Солдаты невидимых сражений

М. Казаков

ПРОЛЕТАРСКИЙ ЯКОБИНЕЦ

(Рассказ)

Из воспоминаний старого чекиста

Под Новый год Алексей Павлович Кузин приехал в Ленинград и пробыл там несколько дней моим гостем. Старик ходил по городу, в котором не довелось ему быть в течение двух последних десятилетий, с любопытством и взволнованностью всматриваясь в жизнь Ленинграда.

Естественно, что, пользуясь присутствием в доме Алексея Павловича, некогда так щедро обогатившего меня личными воспоминаниями о Феликсе Дзержинском, я постарался и в эту встречу с Кузиным максимально насытить свою записную книжку литератора.

Мне всегда казалось, что каждый рассказ Кузина — это эскиз, деталь портрета, посвященного облику неповторимого Феликса, — вот почему и эти записи имеют право на внимание.

1

Я сидел у Дзержинского, когда в кабинет вошел один из дежурных ВЧК и доложил:

— Феликс Эдмундович, солдат задержал на улице какую-то девушку. Хочет говорить только с вами.

Спустя минуту он впустил в комнату низенького рябого солдата, державшего за руку испуганную, всхлипывающую девушку лет семнадцати-восемнадцати.

— В чем дело, товарищ? — обратился к нему Дзержинский, вставая из-за стола.

— Желаю доложить. Случай, значит, с этой молодой гражданкой. Как есть важный случай на улице. Докладывать можно, товарищ председатель?

— Да вы почему за руку ее держите? Отпустите: не убежит.

— И то верно. Не убежит, — согласился солдат. — Ну чего ты ревешь, гражданочка? Чего?.. — досадливо обратился он к плачущей девушке. — Не могу я, понимаешь, когда плачут…

— Что произошло? — спросил ее Дзержинский.

— Меня папа послал… Он служит на курсах Лесгафта, — сказала девушка. — Папа меня будет ждать… волноваться, если я не вернусь к обеду, понимаете? А он, — она ткнула пальцем в грудь солдата, — пристал ко мне, товарищи… И не отдает… Я уронила, а он пристал: в ЧК да в ЧК. И привел… и не отдает…

— И не отдам, гражданочка! — с некоторым задором сказал солдат и похлопал рукой по карману своей шинели, где, очевидно, находилась сейчас та вещь, о которой шла речь.

Феликс Эдмундович Дзержинский.

По знаку Феликса Эдмундовича дежурный увел девушку в соседнюю комнату, и мы услышали непринужденный, с ярославским говорком рассказ солдата:

— Верно, она потеряла из шубейки своей эту бумагу. Не врет, что потеряла. Отчего не поднять? Поднял это я, значит. Пожалуйста, думаю, гражданочка, возьмите свое. Идет это она вперед, ничего не примечает. А я — сзади. Развернул я, значит, бумагу. А почему не развернуть? Солдат — он тоже бумаги понимать должен. — Он вынул из кармана шинели вчетверо сложенную бумагу. — Глянул я на эту бумагу, присмотрелся к ней, какие-то на ей крестики да кружочки наставлены, туды-сюды стрелочки, и чиркнуло тут в голову: «Стой!.. Стой, солдат Петроградского гарнизону революции Семен Семенов! Гляди в оба, Семен Семенов…» А что значит — в оба? Ну, тут уж первым делом — иди в ЧК. Принимайте.

И он передал в руки Дзержинского свою находку. Нам, чекистам, не надо было много времени, чтобы убедиться в ее исключительной ценности: это был план Петрограда со значками, указывающими расположение воинских частей, и линией маршрутов Владимира Ильича Ленина.

Несомненно, можно было предположить, что в наши руки попала одна из нитей заговора, одного из многочисленных в те годы заговоров против Советской власти.

— Ну, солдат революции Семен Семенов, так говорите: глядеть в оба?

— Выходит так, товарищ Дзержинский, — крепко пожимая протянутую ему на прощание длинную, с тонкими пальцами руку, ответил солдат.

Когда он ушел, я не смог сдержать своего удивления:

— Подумать только… Какой случай! Рядовой солдат и…

Но Дзержинский не дал мне договорить:

— Случай? Нет, Кузин! Эта тревога рядового солдата за революцию — не случай! Это — сила нашей ЧК.

Он сказал это просто, тихо и с той внутренней убежденностью в своей правоте, которая накоплена бывает человеком в долгие часы раздумий о чем-то главном для него и волнующем. Рот его улыбался при этом мягко и почти застенчиво. Узкое лицо с выдающимися скулами и впадинами щек еще больше посветлело от этой улыбки, а глаза (он имел обыкновение всегда глядеть в лицо собеседника) словно спрашивали моего ответа с надеждой и ревнивым ожиданием.

Несколько недель назад в Смольном он говорил о том же:

— Наша Чрезвычайная комиссия не может быть узкой цеховой организацией. Наша сила в связи с рабочими массами. Без этой связи грош нам цена.

Накануне заседания Совнаркома 20 декабря 1917 года Ленин прислал ему свою знаменитую записку с проектом декрета о борьбе с контрреволюцией и саботажем. На заседании этот вопрос был решен, и тотчас же встал другой: кого же поставить во главе созданной Всероссийской чрезвычайной комиссии? Нам, членам партии, рассказывали, что Владимир Ильич, оглядев всех присутствующих, с улыбкой сказал: «А ведь в нашей среде есть настоящий пролетарский якобинец!» Он но назвал еще имени, но взоры всех присутствующих обратились в сторону Дзержинского.

— Согласитесь, Кузин, что я прав, — возвращаясь к письменному столу, сказал Феликс Эдмундович. — Как вам нравится этот солдат Петроградского гарнизона революции? «Солдат — он тоже бумаги понимать должен», — подражая разбитному ярославцу, весело проговорил он. — Солдат свое дело сделал, теперь нам предстоит наше, Кузин. Позовите сюда эту девушку.

2

В этот же январский день 1918 года заявился, помню, к Дзержинскому не совсем обыкновенный посетитель. Я никак не мог предполагать в тот момент, что наша встреча с ним будет находиться в какой-либо связи с только что описанным эпизодом. Но так случилось…

Дзержинскому доложили:

— Настойчиво добивается к вам писатель один, поэт… Странный какой-то. В мужицкой поддевке, с рыжей бородой, а поэт.

— Да неужто Корнев? — воскликнул я. — Известный Митрофан Корнев? — Я узнал его по описанию.

— Он самый.

Отвесив пригибистый, низкий поклон, молитвенно сложив руки на груди, Корнев елейным, подобострастным тоном просителя обратился к Феликсу Эдмундовичу.

— Обидели, — печальным голосом начал он. — Стихотворца Руси-матушки ограбили. С жалобой я.

— На кого жалуетесь? — спросил Дзержинский.

— Ограбил ваш человек. Перстни старинные, иконы древние, письмена радонежские… Слава тебе, господи, не оставляла до сих пор заступница Митрофана мужика. Живу смирно: много ли мужику нужно? — насмешливо смотрели на нас его умные глаза. — Сыскал я клетушку-комнатушку и живу-поживаю там скворцом тихим. Заходи, голубь, осчастливь!.. — обратился он неожиданно на «ты» к Дзержинскому, а мне подмигнул: — На Морской, за углом клетушка. «Отель де Франс» называется. Стихи прочитаю, душой русской писанные.

И поистине, что-то неповторимое, древнее, как сама Русь, услышали мы, когда он вдруг заговорил стихами.

Феликс Эдмундович внимательно слушал.

— А хочешь, Гёте прочту? — хитро заулыбался рыжебородый мужик в синей поддевке.

— Гёте… «Кто хочет действовать, тот позабудь покой!» — вспомнил Дзержинский и переглянулся со мной.

Он хорошо знал западную литературу, а Гёте, в частности, очень любил и многие вещи его помнил наизусть. Не всем было известно, что и сам Феликс Эдмундович в молодости писал стихи. Во время первого этапа в ссылку он читал на привале у костра свою революционную поэму. Ни один из каторжан не понимал польского языка, но всех их взволновала поэтическая горячность Дзержинского.

— С «Фаустом» знакомы, ишь! — отозвался Корнев. — И я… Маракую малость по-басурмански. Только не лежит душа. Наши соловьи голосистей будут. Ох, голосистей! «Ах ты птица райская, дребезда золотоперая…» — повел он было снова свою стихотворную речь, но тут же оборвал ее зло и хмуро: — Ограбил ваш, вот что!

— А почему думаете, что наш? — насторожился Феликс Эдмундович. — А если просто бандит?

— Хвалился, антихрист. По приказу, говорит, Совета Народных Комиссаров и самой Чрезвычайки. Ух, дьявол-человек… Вихрь с пистолетом!

Дзержинский прервал Корнева:

— Хотите изложить вашу жалобу в письменной форме? Прошу вас. Дело тут не в официальности, товарищ Корнев, не в канцелярщине. Вы изложите все, как было. Опишите приметы грабителя. Вы облегчите тем самым работу наших следователей.

Признаться, мне казалось, что такое предложение должно было создать непреодолимые трудности для поэтического нрава этого самобытного олонецкого мужика, но я еще больше удивился, когда Феликс Эдмундович серьезно, без тени усмешки добавил:

— Для вас, я думаю, товарищ Корнев, это не составит большого труда: вы ведь кончили с блеском юридический факультет. Правда, вы, говорят, увлекались международным правом, а не уголовным…

— Откуда вы знаете, Феликс Эдмундович, эти подробности? — заинтересовался я, когда мы остались одни.

— Ознакомьтесь, Кузин, с материалами Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, — ответил он. — Обратитесь к историку Щеголеву. В разделе «Распутиниада» вы найдете рассказы дворцовых люден о том, что искали преемников убитому Распутину, и в перечне их наряду с каким-нибудь старцем Мардарием вы найдете и нашего фиглярничающего поэта.

Надо сказать, что Корнев весьма по-деловому отнесся к сделанному ему предложению: присев к столу, он довольно быстро написал подробное заявление об обстоятельствах грабежа, жертвой которого стал, тщательно перечислил вещи, отобранные у него грабителем, и точно нарисовал его приметы. Однако в перечне похищенных вещей отсутствовали «иконы древние» и «письмена радонежские», о которых он лукаво упоминал полчаса назад, потому что… не могли же эти предметы находиться в момент грабежа в отдельном кабинете ресторана «Медведь», где произошло ограбление!.. Виновник его, проходимец и жулик, некий князь Эболи, вкупе с другим проходимцем, бывшим летчиком, произвел обыск у веселившейся компании, забрал ценности и деньги, заявив, что уполномочен на то комиссией Дзержинского. В доказательство был предъявлен подложный мандат на бланке ВЧК. Летчик пребывал еще на свободе, а князь Эболи со вчерашнего дня находился уже под арестом. Из кого состояла ограбленная им компания, Эболи, по его словам, не имел представления; он помнил только, что среди жертв грабежа находился какой-то иностранец, хорошо говоривший по-русски, — вероятнее всего, англичанин. В заявлении Корнева этот иностранец не был почему-то упомянут, но я, пользуясь показаниями князя Эболи, осведомился у Корнева, не было ли с ними иностранца? Оказалось, что это Эркварт — корреспондент английской прессы, несколько лет уже проживающий в России. Мы имели все основания особо интересоваться этой личностью, а встреча его в ресторане «Медведь» с правым эсером Серебровым, одним из ближайших друзей известного террориста Савинкова (Серебров упоминался в заявлении поэта), могла сегодня говорить нам уже о многом: Викентий Константинович Серебров — это и был тот человек, которому должна была отнести карту Петрограда задержанная на улице девушка.

Надо было действовать осторожно, чтобы узнать больше, чем мы уже знали, но и решительно, чтобы предотвратить опасность, которая, по всей видимости, быстро назревала.

— Придется вам вечером побывать в «Привале комедиантов», — сказал мне Дзержинский. — А оттуда, если это увенчается успехом, немедленно приходите сюда. Я поручаю вам первый допрос.

И он пояснил мне, что́ именно должно увенчаться успехом.

3

В тот же вечер я посетил «Привал комедиантов». Это популярное литературно-художественное кабаре занимало огромный подвал на углу Мойки и Марсова поля. Кстати сказать, в этом же доме жил известный писатель Леонид Андреев, редко баловавший своим присутствием место сборища всей столичной богемы.

Тусклый свет почти не освещал центральную черно-красно-золотую залу росписи художника Судейкина. Бистро́ было расписано удивительными парижскими фресками Бориса Григорьева, смежный зал декорировал художник Яковлев. Старинная мебель, парча, деревянные статуи из древних церквей в сочетании с кривыми лесенками, сводчатым низким потолком, причудливыми средневековыми уголками и неожиданными таинственными коридорчиками — все это должно было настраивать посетителя на особый лад отрешенности от привычных условий жизни — будничной и незатейливой. В глубине помещения находилась эстрада и перед нею — несколько рядов кресел и столики разнообразной формы.

Я не без любопытства осматривал кабачок, в котором давно не был. Все его убранство сохранилось и после революции, но дыхание оскудения чувствовалось всюду. Роскошная обивка мебели заметно пообтрепалась, позолота расписных стен осыпалась, электрические лампочки раздражающе мигали, поэтому подвал освещался дополнительно толстыми восковыми свечами, быстро оплывавшими в подсвечниках. В каминах лениво горели мокрые дрова, и сырость, уже не сдерживаемая былым жаром печей, вступила в свои права: стены были влажные, плаксивые. На многих посетителях «Привала» была теплая, внакидку, верхняя одежда, а некоторые из тех, что оставались во фраках, предпочли тем не менее валенки франтовским штиблетам. Транспарант над эстрадой таил в себе сейчас, в дни бури политических страстей, исторических событий, крушения старой и рождения новой России, явную иронию над своим автором и его последователями:

Нам философии не надо

И глупых ссор.

Пусть будет жизнь — одна отрада

И милый вздор.

Это были слова из гимна «Привала комедиантов», неоднократно распеваемого в течение вечера. А припев был такой:

Дважды два — четыре,

Два да три — пять.

Ах, вот и все, что мы можем,

Что мы можем знать…

Текст этого гимна безрассудства и нарочито инфантильная музыка к нему принадлежали перу известного поэта, одного из талантливейших представителей дореволюционной литературы, отличного переводчика и безупречного знатока театра. Вообще, среди постоянных посетителей этого кабаре было немало таких знаменитостей, и возможность увидеть их всех вместе, завести с ними знакомство привлекала многих в «Привал комедиантов».

Я и моя спутница, журналистка из «Известий», заняли один из маленьких столиков и, затерявшись, как мне казалось, среди многочисленных посетителей (была суббота), с интересом наблюдали разноликих «комедиантов».

На эстраде, не обращая ни на кого внимания, группа актеров заканчивала репетицию «Зеленого попугая» Артура Шницлера. Потом эту группку лицедеев сменила, при всеобщем оживлении, исполнительница злободневных частушек. Увы, это не была обычная эстрадная певица, подвизавшаяся ранее на подмостках «Аквариума» или «Буффа», — с частушками выступала достаточно известная Петербургу оперная актриса:

Эх, на улочках костерики горят,

Нам не страшно, что буржуи говорят.

