. Например, Взрослый одного из партнеров обращается к Взрослому другого с рациональным предложением, а тот избирает детскую реакцию, адресуемую Родителю партнера. При этом возникает дисгармония отношений, нарушается взаимопонимание, возрастает вероятность конфликта.

Исходя из этой модели, Берн разработал теорию «игр», под которыми понимаются неконструктивные формы общения. (Недопонимание этой идеи, а также поверхностная трактовка принципов сценарного анализа привели в нашей стране к издательскому курьезу. В аннотации к первому изданию «Игр» сказано: «В книге дано живое и доходчивое изложение деловых игр и сценариев, многие из которых близки каждому человеку».) Игры порождаются стремлением партнеров к достижению преимуществ за счет других участников общения. Берн и его сотрудники разработали обширную типологию игр, присвоив им броские, максимально доходчивые названия (есть, например, игра «Попался, сукин сын!»). В основе многих игр лежат «сценарии» – программы жизненного пути человека, заложенные в детстве под воздействием социальных факторов и воспитания. Эти сценарии содержатся в эго-состоянии Дитя, плохо осознаются и потому делают человека несвободным, психологически зависимым. В присущей ему афористичной манере Берн иллюстрирует эту идею таким примером: «Крайняя степень послушания. Мать всегда учила ее беречься простуд и носить резиновые сапоги, чтобы не замочить ноги. Сердясь, мать часто приговаривала: «Чтоб ты провалилась». Будучи хорошей девочкой, она была в резиновых сапогах, когда упала с моста».

Психотерапия, разработанная Берном, призвана освободить человека от влияния сценариев, программирующих его жизнь, через их осознание, через противопоставление им непосредственности, спонтанности, близости и искренности в межличностных отношениях, через выработку разумного и независимого поведения. Конечной целью ТА является достижение гармонии личности через сбалансированные взаимоотношения между всеми эго-состояниями.

В отличие от психоанализа, проводимого индивидуально на протяжении длительного времени, ТА предусматривает сеансы групповой терапии, обеспечивающие довольно быстрый положительный эффект.

ТРАНСПЕРСОНАЛЬНАЯ ПСИХОЛОГИЯ

Какие ассоциации вызывают у вас слова вайвэйшн, ребефинг, холотропное дыхание? Неужели никаких? Может быть, вы даже не знаете, что это такое? В таком случае вы безнадежно отстали от новейших тенденций мировой психологии и наверняка найдутся скептики, которые упрекнут вас в недостаточной психологической эрудиции.

Но не торопитесь огорчаться. Все вышеназванные термины заимствованы из лексикона трансперсональной психологии, которая хоть и называется психологией, однако имеет к нашей науке очень отдаленное отношение. По крайней мере, в США Ассоциация трансперсональной психологии существует независимо от Американской психологической ассоциации, более того – просто не признана ею в качестве научной структуры, как и сама трансперсональная психология – в качестве науки.

В нашей стране аналогичная ассоциация тоже уже успела возникнуть, труды классиков этого направления активно издаются и находят немало заинтересованных читателей. Холотропное дыхание – один из основных психотерапевтических приемов трансперсональной психологии – все шире внедряется в практику, несмотря на весьма спорную научную подоплеку и неоднозначные результаты. Вот что пишет в предисловии к книге классика трансперсональной психологии Станислава Грофа Владимир Майков: «Став счастливым обладателем грофовского сертификата, я преподаю холотропный подход и трансперсональную психологию и психотерапию вот уже почти 10 лет… Трансперсональная психотерапия в целом и холотропный подход в частности являются одними из важнейших направлений психотерапии будущего. Ее успех напрямую связан с тем, что она способствует целостному развитию человека, конкретному самопознанию. В отличие от традиционных вербальных психотерапий холотропная терапия дает возможность взглянуть на проблемы личной жизни с птичьего полета, освободиться от своей привычной идентичности и более успешно решать задачи восстановления целостной коммуникативной ткани сознания и личностного роста». Оставим на совести автора перенасыщенный терминами стиль и отнюдь не бесспорную идею «освобождения от привычной идентичности». Попробуем непредвзято разобраться, что скрывается за впечатляющей саморекламой и насколько, в самом деле, идеи и приемы трансперсональной психологии эффективны в практике самосовершенствования. Ведь личностный рост (вне зависимости от индивидуальных трактовок этого понятия) – одна из важнейших профессиональных целей любого практикующего психолога. Что же в этом плане предлагают нам Гроф и его восторженные последователи?

Станислав Гроф – чешский психиатр, который в начале 60-х переехал в США и нашел пристанище на благодатной земле Калифорнии. Это было то самое место и время, где и когда буйным цветом расцвели небезопасные эксперименты по «расширению сознания» с помощью наркотиков. Идеологами этого движения выступали местные бескорыстные энтузиасты, кумиры поколения хиппи, Кен Кизи, Тимоти Лири и Теренс Маккена, которым дельцы мирового наркобизнеса должны были бы поставить по золотому памятнику. К этой когорте фактически присоединился и Гроф, успевший еще на не понявшей его родине поэкспериментировать с употреблением ЛСД. Молодые бунтари 60-х одно время свободно покупали этот наркотик прямо в аптеках, пока доктора, неосмотрительно выписывавшие рецепты направо и налево, наконец не обнаружили, что этот стимулятор мозговой деятельности вызывает привыкание и очень нехорошие изменения в той самой мозговой деятельности, которую он стимулирует. Но пока ЛСД не попал под официальный запрет (в США это произошло в 1967 г.), Гроф успел накопить богатые клинические данные. Его работа «Области человеческого бессознательного» изобилует описаниями видений и галлюцинаций, испытанных пациентами, которых он пытался лечить при помощи ЛСД. Одурманенные наркотиком, люди «вспоминали» самые невероятные вещи – свое младенчество и даже прошлые воплощения, летали на другие планеты, участвовали в исторических событиях прошлых эпох, отождествлялись со сперматозоидами и электронами. (Наркологи могут подтвердить достоверность таких описаний – известны клинические случаи, когда их пациенты, вообразив себя птичкой, «выпархивали» из окна, и т. п.)

Т. Лири – гуру «психоделической революции»

В интерпретации переживаний своих пациентов Гроф двойственен. Часть переживаний он трактует метафорически, почти в психоаналитическом духе: подобно тому как сновидения в символической форме указывают на неразрешенные эмоциональные проблемы раннего детства, некоторые переживания в сеансах ЛСД-терапии служат ключом к ранним психическим травмам. Интерпретируя подобные переживания, психотерапевт достигает прогресса в лечении значительно быстрее, чем при психоанализе без стимуляторов. Такого смелого постулата придерживается Гроф.

Но еще более смелым был его другой постулат. Он заключался в том, что определенные переживания указывают не только на проблемы раннего детства, но и проблемы, коренящиеся в периоде внутриутробного развития и связанные с родами.

Как и многие психологи психоаналитического направления (самая ранняя теория такого рода принадлежит Отто Ранку), Гроф убежден, что важнейшим событием в жизни каждого человека является его рождение. Сам процесс рождения он делит на четыре этапа, соответствующие четырем так называемым базовым перинатальным матрицам (БПМ). Под воздействием ЛСД в измененном состоянии сознания эти матрицы активизируются, высвобождая в символической форме подавленный болезненный материал, связанный с тем или иным периодом процесса развития плода и родов. БПМ-1 связана с периодом спокойного развития эмбриона в чреве матери, полной гармонии с миром (в норме эмбрион всем обеспечен и не знает беспокойства, травм и проблем). Если это развитие в самом деле протекало благополучно, то в измененном состоянии сознания ему соответствуют образы блаженного покоя в глубинах океана или Вселенной, часто сопровождаемые эйфорическими ощущениями. Если же покой будущего человека нарушался негативными событиями в жизни матери, если плод отравлялся вследствие курения матери, употребления ею алкоголя или сильнодействующих лекарств, то среди безопасных обитателей океана могут появиться ядовитые, хищные рыбы и моллюски, а в Космосе начинаются метеоритные вихри, преследования со стороны злых инопланетян и т. п. И эмоции, соответственно, смещаются в более мрачную часть спектра: для негативных аспектов БПМ-1 характерен безотчетный страх, ощущение уязвимости и беспомощности.

БПМ-2 объединяет переживания, ассоциируемые с первой клинической фазой родов. Ранее спокойное и комфортное убежище – матка – начинает сокращаться, и плод испытывает мучительное давление. Образы заточения в тесной темнице, пыток, давящих прессов и т. п. соответствуют переживаниям этой перинатальной матрицы. Им сопутствуют чувства безысходности, подавленности и страха. Фаза эта неприятная, но необходимая. В подсознании каждого есть эти переживания, связанные с сокращением матки до того, как ее шейка откроется. Все мы были заточены в эту сжимающуюся темницу. Однако, по мнению Грофа, некоторым из нас было особенно плохо в этой темнице, и у них возникли эмоциональные проблемы, связанные с этой фазой. Во взрослой жизни они выражаются через невротические симптомы депрессии и клаустрофобии.

БПМ-3 соответствует второй клинической фазе родов. Шейка матки открывается, к сокращениям матки присоединяются сильные движения плода, стремящегося к выходу на свет. Плод активно борется за автономную жизнь. Символически это находит выражение в образах садомазохистских сцен, грозных кровопролитных сражений и просто драк. К образам именно этой матрицы относится и переживание «света в конце тоннеля». Эта трактовка Грофа представляется весьма остроумной – в самом деле, становится вполне понятным, какой тоннель и какой свет видят люди в своих грезах. (Правда, трактовка видения «света в конце тоннеля» как воспоминания о прохождении по родовому каналу встречается и у Юнга, в предисловии к «Тибетской книге мертвых», так что и в этом «открытии», как и во многих прочих, Гроф неоригинален.) Переживая связанное с третьей перинатальной матрицей, человек испытывает бурю разнонаправленных эмоций, среди которых преобладает агрессия. Если на этой фазе были какие-то затруднения, то в последующей жизни личность «расплачивается» за них симптомами, связанными с вытесненной агрессивностью.

Наконец, БПМ-4 соответствует отделению плода от матери, перерезанию пуповины и началу жизни новорожденного в качестве автономного существа. Если все здесь прошло нормально, то в измененном состоянии сознания под воздействием ЛСД человек переживает образы революции, победы над врагом, весеннего пробуждения природы, вскрытия рек ото льда и т. п. При этом характерны радостные эмоции. В случае проблем на этом этапе при их символическом переживании возникает эмоция интенсивного страха, чувство разочарования.

В работах Грофа подробно излагается, как различные психические расстройства и перверсии связаны с фиксацией на той или иной БПМ. Так, например, становится понятно, что большинство кошмаров, связанных с кровью, относятся к БПМ-3, когда действительно она присутствует. По Грофу, люди, придумавшие Освенцим и ГУЛАГ, просто бессознательно хотели воплотить свою фантазию в жизнь, чтобы пройти таким образом третью БПМ и дойти до четвертой. Они, разумеется, совершали ошибку. Человек действительно должен целиком пройти весь путь от первой до четвертой матрицы – но должен сделать это на символическом уровне. Надо отметить, что это нелегко: например, задержавшиеся на уровне БПМ-2 стремятся вернуться назад, в мирную утробу, к БПМ-1, а вовсе не двигаться вперед, ко все возрастающим ужасам БПМ-3. Именно для стимуляции этого продвижения Гроф и использовал ЛСД. Описывая галлюцинации своих клиентов, он нашел там огромное количество символических образов, связанных с родами и тем самым, по его мнению, подтверждающих его теорию.

Нетрудно заметить, что четыре грофовские матрицы суть четыре этапа любого обряда инициации – от самых первобытных до практикующихся по сей день. По Грофу, это неслучайно, так как обряды посвящения с самого начала преследовали ту же цель, что и его терапия: помочь человеку на символическом уровне заново пережить свое рождение. ЛСД отводилась роль катализатора инициационных процессов. ЛСД-терапия представлялась Грофу быстрым способом вернуть клиента к его первичной травме и потом проработать ее. Достигнув БПМ-4, клиент снова ощущает чувство единения с миром и осознает себя в буквальном смысле заново рожденным.

Однако распространение новаторского учения столкнулось с рядом проблем. Во-первых, часть клиентов застревали на одном из этапов, впадали в психоз и к концу лечения оказывались едва ли не в худшем состоянии, чем в начале. Иные приходили к мысли, что все свои проблемы надо решать только в измененном состоянии сознания, и тем самым отказывались брать на себя какую-либо разумную ответственность за собственную жизнь. К тому же ЛСД попал на улицы и стал употребляться беспорядочно – ради забавы, а вовсе не самосовершенствования. Наконец, ЛСД запретили, и все исследования пришлось свернуть. (Упорствовавший в своем энтузиазме Лири даже угодил за решетку.)

Но остановиться Гроф уже не мог. Из непростой ситуации он нашел законный выход. Он придумал холотропное дыхание – особую технику, позволяющую достигать измененных состояний сознания, схожих с теми, которые достигаются посредством ЛСД. Метод предельно прост: за счет глубокого частого дыхания наступает эффект гипервентиляции – в крови значительно повышается концентрация углекислого газа, что приводит к сужению сосудов. Кислород прочнее связывается с гемоглобином, и красные кровяные тельца хуже отдают его тканям. Возникает парадоксальное кислородное голодание от избытка воздуха. Примерно то же происходит у астматиков, при стенокардии и гипертонии, когда кровь в результате частого дыхания насыщена кислородом, а организм, его ткани задыхаются от недостатка кислорода. Наступает торможение коры головного мозга и активируется подкорка, что вызывает вытесненные из сознания переживания.

Разумеется, все прежние проблемы остались – у части клиентов наступает ухудшение, некоторые «подсаживаются» на холотропное дыхание, методику широко практикуют плохо усвоившие ее люди и просто шарлатаны. Правда, в отличие от ЛСД, холотропное дыхание не запрещено, и в России есть немало мест, где его вполне легально практикуют. Еще бы – ведь Гроф предлагает данный метод в качестве абсолютно безопасной панацеи от всевозможных телесных и душевных недугов. Причем процесс исцеления предполагается очень легким и быстрым.

Но, несмотря на активную рекламу холотропного дыхания, у Грофа частенько встречаются ностальгические нотки в отношении ЛСД. Кстати, с его последователями нередко происходит вполне предсказуемая метаморфоза. Познакомившись с измененными состояниями сознания, наводимыми холотропным дыханием, люди начинают стремиться к чему-то поострее (ситуация, до боли знакомая наркологам). Они находят всевозможные стимуляторы – от «экстази» до вполне доступного (пускай и нелегально) ЛСД – и экспериментируют уже с ними. А там уже происходит «сдвиг мотива на цель» – человек попадает от средства наведения желаемого состояния сознания в наркотическую зависимость.

Бывает, что и наркоманы, пройдя несколько сеансов холотропного дыхания, впадают в зависимость от этого метода. (Если вожделенные галлюцинации можно вызвать, не используя дорогостоящие препараты, то зачем тратиться – результат-то похожий!)

Однако вернемся к теоретическим построениям Грофа. Поскольку далеко не все переживания под воздействием ЛСД можно отнести к символике перинатальных матриц, определенный класс переживаний Гроф толкует совершенно буквально. Те переживания, которые никоим образом не могут быть увязаны с опытом личности, пускай даже пренатальным и перинатальным, Гроф относит к трансперсональным, то есть выходящим за пределы личности. Всяческие странности, подобно «воспоминаниям» о прошлых воплощениях, он однозначно трактует как аргументы в пользу трансперсональной теории. При этом он весьма охотно наводит мосты со всевозможными течениями неомистицизма. В котле грофовского мировоззрения варятся кундалини-йога, даосизм, суфизм, шаманизм, сомнительные школы современных гуру, даже дианетика Р.Хаббарда. Все получает одобрение и оправдание, если оно обещает выход за пределы обыденного состояния сознания.

Фактически трансперсональная психология не является психологией в привычном понимании этого слова. Скорее это определенное философское направление, достаточно синкретичное и размытое. Его претензия на революционную новизну малооправданна. Аналогичные направления мысли присутствовали в духовной жизни человечества всегда. Менялись их формы, но не содержание. Конечно, нельзя строить генеалогию трансперсональной психологии от шаманизма и языческих бдений, хотя определенная аналогия прослеживается довольно явно. Для примитивного человека древние практики ухода в транс, в иные, «тонкие» миры были своеобразной формой ухода от грозного и непредсказуемого реального мира, с которым наш далекий предок был не в силах совладать. Изначально попытки «расширения сознания» были вызваны его слабостью, которую, как хотелось бы надеяться, человечеству удалось преодолеть в ходе многовековой культурной эволюции.

В наши дни мир стал более предсказуем и управляем, но, увы, не более уютен. И потребность ухода от него, которая, казалось бы, должна была ослабеть, на самом деле, напротив, обострилась. Древнего дикаря реальность обескураживала и пугала. Нашего современника она вгоняет в уныние. Первого успокаивал шаман, не стеснявшийся своего звания, второго – шаман, предпочитающий звание психолога.

Трансперсональная психология – специфически постиндустриальное явление, она несет на себе отпечаток нашей противоречивой эпохи. При всех реверансах в адрес восточной мистики, она – порождение западной интеллектуальной культуры и сугубо западного материального и духовного пресыщения. В ней переплелись и разочарование в традиционных капиталистических добродетелях, и справедливый протест против роботоподобного образа человека в традиционной науке, и очарованность восточным мистицизмом, и наивное ожидание чуда, и чисто американское стремление к простым решениям сложных проблем. Многим в трансперсональной психологии импонирует критика фальшивых западных ценностей, экологический настрой, стремление к более естественной, близкой к природе жизни, уважение к некоторым аспектам древних культур и культур малых народов. Однако эта тенденция заглушается пропагандой опасных экспериментов, толерантностью к шарлатанству в сфере измененных состояний сознания. Отталкивает и бессистемная мешанина отдельных понятий, вырванных из контекста разных культур.

Читать труды теоретиков и практиков трансперсональной психологии увлекательно и интересно, как фантастические романы. Но только не как научно-фантастические, ибо науки в них просто нет, а скорее как модный жанр «фэнтези», заменивший современному человеку древние мифы. Как известно, к этому жанру чаще всего обращаются две категории читателей – неспособные к серьезному чтению в силу слабости ума и пресыщенные, ищущие увлекательной забавы для ума утомленного и разочарованного. А человек трезвый и здравомыслящий, вероятно, предпочтет держаться в равном удалении от этих крайностей.

ТРЕВОЖНОСТЬ

В русском языке слово тревожность относится в разряду редко употребляемых. Гораздо чаще, когда заходит речь про обозначаемое им явление, используются существительное тревога и производные от него глагол тревожиться и прилагательное тревожный. Однако в профессиональном лексиконе психологов слово тревожность используется довольно часто. Им принято обозначать эквивалент английского слова anxiety, которое универсальные словари традиционно переводят как тревога, беспокойство. Но если тревогу можно трактовать как особое эмоциональное состояние, возникающее у человека в определенные моменты, то существует еще одно явление, обозначаемое английским anxiety, – склонность к этому состоянию как индивидуально-психологическая черта. По-английски и то и другое называется одинаково, но по-русски назвать второе тревогой было бы неточно. Пришлось слово модифицировать, вернее – использовать редкий русский вариант, которым и стали называть оба явления – и переживание, и склонность к нему, выделяя соответственно ситуативную и личностную тревожность.

Такое подразделение уходит корнями в седую древность. Две тысячи лет назад Цицерон в трактате «Тускуланские беседы» писал: «Тревожность как черта характера (anxietas) отличается от состояния тревоги (angor) в том смысле, что тот, кто иногда испытывает страх, необязательно всегда встревожен, а тот, кто тревожен, необязательно во всех случаях испытывает страх». Анализируя это суждение, Г.Айзенк указывает: «Из контекста видно, что под тревожностью как чертой характера Марк Тулий Цицерон понимает относительно постоянное состояние сильного возбуждения симпатической нервной системы, страха и повышенной эмоциональности, в то время как состояние тревожности представляет собой состояние человека в конкретный момент, независимое от уровня эмоциональности, обычного для данного человека». В 1970 г. Ч.Спилбергер с коллегами опубликовал опросник, который может быть использован для эмпирического исследования различия между тревожностью как чертой характера и тревожностью как состоянием.

В упомянутом трактате Цицерона также сформулирована идея, предвосхитившая современное представление о тревожности как результате научения. Цицерон писал: «Кто страдает, тот боится, ибо причины, вызывающие страдание, при угрозе их появления вызывают страх». И далее: «Страх вызывается отсутствующими факторами, присутствие которых вызывает страдание». Это представление созвучно с теорией обусловливания, если рассматривать тревожность (страх) как условную реакцию, а страдание (например, боль) как безусловную. Наконец, говоря: «Уберите страдание, и страх исчезнет», Цицерон предвосхищает концепцию исчезновения тревожности, которая гласит: если условный стимул предъявляется без безусловного и типичного ответа на него, то условная реакция исчезнет, а следовательно – если убрать болезненную безусловную реакцию, то угаснет и условная. На этих постулатах основывается современная поведенческая терапия тревожности.

Однако, несмотря на давнюю, уходящую корнями в античность предысторию, проблема тревожности в психологии стала активно разрабатываться сравнительно недавно. В 1927 г. в журнале Psychological Abstracts в обширном своде научных публикаций упоминались всего 3 статьи на эту тему. Тридцать лет спустя эта цифра уже превысила две сотни, а в 1995 г. достигла 600.

Принято считать, что проблема тревожности как проблема собственно психологическая была впервые поставлена и подверглась специальному рассмотрению в трудах З.Фрейда. При этом необходимо отметить, что взгляды Фрейда во многом близки к философской традиции, берущей свое начало от С.Кьеркегора (эту близость подчеркивают многие исследователи, в частности известный отечественный знаток фрейдизма В.М.Лейбин, хотя сам Фрейд избегал указаний на философские источники своих идей и вообще старался дистанцироваться от философствования.) Эта близость особенно интересна в понимании тревоги и страха. И Кьеркегор, и Фрейд признавали необходимость разграничения страха и тревоги, считая, что страх – реакция на конкретную опасность, тогда как тревожность – реакция на опасность, неизвестную и неопределяемую.

Считая, что понимание тревожности имеет чрезвычайно большое значение для объяснения психической жизни человека, Фрейд очень скрупулезно подходил к анализу данного явления, неоднократно пересматривал и уточнял свою концепцию – главным образом в тех ее частях, которые касаются причин и функций тревожности. Классической работой Фрейда по этой проблеме является его книга «Торможение. Симптом. Тревожность» (1926), которая уже через год после ее выхода была издана в переводе на русский язык под названием «Страх». (Особенности переводов лишний раз указывают на расплывчатость и многозначность самого понятия: немецкий термин Фрейда Angst на русский язык в большинстве случаев переводится как страх, на английский – anxiety.)

Фрейд определял тревожность как неприятное переживание, выступающее сигналом предвосхищаемой опасности. Содержание тревожности – чувства неопределенности и беспомощности. Тревожность характеризуется тремя основными признаками – специфическим чувством неприятного; соответствующими соматическими реакциями (прежде всего усилением сердцебиения); осознанием этого переживания. Первоначально Фрейд допускал и существование бессознательной тревожности, однако затем пришел к заключению, что это состояние переживается сознательно и сопровождается возрастанием умения справляться с опасностью (с помощью борьбы или бегства). Тревожность помещается им в Эго. Что касается бессознательной тревожности, то в дальнейшем она стала рассматриваться в русле исследований психологической защиты (А. Фрейд и др.)

По мнению Фрейда, тревожность выступает повторением в наших фантазиях ситуаций, связанных с испытанными в прошлом опыте переживаниями беспомощности. Прообразом таких ситуаций является травма рождения. Эта идея в дальнейшем, вплоть до наших дней, активно разрабатывалась, причем порой в неожиданных формах. О. Ранк довел ее до логического завершения (а по мнению Фрейда – до крайности), предложив рассматривать акт рождения как главную травму в жизни человека и анализируя всякое вновь возникающее переживание тревожности как попытку «все полнее отреагировать эту травму». В ряде современных работ эти идеи приобрели еще более отчетливое выражение – анализируются травмы внутриутробного периода и не просто момент отделения от матери, но весь перинатальный период (т. е. период от 28-й недели беременности до седьмых суток жизни новорожденного), а также отдельные этапы прохождения плода по родовому каналу. По мнению одного из крупнейших исследователей этого направления, С. Грофа, сегодня «убедительно доказано, что глубоко захороненная память о травме рождения оказывает сильное воздействие на психику и в дальнейшем может снова всплыть на поверхность». Тревога, с его точки зрения, «логично и естественно сопутствует процессу рождения ввиду того, что роды – это критическая для выживания ситуация, включающая предельный физический и эмоциональный стресс». По мнению Грофа, актуализация переживаний, связанных с травмой рождения, во взрослом возрасте может при определенных условиях восприниматься человеком как путь к серьезным духовным открытиям.

Для преодоления влияния травмы рождения принципиальное значение, по Грофу, имеет возобновление симбиотической связи новорожденного с матерью, чуткое обращение с ним. Что касается методов психотерапии, то здесь предлагаются «терапия первичного крика» А.Янова или всевозможные техники, связанные с повторным переживанием рождения (по-английски – rebirthing; по-русски так и читается минус недоступное английское произношение – получается ребёфинг). По этому поводу А.М. Прихожан в своем обширном обзоре данной проблемы деликатно отмечает: «…подобная психотерапевтическая практика во многих случаях оказывается достаточно успешной. Всегда, однако, возникает вопрос: может ли успешность психотерапевтической работы являться доказательством исследовательских гипотез и построений, поскольку известно, что любые формы терапии и любые объяснительные модели, предлагаемые клиенту, могут оказывать позитивное воздействие не в силу своего содержания, а в результате побочных факторов: влияния терапевта, того, что объяснение делает ситуацию понятной, лишает ее неопределенности и тем самым снимает тревогу и напряжение и т. п.». С меньшей деликатностью можно было бы добавить, что во многих подобных случаях удается списать собственную несостоятельность на кого угодно, например на маму, чей организм в пору вашего в нем созревания якобы повел себя как-то неправильно и негуманно. Насколько такая рационализация способствует обретению подлинного душевного благополучия – вопрос очень спорный.

Возвращаясь к позиции Фрейда, необходимо упомянуть и его представление о видах и формах тревожности. Фрейд выделял три ее основных вида: 1) объективную, вызванную реальной внешней опасностью; 2) невротическую, вызванную опасностью неизвестной и неопределенной; 3) моральную, определяемую им как «тревожность совести». Анализ невротической тревожности позволил Фрейду выделить два ее основных отличия от объективной, то есть от реального страха. Невротическая тревожность отличается от объективной «в том, что опасность является внутренней, а не внешней, и в том, что она сознательно не признается». Основной источник невротической тревожности – боязнь потенциального вреда, который может причинить освобождение влечений.

Невротическая тревожность, по Фрейду, может существовать в трех основных формах. Во-первых, это «свободно плавающая», «свободно витающая» тревожность, или «готовность в виде тревоги», которую, как образно замечает Фрейд, тревожный человек носит повсюду с собой и которая всегда готова прикрепиться к любому более или менее подходящему объекту (как внешнему, так и внутреннему). Например, она может воплотиться в страх ожидания. Во-вторых, это фобические реакции, которые характеризуются их несоразмерностью вызвавшей ситуации, – боязнь высоты, змей, толпы, грома и т. п. В-третьих, это страх, возникающий при истерии и тяжелых неврозах и характеризующийся полным отсутствием связи с какой-либо внешней опасностью. Правда, с точки зрения Фрейда, разграничение объективной и невротической тревожности весьма условно, поскольку невротическая тревожность имеет тенденцию проецироваться вовне («прикрепляться к объекту»), приобретая вид реального страха, так как от внешней опасности избавиться легче, чем от внутренней. Моральная же тревожность, с точки зрения Фрейда, возникает вследствие восприятия Эго опасности, идущей от Суперэго. Она представляет собой, по сути, синтез объективной и невротической тревожности, так как Суперэго является проецированным голосом авторитета родителей и продуцирует вполне реальную боязнь угроз и наказаний – реальную по крайней мере для детей.

Несмотря на то что в наши дни идеи классического психоанализа уже не столь популярны в психологическом сообществе, как в прежние времена, необходимо признать, что представления Фрейда на долгие годы, вплоть до наших дней, определили основные направления изучения тревожности. Проблема тревожности получила дальнейшее развитие в русле неофрейдизма, в первую очередь в работах Г.С.Салливана, К.Хорни и Э.Фромма. О взглядах Хорни и Фромма следует сказать хотя бы несколько слов.

В работах Хорни особый акцент делается на роль неудовлетворения потребности в межличностной надежности. Рассматривая в качестве главной цели развития человека стремление к самореализации, Хорни оценивает тревогу как основное противодействие этой тенденции. Существуют различия между пониманием тревожности в ранних и более поздних работах Хорни. Неизменным, однако, оставалось подчеркивание роли среды в возникновении тревожности у ребенка. Возможности удовлетворения основных потребностей ребенка зависят от окружающих его людей. У ребенка есть и определенные межличностные потребности: в любви, заботе, одобрении со стороны других, более того, по мнению Хорни, человек нуждается в определенных столкновениях – «здоровых трениях» – с желаниями и волей других. Если эти потребности удовлетворяются в раннем опыте ребенка, если он чувствует любовь и поддержку окружающих, то у него развивается чувство безопасности и уверенности в себе. Но слишком часто близкие люди не могут создать для ребенка такой атмосферы: их отношение к ребенку блокируется их собственными искаженными, невротическими потребностями, конфликтами и ожиданиями. Вот как описывает Хорни искаженные отношения: «Они могут быть доминирующими, гиперопекающими, запугивающими, тревожными, чрезмерно требовательными, чрезмерно снисходительными, колеблющимися, некритичными, безразличными и т. п. В результате у ребенка развивается не чувство «мы», а переживание глубокой ненадежности и смутной озабоченности, для которой использую понятия «базисная тревожность». Это чувство изолированности и беспомощности в мире, который он воспринимает как потенциально враждебный себе».

Наиболее значимым в работах Хорни представляется именно выделение неудовлетворения потребности в межличностной безопасности, надежности как основного источника тревожности – прежде всего для детей.

В наиболее общей форме такая позиция выражена Э.Фроммом, который подчеркивал, что основным источником тревожности, внутреннего беспокойства является переживание отчужденности, связанное с представлением человека о себе как об отдельной личности, чувствующей в связи с этим свою беспомощность перед силами природы и общества. Основным путем разрешения этой ситуации Фромм считал самые различные формы любви между людьми. Недаром одним из первых в своей книге «Искусство любви» он назвал «Любовь – разрешение проблемы человеческого существования».

В совсем ином ключе подходили к проблеме тревожности представители поведенческого направления в психологии. Согласно взглядам классиков теории научения и представителей ее более современных ответвлений, тревожность и страх – очень близкие явления. И тревожность, и страх – эмоциональные реакции, возникающие на основе условного рефлекса. Они, в свою очередь, создают почву для широкого репертуара инструментальных реакций избегания, на основе которых и происходит социализация индивида, возникают (в случае закрепления неадаптивных форм) невротические нарушения.

Основателю бихевиоризма Дж. Уотсону принадлежит первое исследование сравнительной эффективности различных путей преодоления страха, а именно: 1) достаточно длительное отсутствие раздражителя, вызывающего страх; 2) словесное разъяснение с показом картинок пугающего объекта, разговорами о нем и т. п.; 3) «привыкание», при котором ребенку часто предъявляют пугающий раздражитель; 4) «социальный фактор» – подключение других детей, осуществляющееся в двух вариантах: в виде насмешек на «трусом» и в виде демонстрации «смелого» поведения и побуждения боящегося ребенка подражать такому поведению; 5) «переключение или выключение»: этот способ, судя по описанию, чрезвычайно близок к тому, что сегодня вслед за принадлежащим к этому направлению Дж. Вольпе принято обозначать как «последовательная десенсибилизация». Результативными оказались только два последних метода. Причем влияние «социального фактора» оказалось противоречивым и ограниченным. В случае насмешки он давал, как правило, отрицательный результат, а при подражании, хотя иногда и оказывал положительное воздействие, все же отмечались случаи, когда «смелый» ребенок заражался боязнью, а не наоборот. И лишь метод «переключения или выключения», широко используемый и в настоящее время, оказался подлинно эффективным.

Существенное влияние на изучение тревожности в русле теории научения оказала «концепция влечения» К.Л. Халла. Она легла в основу работ по тревожности, относящихся и к социальной школе научения, являющейся попыткой синтеза бихевиоризма и психоанализа, и к относящимся к другому крылу теории научения исследованиям Р. Спенс и Дж. Тейлор. Последняя рассматривала тревожность (отличая ее от страха) как приобретенное влечение, имеющее стойкий характер. Ею была разработана так называемая Шкала проявлений тревожности для диагностики индивидуальных различий в предрасположенности к переживанию тревожности, получившая широкое распространение во всем мире, в том числе и в нашей стране. Существуют взрослый и детский варианты этой шкалы, созданные прежде всего для прогнозирования результатов деятельности. Применение их для этой цели обнаружило довольно сложную и противоречивую картину. Хотя в целом принято считать, что устойчивая тревожность способствует деятельности в относительно простых для человека ситуациях и препятствует в сложных, реальная картина оказывается более пестрой, особенно при работе с детьми. Так, весьма противоречивы данные относительно особо одаренных детей и людей с высоким интеллектом. Противоречивы данные и о связи между тревожностью, выявляемой по уже упомянутой шкале, и школьной успеваемостью. Сейчас в целом принято положение об индивидуализированном влиянии тревожности на успешность деятельности, индивидуальной «оптимальной зоне».

Особо изучалось действие устойчивой тревожности в оценочных ситуациях (так называемая тестовая тревожность). Значимость и специфическая сложность подобных ситуаций, их непосредственная связь с представлением о себе делает их особо «тревогогенными». Эта проблема подробно изучается в работах И.Г. Сарасона, в которых, в частности, показано, что тревожность перед экзаменами и тестовыми испытаниями отражает общую оценочную тревожность индивида. Для измерения тенденции к тревожности у детей в таких ситуациях был разработан ряд шкал, из которых наиболее известна «Шкала тестовой тревожности для детей». В одном из лонгитюдных исследований, проведенных с использованием этой шкалы, было, например, показано, что результаты тестов и экзаменов у детей с высоким уровнем тревожности хуже, чем у нетревожных, причем с возрастом эта тенденция усиливается.

В современных зарубежных и отечественных исследованиях тревожность рассматривается в самых различных аспектах. Значительная часть исследований посвящена установлению коррелятивных зависимостей между тревожностью и личностными, интеллектуальными особенностями, некоторыми особенностями познавательных процессов (в частности, восприятия временных интервалов), а также полом и национальностью детей, параметрами социальной среды и т. д. Однако полученные данные носят довольно противоречивый характер и указывают на связь тревожности с социальными и культурными условиями, что служит для исследователей дополнительным аргументом в пользу представлений о преимущественно личностной, социальной природе тревожности.

35 лет назад Н.Д. Левитов опубликовал статью, посвященную беспокойству и тревоге и включавшую обзор современных исследований данной проблемы («Вопросы психологии», 1969, № 1). В этом обзоре можно, в частности, найти такие слова: «…Сэрбин [вероятно, американский психолог Теодор Рой Сэрбин (Theodore Roy Sarbin). – С.С.] полагает, что термин anxiety изжил себя и, пока он не имеет точного определения, лучше его в науке не применять. К сходному выводу приходит Д. Льюис. Он утверждает, что «понятие anxiety само находится под ударом, и существует возможность, что когда-нибудь в будущем без него обойдутся».