Вслед за ней появился на эстраде толстенький пожилой человек в старомодном пенсне, с округлыми, плотными, словно раздутыми двусторонним флюсом, румяными щеками, пушистыми усами и седой испанской бородкой. В ученом академическом мире его считали газетчиком, в либерально-народнических газетах он слыл ученым. Он произнес речь следующего содержания:

— …Итак, современники, петербургский период российской истории кончается. Как баснословно он начался, так баснословно кончается на наших глазах… Петрограду быть пусту. В петровском парадизе, в николаевском аду горячего до слез хлебнула российская Федора! Но в аду все-таки жарко. Жарче, чем в бане. Теперь, — обвел он рукой зал, — этот ад замерзает без дров и обращается в белую пустыню. Замирает петербургская жизнь. Но даже и теперь, сидя в нетопленой горнице, на голодном пайке, без хлеба, без картошки, я не могу, не хочу, подобно другим, терзать свои пышные седые кудри (он похлопал себя по лысой голове) и вопить благим матом: «Погибла, погибла Россия!..» Ибо я все-таки чувствую, своим обывательским сердцем, самой печенкой своей ощущаю: Россия не погибла!.. Петербург погибает, но Россия не погибла. Живуча как кошка Россия. Как гигантская кошка допотопного пещерного периода. Не погибла Россия! — с увлечением воскликнул плотненький оптимист. — Ничего, братцы, худшее прошло!.. Вильгельм и немцы хотят нас доконать — не выйдет! Не обманывайтесь, современники, — листья и ветви российского дерева увяли, засохли, валятся вниз. Но корень жив. Грубая это будет государственность, мужицки-экономная, лишенная ненужных украшений, но — государственность!..

— С большевиками, профессор, или без оных? — раздался вдруг сухой насмешливый голос откуда-то сбоку от меня, но я не успел разглядеть в ту минуту его обладателя.

— Ну, господа… Ну, миленькие… без политики, без политики!

Это кругленький и бритый, на редкость подвижной как ртуть, директор кабаре озабоченно напомнил своим друзьям об обещании, которое они, очевидно, ему дали в свое время, но которое едва ли могли сдержать.

— За искусство, господа! Долой политику! За это — обещаю, господа, сюрприз… Сюда, сюда, голуба! — вывел он на середину зала очередную знаменитость: это был Игорь Северянин.

— «Поэза строгой точности» — таково название, — провозгласил певуче поэт.

— Поставьте перед ним жирандоли! Пусть они будут факелами его души!

Северянин, улыбаясь, взял в руки по бронзовому подсвечнику и, размахивая ими, стал читать нараспев:

Искусство в загоне, сознаемся в этом!

Искусство затмила война!

Что делать в разбойное время поэтам,

Поэтам, чья лира нежна?

Не успел он закончить свое стихотворное выступление, как разыгрался маленький, но показательный для этих «аполитичных» людей скандал.

— Стыдно! Русской интеллигенции стыдно за вас! — раздался чей-то женский голос в противоположном конце зала.

И оттуда же — хмельной и насмешливый:

— Фу-ты ну-ты! Ин-тел-лигенция, ишь!

— Фигляры вы, господа. Дряблые эгоисты! — истерически продолжала поэтесса из кадетской газеты. — Из дикарей, из руссо-монголов в боги не прыгнешь… У нас, по-вашему, политика недостойна внимания поэта? Ах вот как? Но Ламартин, господа, немножко иначе рассуждал, иначе вел себя во Франции, в сорок восьмом году.

— Правильно, Зинаида Николаевна, правильно! — поддержал ее знакомый уже, сухой и резкий голос человека, иронически вопрошавший ранее профессора, за какую он русскую государственность: «С большевиками или без оных».

Голос этот прозвучал вблизи от меня. Я повел головой в ту сторону и сразу же узнал Сереброва: опираясь на палку, стоял желтоволосый, коротко остриженный, сухопарый человек в пушистом светлом кашне, один конец которого был перекинут небрежно через плечо. На какую-то долю секунды взгляды наши встретились, и я увидел серые, прищуренные глаза, внимательно всматривавшиеся в поэтессу-скандалистку. И рядом с Серебровым — другого человека: с круглым бритым лицом актерского типа, с ямочками на щеках, с коротким тупым носом и пухлой, словно ужаленной, верхней губой. Я с волнением подумал, знают ли уже  н а ш и о том, что он здесь?.. И я досадовал, потому что не успел заметить, когда и с кем он появился в «Привале».

— Кто вы? — разорялась между тем истеричная контрреволюционная поэтесса. — Жалкие вы болтуны… Болтуны в тогах на немытом теле! И на что вы России? Ей куда нужней сейчас пять русских генералов. Да, да, да!

— Господа, господа… я убедительно прошу вас прекратить всякую политику! — взмолился опять незадачливый хозяин кабаре. — Одну минуточку, господа… Сообщение, достойное вашего трезвого внимания… Честное слово! — старался он привлечь внимание к своей персоне. — Заморские журналисты любят русское искусство. Нашему «Привалу» доставлены подарки. Консервы, лепешки и вино! Минуточку, господа! Через четверть часа это все поступит в продажу.

Шумные веселые выкрики были ему ответом. К нему подбежали и стали качать.

…Неподалеку от меня за круглым столиком какой-то худосочный, с седыми космами литератор, почтительно присев на кончик стула, просил снисходительно улыбающегося человека с тупым носом послушать его «лирическое стихотворение в прозе» о России. Я не меньше, чем этот жалкий пиит, жаждал, чтобы иностранец оказал ему побольше внимания. У меня были на то свои причины.

Человек с седыми космами загробным голосом стал нести какой-то бред о деревенском воскресшем боге, о неприкаянной родине и так далее. Но не успел он закончить своей духовной исповеди, как на пороге зала показались трое людей, не из числа обычных посетителей «Привала комедиантов», но лично мною с нетерпением ожидавшихся.

— Чекисты!.. — выкрикнул кто-то, и воцарилась мгновенная тишина.

В зал вошел хорошо знакомый мне по ВЧК, а раньше по работе в партийной организации Александро-Невского района Никита Денисов в сопровождении двух красногвардейцев.

— Граждане, спокойствие! — сказал Денисов. — Прошу всех остаться на своих местах. Проверка документов, ничего больше. Каждый сможет заниматься потом своим делом.

— А у кого нет при себе документов? — заблаговременно был задан вопрос.

— Вашу личность смогут удостоверить ваши товарищи, — последовало тотчас же успокоительное разъяснение Денисова.

И он занялся тем, для чего был послан сюда.

С момента его появления я уже не спускал глаз с соседнего столика, за которым сидел Серебров. Я не заметил ни волнения, ни тем более тревоги в его лице. Точно так же держался и его спутник. Не знаю, было ли это результатом нетерпения, обнаруженного Денисовым, или наши столики ближе других были к тому месту, откуда начал он проверку, но чекистский наряд через минуту-другую очутился рядом со мною и Серебровым. Серебров поднялся со стула, положил на столик трость, которая была у него в руках, и вынул из бокового кармана пиджака кожаный бумажник, в котором, очевидно, находились его документы. Не двигаясь с места, его сосед, продолжая попивать мелкими глотками рислинг, снял трость со стола и поставил ее сбоку от себя.

— Ваш?.. Ваш? — следовали с короткими интервалами обращения Денисова к сидящим в зале. — Ваш?.. — протянул он руку к документу моей спутницы и через несколько секунд повторил тот же вопрос, бесстрастно пробегая глазами мой партийный билет. — Ваш, гражданин? — шагнул он к Сереброву.

— Член Всероссийского учредительного собрания, — демонстративно громко отрекомендовался тот.

— Отойдите в сторону, — озадачив его, сказал Никита Денисов и обратился к иностранцу: — Ваш документ?

Не меняя позы, но улыбнувшись приветливо, человек с актерской физиономией произнес:

— Подданный его величества короля Англии и Великобритании Эркварт. Сотрудник газеты «Таймс».

— Так… По постановлению Всероссийской чрезвычайной комиссии вы арестованы.

Гул изумления и любопытства прошел по залу.

— Это смешно, господин комиссар, — подпрыгнули вверх белесые широкие брови Эркварта.

— Встаньте! — скомандовал Денисов.

— Хорошо… Но где же предписание?

— Вот, — вынул Денисов зеленый ордер из-за обшлага шинели. — Ордер на арест гражданина Эркварта. Подпись товарища Дзержинского. Достаточно?

— О нет! — усмехнулся иностранец, отстраняя рукой зеленую бумажку.

— Почему?

— Можно подвергнуть задержанию юридически обозначенную личность, господин комиссар. Живую, — подчеркнуто сказал он. — Я не Эркварт. Эркварт — это мой журналистский псевдоним. Мало ли Эрквартов? Мое настоящее имя — Антонио Джельби. А такого ордера у вас нет.

В зале раздался одобрительный смешок.

— Вот беда, мистер Джельби, — растерянно, беспомощно, как показалось мне, сказал мой товарищ. — Что же делать?

Он расстегнул шинель и вынул из накладного кармана френча смятую папироску и что-то еще.

— Вот беда… вот беда, — озирался он и, встретившись со мной взглядом, вдруг лукаво, озорно подмигнул.

— Русские большевики любят спешить. И особенно мистер Дзержинский, — снисходительно усмехнулся иностранец.

— Совершенно верно… особенно, когда это необходимо! — веселым тоном ответил Никита Денисов, протягивая ему второй ордер. — Прошу, ваше имя на сей раз? Антонио Джельби, так? А вот опять подпись товарища Дзержинского. Его подпись? Его! Впрочем, если вы вспомните еще одно свое имя — Сидней Джексон, — и, вытащив из накладного кармана френча третью зеленую бумажку, он показал ее, — если хотите, то и на этот случай, как требуют правила об иностранцах, есть на ордере виза товарища Дзержинского. Это у вас, мистер, разные имена, а у нею всегда одно имя — Дзержинский.

4

Прошло двое суток с момента ареста Эркварта-Джельби-Джексона. Был поздний час. Несколько человек сидели в кабинете Дзержинского, докладывая ему дела, а их было немало, и все они — разного свойства. В гостинице «Отель де Франс» весь второй этаж заняла германская комиссия по обмену военнопленных, но она занимается не столько своими прямыми обязанностями, сколько тем, что широко выдает удостоверения о немецком подданстве контрреволюционным русским офицерам и свозит оружие в свое помещение. Некий гражданин, по фамилии Череп-Спиридович, скупает у биржевиков акции национализированных заводов и переправляет их все тем же немцам в Берлин и Гамбург. Саботажники на железных дорогах гоняют продовольственные грузы из одного города в другой, не направляя их к месту назначения: так, эшелон с продовольствием, отправленный из Саратова голодавшему Петрограду, сделал два конца сюда и обратно и снова очутился в Саратове. В подвале одного из домов на Васильевском острове рабочие нашли две тысячи пудов гвоздей, а в другом — шестьдесят пудов шоколаду. Обнаружены следы Гоца и Авксентьева — главарей эсеров-террористов, ушедших в подполье. На Николаевском вокзале задержали несколько групп спекулянтов: они перевозили бриллианты в вареных яйцах, нитки и кружева — в ватных одеялах… Мало ли таких дел и происшествий было в ту пору!

Дзержинский спросил меня:

— Что Эркварт? Ему дали горячий ужин?

— Не беспокойтесь, — ответил я. — И ужин мясной с бутылкой вина, и табак первый сорт, и… неглупого собеседника. Никиту все хочет объехать.

— Он все еще отрицает? — усмехнулся Дзержинский.

— Отрицает и… посмеивается. Люблю, говорит, неожиданные приключения: будет что описать в английских газетах. Богачом, говорит, вы, большевики, меня сделаете. Обещает Денисову подарки из Англии прислать — так много, мол, заработает на нас денег…

— Из Англии?.. — живо переспросил Феликс Эдмундович и почему-то загадочно усмехнулся.

— Очевидно, надеется, что мы его вышлем на родину, — высказал я эту догадку.

— Ладно, — закончил беседу Дзержинский. — Прошу вас, Кузин, в десять утра быть у меня.

…В назначенный час я явился к нему.

Никита Денисов ввел своего подследственного. Эркварт шел, опираясь на трость. В другой руке у него была пегая, под цвет пальто, мерлушковая шапка. Войдя, он учтиво поклонился Дзержинскому.

— Садитесь, — указал Феликс Эдмундович на кресло у стола.

Эркварт и Денисов уселись друг против друга. Улыбнувшись Никите, словно тот был его старым приятелем, иностранец вынул из кармана кожаную записную книжечку и что-то занес в нее тонким карандашом.

— Вы что это записываете? — полюбопытствовал Дзержинский.

— О-о, блокнот журналиста — это шкатулка памяти! — охотно вступил в разговор сотрудник «Таймса». — Я записал быстро, стенографически. Это касается лично вас, мистер Дзержинский. Я написал тут: высокий, худой, в солдатской шинели, наброшенной на плечи, потому что в кабинете у вас холодно. Солдатская гимнастерка с широким воротником на две пуговицы. Изможденное — от переутомления, наверно? — тонкое лицо… А вот теперь, когда вы начали говорить, я отмечу, что у знаменитого мистера Дзержинского слегка надтреснутый голос… Это от природы или вы много курите?

Он держал себя как опытный разбитной газетчик, берущий интервью, и меньше всего походил на арестованного преступника.

— Вы чрезвычайно любопытны, — усмехаясь, прервал его Дзержинский. Он не без интереса, так же как и я, наблюдал за этой заморской птицей.

— Это моя профессия — любопытство!.. — галантно объяснил Эркварт. — Знаете, мистер Дзержинский, каждый англичанин, отправляясь за море, меняет только климат, но не свой характер и профессию, — изрек он сей афоризм.

— Почему? Это не так, — с молчаливого согласия Дзержинского вставил свое слово Никита Денисов. — Политический свой характер вы меняли. Чем же объяснить иначе, что вы, Антонио Джельби, состоя при ставке Николая Второго, были… всем это известно… на стороне царя и его политики, а став приятелем Керенского, называя уже себя Сиднеем Джексоном, сделались сразу же неразлучным советником ЦК эсеров? Что ж это выходит: меняетесь или не меняетесь?

— Вы думаете — я изменил себе? Нет.

— Совершенно верно! — сказал Дзержинский. — Совершенно верно. И царь, и кадеты, и эсеры — все они против свободы русского народа, и господин Эркварт готов чем угодно и как угодно способствовать врагам нашего народа. Вы не изменили себе, господин Эркварт. Совсем, конечно, другой вопрос, кому вы…

И, как в ночном разговоре, он усмехнулся, оборвав начатую фразу, непослушно соскочившую с языка, и тотчас же добавил:

— Вы, иностранцы, выступаете против нашего народа, против нашего революционного государства. Выступаете — я подчеркиваю это слово. И выступаете на нашей территории, на нашей! Вы знаете, господин Эркварт, о чем я говорю. Отлично знаете. Для нас — вы государственный преступник и должны быть судимы по нашим законам. Следователь предъявил вам доказательства, мы изобличили вас, но вы, как добродетельный ангел, все отрицаете.

— Феликс Эдмундович! Он так думает: разговор — серебро, а молчание — золото… — раздосадованный Денисов даже привстал с кресла.

— Но кстати, зачем, например, пересылать золото на Дон генералу Каледину? — спросил Дзержинский. — Мы и это знаем, Эркварт. Впрочем, это знает не хуже нас и ваше посольство.

— Не понимаю, — пожал плечами англичанин. — Я не имею чести состоять в посольстве.

— Это мы тоже знаем. Не состоите в посольстве, но надеетесь на него?

— Возможно, — усмехнулся Эркварт.

Он спрятал записную книжечку и карандаш и, сложив руки на серебряном набалдашнике трости, внимательно слушал Дзержинского. Снова и снова ему был перечислен ряд активных антисоветских действий, участником которых он был.

— Все то, мистер Дзержинский, — с улыбкой отвечал он, — что вы называете «обвинениями», на мой взгляд, есть лишь политические разногласия. Разве я их отрицаю? Но на Западе за это не судят. Вы сторонник одной истины: истины мистера Ленина, а я — другой истины. Что ж, бояться мне из-за этого, дрожать, хоть я и нахожусь сейчас в вашей грозной ЧК?

— Если хотите — бояться, дрожать, да!.. — горячо воскликнул Дзержинский. — И не потому только, что есть ЧК… Есть гораздо большее в мире: Ленин и его правда!

— Я не отрицаю значения Ленина. И многие западные государственные деятели не отрицают.

— И боятся, дрожат! Не верите, Эркварт? — спросил Дзержинский и неожиданно саркастически продолжил: — Рассказывают, что Пифагор… он, как известно, был язычник… открыв свою знаменитую теорему, принес в жертву Юпитеру сто быков. С тех пор, говорят, все скоты на земле дрожат, когда открывается новая истина!

Мы с Денисовым искренне расхохотались. Эркварт сделал вид, что именно в этот момент ему потребовалась кожаная книжечка — записать слова грозного большевика, и он обидчивым тоном сказал:

— Пифагор — это, конечно, иносказательно. Браво, браво, мистер Дзержинский! Вы имеете в виду истину Ленина… Та-ак… Ну а мы в Европе…

— Помилуйте, — иронически возразил Феликс Эдмундович. — Разве вы можете пожаловаться, что вас кто-нибудь здесь оскорбил?.. Однако, — перешел он на другой тон, — я ведь хотел сказать вам и кое-что другое. Не думаю, чтобы вы возражали против того, что я скажу.

— Хотел бы этого, мистер Дзержинский…

— Товарищ Денисов, — обратился к нему Феликс Эдмундович. — Напишите краткое постановление об освобождении господина Эркварта!

— Да-а?.. — вскрикнул от неожиданной радости журналист.

А Никита Денисов остолбенел:

— Не понял я, Феликс Эдмундович…

— Очень просто: об освобождении, — повторил Дзержинский. И, обращаясь уже к оживленно заерзавшему иностранцу, продолжил: — Господин Эркварт, ваше посольство обратилось с просьбой к Советскому правительству о вашем освобождении. Вот официальное письмо, — указал он на пакет, лежавший на столе. — Здесь ничего, правда, не говорится о вашей невиновности, и это умно…

— А о чем же там говорится?

— Там говорится об обмене вас на одного нашего весьма уважаемого товарища, большевика, старого революционера. Его не выпускали на родину, в Россию, а месяц назад ваши власти посадили его в тюрьму. И вот теперь…

— Квит на квит? — рассмеялся порозовевший Эркварт.

— Нет, представьте, — приберегая иглу насмешки под конец, возразил ему Феликс Эдмундович. — Вы льстите себе. Вместо одного нашего товарища ваше посольство требует четырех своих задержанных агентов. Очевидно, наш товарищ и на английских весах значит гораздо больше, чем каждый из вас четырех. А вы в этой четверке — последний!

Эркварт деловито спросил:

— Какова будет техника обмена?

— Это мы завтра выясним. Равно, как и срок вашего отъезда из России, — ответил Дзержинский.

Он пробежал глазами протокол, составленный Денисовым, и сказал:

— Распишитесь здесь, господин Эркварт.

И он передал ему протокол.

Эркварт отставил в сторону трость, которую держал между колен, и потянулся к перу.

— Нет, я внимательно прочту, что здесь написано…

— Да уж читайте как хотите, — ворчливо отозвался Никита.

Он порывисто встал и, зацепившись сапогом о нижнюю перекладину кресла, пошатнулся и сбил на пол прислоненную к столу трость Эркварта. Но тотчас же поднял ее и, держа в руках, нервно зашагал по комнате. Эркварт вздрогнул и быстро повернул голову в его сторону.

— Я не могу разобрать ваш почерк, мистер Денисов, — сказал он. — Прочтите, пожалуйста.

Неожиданное беспокойство Эркварта, его непроизвольно скошенный взгляд, устремленный на трость, попавшую в чужие руки, — все это мгновенно было замечено Дзержинским.

— Помогите ему, товарищ Денисов, — распорядился он и взял из его рук желтую трость.

Что-то пробормотав, Эркварт торопливо подписал протокол.

— Вот, пожалуйста…

— Какая красивая палка у вас, — рассматривая ее, сказал Дзержинский.

— Подарок приятеля, помощница моей больной ноги… Мистер Дзержинский, разрешите угостить вас моей хорошей папиросой?

— Но она очень легкая…

— Напротив, табак крепкий, первого сорта…

— Нет, она очень легкая, чтобы опираться на нее… Я это… о вашей палке, господин Эркварт, — не спуская с него глаз, сказал Дзержинский и неожиданно перебросил ее мне: — Посмотрите, дорогой Кузин!

— Набалдашник отвинчивается? — спросил я, только сейчас оценив исключительную наблюдательность Феликса Эдмундовича.

— Предполагаю, — коротко бросил он.

— Вероятно, отвинчивается, — из последних сил стараясь сохранить спокойствие, кивнул головой Эркварт. И безразличным тоном добавил: — Иногда такие трости бывают полые…

Я отвинтил туго притертый серебряный набалдашник. Настолько туго, что я даже повредил, сломав частично, нарез деревянного винта. Трость действительно была полой, и в ней, увы, ничего не оказалось. Тщательный осмотр набалдашника дал те же результаты. Денисов и я не сумели скрыть своего разочарования, Эркварт — своего явного удовлетворения.

— Получайте… — хмуро сказал Дзержинский, протягивая владельцу его разобранную на две части, поврежденную трость. — И простите за невольную поломку… Но если эта палка вам дорога как память о вашем друге, приятеле, оставьте ее: через час вам ее здесь починят, — добавил он.

— Благодарю. Но она действительно дорога как память о нынешнем дне, мистер Дзержинский, и поэтому я ее унесу с собой, — не без яда ответил обладатель трости.

Он схватил ее, а набалдашник сунул в карман пальто.

И вдруг теперь, когда, казалось, закончился безуспешно наш поединок с врагом, раздался резкий, надтреснутый от волнения голос Дзержинского:

— Положите обратно, Эркварт! Каждая палка о двух концах!..

И он сам, взяв трость из рук побагровевшего врага, стал быстро отвинчивать ее металлический наконечник. Да, каждая палка о двух концах!.. И второй, нижний конец ее тоже оказался полым… Из трости были извлечены несколько бумажек, свернутых трубочками.

— Эге, что это? — заглядывая через плечо Дзержинского, воскликнул Никита. — Чистые бланки удостоверений о немецком подданстве… Записка Гоца… да не простая! Феликс Эдмундович, ведь что же это… Какой-то Павлов выделяется для… для террористического акта против товарища Ленина?!

— А это что? — не сразу понял я содержание папиросного листа с нанесенными на него знаками, сделанными разноцветными карандашами.

— Это?.. Это, Кузин, дислокация. Помните, точно такую же солдат принес? Ну, что вы скажете теперь, господин Эркварт?

И в этом суровом вопросе Дзержинского уже звучал приговор.

— Почему вы решили, — спросили мы Феликса Эдмундовича, когда остались одни, — что нужно осмотреть и нижний конец трости?

— Это результат некоторой необходимой в жизни наблюдательности, — ответил он просто. — Обычно наконечник приколачивается гвоздиками, здесь же их, как видите, нет, — продемонстрировал он знакомую нам трость. — Однако наконечник можно также плотно набить, но в этом случае он бывает легким, прочно охватывающим дерево, а не таким, как этот: сравнительно тяжелый, медный. Такой не прибить вплотную со всех сторон, он бы не держался. Значит, подумал я, он может держаться только на винте. Но Эркварт помог мне продолжить мою догадку. Вы заметили, как он успокоился, когда вы, Кузин, спросили его, отвинчивается ли набалдашник? Подозрительное самообладание! А до этого момента он явно выдал себя, как только трость попала в руки товарища Денисова. «В чем же дело?» — подумал я. Разгадка пришла в ту минуту, когда я отдал ему трость в разобранном виде. Естественно, казалось бы, навинтить набалдашник на палку… пусть даже нарез винта немного испорчен, но все равно Эркварт видел, что набалдашник можно приделать так, чтобы держался. Машинально, по привычке это сделал бы другой человек… Во всяком случае, попытался бы это сделать. А он — нет. Положил без раздумья ненужный набалдашник в карман (не оставлять же его у меня на столе) и сразу же ухватился за трость. Без серебряного набалдашника какая в ней ценность? Но самое главное, что я увидел: он перевернул трость, ухватил ее нетронутый нижний конец, зажав его в кулаке. Он инстинктивно хотел закрыть от нас ту часть вещи, которая, благодарил он бога, осталась нами нетронутой… Ну а когда я еще предложил отремонтировать сию штуку, — Дзержинский отбросил ее в угол, — и он отказался, я и сказал тогда, что палка о двух концах! — закончил он свое объяснение.

Когда мы остались вдвоем, Феликс Эдмундович посмотрел на меня смеющимися глазами, подергал свой золотистый ус и спросил:

— Ну, теперь вы понимаете, Кузин, какой каверзной державе мы подложили крупную свинью?

Я удивился этому простому вопросу — ну как же тут было не понять?

— Нет, — сказал он, — не той. Немцам, Кузин, немцам! Эркварт четыре года в России, и все четыре года он тайный агент германского генерального штаба. Тоже своего рода палка о двух концах… Англичанам это не известно… Ныне знает это Всероссийская чрезвычайная комиссия, призванная охранять революцию.

А. Марченко

В ГРОЗУ

Гроза, бушевавшая над городом весь день и весь вечер, приутихла, отступила в подмосковные леса, напоминая о себе лишь дальним озлобленным громыханьем.

Дзержинский остался наедине со своими мыслями. Не каждая ночь была столь щедрой — большинство их было несоизмеримо беспокойнее дней, — но если выдавалась такая, как эта, Дзержинский заставлял ее работать на себя.

Он открыл боковой ящик стола и извлек оттуда стопку газет. Почти в каждой газете была статья или речь Ленина.

Среди них была статья, которую Феликс Эдмундович перечитывал не один раз. И не только потому, что она говорила о самом насущном и животрепещущем — о главных задачах текущего момента, но и потому, что была предельно созвучна с настроением его души, вызывала жажду действия.

Дзержинский знал, что Владимир Ильич писал эту статью в поезде, в ночь на 11 марта, когда правительство переезжало из Петрограда в Москву.

Дзержинский представил себе и эту ночь, и этот поезд, и глухие леса по обе стороны полотна, спящие в морозном дыхании снегов, и подслеповатые огоньки на редких станциях, и часовых в тамбурах, и маленькое купе, в котором бодрствовал Ильич.

Там, где в звенящей мгле мчался поезд, и дальше — на многие сотни и тысячи верст окрест — стояли безжизненно застывшие корпуса фабрик и заводов, чернела земля свежевырытых окопов, к которым стекались отряды красногвардейцев, мерзли в очередях голодные, измученные люди.

В окне, возле которого, примостившись у вагонного столика, писал Ильич, чудилось, мелькали лица людей — и злобные, и восторженные, и хмурые, и покаянные, и полные веры, и пышущие ненавистью.

А Ленин, ни на миг не отрываясь от рукописи, казалось, видел и эти лица, и лица тех, кто был в глубинах России, слышал их голоса, и это укрепляло в нем мудрую веру в силу народа.

Поезд стучал колесами на стыках, рвался вперед. Россия, еще не знавшая этих строк Ленина, уже пробуждалась, чтобы услышать их и ответить на них трудом и мужеством. Пробуждались и враги, чтобы снова броситься на штурм Республики. Пробуждались и те, кто в страхе и панике забился в скрытую от порыва ветра конуру, кто пытался отмахнуться от слишком горькой и страшной подчас действительности, кто укрылся под сенью красивой и звонкой фразы.

Пробуждалась Россия с верой в свой завтрашний день. И эту веру, как кремень искру, высекали в сердцах людей могучая воля и мысль Ленина…

Дзержинский с трудом оторвался от статьи. Он чувствовал себя обновленным, снова готовым без уныния и грусти стоять на боевом посту, еще более воодушевленный верой Ленина. «Да-да, — думал он, — это та самая вера, та самая… Песнь жизни. Нет, это не статья, это поэма, это торжествующий и победный гимн. Нужно иметь голову мудреца и душу поэта, чтобы так написать. Чтобы так вдохновлять…»

Дзержинский настолько ушел в мир страстей и тревог, в мир своих мечтаний и надежд, что не сразу расслышал телефонный звонок.

Он снял трубку и сразу же узнал голос Ленина:

— Феликс Эдмундович, здравствуйте.

— Добрый вечер, Владимир Ильич.

— Вечер? — рассмеялся Ленин. — А я-то по наивности своей думал, что уже ночь.

— В самом деле, — сказал Дзержинский, скосив глаза на часы.

— Вы совсем не бережете себя, Феликс Эдмундович! — воскликнул Ленин, но в его темпераментной интонации не чувствовалось гнева. — Или вы ждете специального решения? Вот погодите, я натравлю на вас Якова Михайловича, и уж тогда пощады не просите.

— Но ведь и вы, Владимир Ильич… — виновато начал Дзержинский.

— Ну, это уже бумеранг, — пытаясь говорить сердито, повысил голос Ленин.

— Мой дом здесь, — твердо произнес Дзержинский. — Лубянка, одиннадцать.

Ленин молчал.

— Кстати, — снова заговорил он, — какие вести из Швейцарии? Софья Сигизмундовна здорова?

— Здорова, спасибо, Владимир Ильич.

— И Ясик?

— И Ясик.

То, что Ленин, спросил о семье, растрогало Дзержинского. Он любил свою жену Зосю той светлой, мужественной и крепкой любовью профессионального революционера, когда чисто человеческое, природой данное чувство любви сливается с едиными взглядами на жизнь, с идеалами, которым поклоняются оба любящих. И особенно растрогало Дзержинского то, что Ленин не забыл о его сыне Ясике.

Дзержинский испытывал к Ясику трепетное чувство любви и не только потому, что Ясик родился в тюрьме и что он был единственным ребенком в семье, но главное потому, что Дзержинский вообще любил детей, видел в них тех, кто продолжит борьбу.

Сейчас, когда Ленин спросил о Ясике, Дзержинский почувствовал в его словах не просто дань традиционной, и общепринятой вежливости, а вопрос человека, который хотя и не имеет своих детей, глубоко понимает, как они дороги, и любит их так же, как будто бы это были его собственные дети. И это еще более усилило в Дзержинском то чувство глубокого и нерасторжимого родства с Лениным, которое всегда жило в его душе.

— А не приходила ли вам в голову мысль повидаться с семьей? — спросил вдруг Ленин, и Дзержинский не сразу понял, говорит ли он серьезно или просто шутит. — Что же вы молчите?

— Теперь? — спросил Дзержинский. — Это невозможно.

— Это вы себя так настроили, хотя и понимаете, что ничего невозможного нет. Конечно, не сейчас, не вдруг, но в нынешнем году вам надо бы съездить.

— Хорошо, Владимир Ильич, но я поеду лишь тогда, когда будет хоть какой-то просвет.

— Хитрец! — засмеялся Ленин. — Прекрасно понимает, что просвета не будет. Вы заметили, Феликс Эдмундович, какая сегодня гроза над Москвой?

— Да, Владимир Ильич, давно не видел такой грозы.

— И, представьте, глядя на это небесное столпотворение, я даже замечтался о том времени, когда люди смогут обуздать эту дикую энергию и бога разрушения заставят быть богом созидания. Поймать молнию, как это дьявольски заманчиво, Феликс Эдмундович! Заставить ее работать, а не куролесить в небе.