До сих пор это пророчество не сбылось!

У

УРОВЕНЬ ПРИТЯЗАНИЙ – желаемый уровень самооценки личности; определяется степенью трудности тех задач, которые личность перед собой ставит. Оценка уровня притязаний проводится с точки зрения его адекватности – соответствия реальным возможностям человека. Различают частный и общий уровень притязаний.

Частный уровень притязаний относится к достижениям в отдельных областях деятельности (в спорте, музыке и т. п.) или человеческих отношений (стремление занять определенное место в коллективе, в дружеских, семейных или производственных отношениях и т. п.). В основе такого уровня притязаний лежит самооценка в соответствующей области.

Уровень притязаний может носить более общий характер, то есть относиться ко многим областям жизни и деятельности человека, и прежде всего к тем, в которых проявляются его интеллектуальные и нравственные качества.

Люди, обладающие реалистичным уровнем притязаний, отличаются уверенностью в своих силах, настойчивостью в достижении цели, большей продуктивностью, критичностью в оценке достигнутого. Неадекватность самооценки может привести к крайне нереалистичным (завышенным или заниженным) притязаниям. В поведении это проявляется в выборе слишком трудных или слишком легких целей, в повышенной тревожности, неуверенности в своих силах, тенденции избегать ситуации соревнования, некритичности в оценке достигнутого, ошибочности прогноза и т. п.

Уровень притязаний как психологическая характеристика впервые был экспериментально изучен в 20-х гг. XX в. под руководством К.Левина немецким психологом К.Хоппе. Было показано, что выбор задачи определенной трудности зависит от успеха или неудачи в решении предыдущих задач: успех способствует выбору более трудных задач (повышение уровня притязаний), неудачи – наоборот, более легких (снижение уровня притязаний). Выяснилось также, что среди испытуемых существуют лица, которые в случае возникновения риска озабочены не тем, чтобы добиться успеха, а тем, чтобы избежать неудачи. Если им приходится осуществлять выбор между задачами различной степени трудности, они выбирают либо самые легкие задачи, либо самые трудные. Первые – потому, что убеждены в успехе (элемент риска минимален); вторые – потому, что неудача в этом случае будет оправдана исключительной трудностью задачи (при этом самолюбие не окажется уязвленным).

Эксперименты Хоппе в различных модификациях были впоследствии повторены многими исследователями. Результаты позволили выявить следующую закономерность: обычно личность устанавливает свой уровень притязаний между очень трудными и очень легкими задачами и целями таким образом, чтобы сохранить на должной высоте свою самооценку.

Формирование уровня притязаний определяется не только предвосхищением успеха или неудачи, но прежде всего трезвым, а иногда смутно осознаваемым учетом и оценкой прошлых успехов и неудач.

Исследования уровня притязаний позволяют лучше понять мотивацию поведения человека и осуществлять направленное педагогическое воздействие, формирующее лучшие качества личности.

УТОМЛЕНИЕ – состояние организма, возникающее при длительном воздействии физических и умственных нагрузок и характеризующееся снижением работоспособности. Выражается в рассогласовании работы психофизиологических систем организма, обеспечивающих деятельность. Это проявляется в неадекватных изменениях кровообращения, дыхания, терморегуляции и др., а при умственном утомлении также в ослаблении внимания, замедленном протекании мыслительных процессов, ошибках памяти (воспроизведения). Субъективно утомление ощущается как усталость – переживание трудности и невозможности продолжать работу. Однако усталость не всегда совпадает с изменениями в организме, которые характерны для утомления: она может быть обусловлена недостаточной мотивацией, потерей интереса к работе и т. п. И наоборот, объективно утомленный человек может не чувствовать усталости вследствие увлечения работой. Человек может в течение некоторого времени продолжать работу при появлении утомления за счет использования компенсаторных возможностей организма. Но при этом обычно снижаются количественные и качественные показатели выполняемой работы, если для противодействия этому не делается специальных усилий. При прочих равных условиях утомление зависит от длительности и интенсивности работы.

Ф

ФАСИЛИТАЦИЯ

16 июля 1965 г. в популярном американском журнале Science («Наука») появилась статья Роберта Зайонца «Социальная фасилитация», положившая начало целому направлению социально-психологических исследований.

Слово «фасилитация» в английском языке встречается нечасто и почти исключительно в психологическом контексте – как производное от глагола facilitate – облегчать, помогать, способствовать. Не умея или не желая подобрать русский эквивалент, наши психологи в очередной раз позаимствовали термин-«кальку». «Краткий психологический словарь» разъясняет это понятие так: «повышение скорости или продуктивности деятельности индивида вследствие актуализации в его сознании образа другого человека (или группы людей), выступающего в качестве соперника или наблюдателя за действиями данного индивида». Про Зайонца в словаре ни слова, хотя именно он ввел данное понятие в научный обиход и наметил перспективы исследования этого явления.

Впрочем, о его приоритете можно говорить лишь с известной долей условности. Само это явление было зафиксировано еще в конце XIX в. в опытах французского физиолога К.Фере, первооткрывателя психогальванического рефлекса. Затем оно изучалось многими исследователями, в частности в нашей стране В.М. Бехтеревым и Н.Н. Ланге. Было показано, что присутствие наблюдателя заметно влияет на осуществление человеком практически любой деятельности. Причем влияние может быть как положительным, так и отрицательным. Последний феномен получил название социальной ингибиции (подавления). Его наглядно иллюстрирует небезынтересный опыт, проводившийся в 20-х гг. в Берлине в школе К. Левина. Испытуемыми в опыте выступали студенты – люди по большей части малообеспеченные, буквально недоедавшие. Их усаживали за стол, полный яств, и предлагали угощаться вволю. Единственной помехой выступал сам экспериментатор, который тоже усаживался за стол, но ничего не ел, а внимательно следил за испытуемым и что-то записывал в блокнот. Можно себе представить, что в такой ситуации у испытуемых «кусок не лез в горло», и большинство вставали из-за стола голодными.

Сорок лет спустя Роберт Зайонц решил выяснить, от чего зависит успешность деятельности в присутствии наблюдателя. В качестве его испытуемых выступили не люди, а животные, причем даже не млекопитающие или птицы, а такие примитивные существа, как тараканы. Вероятно, на этом основании психологические выводы Зайонца можно было бы оспорить (допустить аналогию таракана и человека очень нелегко!), если бы полученные результаты не были впоследствии многократно воспроизведены в опытах на людях. (Вообще склонность к аналогиям у Зайонца очень сильна: одна из его работ даже вышла под вызывающим названием «Социальная психология животных».)

Вместе с коллегами, Хайнгартнером и Германом, Зайонц построил несложный ярко освещенный лабиринт с галереей для наблюдения, куда помещались тараканы. Яркий свет является раздражающим стимулом для тараканов, и они стараются его избежать, поспешно проходя лабиринт, чтобы добраться до темной коробки. Выяснилось, что тараканы пробегают лабиринт быстрее, когда за ними «наблюдают» другие тараканы. Однако когда лабиринт усложняется, результаты получаются обратными – присутствие себе подобных затрудняет прохождение сложного лабиринта. Зайонц предложил изящное объяснение этому эффекту. Во-первых, присутствие других увеличивает физиологическое возбуждение, а во-вторых, при повышенном возбуждении лучше выполняются легкие задания, в то время как выполнению сложных оно препятствует. Иными словами, присутствие окружающих помогает осуществлению хорошо заученных устойчивых реакций и препятствует новым, еще не усвоенным. Но почему простое присутствие окружающих вызывает физиологическое возбуждение? Зайонц утверждает, что присутствие других людей (или тараканов, если изучается поведение тараканов, – разница, по его мнению, невелика) увеличивает сложность ситуации, ибо живые существа непредсказуемы и, в отличие от статичных элементов окружающей среды, вызывают более значительное возбуждение. Кроме этого, существуют следующие объяснения: 1) присутствие других отвлекает, и это вызывает возбуждение; 2) если речь идет о людях, то надо признать, что они устроены сложнее, чем другие животные виды, и возбуждение у них является результатом ожидаемой оценки со стороны окружающих.

При всей спорности исследовательской позиции Зайонца полученные им результаты отвечают принципиальным научным критериям – воспроизводимости и прогностичности. Сегодня исследования, начало которым было положено его опытом над тараканами, ведутся широким фронтом – уже не ради того, чтобы оспорить выводы Зайонца (они достоверно подтверждены), но чтобы их углубить и расширить.

ФИЗИОГНОМИКА – учение о проявлениях индивидуально-психологических особенностей личности в чертах лица.

Попытки определить связь между внешностью и характером человека предпринимал еще Аристотель, являющийся одним из создателей учения о физиогномике. Прогнозируя по внешним признакам поведенческие реакции человека и особенности его интеллекта, Аристотель большое значение придавал сходству его с животными, которые по традиции наделялись якобы свойственными им от природы качествами. «Нос толстый, как у быка, – писал Аристотель, – означает лень. Широкий нос с большими ноздрями, как у свиньи, – глупость. Острый, как у собаки, нос – признак холерического темперамента. Орлиный нос означает смелость, крючковатый, как у вороны, – настороженность… у кого широкий рот, тот храбр».

Аристотель также считал, что можно установить сходство между отдельным человеком и представителями целых рас и народностей – эфиопов, индийцев, хеттов и др. Проанализировав признаки разных народов (то, что мы сегодня назвали бы национальным характером), нетрудно определить и индивидуальный характер по выраженности соответствующих внешних черт.

Аристотелю также принадлежит наблюдение, более похожее на истину: если лицо человека несет в себе черты, характерные для проявления определенных эмоциональных состояний (умиротворение, испуг, страсть), то можно утверждать без риска впасть в ошибку, что именно это состояние настолько характерно для человека, что фактически является его индивидуальной особенностью. То есть человек, чье лицо постоянно напоминает маску страха, по натуре своей боязлив, и т. п.

Взяв за основу учение Аристотеля, физиогномику стали разрабатывать его последователи. Из них наиболее известны Полемон (II в. н. э.) и Адамантий (IV в. н. э.).

Однако, по данным некоторых историков, до Аристотеля физиогномикой занимался Пифагор, которого некоторые ученые и считают ее родоначальником. Последовательными проводниками физиогномики были крупные ученые Древней Греции и Древнего Рима: выдающиеся врачи Квинтиллиан, Гелен и Цельс; крупные мыслители Цицерон, Плиний-младший и др.

Большой популярностью на Древнем Востоке пользовалась кийяфа – искусство бедуинов, умеющих читать как открытую книгу не только тайны пустыни, но и секреты человеческого лица. Так, человек, по обличью схожий со львом, объявлялся отважным, милосердным, гордым и терпеливым; похожий на леопарда – хвастливым, злопамятным и вероломным. Высокий лоб в представлении бедуинов свидетельствовал о глупости (!), залысины – о низости духа, узкий лоб – о ловкости. Глаза средней величины говорили об изрядном уме и хорошем характере, неподвижный взор – о скудоумии, рассеянный взор – о ветрености и непостоянстве. Огромное значение бедуины придавали родинкам. В Средние века склонные к «науке» богатые арабы выбирали на рынке рабов, опираясь на эти и многие другие физиогномические принципы.

Рассуждая об истинной и ложной сути физиогномики, вероучитель Абдул-Баха приводит любопытную притчу о молодом ученом-физиогномисте, который шесть лет прилежно изучал в Египте науку о чертах и выражениях лица. Успешно сдав экзамены и оседлав коня, радостный и гордый возвращался молодой человек на родину. Полученные знания позволяли ему видеть в каждом встречном явные и скрытые черты характера, добрые и дурные наклонности. Особенно его поразило лицо одного незнакомца, в котором он прочитал, что тот жаден, хитер и беспощаден. Молодой физиогномист был поражен, когда незнакомец с добродушной улыбкой стал любезно приглашать его в дом в качестве почетного гостя. Противоречивость усвоенного и увиденного не только взволновали молодого человека, но и пробудили в нем сомнения в верности египетской школы физиогномистов. В течение трех дней радушный хозяин изысканно услаждал ученого гостя всевозможными яствами и кальяном. Однако при расставании лицо хозяина вновь обрело злобное выражение, а счет, неожиданно врученный «почетному гостю», оказался невообразимо высоким. Пришлось отдать все деньги, халат и коня в придачу. Обчищенный до нитки, молодой физиогномист отправился в путь… славя Всевышнего и своих учителей за то, что годы обучения в египетской школе не были потрачены даром.

В Средние века отдельные взгляды физиогномистов разделяли и в той или иной мере совершенствовали Ибн Сина и ряд ведущих алхимиков, в эпоху Возрождения – Иоанн Дунс Скотт и Леонардо да Винчи.

Начиная с ХV в. физиогномика обрела большую популярность. Ею серьезно занимались все, кто «по долгу службы» был занят «работой с людьми», – духовные лица, медики, философы, юристы. Значительную популярность приобрело, в частности, лицегадание: определение судьбы человека по чертам лица. Физиогномика в ту пору была довольно авторитетна. Она к тому времени успела обрасти множеством новых умозаключений, которые по уровню достоверности вполне могли конкурировать с сентенциями Аристотеля. Так, средневековый монах Альберт Великий считал, что «толстый и долгий нос служит знаком человека, любящего все прекрасное и не столь умного, сколь он сам о себе думает», а «кто вертит головою во все стороны, тот совершенный дурак, глупец, суетный лживый плут, занятый собою, посредственных способностей, развратного ума, довольно щедрый и находит большое удовольствие вымышлять и утверждать политические новости».

В конце XVIII в. такая формальная физиогномика получила развитие в многотомном сочинении цюрихского пастора Иоганна Лафатера, который сначала изучал психологические особенности человека (отчасти пользуясь признаниями прихожан на исповеди), а затем сопоставлял полученные данные с особенностями черт лица. Накопленные таким образом сведения послужили поводом к тому, что он стал доказывать возможность определения особенностей характера по рельефу лица и строению черепа и претендовать на роль основателя новой науки. Он писал: «Лица настолько же доступны чтению, насколько это присуще книгам, разница лишь в том, что они прочитываются в короткое время и меньше обманывают нас». Однако не все разделяли его энтузиазм. Давая оценку учению Лафатера, Георг Лихтенберг отмечал, что «эта теория представляет в психологии то же, что и весьма известная теория в физике, объясняющая свет северного сияния блеском чешуи селедок… Можно постараться нарисовать себе ночного сторожа по голосу. При этом часто ошибешься настолько, что трудно удержаться от смеха, когда обнаружишь свое заблуждение. А разве физиогномика нечто иное?»

Произведя фурор оригинальностью своего подхода, Лафатер допустил ряд ошибок, немыслимых для серьезного исследователя. Так, предмет его наблюдений составляли не все черты лица в их взаимодействии, а в основном его нижняя часть и так называемый лицевой профиль. Систематического метода выведено не было, объективные закономерности заменялись субъективным мнением автора, и в итоге труды Лафатера вызвали серьезную критику.

Недостаточная обоснованность физиогномических теорий обусловила скептическое отношение к ним отечественных ученых, гордившихся своим материалистическим мировоззрением. При этом упускалось из виду, что многие признанные авторитеты материалистической науки не только не отрицали взаимосвязи внешнего и внутреннего, но и логически ее обосновали. Так, Ч.Дарвин и И.М.Сеченов высказали обоснованное мнение о том, что черты лица и особенно мимика и другие выразительные движения отражают функциональное состояние нервной системы и зависят от особенностей психики человека.

«Что есть научного в так называемой науке о физиогномике, – рассуждал Ч.Дарвин, – зависит, кажется, от того, что каждый индивидуум сокращает преимущественно только определенные мускулы лица, следуя своим личным склонностям. Эти мускулы могут быть сильнее развиты, и потому линии и морщины лица, образуемые их обычным сокращением, могут сделаться более рельефными и видимыми». (Вспомним, что нечто подобное в свое время предполагал еще Аристотель.)

Приблизительно в то же время И.М. Сеченов в книге «Рефлексы головного мозга» писал: «Психическая деятельность человека выражается, как известно, внешними признаками; и обыкновенно все люди, и простые, и ученые, и натуралисты, и люди, занимающиеся духом, судят о первой по последним, т. е. по внешним признакам… Все без исключения качества внешних проявлений мозговой деятельности, которые мы характеризуем, например, словами: одухотворенность, страстность, насмешка, печаль, радость и пр., суть не что иное, как результат большего или меньшего укорочения какой-нибудь группы мышц – акта, как всем известно, чисто механического».

Таким образом, становится очевидно, что психологическая оценка внешности не лишена научных оснований. К сожалению, человек, увлеченный этой проблемой, сегодня сталкивается со множеством противоречивых источников, многие из которых недалеко ушли от средневековой схоластики.

Пытаясь оценивать окружающих на основе какой-то частной теории, мы рискуем сделать поверхностные и односторонние выводы. Проблема состоит в том, что такой сложный объект, каким выступает человек, недопустимо оценивать в статике, но только в динамике. Наряду с характерными чертами внешности анализу подлежат многообразные нюансы поведения – как речевого, так и бессловесного. Только непротиворечивое сочетание множества внешних признаков позволяет нам выносить более или менее достоверную оценку.

ФЛИННА ЭФФЕКТ

Еще не очень старые люди помнят, как всего несколько десятилетий назад человеческий гений проложил дорогу в космос, по радио звучали Рахманинов и Шостакович, а тысячи молодых людей собирались на стадионах и площадях послушать Рождественского и Евтушенко. На заре третьего тысячелетия человечество изобрело карманного нахлебника Тамагочи и компьютерную стрелялку DOOM, Рахманинова потеснили «Отпетые мошенники», Рождественского затмил Шнуров. Налицо удручающая деградация – человечество, похоже, тупеет на глазах. И чтобы в этом убедиться, достаточно приглядеться к подрастающему поколению, которое в массе своей не способно и двух слов связать даже устно, не то что письменно…

Сколько раз за последние годы доводилось слышать сетования по этому поводу! И мы уже готовы поверить, что поколение, идущее нам вослед, значительно от нас интеллектуально отстает. Тем более что и за примерами, казалось бы, далеко ходить не надо.