— Признаться, я думал о другом, — сказал Дзержинский. — Эти молнии, как стрелы врагов.

— Узнаю пролетарского якобинца, — с улыбкой произнес Ленин. — Кстати, о стрелах врагов я тоже подумывал. Разговор с вами у меня, как вы помните, намечен на послезавтра. А вот гроза надоумила — решил позвонить. Не ошибся?

— Нет, Владимир Ильич. Обстановка такая, что не до сна.

— А знаете, я тоже с вами пооткровенничаю: и мне не спится. И коль уж такое совпадение, и коль мы с вами такие ненормальные люди, приезжайте-ка прямо сейчас, а?

— Хорошо, — обрадованно сказал Дзержинский, — выезжаю немедленно.

— Впрочем, гляньте-ка в окно. Видите?

— Вижу, — ответил Дзержинский. — Гроза возвращается.

— И не ослабла, напротив, кажется, стала еще злей.

— Владимир Ильич, а помните: «Будет буря, мы поспорим…» Это же ваше любимое…

— Э, батенька, вы снова бьете меня моим же оружием? Тогда сдаюсь. Жду.

Дзержинский повесил трубку, бережно сложил газеты, убрал их на прежнее место и вызвал машину.

Спустя пять минут автомобиль с выключенными фарами вырвался к Лубянской площади. Молнии озаряли мчавшуюся по безлюдным улицам машину.

Автомобиль миновал Манеж и остановился у Троицких ворот. Дождь ручьями стекал с высокой стены.

— Кто едет? — спросил часовой в мокром капюшоне, плотно надвинутом на голову.

— Дзержинский, — сказал Феликс Эдмундович, протягивая пропуск.

Часовой взял под козырек. Машина въехала в Кремль.

Казалось, все молнии, что теперь беспрестанно, будто одна от другой, рождались в небе, облюбовали себе мишенью кремлевский холм. Земля вздрагивала от раскатов грома.

Дзержинский вышел из машины и, не закрываясь рукой от ливня, остановился, взглянул на окна третьего этажа того здания, в котором размещался Совнарком.

В одном окне горел свет. И оно, это окно, так отчетливо, смело и ясно смотрело в мир, что даже огненное пекло молний не могло совладать с этим светом.

Поднимаясь наверх, в кабинет Ленина, Дзержинский дважды останавливался на неширокой лестнице с крутыми ступенями: не потому, что утомился (выносливости ему было не занимать), а потому, что его мучил кашель. В горле предательски першило, в легких, вдохнувших на улице сырой воздух, покалывало, и Дзержинский, останавливаясь, старался откашляться. Он знал, что если будет кашлять во время встречи с Ильичей, Ильич неизбежно потребует, чтобы он, Дзержинский, немедленно занялся лечением. Дзержинский же вовсе не хотел к тем многочисленным заботам, которые лежали на плечах Ленина, добавить еще и заботу о своем здоровье, И потому он плотно зажимал рот, чтобы звуки сухого, стреляющего кашля не донеслись до кабинета, в котором его ждал Ленин.

Так он и вошел в кабинет — с крепко стиснутыми губами, распрямив слегка сгорбленную спину, подтянутый и бодрый, всем своим видом показывая, что он совершенно здоров.

Владимир Ильич встал из-за стола и стремительно сделал навстречу Дзержинскому те несколько шагов, которые позволял сделать его небольшой кабинет. Чуть раскосые, с веселым оптимистичным прищуром глаза Ленина осветились радостью и доверием, а ударившая в окна вспышка подчеркнула именно такое выражение его взгляда. И это так светло отозвалось в сердце Дзержинского, что он улыбнулся. Это была, пожалуй, первая улыбка на его лице за целые сутки.

— Без плаща… Да вы промокли, — укоризненно, с теми интонациями, которые обычно бывают свойственны отцу в разговоре с сыном, сказал Ленин, притронувшись ладонью к гимнастерке Дзержинского.

— Не беда, — отозвался Дзержинский, крепко пожимая руку Ленину, но его слова тут же заглушил трескучий, как взрыв снаряда, гром.

Ленин переждал, пока многоголосое эхо грома откатится от окон и стихнет. Он не сводил испытующих глаз с Дзержинского, словно желая уличить его в безвинной ребячьей хитрости.

— Не приняли ли вы май за июль, уважаемый, грозный и ничегошеньки о себе не думающий председатель? Вот, извольте взглянуть на календарь. — И, видя, что Дзержинский собирается что-то сказать в свое оправдание, быстро, с оттенком непререкаемости добавил: — Простуда вам, дорогой Феликс Эдмундович, абсолютнейше противопоказана.

— Владимир Ильич, — взмолился Дзержинский, — сколько разговоров о моем здоровье, честное слово, есть дела поважнее!

— А кашель там, на лестнице? У меня хороший слух, милейший Феликс Эдмундович. И да будет вам известно… Нет, нет, извольте выслушать до конца, — не давая себя перебивать, стремительно заговорил он, — да будет вам известно, раз и навсегда, что ваше здоровье — это не только ваша личная собственность, — это прежде всего собственность партии.

— Согласен, Владимир Ильич, но ради бога не беспокойтесь, я чувствую себя великолепно, — сказал Дзержинский, усаживаясь в кресло.

Ленин сел вслед за Дзержинским, но не на тот стул, на котором обычно сидел, а в кресло у приставного столика. Он оперся щекой о ладонь и, пристально глядя на нахмуренного, сосредоточенного Дзержинского, неожиданно забросал его веселыми вопросами.

— Что, не по нраву мои нотации? Жалеете уже, что напросились на встречу?

Дзержинский, понимая, что Ленин говорит все это с легкой иронией, адресованной самому себе, ответил кивком: мол, согласен с такими предположениями, ибо они не более чем шутка.

Ленин посмотрел в окно. Молнии с прежним неистовством устремились к спящей еще земле.

— Как все это символично, — задумчиво сказал Ленин, оборачиваясь к Дзержинскому. — И знаете, такие совпадения бывают разве только в театре, но что поделаешь: история тоже любит разыгрывать и свои драмы, и свои комедии. Представьте, нынешняя гроза, невероятно упорная и затяжная, совпала с грозой, да, да, в самом буквальном смысле, с грозой в атмосфере нашей общественно-политической жизни.

Ленин приблизился к большой карге, висевшей на стене. Подошел и Дзержинский.

— За последнее время, Феликс Эдмундович, политическая атмосфера тоже сгустилась. Высадка японцев, мятеж чехословаков. Не сегодня-завтра можно ожидать, что англо-французы потребуют: либо воюйте с Германией, либо…

— Они очень любят всевозможные ультиматумы, — сказал Дзержинский. — И вряд ли нам стоит реагировать на подобные угрозы.

— Но учитывать надо, — сказал Ленин. — Конечно, если ультиматум такого рода они все же предъявят, мы ответим отказом, ибо легче справиться с японским продвижением на Дальнем Востоке, чем с нашествием германцев на Питер, Москву и на большую часть Европейской России.

— Значит, во внешней политике по-прежнему следует придерживаться осторожного курса?

— Да, — твердо и убежденно ответил Ленин, — общим лозунгом внешней политики остается: лавировать, выжидать, продолжая изо всех сил нашу военную подготовку. Да, я заранее предвижу, — все более горячась, вновь заговорил Ленин, будто обращался к невидимым противникам, — я заранее предвижу, какие вопли, какие потоки гнусной клеветы обрушатся на нас за то, что мы идем своим, единственно верным путем. Левые эсеры по-прежнему вопят: «К оружию!», требуя воевать с немцами. Они вкупе с левыми коммунистами готовы идти на утрату Советской власти ради своей авантюры. Но их крики — верх тупоумия и самой жалкой, презренной псевдореволюционной фразы.

Ленин продолжал характеризовать обстановку, а Дзержинский мысленно как бы переплавлял каждое ленинское слово в те практические действия, которые предстояло осуществить чекистам не только в ближайшем будущем, но и сегодня, немедленно, тотчас же после беседы с Ильичей. Сложной, добела накаленной обстановкой незамедлительно воспользуется контрреволюционная свора.

Дзержинский с острым чувством тревоги подумал о том, что сейчас, когда фронт борьбы стремительно расширяется, особенно даст о себе знать нехватка работников в ВЧК. Людей буквально наперечет, они сутками не смыкают глаз, выполняя опаснейшие задания. Люди, конечно, замечательные. Вот хотя бы Ян Вуйкис… Задумчивый, немногословный латыш, человек с завидной волей, который два часа назад докладывал о ходе выполнения оперативного задания…

— А здесь, — продолжал Ленин, обводя на карте границу Германии, — здесь все больше распоясывается и берет верх военная партия. Она привыкла делать ставку на силу меча. И кто, скажите, кто может гарантировать, что завтра немцы не пойдут в общее наступление на Россию? Мы по-прежнему на волосок от войны.

— Немцы, — сказал Дзержинский, — душат Польшу, топчут своими сапогами Украину. Германские штыки ободрили тамошнюю контрреволюцию.

— Вот видите, — Ленин теперь уже смотрел не на карту, а в лицо Дзержинскому, — сколько у вас прибавилось забот, дорогой Феликс Эдмундович.

— Удел солдат, стоящих на посту, — пожал плечами Дзержинский. — Разве до отдыха, Владимир Ильич, когда нужно спасать наш дом?

— Плюс ко всему — продовольственная разруха, — добавил Ленин. — У меня была делегация питерских рабочих. Они куют оружие для Красной Армии, делая это в адски трудных условиях. Я сказал им, Феликс Эдмундович, что правительство готовит декреты о борьбе с голодом, и вручил им копии этих декретов. Я надеюсь, что и ВЧК докажет свое умение громить спекулянтов, мародеров и всех, кто пытается задушить Республику костлявой рукой голода.

— ВЧК сделает все возможное, — сказал Дзержинский. — И не посмотрит на тех, кто на каждом перекрестке вопит о нашей беспощадности. Особенно стараются левые эсеры…

— Знаете, Феликс Эдмундович, — как бы продолжил его мысль Ленин, — я как-то вообразил, что если бы составить кривую, показывающую месяц за месяцем, на чью сторону становилась партия левых эсеров начиная с февраля семнадцатого — на сторону пролетариата или на сторону буржуазии, если бы эту кривую провести за год, то что бы, вы думаете, получилось?

— Вероятно, нечто весьма неприглядное.

— Больше того, получилась бы кривая, отображающая состояние человека, которого постоянно лихорадит!

— Воистину, — добавил Дзержинский, — такие постоянные и непрерывные колебания, как эта партия, едва ли какая-либо другая в истории революции проделывала. Хотя немало левых эсеров хорошо показали себя в революции, проявляли инициативу, энергию.

— Да, но в целом картина незавидная. И поверьте мне, Феликс Эдмундович, что левые эсеры еще преподнесут нам нечто такое…

Дзержинский промолчал. Он сразу же подумал о том, что и у него, в аппарате ВЧК, работает немало левых эсеров. И с этим приходилось мириться. Правда, члены коллегии Лацис и Петерс несколько раз приходили к нему, Дзержинскому, и с возмущением говорили, что с левыми эсерами просто нет никакой возможности работать: они постоянно подрывают единство при разрешении сложных вопросов и часто возражают против крутых мер, применяемых к явным контрреволюционерам. Дошло до того, что Петерс и Лацис поставили вопрос ребром: или мы, или эсеры. Пришлось говорить с Яковом Михайловичем Свердловым. Яков Михайлович посоветовал тогда подождать до съезда Советов: «Если левые эсеры останутся в правительстве — придется оставить их и в ВЧК, если уйдут — прогоним их и из ВЧК…» На том и порешили…

— А наша власть, вы согласны, Феликс Эдмундович, непомерно мягкая, сплошь и рядом больше походит на кисель, чем на железо.

— Абсолютно верно, — подтвердил Дзержинский. — Это на руку контрреволюции. Возьмите того же Савинкова. Он побывал на Дону, у Алексеева… Мы же прекрасно знаем Савинкова — герой авантюры. Он непременно попытается стать организатором реакционных сил России.

— Очень верное предположение, — сказал Ленин. — Вы, правы, Савинков — враг опаснейший, по-своему талантливый. Очень важно его упредить. И тут никаких проволочек. Решительные, прямо-таки драконовские меры. И величайшая осторожность.

— Понятно, Владимир Ильич. Колебания с нашей стороны были бы просто преступны. Вспомните хотя бы разоружение анархистов. Сколько сомнений и опасений было по этому поводу у некоторых весьма ответственных московских товарищей. И сколько вреда успела из-за этого принести пресловутая черная гвардия.

— Ничего, мы пойдем своим путем, — твердо сказал Ленин. — Разве мы имеем право забывать хотя бы на минуту, что буржуазия и мелкобуржуазная стихия борется против Советской власти двояко: приемами Савинковых, Корниловых — заговорами и восстаниями, а с другой стороны — используя всякий элемент разложения, всякую слабость для подкупа, для усиления распущенности, хаоса.

— Да, это так, Владимир Ильич.

— И чем ближе мы будем подходить к полному военному подавлению буржуазии, тем опаснее будет становиться для нас стихия мелкобуржуазной анархичности.

— Я убежден, — сказал Дзержинский, — что Савинков как раз и старается использовать эту стихию. В мутной воде легче рыбку ловить.

— Кстати, Савинков не так глуп, чтобы действовать в одиночку, — заметил Ленин. — И если заговор уже зреет, то следы его неизбежно приведут к порогам известных нам посольств.

— Спасибо, Владимир Ильич, мы это учтем.

Дзержинский сделал пометки в блокноте.

— Итак, Феликс Эдмундович, против буржуазии, поднявшей голову, — борьба самая энергичная и непримиримая. Во имя защиты революции.

Ленин неожиданно привстал и с удивлением посмотрел в окно.

— Смотрите, да никак уже светает! — воскликнул он. — Ну и засиделись же мы!

— Ради такой беседы стоило пожертвовать ночью, — заметил Дзержинский.

— В самом деле? — прищурился Ленин. — А вообще-то мы тут с вами набросали целый очерк о текущем моменте.

— И о задачах ВЧК в этот момент, — добавил Дзержинский.

— Ну, вот и хорошо, — удовлетворенно сказал Ленин. — А теперь пора и по домам. Новый рабочий день начинается.

— Пожалуй, пора.

— Вам позавидуешь, — улыбаясь, сказал Ленин, — вы к себе, на Лубянку. И никакого тебе домашнего контроля. А мне, представьте, надо на цыпочках пройти, чтобы Надюшу не разбудить. Она, знаете, — Ленин сказал это неожиданно тепло и мягко, — часто прибаливает, и не хочется беспокоить ее лишний раз. — Ленин вдруг оживился: — А знаете, давайте-ка вдвоем, Феликс Эдмундович, кофейку отведаем. Преотличнейший кофеек — жареные желуди и немного ячменных зерен. Представляете — лесом пахнет и созревшим колосом. Не верите? Соглашайтесь, помолодеете от такого напитка.

— Спасибо, Владимир Ильич, но я уже и так запаздываю — у меня в шесть утра деловая встреча.

— Ну что с вами поделаешь, — огорченно сказал Ленин, — придется пить кофе одному.

Ленин проводил Дзержинского до двери и вдруг остановился. Дзержинский понял, что Ленин собирается сказать ему что-то очень важное и потому, хотя и держался за ручку двери, не открыл ее, а обернулся к Ильичу.

Лицо Ленина было усталым, более того, изможденным, но — поразительно! — глаза его излучали задор, смотрели с вызовом темпераментного, закаленного бойца.

И Дзержинский подумал, что хотя и прежде были такие моменты, когда ему доводилось видеть Ленина и усталым, и гневным, и даже грустным, — все равно, и сквозь усталость, и борясь с гневом, и преодолевая грусть, неудержимо и победно светилось во всем его облике, и особенно в глазах, радостное, счастливое, безбрежное ощущение жизни и борьбы. И это было естественным состоянием человека, ум и душа которого полны поистине беспредельной, ошеломляющей и всепокоряющей веры в правоту тех идеалов, которым он посвятил свою жизнь.

— Архитяжкое время, — сказал Ленин. — Мучительная, трудная, адская, изнурительнейшая работа… — Посмотрел Дзержинскому прямо в глаза и добавил: — И все же — это счастье, дорогой Феликс Эдмундович. Да, да, мы имеем право гордиться и считать себя счастливыми. Мы строим новую жизнь. И знаете, нет сомнения, что, проходя через тяжелые испытания, революция все же вступает в полосу новых, незаметных, не бросающихся в глаза побед. Честное слово, не менее важных, чем блестящие победы эпохи октябрьских баррикад…

Ленин произнес все это негромко, доверительно, словно посвящая Дзержинского в самое сокровенное своей души. Воодушевленный словами Ленина, каждой клеточкой своего разума сознавая их гордое и прекрасное значение, Дзержинский проникновенно, тихо сказал:

— Если бы человечеству не светила звезда социализма, не стоило бы и жить…

Они с минуту постояли молча, пожимая руки друг другу. Стекла окон все еще позванивали от раскатов грома, стучал, не переставая, дождь, а они стояли в трепетном блеске молний, словно мысленно говоря сейчас все то, что не успели или не решились произнести вслух. Потом Ленин открыл дверь, негромко сказал:

— Сейчас, как никогда, Феликс Эдмундович, нужны щит и меч нашей ЧК. И прошу, очень прошу, — в голосе Ленина снова зазвучали отеческие нотки, — берегите себя, Феликс…

А. Марченко

СПРАВЕДЛИВОСТЬ

1

Дзержинский отложил в сторону папку, встал из-за стола и подошел к окну. Над Москвой тихо опускались сумерки, сливаясь с клубящимися над крышами домов дымками. Подслеповатые огоньки изредка вспыхивали в черных проемах окон. Полуголые деревья в сквере роняли на землю последние листья.

Феликс Эдмундович закрыл утомленные глаза, и тотчас возникла перед ним западная застава.

Трудно, невыносимо трудно там сейчас… Замучили дожди. Дырявые крыши землянок протекают. На десятки километров в лесную глухомань уходят ночью всего три пары пограничников. Председатель ВЧК представил себе, как скакал и ту ночь по черному лесу начальник заставы Соболь…

Дзержинский провел ладонью по щеке, словно пытаясь отогнать усталость, и, подойдя к столу, нажал кнопку звонка. Появился секретарь.

— Пригласите ко мне Орленко.

Почти сейчас же в кабинет вошел следователь Орленко, высокий, плотный мужчина с зелеными, как малахит, глазами, бывший моряк-балтиец.

— Я уезжаю в командировку и хочу поручить вам одно дело, — сказал Дзержинский. — Слушайте.

Председатель ВЧК говорил лаконично, чуть торопливо, высоким, суховатым голосом. И Орленко, словно наяву, увидел все, что произошло на заставе.

…Соболь, стараясь сохранить равновесие, схватился за угол землянки. У входа были разбросаны ветки орешника, и все же удержаться на ногах удавалось с трудом: глинистая почва раскисла от непрерывных дождей.

Хмурый боец держал коней в поводу. Кони прядали ушами, стремясь стряхнуть с них воду. Боец прислонился к скользкому стволу осины и стоял неподвижно, надвинув на самые брови промокшую буденовку.

Соболь занес ногу в стремя и опустился в седло.

Ехали молча. Соболь не терпел болтовни. Хотелось пить, и он злился на самого себя: перед тем как ехать на участок, забыл напиться. Третий день повар потчевал их селедкой и цвелыми сухарями.

Но это было не столь важно. Один из бойцов — Гречихин — на пару с местным охотником Василием Игнатьевичем был отряжен на отстрел дичи, и Соболь несколько дней томительно ждал их возвращения. Совсем туго было с патронами, и надеяться на то, что боезапас в ближайшее время будет пополнен, не приходилось.

Вечерело. Угрюмые тучи неподвижно лежали над лесом, сгущая раннюю темноту. Водяная пыль беспрерывно сыпалась сверху.

Всадники въехали в косматую, набухшую влагой чащу. И тут Соболь резко натянул повод: впереди глухо пророкотало эхо выстрела. Боец тут же пришпорил коня и поехал рядом с командиром.

— Из ружья, — предположил боец, прислушиваясь. — Может, Гречихин? Нет, Гречихин на дальних болотах…

— Может, и Гречихин, — сказал Соболь. — Вперед!

Кони рванули по размытой дороге, стреляя ошметками грязи. Выстрел не удивил Соболя: граница есть граница, время — тревожней некуда. Его охватило предчувствие схватки.

С широкой просеки вскоре пришлось съехать. Кони перешли на шаг. Соболя так и подмывало выстрелить, но он сдерживался: а вдруг не свои? Да и каждый патрон, как драгоценный камень, даже дороже.

Пограничники останавливались, прослушивали притихший лес. Неожиданно Рокот — конь Соболя — заржал, весело и отчаянно. И едва смолкло ржание, как совсем неподалеку послышался знакомый голос:

— Товарищ начальник!

«Гречихин!» — узнал Соболь.

Всадники выехали на поляну. Здесь было чуть светлее. Гречихин, нескладный парень, с трудом передвигая длинные ноги, брел навстречу.

Соболь спешился, не останавливая коня. Боец на лету подхватил повод.

— Что с тобой, Гречихин?

— Ушел, гад, — выдохнул Гречихин, хватаясь за ветку. — И Василия — наповал…

— Один? — отрывисто пробасил Соболь. — Где?

— Один… В Тарасовом овраге. Три пистолета имеет… гадюка.

— Ночью не вылезет, — убежденно сказал Соболь. — Трясина.

— Один патрон остался, — сокрушенно продолжал Гречихин, поправляя за спиной старенькое ружье.

— Садись на коня и веди, — приказал Соболь.

Выходы из Тарасова оврага знали только местные жители и пограничники. Одна из троп вела через густой ельник к крутому склону. Здесь Соболь и решил подождать, пока рассветет.

Всю ночь они сидели в засаде. Дождь не переставал ни на один миг. Одежда промокла насквозь. Зверски хотелось курить, но спички в кармане промокли. Гречихина знобило — разгоряченный, потный, он вынужден был сидеть на трухлявом пне почти без движения.

Ночь показалась вечностью. Было тихо, лишь изредка проголодавшиеся кони позвякивали удилами.

Рассвет пробирался в лес боязливо, будто на цыпочках. Деревья дремали, смирившись с дождем. Ночная мгла еще не рассеялась, как Соболь с Гречихиным спустились в овраг, оставив коней с бойцом.

Они долго кружили по оврагу, пока не наткнулись на едва приметный след — вмятины резиновых сапог на прелых листьях. Еще несколько шагов — и из кустов метнулось в сторону что-то серое, гибкое, упругое, как рысь.

— Он! — чуть не задохнулся от волнения Гречихин.

— Только живьем, — прохрипел Соболь.

Прячась за стволами деревьев, пограничники ринулись в чащу. Нарушитель огрызался: пули, противно взвизгивая, впивались в мокрые ветки. Соболь не отвечал.

Погоня продолжалась долго. Стало светло. Соболь выскочил из-за дерева и тут же, пошатываясь, прислонился к нему спиной. Левая рука стала непослушной, вялой. По шинели, смешиваясь с водой, потекла извилистая струйка крови. Соболь нажал на спуск. Нарушитель упал, но стремительно приподнялся, что-то отшвырнув в сторону. Гречихин подбежал к нему, навалился всем телом.

— Что он бросил? Что? — напрягая силы, спросил Соболь и опустился на землю.

— Портсигар, — ответил Гречихин, связывая нарушителя.

— Смотри… Сохрани портсигар… — совсем тихо сказал Соболь.

…Дзержинский раскрыл папку. Орленко придвинулся к нему.

— Нарушитель пойман с поличным, — сказал Феликс Эдмундович. — В мундштуке папиросы найдено шифрованное письмо. В подобных случаях, спасая собственную шкуру, диверсанты чаще всего бывают болтливы. Однако не все. Я думаю, что арестованный шел на связь с контрреволюционной организацией в Москве. Но это надо еще установить. Возьмите адреса явок. Его фамилия Эрни. Вот все материалы по делу.

— Ясно, Феликс Эдмундович, — сказал Орленко. — Я из него все выжму…

— Подождите, — перебил его Дзержинский, слегка откинувшись в кресле. — За время работы у нас вы неплохо зарекомендовали себя. Но вам еще мешает излишняя горячность. Задержанный может оказаться человеком с крепкой волей. Помните, что вы победите его лишь в том случае, если на следствии будете владеть собой лучше, чем он.

2

Через несколько дней арестованного привели на допрос. Наружность его на первый взгляд была ничем не примечательна. Средний рост, круглое, с дряблой желтоватой кожей лицо, острый, словно заточенный, нос. Одежда поношенная, и выглядел он в ней самым обычным человеком. «Удалось бы такому уйти от границы километров на двадцать, — подумал Орленко, — потом никто и внимания на него не обратил бы».

Маленькие, в белесых ресницах глаза Эрни смотрели напряженно и испуганно.

— Вы признаете, что незаконно нарушили границу? — спросил следователь.

— Да, признаю.

— И что стреляли в советский пограничный наряд?

— Стрелял. Но был убежден, что обороняюсь от бандитов.

— Между прочим, — заметил чекист, — начальник заставы, которого вы ранили, был в красноармейской шинели… С какой целью вы пришли из-за кордона?

— Странно, — тут же откликнулся Эрни. — Откуда вы взяли, что я из-за кордона?

— Это вы сами признали.

— Плод богатой фантазии, — фыркнул арестованный.

— Короче… — нахмурился Орленко. — Отвечайте на вопрос. Нам все известно.

— Тогда к чему весь этот бессодержательный диалог?

— Вот что, — сказал Орленко, чувствуя, что начинает злиться, — бросьте валять дурака. Вам это не поможет.

Но нарушитель был невозмутим. Только в глазах его промелькнули насмешливые, издевательские искорки.

И так повторялось изо дня в день. Эрни входил в кабинет покорный, испуганный, но, когда разговор заходил о людях, на связь с которыми он шел, превращался в ничего не понимающего простачка.

На одном из допросов Эрни неожиданно сказал Орленко:

— Давайте бросим эту забаву. Карьеры вы на мне не сделаете… В одном заграничном банке есть счет на мое имя. Золота вам хватит до гробовой доски. Давайте договариваться.

Сдерживая закипевшую в нем ярость, следователь как можно спокойнее спросил:

— Сколько?

Арестованный назвал крупную сумму.

— Мало! — равнодушно бросил чекист.

— Могу прибавить… — обещающе протянул Эрни, но тут Орленко не выдержал:

— Каракатица! Морское дно по тебе плачет!

— К чему эмоции? Вы же не младенец. Не я, так другой купит вас…

Голос диверсанта звучал уже зло и жестко. На следователя смотрели глаза, полные нескрываемой бешеной ненависти, — глаза врага.

Орленко едва не задохнулся от гнева. Сжав кулаки, он рванулся из-за стола. Эрни попытался уклониться, но сильный удар тяжелой матросской руки сбил его на пол.

К полудню на Большую Лубянку вернулся Дзержинский. Узнав о случившемся, он вызвал Орленко.

Следователь вошел в кабинет Председателя ВЧК. Феликс Эдмундович обедал. Увидев вошедшего, отодвинул в сторону миску с супом, поправил сползшую с плеча шинель. Сузившиеся продолговатые глаза его нацелились на Орленко.

— Рассказывайте, — потребовал он.

Следователь говорил долго и сбивчиво.

— …Когда же этот гад сказал, что чекиста можно купить, я хотел его тут же прихлопнуть, — признался он, заканчивая свой рассказ.

— А вы, — слегка усмехнулся Дзержинский, — ждали, что он начнет превозносить заслуги ВЧК и восторгаться нами? И знаете, кого вы обрадовали? Прежде всего врага. Значит, не так уж сильны чекисты, если поступают подобным образом.

— Феликс Эдмундович! Он же контра. Стоит ли с ним антимонию разводить?

— Да, он из породы шакалов. Но и враги, и друзья должны знать, что ВЧК рождена Октябрем. Это — закон. Это — правый пролетарский суд. Мы не царская охранка. Ни в мире врагов, ни в мире друзей мы не можем, не имеем права компрометировать себя.

Орленко потупил глаза.

— И еще. Посудите сами. Сегодня вы ударили диверсанта. А завтра? Вы убеждены, что не ударите под горячую руку невиновного человека? Идите и подумайте об этом.

Вслед за Орленко к Дзержинскому вошел Михайлов — опытный чекист, старый революционер, товарищ Дзержинского по сибирской ссылке. Орленко был подчиненным Михайлова.

— Что нового на заставе Соболя?

— Пока спокойно, Феликс Эдмундович.

— Соболь поправился?

— Еще лежит. Но рвется в строй.

— Заставе надо помочь, — озабоченно сказал Дзержинский.

— Кое-что уже сделали. — Михайлов перелистал свой блокнот. — Подбросили патронов, продуктов…

— Хорошо, — удовлетворенно сказал Дзержинский. — А что будем делать с Орленко?

Михайлов молчал.

— Что, трудная задача?

— Трудная, Феликс Эдмундович.

— И неразрешимая?

Михайлов пожал плечами.

— Человек он честный, — убежденно сказал Михайлов. — И безусловно, преданный нашему делу.

— Значит, оправдать?

— Вообще-то, — начал было Михайлов, но Дзержинский не дал ему договорить:

— Будем судить!

— Судить? — удивленно переспросил Михайлов.

Морщинистые щеки его раскраснелись, и на них явственно выступили отметинки оспы.

— За Орленко я тоже ручаюсь, — уже спокойнее продолжал Дзержинский. — Думаешь, мне он не дорог? Но ради чистоты нашего общего дела надо судить. Эту болезнь нужно лечить в зародыше, чтобы не перекинулась дальше. — Дзержинский замолчал, потом добавил: — Да что я тебя убеждаю? Ты же и сам так думаешь. Верно?

— Верно, — негромко ответил Михайлов.

Оставшись один, Дзержинский долго ходил по кабинету, размышлял. А вечером зашел к Орленко. Тот сидел мрачный. Не ожидая вопросов, заговорил:

— Все продумал, Феликс Эдмундович. Погорячился, конечно…

— Вести следствие поручено другому следователю, — медленно и раздельно, стараясь пересилить в своем голосе участливые нотки, сказал Дзержинский. — А вас я решил посадить под арест. На пять суток с исполнением служебных обязанностей. А потом предать товарищескому суду.

— Феликс Эдмундович, как же это? Да я всю жизнь за Советскую власть…

— И знаете что, Орленко? — не отвечая на вопрос, добавил Дзержинский. — Обвинителем на этом суде буду выступать я. — Он тяжело поднялся со стула и заходил по кабинету.

Орленко, не отрываясь, смотрел на его слегка сгорбленную спину: он чувствовал, что Дзержинский разволновался и теперь будет долго и мучительно кашлять.

3

На товарищеский суд пришли все сотрудники ВЧК. Сначала говорил Орленко.

— Я виноват… Но не пойму одного. Как же это? Они в нас стреляют, а мы их и пальчиком не тронь?

В зале зашумели.