На фоне такого вселенского пессимизма несколько лет назад как гром среди ясного неба прозвучало заявление новозеландского исследователя Джеймса Флинна. По его мнению, в глобальном масштабе происходит отнюдь не всеобщее отупение – напротив, человечество умнеет буквально с каждым годом. Нынешние молодые люди умнее своих отцов и значительно умнее дедов! И это заключение – не личное мнение мистера Флинна, а результат его скрупулезных статистических изысканий. С мнением еще можно было бы поспорить, но факты, которые привел Флинн, – неоспоримы!

Еще в начале 80-х Флинн решил тщательно проверить общеизвестные, казалось бы, закономерности, касающиеся человеческого интеллекта. А как известно, нормальному интеллекту соответствует IQ = 100; именно такой коэффициент интеллекта (с небольшими, в несколько единиц отклонениями в ту и другую сторону) имеет подавляющее большинство населения. Это положение было постулировано еще в 10—20-е гг. ХХ в., когда тестирование интеллекта приобрело массовые масштабы. Об этом должны были бы свидетельствовать многочисленные протоколы тестирования миллионов людей, накопленные за несколько десятилетий. И на протяжении более полувека никто не думал в этом усомниться. Флинн решил данную закономерность уточнить. В американских архивах он поднял огромный массив данных о результатах тестирования с 1932 по 1978 г. И, к своему великому изумлению, обнаружил, что эти данные отнюдь не являются стабильными.

С каждым десятилетием средний IQ прирастает на 3 пункта!

В 1984 г. Флинн опубликовал результаты своих изысканий. Выявленная им тенденция сразу получила название «эффект Флинна», вызвала большой интерес во всем мире, и это побудило новозеландского энтузиаста продолжить свои исследования в более широком масштабе. С середины 80-х им было опубликовано несколько работ, в которых использовались все более обширные статистические данные. Последний доклад увидел свет в 1999 г. В нем обобщены данные за более длительный промежуток времени, причем исследованием охвачено более 20 стран, включая не только индустриально развитые, но и такие, как Бразилия, Китай, Кения (по понятным причинам Россия в этот круг не вошла). Новые исследования не только не опровергли тенденцию, выявленную Флинном около 20 лет назад, но и напротив – убедительно ее подтвердили, а также позволили несколько уточнить. Выяснилось, что начиная с 70-х гг. рост среднестатистических показателей интеллекта даже усилился и составил уже не три единицы в десятилетие, а три с половиной. Причем в разных странах общая тенденция имеет свои особенности. Так, за последнее тридцатилетие ХХ в. интеллектуальный коэффициент жителей Швеции и Дании вырос примерно на 10 пунктов, а население Израиля и Бельгии подняло свой IQ аж на двадцать!

Говоря об открытии Флинна, принесшем ему мировую известность, следует отметить: заслуга новозеландского исследователя исчерпывается тем, что он выявил и констатировал данную закономерность. Самым интересным было бы, разумеется, ее объяснение, но тут Флинн лишь разводит руками. Тем не менее в последние годы «эффект Флинна» активно дискутируется в научной литературе, ученые разных стран выдвигают свои версии его объяснения.

Дабы оценить их достоверность, следует подчеркнуть, что Флинн в своем исследовании оперирует не всеми доступными данными, а лишь теми, которые получены преимущественно с использованием тестов «свободных от влияния культуры», в первую очередь – прогрессивных матриц Равена. Это и понятно – попытки сравнения данных, полученных с помощью теста Векслера или шкалы Стэнфорд – Бине, в разных культурах давно вызывают серьезные нарекания. С другой стороны, очевидно, что речь следует вести не об интеллекте в широком понимании этого слова, а лишь о тех его аспектах, которые выявляются конкретными тестами. Поскольку матрицы Равена, в отличие от многих других тестов интеллекта, не затрагивают вербальные способности и общую эрудицию, то об изменении этих аспектов ума речь и не идет. А ведь именно эти стороны интеллекта, точнее, их бросающееся в глаза обеднение в массовом масштабе и вызывает негодование публицистов. И пафос их заявлений, вероятно, отчасти оправдан – в известном смысле массовое «поглупение» действительно имеет место. Иное дело, что это явление – не тотальное. По крайней мере в некотором отношении интеллект наций поступательно растет.

Объяснению этого феномена ученые находят несколько причин. В первую очередь отмечается постепенное улучшение условий воспитания детей в последние десятилетия. Небезынтересно, что среди таких условий отмечается, в частности, уменьшение размера семей, то есть сокращение числа детей. Можно сколько угодно петь оды многодетным семьям, однако статистические данные неумолимо свидетельствуют: в тех семьях, где ребенок один или их двое, интеллект детей в среднем заметно выше, чем в семьях многодетных (такова общая статистическая закономерность, из которой, разумеется, бывают частные исключения). Более того, в многодетных семьях в соответствии с порядком рождения детей их IQ последовательно снижается, то есть у пятого ребенка он ниже, чем у четвертого, не говоря уже про первенца, успевшего хоть недолго насладиться исключительным вниманием родителей. Последним, кажется, и объясняется более высокий интеллект детей в малодетных семьях – им попросту достается больше воспитательных и развивающих воздействий. Хотя и тут не стоит строить иллюзий. Педагогическая запущенность единственного ребенка – не такая уж и редкость.

Не на последнем месте стоит улучшение питания. Но насчет значимости этого фактора можно поспорить. Ведь рост интеллекта в развитых странах отмечается Флинном с начала 30-х. А даже в развитых европейских странах военные сороковые принесли заметное ухудшение питания, тем не менее рост интеллекта не замедлился. Да и потом, улучшение такого рода не может быть бесконечным. Американские или бельгийские дети в 50-е гг. питались не хуже, чем в 70-е. А в наши дни медики даже предостерегают от болезненных перекосов в питании современных детей, в буквальном смысле растущих на гамбургерах и чипсах. В одном из недавних исследований было даже показано, что исключение из детского рациона широко рекламируемой газировки способствует повышению школьной успеваемости. Но это лишь один локальный опыт. А в массовом масштабе дети от Исландии до Тайваня продолжают пить синтетические сиропчики едва ли не ведрами. А IQ продолжает расти! Так что дело, наверное, не в питании. Точнее, не только в нем. Наверное, в хронически голодающем Судане эффект Флинна отметить не удалось бы.

Более резонным аргументом представляется растущая визуализация современной культуры. Не будем забывать, что матрицы Равена требуют не просто логического мышления, но усмотрения логических закономерностей в визуальном материале. Ребенок, с малолетства проводящий много времени перед телевизором и компьютером, осваивается в этой среде намного более успешно, чем предшествующие поколения. Но и тут могут возникнуть сомнения. В той же Кении или Китае до сих пор компьютер – еще более экзотическая роскошь, чем у нас. Да и рост IQ отмечается с тех давних пор, когда ни телевидения, ни Интернета даже в Америке не было и в помине.

В качестве важного аргумента иногда упоминают повышение качества образования. Однако, по мнению большинства исследователей, этот аргумент – никуда не годный. Непредвзятые аналитики отмечают, напротив, снижение качества образования в Европе и США на протяжении последних десятилетий. Даже если нынешнее поколение умнее предыдущих, современные школьники сплошь и рядом пасуют перед теми задачками, которые их прадеды в начале ХХ в. щелкали как орешки.

Высказывается мнение, что школа даже тормозит развитие умственных способностей. По данным Флинна, у шестилетних и более младших детей отмечается больший рост IQ, чем у школьников.

Скорее всего рост интеллекта (касающийся – еще раз подчеркнем! – лишь некоторых его сторон) связан с целой совокупностью факторов, среди которых принципиальную роль играет все более насыщенная информационная среда, окружающая подрастающие поколения. «Общество в целом функционирует на более высоком интеллектуальном уровне, предлагая любопытному ребенку большее количество информации, более сложные проблемы, больше образцов для подражания», – считает Флинн.

Возникает резонный вопрос: что же дальше? Если отмеченная тенденция сохранится, то в обозримом будущем, точнее, к 2300 г. средний интеллект человечества достигнет отметки в 200, что сегодня расценивается как показатель гениальности.

Сам Флинн сомневается в такой перспективе: «Очевидно, что рост IQ затухает, особенно в Скандинавии, и только начинается в местах вроде сельской Кении. Я не исключаю, что в какой-то момент наступит эра декаданса и мы столкнемся с падением показателей интеллекта».

А для психологов тут возникает еще одна серьезная проблема. Похоже, тесты интеллекта вроде матриц Равена (зарекомендовавшие себя настолько хорошо, что им стали доверять безоговорочно) нуждаются в принципиальных модификациях. Человечество настолько освоилось с решением тестовых задач, что тестовые успехи, возможно, даже уже и перестали выступать таким надежным показателем ума, каким их считали прежде.

Так что, протестировав себя с помощью популярных методик и «заслужив» очень высокий коэффициент интеллекта, не спешите радоваться! Скорее всего это означает, что вы принадлежите не к интеллектуальной элите, а к среднестатистическому большинству. А может, в нынешних условиях это и вовсе ничего не означает! Кроме того, что пора менять критерии оценки…

ФОБИИ (от греч. phobos – страх) – навязчивые неадекватные переживания страхов конкретного содержания, возникающие в определенной («фобической») обстановке и сопровождающиеся вегетативными нарушениями (учащенное сердцебиение, повышенная потливость и т. п.). Различают нозофобии – страх заболеть (канцерофобия – боязнь рака, кардиофобия – страх перед сердечными заболеваниями и др.); социофобии – страх публичных выступлений, страх покраснеть и т. п.; боязнь пространства (клаустрофобия – боязнь закрытых помещений, агорафобия – страх открытого пространства) и др. В поведении выражаются в действиях, цель которых – избежать предмета фобии или уменьшить страхи с помощью навязчивых, ритуализированных действий (например, навязчивое мытье рук). Встречаются в рамках психозов и органических поражений головного мозга; в этих случаях преодоление страхов достигается при купировании основного заболевания. Могут быть одним из симптомов неврозов: в жесткие рамки фобии невротик как бы прячется от неразрешимого для него конфликта. В большинстве случаев невротические фобии проходят при квалифицированном психотерапевтическом вмешательстве.

ФРЕНОЛОГИЯ – учение о локализации в мозгу психических функций. Разработал это учение Франц Иосиф Галль, австрийский анатом. Еще мальчиком он обратил внимание, что те из его школьных товарищей, которых отличают большие и выпуклые глаза, помимо этой очевидной особенности обладают еще и очень хорошей памятью на слова. Впоследствии, обдумывая это наблюдение, Галль пришел к заключению, что за этот вид памяти ответствен участок мозга, расположенный позади глазных орбит. Различая память вещей, мест, названий, чисел, словесную и грамматическую память, Галль расположил выделенные им формы памяти в отдельных «органах» мозга. К числу способностей, локализованных в мозговой коре, он относил также смелость, честолюбие, общительность, любовь к родителям, инстинкт продолжения рода и т. п.

Франц Иосиф Галль

Галль и его ученики создали подробнейшие карты мозга, где указали локализацию моральных и интеллектуальных качеств человека. Поскольку всем: умом, экспансивностью, нежностью и даже любовью – заведуют строго определенные участки мозга, то их увеличение, свидетельствующее о выраженности данного качества, сопровождается появлением выпуклости в соответствующем месте на черепе. Если же в положенном месте выпуклость отсутствует, значит, способностью этой Бог человека не наградил. Получалось очень удобно: потрогал череп – и человек перед тобой буквально как на ладони.

Из таких наблюдений оформилось целое учение, которое вошло в историю науки под названием «френология» (от греч. phren – ум). Интересно, что сам Галль этого термина не признавал. «Меня называют отцом новой науки – френологии. Но это не так. Слово «френология» введено моим учеником Шпурцгеймом. Я же против этого термина и пользуюсь терминами «кефалоскопия», «краниоскопия», «краниология».

Френологические карты Галля

Теория Галля быстро завоевала популярность, в том числе и в нашей стране. Штабс-лекарь П. Пузино, который участвовал в заграничных походах 1813–1814 гг. и слушал лекции Галля в Париже, перевел его сочинения на русский язык. В 1816 г. в Петербурге вышла книга «Исследования о нервной системе вообще и о мозговой в особенности господ Галля и Шпурцгейма». Но материалистический дух нового учения не всем пришелся по вкусу. Когда в 1824 г. ученый-медик Д.М.Велланский изъявил желание читать публичные лекции о «Галловой краниоскопии», ему этого не разрешили, мотивируя отказ тем, что она «противна христианской религии». Но френологические идеи стихийно распространялись и охватили многие просвещенные умы. Вспомним хотя бы «небольшую гипсовую головку, разбитую на нумерованные четырехугольники» в кабинете отца Базарова из «Отцов и детей» И это понятно: ведь Базаров-старший был уездным лекарем. Однако учение Галля было популярно и среди далеких от медицины людей. Так, М.Ю. Лермонтов, описывая доктора Вернера от лица Печорина, между прочим замечает: «Он стриг волосы под гребенку, и неровности его черепа, обнаженные таким образом, поразили бы френолога странным сплетением противоположных наклонностей». Всерьез принимали систему Галля и лица из ближайшего окружения Пушкина. Друг поэта И.И.Пущин, вспоминая впоследствии лицейскую жизнь, и в частности лицейского дядьку Сазонова, писал о нем, что это было «необыкновенное явление физиологическое; Галль нашел бы, несомненно, подтверждение своей системы в его черепе». Упоминания идей Галля встречаются и у самого Пушкина. Самое раннее из них – в письме к Анне Керн от 1825 г. Полусерьезно-полушутливо предлагая ей бросить мужа и приехать к нему в Михайловское, одну из предпосылок такого поступка Пушкин видит в наличии у нее «сильно развитого органа полета». В поэме «Граф Нулин» герой ночью безошибочно находит на ощупь дорогу, ибо, согласно черновому варианту, он «местной памяти орган имел по Галлевой примете».

Орган местной памяти – он же орган любви к путешествиям – действительно значился среди упоминаемых Галлем мозговых «органов». В его многотомном сочинении он значился под номером ХIII, проявляясь двумя выпуклостями, расположенными от корня носа до середины лба. Людям, у которых резко выражены местная память или ощущение местности, по Галлю, свойственно стремление путешествовать. Галль считал, что эти свойства присущи прежде всего птицам, в связи с чем Пушкин применительно к Керн поэтично называет ведающий ими орган «органом полета».

Слава Галля была недолгой. Уже в XIX в. его система была убедительно опровергнута. Френология давно считается псевдонаукой и никем, кроме восторженных дилетантов, не принимается всерьез. Однако его идеи, с позиций современной науки – абсолютно наивные, сыграли и свою положительную роль, стимулировав исследования мозговой ткани. Френология послужила источником психоморфологического направления в исследованиях по проблеме локализации функций в головном мозге. Поэтому вполне справедливы слова, начертанные на могиле Галля: «Будем благодарны ему за то, что он сделал, и воздержимся от обвинений в том, что он не выполнил того, на что другие и не осмелятся, хотя он и проложил путь, по которому они пойдут».

ФРУСТРАЦИЯ (от лат. frustratio – обман, неоправдавшееся ожидание, разочарование) – психическое состояние напряжения, тревоги, отчаяния, возникающее при столкновении человека с непреодолимыми препятствиями (реальными или воображаемыми) на пути к достижению значимых целей.

Каждый из нас может вспомнить те ощущения, которые он испытал в такой, скажем, обстановке. Яркое рекламное объявление приглашает вас в экзотический круиз или предлагает роскошные апартаменты. Однако с первого взгляда понятно: человеку, который деньги не «делает», а зарабатывает, необходимой суммы не скопить за целый век. Некоторые уже научились держать себя в руках и находить иные радости в жизни. Но у других такая ситуация вызывает бурное негодование, которое легко может излиться на первого встречного.

Если человек испытывает некоторую потребность (а ее ведь можно и искусственно спровоцировать!), но существует нечто, препятствующее ее удовлетворению, то он теряет душевное равновесие и впадает в раздражение.

Психологи изучали данное явление с помощью простого эксперимента. Испытуемым объявляли, что им предстоит проверка ловкости и сообразительности. Затем им давалось несложное вроде бы задание: с помощью нескольких приспособлений дотянуться до пирамидки, состоящей из колец, и поэтапно разобрать ее. Единственная трудность состояла в том, что участникам эксперимента запрещалось выходить из очерченного круга. Но именно это затруднение и было непреодолимо: экспериментатор специально очерчивал круг так, что выполнить задание, не нарушив запрета, становилось физически невозможно. Эксперимент показал: большинство испытуемых после долгих безуспешных попыток выходили из себя, принимались кричать и ругаться, а порой экспериментатору приходилось спешно ретироваться, чтобы избежать рукоприкладства.

Каждый человек не раз становился жертвой похожих обстоятельств. Наиболее уравновешенные люди, как правило, находят в себе достаточно сил, чтобы не выплескивать свое раздражение на окружающих. Однако, загнанное внутрь, оно не исчезает, а продолжает мучить человека, порой довольно долго.