— Логика! — воскликнул молодой чекист Максимович, вскакивая с места, и заговорил горячо, отчаянно жестикулируя. — Лично я не стал бы наказывать нашего товарища из-за диверсанта. Прочь гуманизм, когда передо мной враг!

— Не слыхал я такого слова… — неуклюже поднялся со стула чекист Голубев. Он незадолго до этого пришел работать в ВЧК прямо с завода, и было заметно, что все еще не может привыкнуть к окружающей обстановке. — Заковыристое такое… Максимович тут сказал…

— Гуманизм! — весело крикнул кто-то.

— Во-во, — обрадовался Голубев, — гуманизм. Ну а вот что такое закон — знаю. Советская власть его утвердила? Точно! И сам Владимир Ильич как учит? От закона — ни на шаг. Правильно я рассуждаю?

— Правильно! — раздались голоса.

— Ну так чего еще надо? — почувствовав поддержку товарищей, продолжал Голубев. — По закону поступил Орленко? В глаза ему скажу: не по закону, хоть он самый мне лучший друг. Вот и весь гуманизм…

К столу быстрыми шагами подошел Дзержинский. Глаза его горели, худые щеки запали еще сильней, от больших выпуклых надбровий к носу спустились жесткие, упрямые складки.

— Товарищи! — начал он глуховато. — Конечно, границу перешел враг. Стрелял, сопротивлялся. И мы вправе обрушить на него наш пролетарский меч. Мы не слюнявые интеллигентики, не толстовские непротивленцы. Изменников, диверсантов, вражеских лазутчиков будем уничтожать беспощадно. Но, — Феликс Эдмундович сделал резкий жест, как бы подводя итог сказанному, — незаконных методов следствия не допустим. Добиваться правдивых показаний нужно неумолимой логикой, неопровержимыми фактами и уликами. Истеричности и издевательским хитросплетениям врага мы должны противопоставить стальные нервы и искусство наших чекистов. — Голос Председателя ВЧК звенел. — Наш следователь нарушил социалистическую законность. Поэтому мы и судим его сегодня. Орленко — боевой товарищ, верно. И я его не просто уважаю — люблю. Но мы должны помочь ему стать настоящим чекистом.

Дзержинский снова передохнул. Он слегка притронулся длинными тонкими пальцами к левой стороне груди, словно пытаясь сдержать учащенное биение сердца, и закончил:

— Помните, товарищи, каждого, кто нарушит советскую законность, добытую в огне революции, мы будем рассматривать как человека, посягнувшего на основы нового общественного строя!

Феликс Эдмундович сел, но тут же снова встал. Чувствовалось: он не сказал еще самого главного.

— Я должен подчеркнуть вот что. — Глаза Дзержинского загорелись ярче, что-то орлиное и вместе с тем доброе и чистое было в них. — Законность — это директива нашей партии, товарища Ленина. ВЧК никогда не нарушала партийных директив, она всегда была, есть и будет слугой и бойцом партии! И работать здесь может лишь тот, у кого холодная голова, горячее сердце и чистые руки!

— Правильно! Верно, Феликс Эдмундович! — взорвался гулом одобрения переполненный зал.

Слово предоставили Орленко. Он шел к столу и почему-то именно сейчас с особой болью вспомнил, как долго и надрывно кашлял Дзержинский тогда, в кабинете, и нестерпимая досада охватила его…

Когда Михайлов поставил на голосование предложение Голубева: вынести Орленко суровое порицание, взметнулся лес рук.

…Между тем события шли своим чередом. После тщательного расследования Эрни раскрыл все карты. За тяжкие преступления перед Советской властью по приговору трибунала он был расстрелян. Ядро контрреволюционной организации, с которой диверсант должен был установить связь, арестовано.

Орленко долго еще продолжал работать в ВЧК и всегда с гордостью говорил о себе:

— Прошел школу Дзержинского.

М. Смирнов

ОСОБОУПОЛНОМОЧЕННЫЙ

1

Близилась осень 1919 года. Вячеслава Менжинского неожиданно вызвали в Москву. О причине вызова он мог только догадываться. Еще на апрельском Пленуме ЦК при обсуждении вопроса об организации обороны Советской России было признано необходимым укрепить политорганы фронтов и Реввоенсовета. Пленум тогда принял решение направить Менжинского в политотдел Реввоенсовета Республики. Но начавшееся наступление Деникина задержало Менжинского на Украине.

На четвертые сутки поезд, до отказа набитый беженцами и мешочниками — пассажиры сидели не только на подножках, но и на крышах вагонов, — медленно подходил к Москве. Натужно пыхтя, старенький паровозик подтащил состав из трех классных вагонов и нескольких теплушек к платформе Брянского вокзала. Скупые лучи сентябрьского солнца почти не пробивались через закопченную крышу дебаркадера. Скрипнули тормоза, и тотчас из вагонов и теплушек высыпали пассажиры с корзинами и мешками и устремились к выходу.

— Приготовить документы! — Зычный окрик матроса с колодкой маузера на ремне через плечо осадил толпу, устремившуюся к выходу в город.

Из вагона второго класса в это время сошли на перрон два пассажира в гражданском платье. Медленно обойдя столпившихся у выхода пассажиров, они прошли к служебному входу в вокзал. Один из них шел неуверенной походкой, тяжело опираясь на палку. В левой руке он держал дорожный саквояж. На его бледном, осунувшемся лице резко выделялись черные усы. Патрульный с винтовкой потребовал предъявить документы.

В. Р. Менжинский.

— Покорнейше прошу, — проговорил пассажир с палкой в руке и, передав спутнику саквояж, достал из внутреннего кармана документ.

— Мандат, — прочел вслух патрульный. — Дан сей тов. Менжинскому в том, что он командируется Советом Обороны в качестве особоуполномоченного… Извиняйте, товарищ Менжинский. Иначе нельзя. Приказано проверять документы у всех приезжающих. Как там на фронте-то? Прет Деникин?

— Пока прет, товарищ…

— Казанин моя фамилия. Товарищ Менжинский, а вы в Петрограде в ЧК служили?

— Это что — любопытство или тоже входит в ваши обязанности, товарищ Казанин? — улыбнувшись, спросил Менжинский. — Деникин пострашней саботажников, которых вы приводили в январе на Гороховую. Не забыли?

— Вы уж извините, товарищ Менжинский, что я вас сразу не признал. Изменились вы очень, похудели, побледнели, — смутившись, сказал патрульный, возвращая мандат.

— Болезнь не красит. Но вам незачем извиняться. Проверка документов — ваша обязанность. До свидания, товарищ Казанин.

— Светлов! — позвал Казанин другого патрульного. — Организуй, пожалуйста, извозчика для товарища… — И затем тихо добавил: — Народного комиссара!

Москва за те месяцы, что Менжинский пробыл в Белоруссии и на Украине, заметно обезлюдела. По улицам, несмотря на полуденное время, шли редкие прохожие, главным образом женщины. Почти не было видно красноармейцев, которых так много было осенью прошлого года, молодых рабочих. Они ушли на фронт: на Колчака и Деникина, на Миллера и Петлюру.

Каурая лошадка с впалыми боками, запряженная в извозчичью пролетку, медленно тащилась по улицам Москвы. Изредка встречались вооруженные патрули рабочих. На Смоленской площади маршировал отряд Всевобуча. На Арбате встретилась группа мужчин и женщин с лопатами и ломами. Москвичи отправлялись на строительство оборонительных сооружений. На афишных тумбах и заборах белели листки с обращением Московского Совета к трудящимся столицы:

«Попытка генерала Мамонтова — агента Деникина — внести расстройство в тылу Красной Армии еще не ликвидирована… Тыл, и в первую очередь пролетариат Москвы, должен показать образец пролетарской дисциплины и революционного порядка…»

Партия большевиков готовила трудящихся столицы к отпору врагу.

2

Примерно в тот же день, когда Менжинский приехал в Москву, в квартире директора одной из московских школ, любителя выпить и сыграть в карты, собралось несколько человек, в основном военных людей. Всем им было сказано:

— Дмитрий Яковлевич с супругой приглашают на чашку чаю по случаю тезоименитства.

Гости, приходившие по одному, прежде чем войти в ворота дома № 4 по Малой Дмитровке, боязливо озирались по сторонам и, лишь убедившись, что поблизости никого нет, быстро проходили на черную лестницу. Поднявшись на второй этаж, каждый, несмотря на торчавшую черную кнопку звонка, стучался в квартиру № 44. Три частых, два с паузами удара. Дверь открывал сам хозяин — Дмитрий Яковлевич. Сначала только на длину цепочки и лишь после обмена словами «Дон — Волга» полностью, быстро пропуская гостя в квартиру.

Первым пришел тучный человек в черной кожаной тужурке. Обменявшись рукопожатием с хозяином, он, не снимая тужурки, прошел в столовую, выходившую окнами во двор. Окна были занавешены тяжелыми темно-коричневого цвета шторами. Это был начальник окружных курсов артиллерии Миллер. Обменявшись с ним несколькими фразами, хозяин вышел в соседнюю комнату и возвратился с большим тяжелым свертком, который отдал Миллеру со словами:

— Здесь миллион. Надеюсь, хватит.

— Оружие очень дорого…

Их разговор прервал очередной стук в дверь. Вместе с хозяином квартиры в столовую вошел человек в желтой кожаной тужурке. Здороваясь с ним, Миллер назвал его Василием Васильевичем. Через несколько минут пришли еще двое. Это были Тихомиров и Талыпин.

Хозяин квартиры, сухонький старичок, собирал на стол: поставил несколько бутылок с вином, хлеб, закуски. Приняв очередного посетителя, а им был помощник командира 35-го Тверского полка Лейе, он принес кипящий самовар. Поставив на конфорку заварной чайник, старичок побежал на очередной стук в дверь и возвратился в зал с родственником Миллера, служащим Высшей школы военной маскировки Николаем Сучковым. Последним явился бывший полковник Генштаба царской армии Ступин.

Разлив вино по стаканам, хозяин квартиры Алферов информировал собравшихся:

— У Николая Николаевича Щепкина был обыск. Но компрометирующие организацию документы удалось спасти. Находившийся в это время в квартире Щепкиных наш человек, Василий Васильевич, — продолжал хозяин, — успел убежать через забор в соседний двор. Ему удалось скрыться, несмотря на стрельбу. Чрезвычайка захватила семьсот тысяч из миллиона, доставленного Василием Васильевичем от Колчака.

— Проворонили денежки, — зло бросил Тихомиров, занимавший в организации положение кассира. — Ведь говорил я вам, Василий Васильевич, отдайте мне деньги.

— Деньги предназначались Щепкину, — парировал оскорбленный курьер Колчака.

— А на что будем закупать оружие? — процедил сквозь зубы Миллер.

— Не горячитесь, Василий Александрович. Деньги будут, — ответил ему Тихомиров. — Получим от англичан через Петербург.

— В Петербурге тоже провалы, — вновь заговорил Алферов — секретарь-информатор организации. Под видом рабочих фиктивной артели «Маяк» он рассылал агентов по всей России с целью сбора шпионских сведений. К его информации члены штаба относились с доверием, и сообщение о провалах в Петербурге их не на шутку встревожило.

— Сейчас, — вступил в разговор Ступин, — надо печалиться не о деньгах. Чрезвычайка напала на след организации, и важно форсировать подготовку выступления.

— Да, да, господа, мы отвлеклись от цели нашего собрания. Нам надо обсудить план подготовки и проведения выступления в Москве, — вновь заговорил Алферов. — Начальник штаба полковник Ступин доложит нам план и сроки восстания.

— Выступление намечается ориентировочно через две недели, — начал Ступин. — Его окончательный срок определится в связи с положением на фронте. Но не позднее конца сентября. Боевой приказ каждый получит накануне восстания. Выступление должно начаться около шести вечера в нескольких пунктах одновременно, в городе и за городом. Город делится на два боевых сектора: восточный и западный. Центр первого — Лефортово, его тыл — Вешняки. Второй сектор: центр — Ходынка, тыл — прилегающие местности. Первым сектором, первой дивизией командует полковник Миллер. Вот вам, Василий Александрович, карта Москвы, — обращаясь к Миллеру и протягивая ему развернутую карту, говорил Ступин. — На ней обозначен ваш район и план действий. Вторым сектором командует полковник Генштаба Талыпин. Карта и план действий у вас, Сергей Иванович, — сказал он Талыпину. — Командиров полков предупредить не ранее чем за день до выступления. Ваш полк, господин Лейе, — ударная сила восточного сектора. Главная задача — захватить и удержать вокзалы Курский и на Каланчевской площади. Первоначальная задача дивизий — овладеть кольцом трамвая «Б». Здесь полки обоих секторов соединяются и ведут наступление на центр с целью овладеть Кремлем.

— Надо захватить Ленина, увезти его из города и держать в загородном имении как заложника на случай неудачи восстания, — добавил Алферов.

— Кремль так хорошо укреплен, что взять его никак нельзя, — сказал Тихомиров. — Одних пулеметов в Кремле двадцать семь…

— У страха глаза велики, — пробурчал Ступин. — Важно вызвать в городе и на фронте панику. Вам, Сергей Иванович, надо будет прежде всего овладеть радиостанцией на Ходынке и оповестить весь мир о падении Советской власти в Москве.

— Как обстоит с резервами? — спросил его Алферов. — Удалось ли вам, Всеволод Васильевич, связаться с зелеными?

— Связь с Волоколамском и Троице-Сергиевом установлена, — ответил Ступин. — Они выступят одновременно. Из Сергиева должен подойти отряд в 400—500 человек. Вам, полковник Миллер, поручается закупить оружие. Господин Алферов, вы передали Миллеру миллион на закупку оружия?

— Так точно-с!

— Кроме того, Миллер должен до начала выступления организовать взрыв мостов в районе Пенза — Рузаевка — Саратов и Сызрань.

— Хорошо бы иметь своих людей в ЧК, — мечтательно сказал Алферов. — Надо постараться провести за это время своих людей на командные должности отрядов особого назначения.

— Вряд ли это возможно, — усомнился Сучков.

— Кстати, Сучков, как обстоит дело с типографией? — спросил Ступин. — К моменту выступления надо отпечатать «Приказ № 1» и «Воззвание», которые мы отредактировали с Щепкиным.

— Типографию брать на себя отказываюсь, — упрямо заявил Сучков. — Устройство типографии в квартире может вызвать подозрение.

— Нехорошо так колебаться, — упрекнул его Миллер. — Игра стоит свеч.

— Может, Сучковы снова решили переметнуться к товарищам? — криво усмехнулся Ступин. — В таком случае… — он сделал жест, ни у кого не вызывающий сомнения в его значении.

— Как вы могли подумать такое? — воскликнул Сучков. — Хорошо, я согласен взяться за типографию.

— Если вздумаете нас предать, — жестко процедил Алферов, — смерть вас настигнет быстрее, чем вы успеете это сделать.

В дверь раздался условный стук. Алферов пошел открывать, а Ступин тем временем сказал:

— Таков, господа, общий план. А теперь можно расходиться.

В дверях показался Алферов.

— Спасибо, Дмитрий Яковлевич, за чай, — сказал Миллер и, захватив тяжелый сверток, первым покинул квартиру. За ним поодиночке разошлись и остальные. Задержался только Ступин. Обменявшись с ним взглядом, Алферов через боковую дверь ввел в столовую Роменского — помощника управляющего делами Военно-законодательного совета.

Роменский сообщил последние сведения о положении частей Красной Армии на фронтах. Ступин, выслушав сообщение Роменского, приказал ему готовиться к переходу линии фронта.