Сила фрустрации зависит от степени значимости блокируемого поведения и от субъективной близости достижения цели. Возникновение фрустрации не только обусловлено объективной ситуацией, но и зависит от особенностей личности. Неоправданно высокая самооценка и связанный с ней завышенный уровень притязаний неизбежно приводят к столкновению реальных возможностей человека и трудности тех задач, которые он перед собой опрометчиво ставит. Ситуации и состояния фрустрации довольно часто возникают при взаимодействии людей, в том числе в воспитательном процессе. Типичный пример фрустрирующего воздействия – запрет педагога или родительское наказание в форме лишения ребенка чего-либо очень желательного или привлекательного. Частая и длительная фрустрация может привести к негативным изменениям в характере, к возникновению неврозов, закреплению агрессивных форм поведения. Устойчивость к фрустрации связана, в частности, с индивидуальными особенностями высшей нервной деятельности. В то же время она выше у тех людей, которым свойственна высокая степень осознанности и саморегуляции поведения, внутренняя психическая гармония, творческое отношение к жизни.

Х

ХАРАКТЕР – совокупность наиболее ярко выраженных и относительно устойчивых черт, типичных для данного человека и систематически проявляющихся в его поведении. Тесно связан с темпераментом, который определяет внешнюю форму выражения характера, накладывает своеобразный отпечаток на те или иные его проявления. Но темперамент определяется врожденными свойствами высшей нервной деятельности и практически не подвержен изменениям на протяжении всей жизни человека. Характер складывается в процессе воспитания; он отражает условия жизни человека и способен изменяться при изменении этих условий.

В структуре характера выделяют множество различных черт; в русском языке насчитывается свыше полутора тысяч слов для их обозначения. Условно черты характера можно подразделить на две общие группы. К первой относятся психологические качества, выражающие направленность человека, систему его отношения к действительности, к себе и другим людям. К таким чертам относятся искренность, гуманность, чуткость и многие другие. Ко второй группе относятся волевые черты характера, определяющие способность человека сознательно регулировать свое поведение, преодолевать препятствия и затруднения, направлять свои поступки в соответствии с определенными принципами. К волевым чертам характера относятся самообладание, настойчивость, целеустремленность и другие. В зависимости от развития волевых черт характер определяют как сильный или слабый.

Древнейшая из известных типологий характера основана на 12 астрологических знаках, которые обозначают особенности жизни и связанные с ними свойства поведения разных животных. Ее создание приписывается древневавилонскому мудрецу Аккадеру. Основы представления о характере как типе социального поведения заложил Платон. Исходя из своей теории строения души, он описал пять главных типов характера: нормальный, тимократический, олигархический, демократический и итранический. Типологическую традицию Платона продолжил и развил ученик Аристотеля Теофраст в знаменитом трактате «Характеры». Отталкиваясь от одной доминирующей черты, Теофраст описывает тип характера, который с помощью богатых примеров превращает в живописный образ (насмешник, пустослов, болтун, ворчун, трус и т. д.).

С развитием в ХХ в. психологии личности встала проблема соотношения ее с характерологией, а также соотношения понятий личности и характера. Согласно определению Г.Оллпорта, понятие личности означает то же, что и характер, только без оценочного компонента. Характерологические подходы разделились на научные, ассимилированные психологией (например, конституционально-морфологические теории Кречмера и Шелдона) и не соответствующие научным критериям, а потому оставшиеся за пределами науки (графология, френология, астрология). Во второй половине ХХ в. в американской академической психологии понятие характера практически вышло из употребления, сохранившись только в клинически ориентированных подходах. В то же время в европейской психологии (Германия, Франция) характер сохраняется как одно из важных общепсихологических понятий, причем в немецкой традиции оно определяется как феномен, содержащий в себе элементы духовности, а во французской трактуется более приземленно – как совокупность присущих личности форм эмоционального реагирования.

В отечественной психологии основы учения о характере были заложены А.Ф.Лазурским, трактовавшим характер как совокупность устойчиво присущих человеку душевных наклонностей. Позже, в 50-е гг. ХХ в., характер отождествлялся с индивидуально своеобразным в личности в противоположность социально-типичному. Новый всплеск интереса к проблеме характера возник в 80-е гг., когда ряд авторов начали рассматривать характер как подструктуру личности, связанную с формами и способами ее проявления. В основе этих воззрений лежат идеи Л.С.Выготского, противопоставившего традиционным представлениям о характере как неизменном типе представление о характере как динамической развивающейся функционально целесообразной структуре, участвующей в процессах адаптации человека к миру и формирующейся в ходе этой адаптации.

ХАРИЗМА (от греч. charisma – милость, благодать, божественный дар) – наделенность какого-либо лица (харизматического лидера – пророка, проповедника, политического деятеля), действия, института или символа качествами исключительности, непогрешимости, сверхъестественности в глазах его приверженцев.

В теологии харизмой первоначально называли дары Святого Духа, излитые на апостолов. Впоследствии трактовалась как исключительное духовное свойство, ниспосылаемое Богом кому-либо ради блага церкви (пророческий дар святых, непогрешимость папы и др.).

В социальные науки термин введен немецким теологом и социологом Э.Трёльчем и проанализирован М.Вебером в его концепции идеальных типов господства. Социально-психологический анализ харизматического лидерства был продолжен в рамках психоаналитической ориентации в социологии, где предпринимались попытки изучения бессознательных механизмов связи масс с вождями.

В социальной психологии харизма рассматривается как феномен, характерный для малых и особенно для больших групп, склонных персонифицировать свои идеалы в процессе сплочения. Преимущественно возникает в экстремальных исторических обстоятельствах как реализация соответствующей социально-психологической потребности. Харизматическому лидеру приписываются успехи его сторонников, даже явные неудачи обращаются его прославлением (бегство воспринимается как спасение, любые потери – как необходимые жертвы, банальные или даже абсурдные утверждения – как непостижимая мудрость). Его считают провидцем, гигантской исторической фигурой, выполняющей «великую миссию», открывающей новые горизонты. Взаимоотношения вождя и масс имеют эмоционально-мистический характер, предполагают полную «самоотдачу», слепую веру, бездумное следование за харизматическим лидером. Эти взаимоотношения характеризуются большим напряжением – требуются непрерывные «свершения», «подвиги», «энтузиазм». Социально-психологическая ситуация, связанная с искренней верой в харизму, постепенно превращается в чистую форму; харизматическое лидерство в истинном, а не формальном значении чаще всего не может длиться долго. Известны попытки распространить харизму на наследников, закрепить иерархически, но они психологически неэффективны.

«Термин «харизма», – писал Вебер, – будет применяться к определенному качеству индивида, благодаря которому он выделяется из среды обыкновенных людей и считается наделенным сверхъестественными, сверхчеловеческими или, по меньшей мере, исключительными способностями и качествами. Они недоступны обыкновенному человеку, рассматриваются как исходящие от божества или образцовые, и на их основе данный индивид считается лидером».

По мысли Вебера, не так уж важно, в чем состоит харизма лидера сама по себе. Решающее значение имеет то, как к ней относятся потенциальные последователи. Если они признают данное качество харизматическим, то его обладатель оказывается харизматическим лидером. Однако это признание не безусловно: лидер должен доказать свою харизматическую миссию, вызвав какое-либо «знамение», «чудо». В конечном счете лучшим доказательством является успех харизматического движения. Если лидер долгое время терпит неудачи, его авторитет может иссякнуть.

По Веберу, харизматический лидер должен рассматривать свою миссию как призвание. Для этого типа лидерства характерна фанатичная преданность последователей лидеру, всякое сомнение в его харизматических качествах рассматривается как святотатство. В этом Вебер усматривает одно из важнейших отличий этого типа лидерства от лидерства традиционного или рационально-легального. Последние имеют более или менее объективное основание (традиции, закон), харизматическое лидерство носит сугубо личностный характер.

Существенное отличие харизматического лидерства от других типов, по Веберу, состоит в том, что традиционное и бюрократическое лидерство функционируют в стабильных социальных структурах и приспособлены к решению прежде всего повседневных задач (почему Вебер и называет эти два типа рутинными), тогда как харизматическое лидерство возникает на крупных поворотах истории. Вебер утверждал, что «харизматический авторитет отвергает прошлое и в этом смысле является специфически революционной силой».

Харизматическое лидерство, по Веберу, первоначально вообще чуждо какой-либо организации. Ближайшие соратники лидера действуют исключительно от его имени и опираются на его авторитет. Вебер писал, что в чистом виде харизматическое лидерство существует лишь в момент возникновения. Но «чтобы не остаться чисто преходящим явлением, а принять характер постоянного отношения, образующего стабильную группу учеников и последователей, харизматический лидер должен радикально изменить свой характер», приспособиться к повседневной жизни и ее задачам, то есть «рутинизироваться». Причины этой трансформации харизматического лидерства в традиционное или рационально-легальное Вебер усматривает в заинтересованности последователей харизматического лидера, и особенно его ближайшего окружения, в сохранении и упрочении своих завоеваний. По завершении процесса рутинизации харизматическое лидерство сохраняет, однако, отпечаток своего происхождения – в идеологическом обосновании власти лидера, в харизматических стандартах почета и т. п. В предисловии к американскому изданию книги Вебера Т. Парсонс пишет: «В процессе рутинизации харизматический элемент отделяется от личности индивидуального лидера и воплощается в объективной институциональной структуре».

Важный вопрос: что именно предпринимают харизматические лидеры, чтобы породить особый тип отношений с последователями? Эксперименты, призванные помочь ответить на этот вопрос, указывают на тот факт, что такие лидеры воздействуют на воображение. Они описывают, обычно живым, эмоциональным языком, образ своей группы в будущем. При этом они не просто описывают мечту или ее видение, – они предлагают пути ее достижения. Они доходчиво разъясняют своим последователям, как добраться отсюда туда. Это также очень важно, поскольку образ, кажущийся недостижимым, вряд ли может мотивировать людей пытаться его достичь. Харизматические лидеры участвуют в том, что иногда называют оформлением: они определяют цель своего движения или организации таким образом, что любые действия, исполнения которых они требуют от последователей, приобретают смысл и цель.

Другая стратегия, используемая харизматическими лидерами, включает демонстрацию абсолютной уверенности в себе и в своих последователях, высокой степени заботы о нуждах своих последователей, превосходных коммуникативных способностей и активного стиля поведения. Наконец, харизматические лидеры часто являются мастерами управления впечатлениями, участвуя во многих мероприятиях, призванных усилить привлекательность лидера в глазах других людей. Когда эти формы поведения сочетаются с волнующими видениями, которые они же и побуждают, огромное влияние харизматических лидеров утрачивает для трезвомыслящего наблюдателя свою загадочность – фактически тут имеет место опора на хорошо изученные социальными психологами принципы и процессы.

С этической точки зрения харизматическое лидерство представляется обоюдоострым мечом. Оно может быть использовано для достижения благотворных социальных изменений, согласующихся с высшими принципами и духовными идеалами, но также и для достижения эгоистических, незаконных или аморальных целей. Среди харизматических личностей прошлого можно выделить достойные преклонения фигуры Ганди, Черчилля или Толстого, но нельзя не вспомнить и о харизме Гитлера. Вопрос об этическом содержании харизмы таких значимых в психологии фигур, как Хаббард, Гурджиев или Ошо, остается открытым, хотя для многих здравомыслящих людей, не ослепленных сиянием мистического ореола, он давно вполне ясен.

Следует отметить, что если изначально о харизме рассуждали лишь применительно к титаническим фигурам великих вождей, то в последние годы эти трактовки несколько принизились до уровня малой группы. Опубликовано множество руководств для лидеров «средней руки», а также всех тех, кто хотел бы принадлежать к таковым, – насчет управляемого формирования собственной харизмы. Всерьез ведется речь о харизме руководителя предприятия, в практической психологии – предводителя тренингового сообщества или инициатора нового направления (в этом смысле харизматическими личностями, безусловно, выступали Роджерс, Перлз, М.Эриксон и многие другие). В ряде случаев речь даже идет о личной харизме каждого – как о наборе привлекательных черт характера и ценных коммуникативных навыков. Впрочем, это уже явно другая проблема, к трактовке которой термин привлечен слишком искусственно. О харизме Фрейда или Рузвельта можно говорить с полным основанием, о харизме Сидорова – скорее для красного словца.

ХОТОРНСКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ

Однажды на заводе американской компании «Вестерн электрик» в городке Хоторн было проведено примечательное исследование, вошедшее впоследствии в учебники психологии под названием Хоторнского эксперимента. Руководство компании было озабочено низкой производительностью труда сборщиц на конвейере. Группа психологов была приглашена для того, чтобы проанализировать условия труда и высказать рекомендации, которые позволили бы поднять производительность.

Специалистам было известно, что на эффективность трудовой деятельности оказывает влияние целый ряд разнообразных факторов – начиная от окраски стен в производственном помещении и кончая взаимными симпатиями и антипатиями членов рабочей бригады. Значение имеет и скорость движения конвейера, и особенности оформления рабочих мест, и многое другое. Было решено проверить действие как можно большего числа факторов. Начали с простейшего – уровня освещенности в производственном помещении. Ведь понятно, что кропотливый труд сборщиц электротехнических устройств требует хорошей (не слабой, но и не избыточной) освещенности. Создавалось впечатление, что, экономя электроэнергию, компания просто не обеспечивала достаточного освещения. По рекомендации психологов яркость ламп была увеличена. Как нетрудно было предвидеть, производительность труда несколько возросла.

Не желая ограничиваться этим достижением, психологи решили исследовать и другие возможные факторы. Но ради чистоты эксперимента уже исследованный фактор потребовалось устранить: освещенность была снижена до исходного уровня. Производительность труда также изменилась. Однако, к удивлению исследователей, она вовсе не снизилась до начального уровня (как можно было ожидать), а снова возросла! Объективное ухудшение условий парадоксальным образом повлекло улучшение результатов!

Чем же был вызван этот неожиданный эффект? Причины – сугубо психологические. У работниц сложилось впечатление, что специалисты-психологи проводят эксперимент с целью улучшения условий их труда. Начало эксперимента оправдало их ожидания: стало светлее, и работать стало легче. Любые дальнейшие шаги, предпринимавшиеся психологами, уже рассматривались как направленные на благо рабочих. Рос и энтузиазм сборщиц, и соответственно производительность труда.

Таким образом, на результаты деятельности оказывают влияние не столько объективные внешние условия, сколько субъективное к ним отношение. Поэтому рационализация любой деятельности состоит не столько в улучшении условий, сколько в создании оптимальной мотивации.

Э

ЭГОИЗМ

Многие поколения наших соотечественников выросли под благородными лозунгами: «Общественное выше личного», «Жить для других!», «Счастье в том, чтобы отдавать, а не брать»… На этом фоне всякое стремление отдельного человека отстоять свои личные интересы воспринималось подозрительно, как нежелательное антиобщественное поведение. Назвав человека эгоистом, можно было жестоко обидеть, подчеркнув тем самым, что он не таков, как все нормальные порядочные люди, а наоборот – самовлюбленный корыстный отщепенец.

Времена меняются, меняются и нравы. Самый популярный сегодня лозунг: «Каждый за себя, один бог за всех». И как часто бывает при резких переменах в общественном настроении, в сознании почти каждого отдельного человека наступила какая-то сумятица. Какие принципы исповедовать? Самопожертвования и самоотдачи? Но так не проживешь в нынешних непростых условиях и уж наверняка не добьешься ощутимых успехов. Может быть, сосредоточиться на себе, любимом? Но получить от этого полное удовлетворение не удается: мешают глубоко укоренившиеся в сознании (или даже в подсознании) гуманистические принципы. Да и отношения с окружающими складываются не очень гладко и большой радости не приносят: человеку, сосредоточенному на себе, искренней симпатии от других не дождаться.

Особенно беспокоятся родители: как воспитывать своих подрастающих детей? Альтруистами и бессребрениками? Но сможет ли тогда повзрослевший малыш самоутвердиться в условиях жесточайшей конкуренции и хоть чего-то добиться в изнурительной жизненной гонке? Но если он, наоборот, вырастет эгоистом, то не превратится ли в итоге в бездушного манипулятора, которому не только ближние и дальние, но и родные мама с папой нужны, лишь пока полезны? Поэтому неспособность ребенка учитывать интересы окружающих настораживает многих родителей.

Впрочем, родителей можно успокоить. На примере растущего ребенка можно, так сказать, в естественных условиях наблюдать общие законы становления личности, присущие всякому человеку.

Человек приходит в мир с неосознаваемой (сознания еще нет и в помине) установкой: этот мир существует ради него, вращается вокруг его персоны и служит удовлетворению его потребностей. Правда, потребности эти поначалу очень просты: насытиться, поспать, отправить естественные нужды, избавиться от боли и неудобства. Самостоятельно обеспечить свою жизнедеятельность младенец не может, эта обязанность всецело ложится на взрослых. И если они пренебрегут этой обязанностью, малыш попросту погибнет. Вот и прислушиваются мамы и папы, бабушки и дедушки к пока еще нечленораздельным требованиям малыша, спешат их удовлетворить. А как же иначе?

Первые годы жизни проходят под знаком сосредоточенности ребенка на самом себе. Это его естественное состояние, которое не должно внушать опасений. Сетования мамы трехлетнего малыша, что ее ребенок растет эгоистом, – неоправданное преувеличение. Эту стадию в своем развитии проходит любой ребенок. Правда, специалисты избегают слова «эгоизм», предпочитая в данном случае говорить о так называемом эгоцентризме. В психологической трактовке это понятие не содержит никакой моральной оценки, поскольку характеризует не столько уровень нравственности, сколько общую познавательную позицию.

Конечно, сетования старшего поколения на эгоизм молодых – это во многом дань традиции: во все века старшие упрекали младших. Однако сегодня для таких упреков оснований больше, чем обычно. Выросшие в атмосфере комфорта и благополучия, окруженные безотказной заботой родителей, современные молодые люди (и это объективно засвидетельствовано научными исследованиями) в массе своей более эгоистичны, чем их сверстники в былые времена. Какой же вывод из этого следует сделать родителям? Погрузить дитя для его же блага в пучину невзгод и испытаний? Разумеется, нет. Но и противоположной крайности желательно избегать. Ребенок с малых лет должен усвоить, что исполнение его желаний происходит не автоматически, а зависит от множества условий. И, идя навстречу запросам других людей, легче удовлетворить собственные желания.

Но возможно ли в принципе воспитать человека, абсолютно чуждого эгоистичности? Эгоистом принято называть того, кто самого себя любит больше, чем кого бы то ни было, и печется лишь о своих интересах, пренебрегая чужими. Попробуем построить своеобразный нравственный идеал, так сказать, от противного. И перед нами предстанет индивид, преисполненный бескорыстной любви к окружающим, но напрочь лишенный любви к себе. Чужие потребности он с готовностью спешит удовлетворить, а о своих думает в последнюю очередь. А теперь, положа руку на сердце, попытаемся вспомнить, часто ли в реальной жизни доводилось встречать таких людей. Наверное, вспоминать придется долго.

Хотя люди, не любящие себя, – отнюдь не редкость. С детства усвоив абстрактную идею, что любить себя дурно, они сурово искоренили в себе этот «недостаток». Но почему-то именно такие люди не очень приятны в общении, а по большому счету просто опасны для окружающих. Потому что никакой любви к ближним в них обнаружить не удается. Беспощадно требовательные к себе, они столь же суровы к другим, нетерпимы к ошибкам и промахам. Тех, кто безжалостен к самому себе, люди инстинктивно сторонятся, предчувствуя, что иного отношения и им не заслужить.

Недаром библейская заповедь призывает возлюбить ближнего… как самого себя! То есть любовь к себе, даже согласно строгим библейским канонам, – это вовсе не грех, а источник и отправная точка благодатной любви к ближнему.

Единственное затруднение состоит в том, что безусловное соблюдение этой заповеди несовместимо с биологическими законами. Нравится нам это или нет, но эгоизм – неотъемлемая черта всего живого. И если мы будем честны перед собой, то вынуждены признать: ни один из нас не любит всех своих собратьев, как самого себя. Когда сталкиваются противоречивые потребности и интересы, я не вправе ожидать от ближнего, что мои интересы он примет так же близко к сердцу, как свои собственные. Если допустить крайний случай: предстоит решить, чью жизнь сохранить – его или мою, я (возможно, не без колебаний и внутренних терзаний) выберу свою. Конечно, бывают и исключения – почти всякий родитель готов умереть ради спасения своего дитя. Но такого рода поступки не могут служить эталоном поведения, распространяющимся на всех окружающих.

Поэтому не будем лицемерить. Самообман порождает лишь ощущение неполноценности и чувство вины от того, что мы не на высоте провозглашенных принципов. Любовь к себе – естественное, биологически предопределенное свойство. Человек, утративший это свойство, становится в каком-то смысле ущербным. И именно в этом смысле можно говорить об ущербности эгоиста, который, как на поверку оказывается, не умеет себя любить и собственные интересы отстаивает грубо и неэффективно.

Тысячелетиями эгоизм был основой эволюции. Первоначально простейшие формы жизни типа единичных и полностью независимых клеток были подвластны закону естественного отбора. Клетки, неспособные себя защитить, быстро прекращали существование. Но было столь же естественно, что такой чистый «эгоизм» приводит к опасным столкновениям, поскольку выгода одного организма достигается в ущерб другому. И некоторая степень альтруизма возникла как более высокая ступень эволюции. Одноклеточные начали объединяться в более сильные и сложные многоклеточные организмы. Клетки отказались от независимости и специализировались, взяв на себя функции защиты, питания, перемещения в пространстве. При этом жизнеспособность целого значительно возросла, увеличив тем самым благополучие составляющих его единиц.

Точно так же и люди сформировали группы взаимного сотрудничества и страховки – семьи, племена и нации, в которых «альтруистический эгоизм» служит ключом к благополучию.

Так и в своем индивидуальном развитии человек первоначально сознает лишь самого себя, и только впоследствии, благодаря развитию мысли, начинает понимать, что между ним и ему подобными существует более или менее тесная связь, способствующая его собственному благополучию. Таким образом, чувство солидарности не является изначальным инстинктом, как себялюбие, а стало лишь позднейшим приобретением, как в истории человеческого рода, так и в жизни отдельного человека. Альтруизм вовсе не противоположен эгоизму, а только его углубление и расширение. Человек доходит до идеального понятия о солидарности так же, как он дошел до практической мысли об устройстве общественных учреждений, то есть после того, как он понял, что они ему полезны.

Тот, кого мы называем эгоистом, полноценного понимания этой истины просто не достиг. Он подобен неприкаянной клетке, которая тянет все жизненные соки на себя и рано или поздно отторгается организмом.

Канадский физиолог Ганс Селье, известный своим учением о стрессе, является также создателем философской концепции альтруистического эгоизма. По мнению Селье, благородную, но нежизненную заповедь «Возлюби ближнего как себя самого» следует заменить лозунгом «Заслужи любовь ближнего». Никто не может пользоваться жизненными благами, сам собой ничего не представляя и не составляя никакого интереса и пользы для других людей. Лишь тот человек, который сумел чего-то добиться в жизни, заслуживает подлинного самоуважения и любви окружающих, поскольку его достижения так или иначе приносят какую-то пользу людям. Понимая, что люди ценят его вклад в общее благополучие, человек может искренне любить себя, не мучаясь угрызениями совести. А его любовь к ближнему и выражается в тех реальных делах, которые позволяют ему благоденствовать самому и не могут не нести блага другим.

И не стоит рассуждать о преимуществах альтруизма или эгоизма. В нормальном человеке эти свойства неразрывно слиты, как инь и ян, как две стороны одной монеты. Разумное сочетание этих противоречивых, но взаимозависимых черт и есть основа душевного благополучия.

ЭГОЦЕНТРИЗМ (от лат. ego – я + centrum – центр) – позиция личности, характеризующаяся сосредоточенностью на собственных ощущениях, переживаниях, интересах и т. п., а также неспособностью принимать и учитывать информацию, противоречащую собственному опыту, в частности исходящую от другого человека. В основе эгоцентризма лежит непонимание человеком того, что возможно существование других точек зрения, а также уверенность, что психологическая организация других людей тождественна его собственной.

Важно отметить, что трактовка термина «эгоцентризм» неодинакова в психологии и в этике. Большинство философских энциклопедий и словарей определяют эгоцентризм как негативную личностную особенность, крайнюю степень эгоизма. Психологическая трактовка – иная, она не несет в себе отрицательной моральной оценки, хотя и подразумевает, что проявления эгоцентризма могут быть и негативными.

Группа американских психологов попыталась выяснить, какие понятия преобладают в суждениях и оценках маленького ребенка, прибегнув к довольно простому методу исследования. Записав на магнитофон продолжительные фрагменты детской речи, психологи подсчитали, какие слова в высказываниях детей встречаются чаще всего. Словом-рекордсменом в составленном списке оказалось местоимение «Я».

Кажется естественным, что не только для ребенка, но и для человека любого возраста собственная личность выступает точкой отсчета его мироощущения, «мерой всех вещей». Однако в живом разговорном языке возникло и такое понятие, как «ячество» – неумеренное выпячивание собственного Я, преувеличение значимости своих суждений при одновременном пренебрежении чужими мнениями и интересами. В нашем языке прочно укоренилось иноязычное слово «эгоизм», обозначающее преобладание в мировоззрении человека своекорыстных интересов. Желая упрекнуть ребенка, старшие иногда называют его эгоистом. С точки зрения психологов, это не совсем точно и далеко не всегда справедливо. Чаще речь следует вести об эгоцентризме, который неоднозначно заслуживает осуждения.

Эгоцентризм отличается от эгоизма, представляющего собой прежде всего моральную ценностную ориентацию личности и проявляющегося в корыстном поведении вопреки интересам других людей. Эгоист может осознавать цели и ценности окружающих, но намеренно пренебрегает ими; таким образом, он может и не быть эгоцентричным. Эгоцентрик же может вести себя как эгоист, но необязательно потому, что он противопоставляет свои интересы интересам другого, а потому, что чужую позицию он не воспринимает, будучи целиком сконцентрирован на собственных интересах.

В психологии эгоцентризм рассматривается в различных аспектах, выделяются следующие его виды: познавательный эгоцентризм, характеризующий главным образом процессы восприятия и мышления; моральный эгоцентризм, проявляющийся в непонимании моральных оснований поведения других людей; коммуникативный эгоцентризм, затрудняющий общение (прежде всего – речевое) за счет пренебрежения различиями смыслового наполнения понятий и т. п. В целом эгоцентризм так или иначе связан с познавательной сферой.

Ж. Пиаже проводит эксперимент

Крайне выраженный эгоцентризм представляет собой симптом ряда психических заболеваний (шизофрении, истерии и др.). При этом общение больных с окружающими искажается настолько, что собеседник перестает выступать партнером в разговоре и служит лишь «зеркалом» собственных высказываний больного.

По мнению ряда психологов, эгоцентризм представляет собой неотъемлемую особенность ребенка на ранних этапах психического развития. В подтверждение этого приводятся конкретные факты. Например, большинство дошкольников левую руку стоящего к ним лицом человека называют правой, так как она ближе к собственной правой руке ребенка.

Наиболее последовательно идея детского эгоцентризма развита в работах Ж.Пиаже. Небезынтересно, что в своей автобиографии сам Пиаже признавал термин «эгоцентризм» неудачным, однако именно им он был введен в научный лексикон в значении, отличном от философско-этического. В работах Пиаже описано множество проявлений детского эгоцентризма. Им, в частности, приводится в качестве примера такой диалог с малышом-дошкольником:

Скажи, у тебя есть брат?

Да, есть. Его зовут Пьер.

А у Пьера есть брат?

Нет, у него нет брата.

Четырехлетний ребенок просто не в состоянии отступить со своей точки зрения и мысленно встать на позицию брата. Очевидный факт, что он сам приходится братом Пьеру, ускользает от его внимания.

Пиаже, в частности, проанализировал феномен так называемой эгоцентрической речи, которую он считал проявлением общей эгоцентрической позиции ребенка. Он утверждал, что ребенок говорит лишь со своей точки зрения и не пытается встать на точку зрения собеседника. Ребенок полагает, что другие понимают его так же, как он себя, и потому не пытается сделать свое сообщение понятным собеседнику. Пиаже и его сотрудниками был также осуществлен ряд психологических экспериментов над познавательными процессами ребенка, призванных подтвердить концепцию детского эгоцентризма. В 60—70-х гг. полученные данные были подвергнуты критическому пересмотру многими учеными, указывавшими, что они скорее свидетельствуют об эгоцентризме экспериментаторов, неспособных понять и учесть своеобразную позицию ребенка.

Наиболее аргументированная критика концепции детского эгоцентризма принадлежит Л.С.Выготскому. Им, в частности, было показано, что эгоцентрическая речь выступает одним из этапов формирования мышления и речи – промежуточным между громкой устной речью и речью внутренней. То есть в ходе психического развития эгоцентрическая речь не исчезает, а превращается во внутреннюю речь. Эгоцентризм, согласно Выготскому, не является изначально предопределенным состоянием, а лишь характеризует особенности одного из этапов развития высших психических функций.

В современной психолого-педагогической литературе эгоцентризм преимущественно рассматривается как особенность познавательной сферы ребенка, обусловленная недостаточным развитием высших психических функций. По мере становления личности эгоцентризм преодолевается за счет развития механизма децентрации.

В ходе взросления, чтобы удовлетворять свои растущие запросы, ребенку приходится учиться ладить с окружающими, договариваться, идти на компромисс. А для этого необходимо понять, что другому человеку может быть присуща другая точка зрения. И ребенок, поначалу совершенно невосприимчивый к этому очевидному факту, постепенно научается с ним считаться. В нормальных условиях детский эгоцентризм изживается к 10–12 годам.

Но бывает, что родители сами замедляют этот естественный процесс. Столкнувшись в молодости со многими жизненными трудностями, такие родители стремятся оградить от них собственных детей, спешат удовлетворить любые их запросы. Неудивительно, что так формируется потребительская жизненная позиция, а окружающие люди начинают восприниматься растущим ребенком только как источники благ либо как нежелательные препятствия.

Однако эгоцентризм в той или иной степени свойствен любому человеку и может обостряться под влиянием различных обстоятельств. Недостатки воспитания, имеющие следствием несформированность произвольной регуляции поведения, проявляются в том, что человек бывает не способен отсрочить удовлетворение какой-либо потребности и подчиняет этому все свои мысли и чувства.

Обращает на себя внимание, что в пожилом возрасте способность к децентрации (учету иных позиций и точек зрения, нежели собственная) снижается; пожилые люди нередко становятся эгоцентричны (хотя далеко не всегда эгоистичны).

Эгоцентризм взрослых людей нередко служит причиной осложнения межличностных контактов. Неумение учесть точку зрения другого оборачивается конфликтами и одиночеством. В сфере семейного воспитания эгоцентризм родителей нередко проявляется в приписывании ребенку своих собственных интересов, привязанностей, страхов и т. п. Таким образом ребенку отказывают в проявлениях индивидуальности, формируют у него пассивную, зависимую жизненную позицию.

Преодоление эгоцентризма – одна из центральных задач воспитания. Его важнейший механизм – формирование у ребенка способности оценивать ту или иную ситуацию с различных точек зрения, терпимо относиться к непривычным мнениям и суждениям.

ЭДИПОВ КОМПЛЕКС – одно из центральных понятий теории Зигмунда Фрейда. Сегодня оно знакомо (по крайней мере на слух) очень многим. Нередко можно встретить родителей, которые желают разобраться, «страдает» ли их ребенок злосчастным комплексом и как с этим бороться. Чтобы ответить на такие вопросы, для начала разберемся, кто такой Эдип. Согласно древнегреческому мифу, так звали мальчика, который родился в семье фиванского царя Лая. Еще до рождения ребенка оракулы предрекли Лаю, что тот погибнет от руки собственного сына. Поэтому по приказу отца слуги перебили младенцу ноги (Эдип и означает «хромой»), унесли его из дворца и бросили на верную смерть в пустынной местности. Ребенок, однако, не погиб, а был подобран и воспитан совершенно чужими людьми, которых до поры считал своими родителями. Повзрослевшему Эдипу каким-то образом открылось касавшееся его пророчество, и он в испуге покинул дом, не желая, чтобы оно сбылось. Судьба (по мнению древних греков, неумолимая и всесильная) столкнула его на дороге с незнакомцем – Лаем, которого он и убил в результате завязавшейся ссоры. Позднее неподалеку от города Фивы ему удалось совершить чудесный подвиг и уничтожить чудовище, наводившее ужас на горожан. Восторженные фиванцы возвели Эдипа на пустовавший престол, и он, следуя традиции, женился на вдове Лая, не ведая, что это его родная мать. История на этом не закончилась и имела немало печальных последствий, что, однако, для нас уже не так важно.

Юный З. Фрейд с отцом

Миф об Эдипе получил неожиданную трактовку в трудах Фрейда. Для Фрейда центральной движущей силой поведения человека выступали глубинные неосознанные влечения, сексуальные по своей природе. Поскольку такие влечения считаются недопустимыми, для них не находится места в сознании и они «вытесняются» оттуда в сферу бессознательной психики, продолжая тем не менее влиять на мироощущение и поведение человека. Фрейд считал, что у мальчиков формируется комплекс Эдипа в результате вытеснения в раннем детстве влечения к матери и соответственно враждебности к отцу как к сопернику. Девочкам свойствен аналогичный комплекс Электры (по имени героини еще одного мифа); это совокупность враждебных чувств к матери, которые обусловлены ревностью к сопернице, мешающей безраздельно владеть отцом.

Важным понятием в фрейдистской схеме выступает так называемая «первичная сцена», когда ребенок в совсем еще нежном возрасте в той или иной форме впервые сталкивается с фактом интимной близости родителей. По мнению Фрейда, «первичная сцена» имеет место в жизни каждого человека, причем производит настолько ужасающее, травмирующее впечатление, что поспешно вытесняется из сознания в глубины бессознательной психики.

Но для понимания взаимоотношений родителей и ребенка наиболее существенно даже не это. Согласно фрейдистской доктрине детско-родительские отношения изначально амбивалентны, окрашены противоречивыми чувствами, причем мать и отец выступают для ребенка в совершенно разных ролях и сам ребенок матерью и отцом воспринимается совершенно по-разному. Поскольку речь в данном случае идет не просто о психическом, а о психосексуальном развитии, то и эти отношения следует рассматривать едва ли не в эротическом ключе (впрочем, если быть верным духу и букве первоисточника, то почему – едва ли?). Это соответственно накладывает отпечаток на роль сына или дочери как представителей разных полов.

Для мальчика мать изначально выступает первым и главным либидозным объектом, все его последующие отношения с противоположным полом будут неявно реализовывать те сексуальные влечения, которые впервые возникли по отношению к матери. И для матери сын является воплощением идеала мужчины, которому не в состоянии соответствовать ни один реальный муж, в том числе ее собственный. Именно поэтому впоследствии любая невестка будет ею встречена с тайной, деликатно скрываемой (даже от самой себя), а чаще – совершенно откровенной и явной неприязнью. Тандем мать – сын представляет собой тесный эмоциональный союз, эротическая форма которого жестко табуирована социумом и потому надежно вытеснена из сознания обоих.

Соответственно, отец выступает разрушителем этого тандема и потому воспринимается сыном как нежелательный соперник. Отношения с ним всю жизнь будут окрашены скрытой враждебностью и глубоко вытесненным страхом, борьбой за недопущение в сознание древнего мотива отцеубийства. Только смерть отца окончательно освобождает мужчину от инфантильного комплекса, хотя и это событие воспринимается амбивалентно – это и ликование в связи с избавлением от грозного соперника, и неизбывное чувство вины, связанное с социально табуированными агрессивными импульсами.