— Задание и дополнительный пароль получите лично от меня или по моему поручению. Связь через Дмитрия Яковлевича. А теперь идите, — и, взяв молодого человека под руку, проводил его до двери.

После ухода Роменского Ступин осведомился у Алферова: случаен ли провал Щепкина или ЧК напала на след организации?

Алферов заверил, что арест Щепкина случайность, что он, Щепкин, мужик крепкий и организацию не выдаст.

— Но вам, как начальнику штаба, нельзя ночевать в городе. Что касается меня, — продолжал Алферов, — то я уже принял кое-какие меры предосторожности.

На этом они расстались.

3

Сентябрьский день угасал. Густая сетка дождя за окном еще больше сгущала сумерки. Секретарь президиума ВЧК, сорокалетний мужчина в косоворотке, с лохматыми бровями и большими черными усами, сложил в папку бумаги для доклада Дзержинскому, поднялся из-за стола и повернул выключатель. Красноватый свет горевшей в полнакала лампочки скупо осветил просторную комнату, стоявший в простенке между двумя большими окнами письменный стол, вешалку в углу, на которой висели габардиновое пальто заграничного покроя и светлая фетровая шляпа.

В открытую дверь приемной заглянул сотрудник Особого отдела, одетый в гимнастерку и шаровары защитного цвета, заправленные в яловые, пахнущие дегтем сапоги.

— Кто у Феликса Эдмундовича? Все еще этот, — показал он на пальто и шляпу, — недорезанный буржуй?

— Какой же это буржуй? — с удивлением отозвался секретарь. — Это старый большевик Менжинский. ЦК партии прислал его на работу к вам, в Особый отдел, с особыми полномочиями, — подчеркнул он.

— Интеллигент, значит? — переспросил сотрудник. — Наши все больше ходят в кожанках да шинелях. А тут шик-модерн.

— В народе говорят: человека по одежде встречают, да по уму провожают. Вячеслав Рудольфович — старый чекист. Он еще в Петрограде, в начале восемнадцатого входил в состав ВЧК.

— Да слышал я о Менжинском от Казанина. Он рассказывал о какой-то операции против саботажников и все твердил: мы пришли к Менжинскому, мы пошли с Менжинским. Так это тот, значит, первый Наркомфин?

— Тот, тот. А ты говоришь: недорезанный буржуй.

— Да я пошутил, — рассмеявшись, сказал сотрудник, одергивая гимнастерку. — Разговор, вероятно, надолго. Не буду вам мешать, пойду.

Когда особист вышел, секретарь взглянул на часы и, как бы продолжая начатый с ним разговор, вслух сказал:

— Затянулась беседа…

Дзержинский и Менжинский встретились как давние хорошие друзья-единомышленники и вели неторопливый разговор.

Осведомившись о состоянии здоровья Менжинского и выслушав его краткий рассказ о положении на Украине, о разгуле анархо-кулацкой контрреволюции, Дзержинский спросил, не удивлен ли Вячеслав Рудольфович его предложением, точнее, просьбой в ЦК: направить Менжинского на работу в Особый отдел.

— А чему удивляться? — сняв пенсне, ответил Менжинский. — Ни один настоящий коммунист не может отказаться от работы в ЧК.

— Это вы хорошо сказали, Вячеслав Рудольфович. Нам нужны в ЧК только настоящие коммунисты. Владимир Ильич мне как-то говорил, что хорошим чекистом может быть только хороший коммунист. Да не все коммунисты соглашаются к нам идти. Кое-кто считает нашу работу грязной и боится испачкаться.

— Революцию нельзя делать в белых перчатках.

— Вот именно. Наша работа сейчас самая необходимая, — продолжал Дзержинский. — И не всякий, конечно, за эту работу возьмется. Но и не всякому эту работу можно поручить. Она по плечу только самым стойким, самым убежденным, кристально чистым, иначе грязь, с которой приходится возиться, может прилипнуть.

— Что касается меня, Феликс Эдмундович, то я для себя считаю большой честью поручение Центрального Комитета работать в ЧК.

— Вот и договорились. Прошу вас приступить к работе в Особом отделе немедленно.

— Готов хоть сегодня.

— Вот именно сегодня, не откладывая ни на один день. Постараюсь коротко ввести вас в существо дела. В гражданской войне тыл и фронт иногда неразличимы, — продолжал Дзержинский. — Неприятель не только по ту сторону фронта, но и в тылу, даже здесь, в Москве, в Питере. Победа на фронте, а она неизбежна, требует, чтобы мы немедленно пресекли подрывную работу врага. — Сказав последние слова, Дзержинский встал со стула, прошелся по кабинету. Менжинский увидел, как еще больше похудел за этот год Дзержинский, на лице его появились новые морщины. — Вам, Вячеслав Рудольфович, даются особые полномочия. Так что прошу обращаться непосредственно ко мне по любому поводу и в любое время.

В кабинет Дзержинского принесли морковный чай, хлеб. За чаем возобновилась беседа. Феликс Эдмундович рассказывал о раскрытии заговора так называемого «Национального центра» в Москве и до конца еще не ликвидированного заговора в Петрограде, связанного с английской разведкой. Из краткого рассказа Дзержинского Менжинский узнал многое.

— Наш караул на лужском направлении убил офицера Никитенко. У него было обнаружено письмо генералу Родзянко за подписью «Вик». Главной фигурой петроградского заговора оказался кадет Вильгельм Штейнингер, которому было поручено формирование нового правительства. Еще более крупный заговор — в Москве. Это подтверждается шифрованным письмом некоего Борового-Федотова, агента Юденича. Письмо он выбросил во время ареста на границе с Финляндией, но его нашли пограничники. Другая нить, ведущая к московским заговорщикам, получена из Вятки. В селе Вахрушеве, Вятской губернии, милицией был задержан Карасенко, он же Крашенинников, который на допросе в ВЧК показал, что найденный у него миллион рублей он вез московским заговорщикам. Доставленный в Москву Крашенинников из тюрьмы пытался передать на волю две записки. Первая была передана 20 августа. В ней арестованный сообщал: «Я спутник Василия Васильевича, арестован и нахожусь здесь…» Во второй, отправленной из тюрьмы 28 августа, он просил заготовить для него документы, видимо, на случай побега и сообщить, арестован ли некий ННЩ, которого Крашенинников знает.

На допросе, проведенном лично Ф. Э. Дзержинским, Крашенинников показал, что в Москву от Колчака будет отправлено 25 миллионов рублей в распоряжение «Национального центра» — так называлась эта заговорщическая организация в Москве. ННЩ — это Николай Николаевич Щепкин. У него есть связь с Петроградом, с группой «Вика». В ночь на 29 августа Щепкин был арестован.

— При обыске, — говорил Ф. Э. Дзержинский, — нашли документы, изобличающие его в связи с Деникиным и подтверждающие существование «Национального центра». Заговорщики готовят вооруженное выступление. Вот письмо, написанное Щепкиным. — Дзержинский открыл лежавшую на столе папку и подал Менжинскому исписанный лист бумаги.

Сразу же бросились в глаза дата и заголовок письма — «22.8.НС от объединения «Национального центра», «Союза освобождения» и «Совета общественных деятелей».

Перевернув страницу, Менжинский прочел:

«Передайте Колчаку через Стокгольм, Москвин прибыл в Москву с первой партией груза, остальных нет. Без денег работать трудно. Оружие и патроны дороги. Политические группы, кроме части меньшевиков и почти всех эсеров, работают в полном соглашении. Часть эсеров с нами. Живем в страшной тревоге, начались бои у Деникина, опасаемся его слабости и повторения истории с Колчаком… Настроение населения в Москве вполне благоприятное… Ваши лозунги должны быть: «Долой гражданскую войну», «Долой коммунистов», «Свободная торговля и частная собственность». О Советах умалчивайте… В Петрограде наши гнезда разорены, связь потеряна».

— Выходит, что «Национальный центр» — это блок всех партий от монархистов до меньшевиков и эсеров, — сказал Менжинский, возвращая письмо.

— Да, именно так. Заговорщики надеются «возродить» Россию политически и экономически на основе восстановления частной собственности. Такова программа. А средство — вооруженное восстание силами военно-технической организации.

— Мятеж, значит?

— Вот именно. «Штаб добровольческой армии Московского района» готовит вооруженное выступление в тылу, занимается шпионажем и переправляет шпионские сводки к Деникину и Юденичу.

— Значит, главная ставка на подход Деникина к Москве и помощь ему отсюда?

— Деникин до Москвы не дойдет. А что касается этого штаба, то пролетарский кулак, — сжав пальцы, сказал Дзержинский, — раздавит его прежде, чем он успеет что-либо сделать. Крашенинников свои письма адресовал не только Щепкину, но и некоему Алферову, который, оказывается, входит в состав штаба мятежников. Мы пока его не берем. Надо установить связи и брать всех сразу.

— А что о штабе показывает Щепкин?

— Еще на что-то надеется. Это и заставляет нас торопиться. Этот кадетский домовладелец, продажный слуга английского банка, всячески открещивается от участия в военном заговоре и отрицает его существование. Три дня назад, 12 сентября, Щепкин показал, — Дзержинский взял из той же панки новый документ и прочитал: — «Из найденных у меня депеш я намерен был исключить все, что касается вопроса о возможности устройства вооруженного восстания».

— Это похоже на то, что на воре шапка горит, — сказал Менжинский.

— В том-то и опасность. Щепкин очень скуп в показаниях на имена и факты. Описывал лишь историю руководимой им политической организации. А все то, что касается военной организации, категорически отрицал. Но в депешах, о которых он говорил и которые были переписаны его рукой, находятся прямые указания на военно-подготовительную работу, скупку оружия, подготовку захвата радиостанции, даже намечался срок восстания — 21—22 сентября. Есть и другие указания на подготовку мятежа: подозрительные сборища у Алферова и Миллера, кстати сказать обласканного Троцким.

Дзержинский извлек из папки и подал Менжинскому еще две бумаги:

— Это заявление одной учительницы и военного врача, вовлеченного в организацию. У меня к вам, Вячеслав Рудольфович, просьба: вместе с начальником оперативного отдела Артузовым заняться делом штаба добровольческой армии и разработать план операции. Вначале нужно снять головку, а затем и всю организацию. Времени у нас мало. Если восстание намечается на двадцать первое, то операцию надо провести до двадцатого числа.

— Ну что же, будем работать. Как говорят, назвался груздем — полезай в кузов, — отозвался Менжинский.

Висевшие на стене часы пробили девять.

— Артузов уже должен вернуться, — глянув на часы, сказал Дзержинский, — сейчас его пригласим и узнаем, что нового.

Вызвав секретаря, Дзержинский спросил об Артузове.

— Приехал, Феликс Эдмундович. Ждет.

— Зовите.

В кабинет вошел начальник оперативного отдела Артур Христианович Артузов, энергичный молодой человек. Ему тогда не было и 29 лет. Он имел высшее образование по специальности инженера-металлурга. Дзержинский представил ему Вячеслава Рудольфовича.

Познакомившись, сразу же приступили к делу.

Дзержинский попросил доложить, что нового в показаниях арестованных о штабе добровольческой армии.

Артузов доложил:

— Показания Щепкина вам, Феликс Эдмундович, известны. Мартынов на допросах излагает лишь историю своего первого ареста и освобождения из тюрьмы. Не отрицает связи с Щепкиным. Подтверждает, что имел поручение от Щепкина отвезти письмо в разведывательное отделение штаба Деникина. Из членов штаба, кроме Соколова, арестованного летом, и Стогова, бежавшего из тюрьмы, никого не называет. Самое интересное в его показаниях то, что накануне ареста Щепкина он встретился у него с каким-то человеком среднего роста, на вид лет тридцати пяти, приехавшим из Сибири. Блондин с небольшой рыжеватой бородкой, одет в кожаную куртку.

— Вероятно, это и есть тот Василий Васильевич, курьер от Колчака, который привез миллион Щепкину, — сказал Дзержинский. — А что вам, товарищ Артузов, удалось узнать о Миллере?

— Миллер — начальник окружной школы артиллерии, — докладывал Артур Христианович, — на хорошем счету в Реввоенсовете, ему даже поручают чтение лекций у кремлевских курсантов. Живет на даче в Кунцеве. Обращался к Троцкому с просьбой выделить ему мотоцикл.

— А в главном управлении военно-учебных заведений, — вставил Дзержинский, — просил дать ему скорострельные пушки.

— Что известно о Сучковых? — спросил Менжинский.

— Сучковы? Братья Сучковы служат в школе маскировки, — сообщил Артузов. — Николай Сучков женат на сестре Миллера, Марии Александровне. Но связь тут не только родственная. Сучковы в последние дни усиленно ищут, где бы купить типографию.

— А в школе маскировки есть типография? — спросил Дзержинский.

— Как будто есть.

Уточнив еще некоторые детали, Дзержинский поручил Менжинскому и Артузову разработать подробный план изучения военно-заговорщической организации. В частности, было решено договориться со Склянским от его имени направить мотоциклиста к Миллеру и установить негласное наблюдение за особняком Сучковых в имении Солдатенкова.

Разошлись от Дзержинского уже ночью.

Прощаясь с Артузовым, к которому Менжинский с первого дня проникся симпатией и уважением, он попросил:

— У меня к вам, Артур Христианович, покорнейшая просьба: вызвать утром в Особый отдел этого доктора, что знает Миллера, и учительницу, которая оставила вот это заявление. Кстати, положите эти бумаги у себя. У меня еще нет ни стола, ни кабинета.

4

На следующее утро Менжинский направился на Лубянку, в Особый отдел ВЧК. Дождь, который шел вечером и ночью, прекратился. Над столицей висел туман. Звенели трамваи, по омытым дождем тротуарам спешили пешеходы.

Артузов был уже на работе.

Договорившись об основных контурах плана предстоящей операции, Менжинский занялся заявлениями учительницы и доктора.

Доктор ничего нового не сказал.

— Да, меня вовлекли в эту организацию, но я понимаю, что поступил неправильно и считаю своим гражданским долгом предупредить вас об опасности, угрожающей Советской власти. Главная роль в этом заговоре принадлежит Миллеру, который вербует в организацию бывших офицеров. Сам Миллер бывший гвардейский полковник.

Более интересным был разговор с учительницей 76-й московской школы. Директором этой школы был Алферов.

В кабинет несмело вошла, поздоровалась и села на краешек стула молодая, с правильными чертами лица женщина. Ее туго заплетенная коса спускалась через левое плечо на бюст.

— Мне, Юлия Павловна, — начал Менжинский, — известно, что вы были у Феликса Эдмундовича. Моя покорнейшая просьба к вам повторить то, что вы ему рассказывали.

— Может быть, — смущаясь начала учительница, — я излишне недоверчиво отношусь к нашему директору. Но мне кажутся подозрительными постоянные посещения его какими-то людьми в военной форме. Может, мои подозрения и не имеют основания. Известно, что Дмитрий Яковлевич любит выпить, поиграть в карты. Особенно часты эти посещения стали с начала августа.

— Скажите, пожалуйста, — спросил Менжинский, — не встречали ли вы кого-либо из людей, посещающих Алферова, в другом месте.

— Несколько дней назад вечером я встретила молодого человека в военной форме, и мне показалось… Но я просто даже не задумалась над тем, где я его видела, — еще больше смущаясь, сказала учительница.

— Постарайтесь, пожалуйста, вспомнить, для нас это очень важно. Очень, очень важно, — повторил Вячеслав Рудольфович.

Глядя своими ясно-голубыми глазами на Менжинского, Юлия Павловна прониклась еще неосознанным доверием к этому располагающему к откровенности человеку, прятавшему теплую человеческую улыбку в большие черные усы. Поблескивавшие за стеклами очков в золотой оправе лучистые глаза как бы вновь повторяли: постарайтесь вспомнить, для нас это очень важно. И она вспомнила.