Для девочки эта ситуация отражается зеркально: отец – либидозный объект и мать – соперница. Соответственно, имеет место эмоциональный тандем отец – дочь, который, если верить фрейдистам, чуть ли не в каждой семье выливается в прямой инцест. И для матери взрослеющая дочь служит постоянным напоминанием о ее собственном женском увядании, и потому их отношения окрашены скрытой враждебностью. Впрочем, будущему зятю, как и невестке, не позавидуешь. На него теща станет бессознательно проецировать неудовлетворенность отношениями с противоположным полом, которую небезопасно направлять на собственного мужа. Ну а для тестя зять будет неявно выступать «обидчиком» дочери.

Разумеется, конкретный «расклад» в каждой семье не исчерпывается этим описанием, однако в целом, согласно фрейдистcкому подходу, основные (причем универсальные) тенденции именно таковы. Для аргументации этой теории приводятся конкретные жизненные примеры, которые весьма убедительны и кажутся бесспорными. Наблюдая ту или иную семью, легко можно подметить в ней хотя бы некоторые черты описанного «расклада», что многих заставляет хотя бы частично солидаризироваться с фрейдистской доктриной.

Впрочем, надо отметить, что многие специалисты не согласны с Фрейдом. Еще в 1920-е гг. английский антрополог Бронислав Малиновский (в ту пору ревностный фрейдист), изучая культуру примитивных обществ на островах Новой Гвинеи, столкнулся с весьма специфическими проявлениями эдипова комплекса. Для местных аборигенов, в отличие от западной культуры, половые отношения представляются настолько органичными и естественными, что их и не принято особо скрывать. Существует, правда, институт моногамного брака, то есть социально приемлемыми считаются только половые отношения мужа и жены, однако они в буквальном смысле не скрыты никакими покровами, в том числе и от их собственных детей. «Первичная сцена» в данном случае выступает как обыденное явление, то есть совершенно утрачивает травматическую окраску. (Небезынтересно, что культурные запреты в этом обществе касаются совсем другой сферы – питания. Есть принято в одиночку или в кругу близких; быть застигнутым посторонними за этим «интимным» занятием считается крайне неприличным.)

Специфическое явление данной культуры – особая роль отца, которая фактически сводится лишь к зачатию ребенка. Согласно принятым традициям в воспитании собственных детей отец никакого участия не принимает. Он, конечно, с ними общается, но совершенно «на равных». Реально отцовскую роль исполняет дядя – родной брат матери, который, разумеется, никаких интимных отношений с нею не имеет. Наблюдается экзотическое распределение ролей: отец живет половой жизнью с матерью, причем фактически на глазах у детей, а воспитывает детей другой мужчина.

Фрейд-подросток с матерью

И в этой необычной ситуации Малиновскому удалось наблюдать нечто подобное эдипову комплексу. Привязанность сыновей к матери в самом деле имела место, а вот тщательно подавляемая неприязнь адресовалась вовсе не ее половому партнеру – отцу, а дяде! Настороженность, враждебность, порой переходящая в агрессию (но при этом, повторим, глубоко укрытая в подсознании) адресовалась носителю определенной – директивной – социальной роли, тому, кто был вправе приказать, вынести строгую оценку и даже наказать. А вот какая бы то ни было сексуальная подоплека этого явления совершенно не просматривалась. Так, может быть, ее и нету вовсе?!

Иного, отличного от фрейдистского, подхода к детско-родительским отношениям придерживается Эрих Фромм, которому также не откажешь в проницательности. (Его концепция менее известна, чем фрейдистская, но также весьма популярна.) Анализируя разные формы любви, Фромм приходит к выводу о существовании двух типов родительской любви к детям – любви материнской и отцовской. Отцовская любовь более взыскательна и справедлива: ребенка любят за его достоинства и заслуги – не больше, но и не меньше. Материнская любовь безусловна, ей чужда объективность. Мать любит ребенка только за то, что он у нее есть, независимо от того, красив он или неказист, сообразителен или бестолков… Разумеется, формула Фромма относится скорее к идеальным типам, реальное родительское поведение располагается в некотором промежутке между ними.

По мнению Фромма, с которым трудно не согласиться, любой человек для нормального развития нуждается и в материнской, и в отцовской любви. Любой крен в сторону одного типа любви – материнской или отцовской – ведет к искажению мироощущения и нарушениям поведения. В самом деле, каждому из нас жизненно необходимо, чтобы хоть кто-то любил нас просто так, ни за что, такими, какие мы есть. Но, с другой стороны, если никто не укажет мне на мою слабость и не поощрит за реальные достижения, то как же мне узнать себе цену? Необходимо получать «позитивное подкрепление» за какие-то достоинства и успехи, иначе могу ли я быть уверен, что они у меня есть?

С этим подходом отчасти перекликается концепция стилей семейного воспитания, многократно воспроизведенная в разных источниках без указания авторства, а реально восходящая к идеям Альфреда Адлера (который, кстати, порвал с Фрейдом из-за несогласия с его апологией сексуальности). В разных работах под разными названиями фактически выделяются три основные стиля семейного воспитания, которые можно определить как авторитарный, либерально-попустительский и демократичный. С известными оговорками, отцовский тип родительской любви можно соотнести с авторитарным типом воспитания – в том и другом случае имеет место обусловливание любви исполнением родительских ожиданий и требований, то есть ребенок хорош, если он «хорошо себя ведет». Материнский тип любви условно можно связать с либерально-попустительским стилем – как бы ребенок себя ни вел, он все равно хорош. Понятно, что идеалом выступает «золотая середина» – демократичный стиль, чуждый полярных крайностей.

Данная концепция, хотя она, как и любое обобщение, требует уточнения в конкретных случаях, легко подтверждается многочисленными жизненными примерами. Проанализировав конкретную ситуацию, можно установить, к какому воспитательному стилю тяготеет та или иная семья и, соответственно, что желательно предпринять для устранения возникающих издержек и перекосов.

Использование любого из этих подходов, каждый из которых, безусловно, содержит рациональное зерно, позволяет кое-что понять в специфике того или иного конкретного случая социализации с его проблемами и «заусенцами». Беда в том, что ни один подход, по-своему уязвимый для критики, не позволяет исчерпывающе проанализировать конкретный случай, неизбежно сужает рамки психологического анализа (не путать с психоанализом!). А что, если попробовать, опираясь на бесспорные аспекты каждого подхода, найти их перекличку и взаимосочетание, с тем чтобы найти новый подход – пускай тоже не исчерпывающий, но по крайней мере более продуктивный?

К.Г.Юнг (которому сексуальная акцентуация Фрейда претила настолько, что и он с ним разошелся) поучал своих последователей: «Внимательно изучайте теории, но при столкновении с конкретным человеком отбрасывайте их все, потому что ему необходима своя теория». Но такая индивидуальная теория может сложиться только на основе изученных и отброшенных, другого материала для нее нет. Попробуем же с опорой на классические теории, а также на собственный житейский опыт продвинуться чуть дальше в понимании механизмов семейной социализации.

В семье, где растут мальчик и девочка, отношение мамы к дочери отличается большей взыскательностью, тогда как отношение отца скорее покровительственное и либеральное. В отношении сына имеет место зеркальная противоположность – отец к нему более требователен, мать – снисходительна. То есть, в терминах Фромма, отец демонстрирует «отцовскую» любовь прежде всего к сыну, к дочери – скорее материнскую, мать – наоборот. Для этого явления, подтверждаемого множеством примеров, у любого психоаналитика уже готово объяснение (см. выше), которое, однако, морально здоровому человеку просто претит. То есть, похоже, явление действительно имеет место. В некоторых случаях – безусловно патологических – оно, наверное, полностью покрывается фрейдистской трактовкой. В остальных трактовка, вероятно, должна быть иной. И для нее нет никакой нужды привлекать понятия извращенной сексуальности. Достаточно проанализировать эту ситуацию в терминах социальных ролей.

Мать сама была девочкой. Она знает, что значит быть хорошей девочкой (хотя сама едва ли была ею на 100 %). Поэтому ее восприятие дочери более окрашено личным пристрастием. В восприятии сына она опирается на абстрактное представление о хорошем мальчике, то есть на представление, лично не прочувствованное, не пережитое. Поэтому ее отношение к сыну в известном смысле более нейтрально (насколько это слово вообще применимо к материнским чувствам). То же касается и отца, только наоборот.

К тому же, не отдавая себе в том отчета или даже открещиваясь от этого, любой отец видит в сыне непосредственное продолжение себя самого; сыну надлежит преодолеть отцовские слабости, избежать отцовских ошибок, приумножить отцовские достижения. Естественно, в отношении дочери такая проекция затруднительна, если вообще возможна. На нее эти чувства проецирует мать.

Объяснение, похоже, вполне исчерпывающее и не требующее привлечения никаких эротических мотивов.

Не будем, однако, забывать, что большинство современных семей, особенно городских, составляют семьи однодетные, и для них означенный механизм имеет свою специфику. В семье, где растет единственная дочь, отцу в отсутствие сына волей-неволей приходится проецировать свои установки на нее (хотя отдать себе в этом отчет еще труднее, чем в случае с сыном). В результате в такой семье начинает преобладать отцовский тип любви, причем со стороны обоих родителей. Это легко может вылиться в авторитарный стиль воспитания, по крайней мере для единственной дочери вероятность этого наиболее высока. Для единственного сына в современных условиях, когда многие отцы фактически устранились от дела воспитания, выше вероятность столкнуться с либерально-попустительским стилем.

Там же, где в семье подрастают и сын и дочь, оба они, каждый по-своему, вероятно, испытывают на себе противоречивый стиль воспитания, неодинаковое отношение со стороны родителей. В норме в этом нет ничего дурного, ибо, возвращаясь к идее Фромма, человеку для личностного роста необходимо отношение того и другого рода. Если родительские позиции не заострены до крайности, их сочетание и дает тот вектор, который и обеспечивает полноценное развитие.

В случае же однополых детей, вероятно, начинает действовать другая закономерность. Отношение к ним также неодинаково, как бы родители это ни отрицали. Но явное или неявное предпочтение одного перед другим определяется с отцовской позиции очевидным реальным превосходством достоинств и достижений, а вот с материнской, наверное, даже наоборот – более тесная привязанность возникает к более слабому, достойному большего сочувствия. Впрочем, эта конструкция скорее гипотетическая, и кто-то еще заслужит ученую степень на ее опытной проверке.

Нелишне в этой связи упомянуть о таком, увы, широко ныне распространенном типе семьи, как семья неполная, где ребенок воспитывается одной матерью (отец-одиночка – явление столь редкое и экзотическое, что при широком обобщении может даже не приниматься во внимание, хотя частных исследований, конечно, заслуживает). Очень часто в этой ситуации мать вольно или невольно стремится восполнить для ребенка отсутствие отца попыткой совмещения органично присущей ей материнской роли и роли отцовской. Не говоря уже о том, что для одного человека это задача крайне трудная, почти непосильная, даже попытка ее решения в итоге оборачивается противоречивым стилем воспитания, в котором директивные нотки перемежаются умилением. А поскольку такая перемена трудно предсказуема (по крайней мере, от самого ребенка мало зависит), это чревато для растущего человека трудностями в самоопределении и формировании адекватной самооценки. Следует также лишний раз отметить, что такая ситуация может внешне походить на описанные Фрейдом комплексы, однако при непредвзятом рассмотрении оказывается вполне объяснима без всякой сексуальной подоплеки.

Все означенные тенденции приобретают особую роль в подростковом возрасте, определяя специфику протекания так называемого пубертатного кризиса. Ребенок, растущий в атмосфере преобладающей «материнской» любви и либерального стиля воспитания, оказывается в затруднении на этом серьезном этапе личностного самоопределения. Ему недостает объективной, взыскательной оценки его качеств, его успехов на пути взросления. Более того, семья, тяготеющая к «материнскому» стилю, невольно стремится воспрепятствовать взрослению, так как ее привычный подход к зрелой личности плохо применим. В результате нередки экстремальные, извращенные формы самоутверждения, словно призванные компенсировать аморфность семейной среды. Однако, в отдаленном итоге, такой семье фактически удается добиться своего (хотя никто и не признает, будто такая цель ставится): ребенок, переболев «детской болезнью» пубертатного бунтарства, так и не взрослеет по-настоящему – не имев возможности усвоить, перенять извне механизмы волевой саморегуляции, он на долгие годы, порой на всю жизнь остается инфантильно беспомощным, заслуживающим лишь либерального отношения, но не выдерживающим никакого другого.

«Отцовский» стиль также чреват обострением кризиса. Поскольку он довольно жестко задает определенные требования и нормы, для подростка велик соблазн ради самоопределения и обретения автономии отвергнуть эти нормы, найти им вызывающую альтернативу. Если требования строги и противиться им небезопасно, весьма вероятен острый внутренний конфликт.

Важно также лишний раз подчеркнуть, что подмеченные таким образом закономерности являются скорее гипотетическими и еще требуют обоснования и проверки. Более того, редкая семья соответствует им на 100 %, индивидуальные вариации, вероятно, очень значительны. Это, в частности, зависит от распределения супружеских и, соответственно, родительских ролей. Например, отнюдь не редкость авторитарная мать, выступающая фактическим главой семьи и в силу этого транслирующая «отцовский» стиль на детей, в том числе и на сына.

Тем не менее учет этих закономерностей с поправкой на конкретную семейную ситуацию может позволить более тонко разобраться в источниках детских проблем. Разумеется, в этом вопросе рано ставить точку, он продолжает оставаться дискуссионным. И продолжение такой дискуссии наверняка будет способствовать творческой переоценке традиционных подходов к семейному воспитанию и более глубокому пониманию механизмов семейной социализации.

ЭЙФОРИЯ (от греч. euphoria – веселье) – эмоциональное состояние, для которого характерны беспричинная веселость и беспечность, снижение критичности, моторное возбуждение. У людей с нормальной психикой и сохранным интеллектом эйфория иногда наступает при кислородном голодании, а также в результате введения в организм небольших доз наркотических веществ. Эйфория нередко является одним из симптомов травмы мозга (главным образом лобных долей), а также некоторых психических заболеваний. Иногда отмечается при олигофрении.

ЭЛЕКТРИЧЕСКОЕ РАЗДРАЖЕНИЕ МОЗГА

В 1952 г. тридцатилетний исследователь из Университета Мак-Гилла Джеймс Олдс допустил мелкую оплошность в своих лабораторных опытах, обернувшуюся революционным открытием. Под руководством профессора Милнера он занимался изучением функций мозга с помощью вживленных в различные зоны электродов. Олдс хотел выяснить, может ли раздражение центра, имеющего отношение к бодрствованию и расположенного в задней части гипоталамуса, привести к тому, что подопытная крыса будет избегать того из участков клетки, где она подверглась воздействию током.

Все крысы, с которыми проводился этот эксперимент, дали ожидаемую реакцию, кроме одной, которая по непонятной причине снова и снова возвращалась в опасный участок, словно стремясь получить новый разряд тока. Полагая, что эта крыса просто оказалась менее чувствительной, чем другие, Олдс стал увеличивать разряд. Крысу это, похоже, только подстегнуло: вместо избегания стимула она все более активно к нему стремилась.

Лишь после вскрытия мозга подопытного животного Олдс обнаружил, что электрод оказался вживлен с небольшим отклонением и в результате затронул совсем другой центр. Какой же? Большому числу крыс был вживлен электрод в этот случайно найденный центр, который в результате наблюдений за их поведением был назван центром удовольствия. Крысы, получившие возможность сами стимулировать себя нажатием на рычаг, доводили себя до полного изнеможения, забыв про пищу, сон, детенышей, сексуальных партнеров. Таким образом было со всей очевидностью доказано существование в мозгу определенного участка (центра), ответственного за «чистое» наслаждение.

Помимо нейрофизиологического аспекта этого исследования, трактовать который психологам затруднительно, возникает и целый ряд вопросов сугубо психологических, касающихся природы удовольствия и мотивации в целом. Не подтверждает ли эксперимент Олдса давнюю идею философов-гедонистов о самодовлеющей природе наслаждения в структуре мотивации? И в частности, нельзя ли в какой-то форме (пускай и не столь вызывающе материальной) стимулировать центр удовольствия в обход центров насыщения витальных потребностей?

Говорят, наука ставит больше вопросов, чем дает ответов. Вопросы, что и говорить, перед психологами поставлены нелегкие. Тем более что лежат они в самой что ни на есть материальной плоскости, которой психологи порою брезгуют. Впрочем, не все. Недаром же исследования такого рода обсуждают в своих весьма далеких от вульгарного материализма работах такие ученые, как Эрик Берн или Абрахам Маслоу. И отмечают, что помимо химических реакций и нервных импульсов человеческое мироощущение определяется еще множеством нематериальных параметров. Каких? Но и тут вопросов, увы, больше, чем ответов.

ЭМОЦИИ

Проблема человеческих чувств (различение эмоции и чувства – вопрос скорее терминологический, хотя не все с этим согласятся) занимала мыслителей всех времен и народов. Чтобы обозреть хотя бы самые значительные суждения на сей счет, накопившиеся за многовековую историю культуры, понадобилась бы не газетная полоса, а многостраничный том. Достаточно сказать, что хрестоматия по психологии эмоций, выпущенная несколько лет назад издательством МГУ, начинается с фрагмента сочинения Спинозы «О происхождении и природе аффектов» и заканчивается извлечениями из трактата Стендаля «О любви» – одного из ярких примеров конкретно-психологического анализа сложных феноменов духовной жизни человека.

По одной из оценок, которую авторы современных учебников прилежно списывают друг у друга, современная психология эмоций начинается с появления в 1884 г. статьи У.Джемса «Что такое эмоция?». Справедливости ради следует отметить, что этой работе логически предшествует изыскание Ч.Дарвина «Выражение эмоций у человека и животных», опубликованное 12 годами ранее. В этой работе Дарвин стремился доказать, что эволюционный принцип применим не только к биологическому, но и к психическому развитию живых существ. С удивительной проницательностью английский натуралист подметил очень много общего в поведении животных и человека, особенно в выражении разных эмоциональных состояний. В частности, он отметил большое сходство экспрессивных движений у антропоидов и слепорожденных детей. Данные этих наблюдений легли в основу теории эмоций, которая получила название эволюционной. Согласно этой теории эмоции появились в ходе эволюции как жизненно важные приспособительные механизмы. По Дарвину, телесные изменения, сопровождающие различные эмоциональные состояния, представляют собой рудименты реальных приспособительных реакций организма, целесообразных на предыдущей ступени эволюции. Например, увлажнение рук при переживании страха можно объяснить исходя из того, что некогда у наших человекообразных предков эта реакция при опасности облегчала схватывание за ветви деревьев.

В трактовке приспособительной целесообразности эмоциональных реакций Джемс пошел еще дальше. Он заявил: если отсечь от эмоции ее внешнее проявление, то от нее вообще ничего не останется. Более того – наблюдаемые признаки есть не столько следствие эмоции, сколько ее причина (подробнее см. Джемса – Ланге теория).

Поведенческое направление, которое на протяжении почти всего ХХ в. господствовало в мировой психологии, в трактовке эмоций продвинулось немногим дальше Джемса. По мнению Дж. Уотсона, эмоции представляют собой специфический вид реакций, проявляющихся в трех основных формах: страха, ярости и любви. Эти формы можно описать, указывая на характерные особенности поведения организма. Врожденное выражение упомянутых реакций подвергается при жизни многочисленным изменениям. Благодаря процессам научения увеличивается число факторов, способных вызвать эти реакции, и формируются новые типы реакций, проявляющихся вместе с врожденными. Но, по утверждению Уотсона, «хотя во всех эмоциональных реакциях проявляются такие внешние факторы, как движения глаз, рук, ног, туловища, доминирующими являются висцеральные и секреторные факторы».

То есть согласно бихевиористской концепции эмоции – это некоторый специфический вид реакций, прежде всего реакций внутренних органов. Таким образом, Уотсон фактически остался на позиции Джемса – Ланге, хотя и исключил из их теории интроспективные элементы. Сходную трактовку эмоциям давал и Бехтерев, который рассматривал их как мимико-соматический тонус и мимико-соматические рефлексы.

В полемике с Джемсом альтернативную точку зрения на соотношение органических и эмоциональных процессов высказал У.Кеннон. К этому его подтолкнули эксперименты, в ходе которых выяснилось: искусственно вызываемые у человека органические изменения далеко не всегда сопровождаются эмоциональными переживаниями. Но самым сильным аргументом Кеннона против теории Джемса – Ланге оказался проведенный им эксперимент, в результате которого обнаружено: искусственно вызываемое прекращение поступления органических сигналов в головной мозг не предотвращает возникновение эмоций.

Кеннон заключил (и это суждение, как видим, было по сути отнюдь не новым), что телесные процессы при эмоциях биологически целесообразны, поскольку служат предварительной настройкой организма на ситуацию, когда от него потребуется повышенная трата энергетических ресурсов. Но при этом эмоциональные переживания и соответствующие им органические изменения возникают в одном и том же мозговом центре – таламусе. Позднее П.Бард подтвердил, что и телесные изменения, и связанные с ними эмоциональные переживания возникают почти одновременно, а из всех структур головного мозга собственно с эмоциями более всего функционально связан даже не сам таламус, а гипоталамус и центральные части лимбической системы. Х.Дельгадо удалось установить, что с помощью электрических воздействий на эти структуры можно управлять такими эмоциональными состояниями, как гнев и страх.

Психоорганическая линия в исследовании эмоций (так условно стали называть, при всей их противоречивости, теории Джемса – Ланге и Кеннона – Барда) получила дальнейшее развитие под влиянием электрофизиологических исследований мозга. Согласно так называемой активационной теории Линдсея – Хебба эмоциональные состояния определяются влиянием ретикулярной формации нижней части ствола головного мозга, поскольку эта структура отвечает за уровень активности организма. А эмоциональные проявления, как продемонстрировали электрофизиологические исследования мозга, есть не что иное, как изменение уровня активности нервной системы в ответ на какой-нибудь раздражитель. Поэтому именно ретикулярная формация определяет динамические параметры эмоциональных состояний – их силу, продолжительность, изменчивость и др. Эмоции же возникают вследствие нарушения или восстановления равновесия в соответствующих структурах центральной нервной системы в результате воздействия какого-либо раздражителя.

Помимо объяснения взаимосвязи органических и эмоциональных процессов, Д.Хеббу удалось экспериментальным путем получить кривую, выражающую зависимость между уровнем эмоционального возбуждения человека и успешностью его деятельности. Было установлено, что эта зависимость выражается в виде кривой нормального распределения: для достижения наивысшего результата деятельности нежелательны ни слишком слабое, ни слишком сильное эмоциональное возбуждение – наиболее эффективна деятельность при среднем уровне. Вместе с тем было отмечено, что для конкретного человека характерен свой, индивидуальный оптимум эмоционального возбуждения.

Особую группу составили теории, раскрывающие природу эмоций через когнитивные факторы, в частности теория Л.Фестингера. Ее основное понятие – когнитивный диссонанс, то есть отрицательное эмоциональное состояние, возникающее при наличии противоречивой информации. Согласно данной теории, положительные эмоциональные переживания возникают у человека, когда его ожидания подтверждаются, то есть когда реальные результаты его действий согласуются с намеченными. Расхождение ожидаемых и действительных результатов действия (диссонанс) приводит к возникновению отрицательных эмоций. Субъективно состояние когнитивного диссонанса переживается как дискомфорт, от которого человек стремится избавиться. Последнее возможно двумя путями: во-первых, можно изменить свои ожидания таким образом, чтобы они стали соответствовать реальности; во-вторых, попытаться добыть новые сведения, которые согласовывались бы с прежними ожиданиями. То есть с позиций данной теории эмоциональные состояния рассматриваются как источник и побудительная сила поведения.

К данной точке зрения близки взгляды С.Шехтера, который раскрыл роль памяти и мотивации в эмоциональных процессах. Согласно его теории, на возникшее эмоциональное состояние помимо воспринимаемых стимулов и порождаемых ими телесных изменений оказывают воздействие прошлый опыт человека и его субъективная оценка наличной ситуации. При этом оценка формируется на основе актуальных для него потребностей и интересов.

К разряду когнитивистских можно отнести и информационную теорию эмоций П.В.Симонова. В соответствии с этой теорией эмоциональные состояния определяются качеством и интенсивностью актуальной потребности человека и оценкой, которую он дает вероятности ее удовлетворения. Такую оценку человек производит на основе врожденного и ранее приобретенного индивидуального опыта, непроизвольно сопоставляя информацию о средствах, времени, ресурсах, предположительно необходимых для удовлетворения потребности, с информацией, поступившей в данный момент. Так, эмоция страха, по Симонову, развивается при недостатке сведений о средствах, необходимых для защиты.

Как видим, на протяжении многолетней истории психологических исследований эмоции пользовались самым пристальным вниманием, им отводилась одна из центральных ролей среди сил, определяющих внутреннюю жизнь и поступки человека. Однако в современной позитивистски настроенной психологии отношение к проблеме эмоций совершенно иное. Интерес к ним стал угасать по мере того, как стали накапливаться неудачи в попытках отыскать достаточно тонкие и надежные средства для объективного (в позитивистском смысле слова) их изучения. Внимание исследователей постепенно стало ограничиваться сравнительно узким кругом проблем, таких, как выражение эмоций, влияние отдельных эмоциональных состояний на деятельность, допускающих разработку при помощи лабораторного эксперимента. Соответственно сузились и концепции эмоций, уступив в психологической теории былое место и значение нововведенным проблемам мотивации, стресса, фрустрации.

Необходимость и оправданность такого смещения интересов и базовых понятий надлежит оценить будущим историкам науки. Сегодня же стоит лишь подчеркнуть, что к концепциям эмоций, созданным в более или менее отдаленном прошлом, никак нельзя относиться со снисходительной легкостью, которая порождается установкой «современное – значит лучшее», сложившейся в других областях познания. Исключения из этого закона встречаются не только в искусстве, и психология эмоций – наглядное тому подтверждение. Иначе разве мог бы Л.С.Выготский писать, что «Спиноза самым тесным образом связан с самой насущной, самой острой злобой дня для современной психологии эмоций», что «проблемы Спинозы в нерешенном виде ждут своего решения». Психологам остается дожидаться своего нового Спинозы. Или Выготского.

ЭМПАТИЯ (от греч. empatheia – сопереживание) – проникновение во внутренний мир другого человека за счет ощущения сопричастности к его переживаниям. Термином эмпатия определяется также личностная черта – способность к такого рода пониманию и сопереживанию.

В последние годы термин получил широкое распространение в отечественной психологической литературе, однако до сего времени в обыденной речи (а также в универсальных словарях русского языка) отсутствует. Заимствован из английского языка, где бытует сравнительно давно (англ. – empathy). В данном случае, как и в большинстве подобных, это заимствование представляется терминологическим излишеством, наивной данью западничеству, поскольку содержание понятия эмпатия вполне исчерпывающе передается русским словом сопереживание.

В большинстве отечественных публикаций, в которых вводится данное понятие, имеются ссылки на К.Роджерса, которому нередко и приписывается его авторство. В самом деле, в концепции Роджерса понятию эмпатия принадлежит ключевая роль, и именно благодаря Роджерсу произошло его внедрение в отечественную психологическую терминологию в конце 80-х, когда попытки заполнить вдруг возникший идеологический вакуум вызвали к жизни культ гуманистической психологии (именно Роджерс и выступил у нас пророком этого культа и его новоявленной иконой). Однако термин изобретен не Роджерсом – в словарях английского языка слово эмпатия впервые появилось в 1912 г., когда будущий мэтр еще ходил в школу и ловил мотыльков на отцовской ферме. В английскую психологическую терминологию слово попало еще раньше благодаря Э.Титченеру, который подыскал его как английский эквивалент немецкому понятию (вчувствование), имевшему еще более давнюю историю. Характерно, что в немецком языке для обозначения данного явления по сей день используется традиционная немецкая форма, именно это слово родного языка немцы употребляют, говоря об эмпатии.

Первая концепция эмпатии сформулирована в 1885 г. немецким психологом Теодором Липпсом (1851–1914). Ее он рассматривал в качестве особого психического акта, при котором человек, воспринимая предмет, проецирует на него свое эмоциональное состояние, испытывая при этом позитивные или негативные эстетические переживания (в работах Липпса в первую очередь шла речь о восприятии произведений изобразительного искусства, архитектуры и пр.). По мнению Липпса, соответствующие эстетические переживания не столько пробуждаются художественным творением, сколько привносятся в него. Так, при восприятии неодушевленных форм (например архитектурных построек) появляется ощущение, что они полны внутренней жизни («мрачный дом», «веселый фасад» и т. п.). Этим объясняются, в частности, некоторые геометрические иллюзии – например вертикальная линия воспринимается более длинной, чем в действительности, поскольку наблюдатель ощущает себя как бы вытягивающимся вверх. Идеи о вчувствовании субъекта в линейные и пространственные формы впоследствии были развиты в различных работах по психологии искусства.

Понятие эмпатии выступило также одним из важнейших в «понимающей психологии» Вильгельма Дильтея (1833–1911). Способность к эмпатии Дильтей рассматривал как условие понимания культурно-исторической, человеческой реальности. Различные феномены культуры возникают из «живого целого человеческой души», поэтому и их понимание, по Дильтею, – это не концептуализация, а проникновение, как бы перенесение себя в целостное душевное состояние другого и его реконструкция на основе эмпатии. Заметим, что эта трактовка относится к 1894 г.

Наиболее близкое к современному понятие эмпатии было сформулировано З.Фрейдом в 1905 г. В работе «Остроумие и его отношение к бессознательному» Фрейд указывал: «Мы учитываем психическое состояние пациента, ставим себя в это состояние и стараемся понять его, сравнивая со своим собственным». Характерно, что эмпатии отведено важное место в понятийном аппарате психоанализа. В частности, данный термин среди прочих фигурирует в недавно изданном «Словаре-справочнике по психоанализу» В.М.Лейбина, а также в «Критическом словаре психоанализа» Ч.Райкрофта и других аналогичных изданиях. Важно, что в обоих упомянутых изданиях подчеркивается сохранение при эмпатии объективного взгляда на истоки и природу переживаний другого человека. Так, В.М.Лейбин указывает: «Эмпатия предполагает идентификацию аналитика с пациентом. В какой-то степени она напоминает собой проективную идентификацию. Вместе с тем эмпатия не является такой идентификацией с пациентом, благодаря которой аналитик полностью отождествляет себя с последним. Напротив, обладая возможностью стать сопричастным с внутренним миром другого человека, аналитик сохраняет способность к дистанцированию от него в плане изложения собственных непредвзятых интерпретаций и выработки приемлемой для конкретной аналитической ситуации стратегии психоаналитической терапии».

Заметим еще раз, что труды Липпса, Дильтея и Фрейда в оригинале увидели свет на немецком языке, и во всех упомянутых случаях данное понятие описывалось термином эмпатия, который англоязычные психологи не стали слепо заимствовать, а нашли более созвучный родному языку эквивалент.

В гуманистической психологии К.Роджерса эмпатия выступила основным приемом «клиент-центрированной терапии», в которой психолог вступает в глубокий, эмпатический контакт с клиентом и помогает ему осознать себя полноценной личностью, способной взять на себя ответственность за решение собственных проблем. Наряду с безусловным принятием клиента и так называемой конгруэнтностью (еще один лингвистический монстр, которому у нас поленились подыскать эквивалент), эмпатия выступает одним из компонентов так называемой психотерапевтической триады Роджерса – тройственной совокупности условий, без которых, по мнению сторонников этого подхода, психотерапевтический процесс не может быть полноценным. Эмпатия как способ психотерапевтического общения предполагает временную жизнь как бы другой жизнью, деликатное, без предвзятых оценок и суждений, пребывание в личностном мире другого, чувствительность к его постоянно меняющимся переживаниям. Совместная интерпретация волнующих или пугающих проблем помогает их более полному и конструктивному переживанию и в конечном счете – такому изменению структуры Я, которое делает его более гибким, творческим, открытым позитивному опыту.

Предоставим слово самому Роджерсу. Вот как он описывает эмпатию в качестве одного из компонентов (условий) своей психотерапевтической триады.

Третье условие можно назвать эмпатическим пониманием. Когда терапевт ощущает чувства и личностные смыслы клиента в каждый момент времени, когда он может воспринять их как бы изнутри, так, как их ощущает сам клиент, когда он способен успешно передать свое понимание клиенту, тогда третье условие выполнено.

Я подозреваю, что каждый из нас знает, что такое понимание встречается крайне редко. Мы не часто чувствуем такое понимание и сами редко его выказываем. Обычно мы предлагаем вместо него совершенно другой, отличный тип понимания: «Я понимаю, что у тебя не все в порядке», «Я понимаю, что заставляет тебя так поступать» или «У меня такие неприятности были, но я вел себя совершенно по-другому». Это – типы понимания, которые мы обычно получаем или предлагаем другим, это – оценивающее понимание с внешней позиции. Но когда кто-то понимает, как чувствуется или видится мне, без желания анализировать или судить меня, тогда я могу «расцветать» и «расти» в этом климате.

Исследование подтверждает это общепринятое наблюдение. Когда терапевт, оставаясь самим собой, может уловить каждомоментную внутреннюю жизнь клиента так, как тот ее видит и чувствует, тогда, вероятно, происходят изменения» (Роджерс К. Взгляд на психотерапию. Становление человека. М., 1994. С. 106)[1]

При этом очень важно подчеркнуть существенную особенность эмпатии (отмеченную, кстати, еще Фрейдом). Обладать эмпатией означает воспринимать субъективный мир другого человека так, как если бы сам воспринимающий был этим другим человеком. Это значит – ощущать боль или удовольствие другого так, как чувствует это он сам, и относиться, как он, к причинам их породившим, но при этом ни на минуту не забывать о том, что «как если бы». Если последнее условие утрачивается, то данное состояние становится состоянием идентификации – весьма, кстати, небезопасным. Показателен в этом отношении опыт самого Роджерса, который в начале 50-х настолько «вчувствовался» во внутренний мир одной своей клиентки, страдавшей тяжелым расстройством, что вынужден был сам прибегнуть к помощи психотерапевта. Лишь трехмесячный отпуск и курс психотерапии у одного из коллег позволили ему оправиться и осознать необходимость соблюдения известных пределов сопереживания.

Этот момент представляется особенно важным в связи с той абсолютизацией роли эмпатии, которая явно имеет место в последнее время. В ряде работ эмпатия рассматривается как один из ключевых факторов успешной профессиональной деятельности психолога. Подчеркивается, что способность к эмпатии может быть формируема с помощью специальных тренинговых приемов (это и неудивительно – с помощью тренинга у нас сегодня берутся сформировать что угодно, вплоть до смысла жизни).

Представляется бесспорным, что эмпатия является ценным профессиональным качеством психолога, чья практическая деятельность связана с непосредственными контактами с людьми, с помощью им в решении их проблем. При этом особенно важно не забывать о ее субъективных пределах, выход за которые чреват профессиональным «выгоранием». Иными словами, психолог должен уметь проникнуться переживаниями другого человека, однако не настолько, чтобы превратить чужие проблемы в свои.

Я

«Я-КОНЦЕПЦИЯ» – см. САМООПРЕДЕЛЕНИЕ, САМОСОЗНАНИЕ

Примечания

1

Перевод несколько подредактирован автором этих строк; например, еще одно лингвистическое извращение – терапист – заменено на более привычное слово терапевт (хотя это вряд ли удержит терапистов от того, чтобы продолжать называть себя этим смешным и глупым словом).

Content

Сергей Степанов
Популярная психологическая энциклопедия

Предисловие автора

A

Б

В

Г

Д

Е

Ж

З

И

Й

К

Л

М

Н

О

П

Р

С

Т

У

Ф

Х

Э

Я

Примечания