Теплый августовский вечер. Сад «Эрмитаж». Концерт. В перерыве между первым и вторым отделением она, задумавшись, идет по дорожке сада, и навстречу — высокий, стройный, подтянутый военный. Ему очень идет военная форма. Заглядевшись, она встретилась сначала с безразличным, а затем нагловатым взглядом его мутно-серых глаз.

— Этот человек был один? — спросил Менжинский.

— Нет, он разговаривал, видимо, с хорошо знакомыми ему людьми — интеллигентной дамой лет пятидесяти и пожилым мужчиной.

— Почему вы думаете, что с хорошо знакомыми людьми?

— Они так непринужденно разговаривали между собой.

— О чем?

— Я не прислушивалась. Была под впечатлением концерта, а кроме того, какой мне интерес до чужих разговоров.

— Может быть, они как-либо называли друг друга?

— Вспоминаю, что при встрече дама сказала: «А, Серж, здравствуй. Где ты пропадаешь?»

Стремясь помочь молодой женщине быстрее преодолеть смущение, Менжинский спросил, не называли ли мужчины свою даму по имени. И как выглядел спутник этой дамы.

— Как он выглядит, не могу сказать. Я слышала, как кто-то из мужчин произнес имя Натали.

Но говорили ли это спутники этой дамы и относится ли это имя к ней, Юлия Павловна утверждать определенно не могла.

Поблагодарив за беседу и извинившись, Вячеслав Рудольфович попросил собеседницу не отказать в любезности вновь прийти в ВЧК, если в этом будет необходимость.

После ухода учительницы на чистом листе бумаги, который Менжинский достал из стола, появились написанные его характерным, прямым, почти без округлостей, почерком слова:

«Алферов. Сад «Эрмитаж». 2-я половина августа. Серж. Натали».

Была ли это случайная встреча, не имеющая отношения к делу, или встреча, дающая ниточку к новым именам заговорщиков, Менжинский тогда не знал.

Перед тем как пойти пообедать, Вячеслав Рудольфович познакомился с показаниями Мартынова, протокол допроса которого принес Артузов. Из них становилось ясно, что военную организацию «Национальный центр» получил в наследство от правого центра, разгромленною ВЧК летом 1918 года. В связи с наступлением Колчака ее деятельность вновь оживилась, и она развернулась в глубоко законспирированную организацию с центральным руководством, получившим название «Штаб добровольческой армии Московского района». Возглавил организацию генерал Стогов, после ареста которого его место занял полковник Ступин.

Итак, главную роль играют Миллер, Алферов, Ступин.

Вывод: искать к ним подходы с целью вскрыть всю организацию.

В тот же день, когда Менжинский беседовал с врачом и учительницей, Дзержинский, по договоренности с ответственными руководителями Реввоенсовета и от их имени, направил в распоряжение Миллера мотоцикл и мотоциклиста, чекиста Горячего, который во всех последующих оперативных и следственных документах фигурировал под именем Кудеяра.

Товарищ Горячий, он же Кудеяр, явившись к Миллеру, доложил, что прибыл по распоряжению Реввоенсовета. Миллер расплылся в самодовольной улыбке.

Миллер сразу же отправился на мотоцикле навестить своих знакомых, в том числе и своего родственника — Сучкова. Горячий слышал, как Миллер в разговоре требовал от Сучкова доставить к нему оружие.

Поездки Миллера продолжались и в последующие дни. Горячий ухитрялся во время поездок записывать номера домов и даже квартир, которые посещал Миллер. Под предлогом заправки мотоцикла в гараже Реввоенсовета Горячий уезжал в город и добытые сведения о квартирах передавал в ВЧК. Так стали известны точные адреса некоторых заговорщиков, в том числе членов штаба Тихомирова и Ступина. На квартире Ступина был произведен обыск, во время которого были найдены важные документы, уличающие заговорщиков, в том числе «Приказ № 1» и «Воззвание».

На совещании у Дзержинского был рассмотрен и утвержден план операции, составленный Менжинским и Артузовым. Операцию было решено провести в ночь на 20 сентября.

5

Вечером 19 сентября в кабинете Дзержинского собрались члены президиума и комиссары ВЧК (так тогда называли оперативных работников) — руководители оперативных групп. Во дворе дома ВЧК сосредоточились подразделения войск ВЧК, в условленных местах на сборных пунктах собрались подразделения ЧОНа — отряды вооруженных московских коммунистов.

— Товарищи! — обратился Дзержинский к собравшимся. — В то время как Советская Республика бьется на всех фронтах, окруженная с суши и с моря ратью бесчисленных врагов, предатели народа, наемники английского капитала точат в тылу нож людоеда, чтобы зарезать пролетариат, погубить его вождей. Они хотят напасть на нас сзади, захватить нас врасплох. Сейчас, когда орды Деникина рвутся к центру России, агенты Антанты, шпионы казацкого генерала готовят восстание в Москве, чтобы открыть врагу ворота на Москву. Они очень торопятся, эти негодяи. Они уже подготовили «Приказ № 1» и «Воззвание к населению Москвы». Послушайте, что они пишут, что они готовят: «Все борющиеся с оружием в руках или каким-либо другим способом против отрядов, застав или дозоров добровольческой армии подлежат немедленному расстрелу; не сдавшихся в начале столкновения или после соответствующего предупреждения — в плен не брать». Так начинается приказ, — говорил в полной тишине Дзержинский. — А в «Воззвании № 1» они угрожают рабочим и красноармейцам, что всякое сопротивление добровольческой армии будет беспощадно наказано. По данным, которыми мы располагаем, выступление мятежников намечается на 22 сентября.

Среди присутствующих в кабинете произошло легкое движение.

— Мы обязаны упредить врага, — продолжал Дзержинский, — обезглавить его организацию, выявить и арестовать всех участников заговора, деникинских шпионов, предателей, продажных слуг английского банка. Товарищи! От вас, от бойцов отрядов ВЧК, рабочих-чоновцев, которые пойдут с вами, требуется смелость, выдержка и бдительность. Помните: враг хитер и коварен, он способен на все. С планом операции и заданием каждой группы вас познакомит товарищ Менжинский.

— Товарищ Линде, — обратился Менжинский к уже немолодому, но по-военному подтянутому комиссару. — С вами идут товарищи Казанин и Светлов. Задача — арестовать полковника Ступина, начальника штаба добровольческой армии. Адрес — Поварская, двадцать шесть, квартира десять. Может случиться, что Ступина дома не будет. В этом случае Казанину и Светлову остаться в засаде, а вам искать Ступина.

Менжинский говорил тихим, спокойным голосом. Кратко и убедительно формулировал задачу. Предупреждал об опасности. Спрашивал, все ли понятно, обращался к некоторым из товарищей: моя покорнейшая просьба, повторите, в чем состоит ваша задача.

Убедившись, что задача понята правильно, что товарищи получили ордера на право обыска и ареста, что в ордерах без ошибок указаны адреса, Менжинский отпускал одних и инструктировал других чекистов, входивших в кабинет.

— Вам, — говорил Менжинский чекистам Вейсу и Красникову, — поручается произвести арест Алферова, Дмитрия Яковлевича. Адрес — Малая Дмитровка, дом четыре, квартира сорок четыре…

— Вашу группу, товарищ Вейс, возглавит товарищ Аванесов, — вступил в разговор Дзержинский. — Алферов — один из главарей организации. У него должны храниться важные документы. Вас, товарищ Аванесов, я прошу проследить, чтобы обыск был произведен особенно тщательно. По окончании обыска товарищи Вейс и Красников останутся в засаде. Нужна сугубая осторожность и внимательность.

— На связь к Алферову, — продолжил мысль Дзержинского Вячеслав Рудольфович, — могут прийти и агенты организации, и агенты Деникина.

— Засаду не снимать, — обращаясь к Вейсу, сказал Дзержинский, — до особого распоряжения.

Чекистов, отправлявшихся за Миллером, Менжинский предупреждал:

— Вместе с Миллером обязательно арестовать его мотоциклиста бывшего офицера Кудеяра. Смотрите, чтобы с Кудеяром не произошло какой-либо случайности. Ни один волос, как говорят, не должен упасть с его головы.

Одна за другой уходили в ненастную темную ночь оперативно-чекистские группы. В кабинете остались лишь Дзержинский, его заместитель но Особому отделу И. П. Павлуновский и Менжинский. В эту ночь никто не спал ни в ВЧК, ни в МЧК, ни в Особом отделе. Нечего говорить, что не отдыхали в эту ночь и руководители ВЧК.

6

Оперативная группа Аванесова на стареньком, потрепанном автомобиле приехала на Малую Дмитровку, когда москвичи уже укладывались спать. Автомобиль поставили в переулке. Двое чекистов остались на улице, остальные вместе с понятыми вошли во двор уже знакомого нам серого дома под номером четыре. Осторожно поднялись по черной лестнице на второй этаж. В ночной тишине гулко раздался настойчивый, требовательный стук в дверь, не похожий на тот стук, к которому привыкли в этой квартире. Может быть, поэтому к двери подошел не сам хозяин, а прислуга. Она испуганно спросила:

— Кто там?

— Милиция, — ответил Аванесов.

— Милисия, милисия, — подтвердил дворник, казанский татарин Хабир.

— Что вам нужно?

— Ищем дезертиров.

— Дезертиров у нас нет.

— Мы должны в этом убедиться, откройте, — властно потребовал Аванесов.

Дверь чуть приоткрылась, один из стоявших за дверью резким рывком распахнул ее, пропуская чекистов в кухню. Горевшая в полнакала маленькая лампочка, свисавшая на шнуре с потолка, тускло осветила старую женщину, стоявшую в накинутом на плечи пальто.

— Где хозяин квартиры?

— Они спят.

В спальне на кровати, укрывшись одеялом, лежал пожилой мужчина с набрякшими веками. Его морщинистое лицо выражало крайний испуг. Удостоверившись, что это и есть Дмитрий Яковлевич Алферов, чекисты предъявили ему ордер на право ареста и обыска, предложили одеться и пройти в другую комнату.

Обыск у Алферова продолжался всю ночь. В старых брюках хозяина квартиры нашли записную книжку, в которой на первый взгляд ничего не было подозрительного, если не считать записей то ли должников, то ли кредиторов любившего выпить и сгонять пульку хозяина: «Виктор Иванович — 452 руб. 73 коп.», «Владимир Павлович — 435 руб. 23 коп.» и т. д. Забрав с собой записную книжку, чекисты уже собрались уходить.

— Одну минутку, — задержал товарищей руководитель оперативной группы Аванесов, держа в руках массивное пресс-папье с зеленоватой мраморной крышкой.

И эта крышка, и неторопливые движения пальцев аванесовской руки, отвинчивавших металлическую головку пресс-папье, как магнит, притянули к себе взгляды чекистов.

— Есть, — радостно сказал Аванесов, снимая крышку и извлекая из-под нее сложенный вдвое листок тонкой бумаги. Поперек листа мелким, бисерным почерком были написаны фамилии и инициалы. Инициалы, проставленные против некоторых фамилий, совпадали с начальными буквами имени и отчества алферовских кредиторов. Когда, отбросив рубли и копейки в строчке Виктора Ивановича, набрали номер телефона 4-52-73, на другом конце провода откликнулся мужской голос.

— Виктор Иванович? — спросили в трубку.

— Я у телефона, — сказал тот же голос.

— Дмитрий Яковлевич просит вас очень срочно приехать к нему.

Пришлось ждать, когда приедет таинственный Виктор Иванович. На Лубянку возвратились уже почти на рассвете. Доложили Дзержинскому об аресте Алферова и найденных у него списках. Ознакомившись с их содержанием, Феликс Эдмундович сказал: «Теперь все они в наших руках».

Еще до их приезда Дзержинский допросил доставленного одним из первых Миллера.

На допросе Миллер, высказав удивление тем, что он арестован, начал рассказывать о своих заслугах в формировании школы, своей преданности Советской власти.

— Я полагаю, — говорил Миллер, — что на вверенных мне курсах учебное дело, несмотря на его печальное положение, поставлено лучше, чем в других местах… Меня пригласили читать в Кремль. У меня два утра в неделю…

Свою причастность к организации Миллер, конечно, отрицал. О штабе он слышит впервые, и никаких алферовых, ступиных пли талыпиных он, конечно, не знает…

В то время как шел допрос Миллера, в кабинет Артузова, в котором работал Менжинский, принесли донесение от Казанина.

На четвертушке бумаги Казанин писал:

«После обыска т. Линде отправился в отдел, а я остался в засаде… В засаде находится со мной тов. Светлов, сотрудник ОО и стрелок т. Грачев. Ступина дома не застали.

P. S. Тов. Линде отправился в отдел в 3 часа утра.

19/20/IX

Казанин».

Полученное донесение Менжинский показал вошедшему в комнату Артузову.

— Пронюхал, видимо, гад и где-то скрывается. Линде у меня был. С группой стрелков выехал в Кусково…

След Ступина был взят правильно.

В Кусково он приехал 15 сентября. Две ночи ночевал у начальника полигона, две в Москве, где — не говорит. Последнюю ночь ночевал в комнате для приезжих, где и был задержан. Там же показал: «Частных знакомых у меня нет. С сослуживцами поддерживаю чисто служебные отношения. В политических организациях не состоял».

Доставленный на Лубянку Ступин показал Дзержинскому на допросе:

«До Февральской революции был штаб-офицером для поручений при главнокомандующем армиями Северного фронта, до декабря семнадцатого года — помощник генерал-квартирмейстера. С июля 1918 года — делопроизводитель, а затем — начальник 6-го уставного отделения организационного управления Всероглавштаба. В июне 1919 года поступил преподавателем в Московскую школу штабной службы.

С Василием Александровичем Миллером я не знаком.

С Иваном Николаевичем Тихомировым знаком с зимы 1918 года. Знакомство частного характера.

20/IX

Ступин».

Тихомирова, казначея организации, в ту ночь арестовать не удалось. Возвращаясь поздно ночью домой, он услышал во дворе разговоры, понял, что кого-то ищут, и поспешил скрыться.

…Увидев на столе пресс-папье с крышкой цвета малахита из своего домашнего кабинета, полоски тонкой бумаги в руках Дзержинского, на которой были записаны фамилии членов организации — командиров полков, батальонов, — Алферов без запирательств начал давать показания:

— К организации добровольческой армии непосредственного отношения я не имею. Знаю, что членами организации состояли Миллер, Тихомиров, Зверев, Василий Васильевич — низенького роста, одетый в желтую кожаную тужурку, с маленькой рыжеватой бородкой. Начальником штаба был Ступин, казначеем Иван Николаевич (Тихомиров)…

И так далее и в том же духе.

Остальные арестованные упорствовали и не давали показаний.

В протоколе допроса Талыпина лишь одна строчка:

«Талыпин, Сергей Иванович, от показаний отказывается.

23/XI.19 г.

Павлуновский».

Враги еще на что-то надеялись.

На что? Менжинский и Артузов приехали в Бутырскую тюрьму. В следственной комнате состоялась очная ставка Миллера и Кудеяра. Припертый показаниями Кудеяра, Миллер заговорил, а затем попросил разрешения написать показания собственноручно. Миллера увели. За ним Кудеяра.

После их ухода на столе следователя была обнаружена записка, написанная на четвертушке бумаги синим химическим карандашом:

«Талыпин в камере: старый дурак попался как мальчишка. Если бы наш заговор не был еще несколько дней раскрыт, то вся власть была бы в наших руках. Но это ничего не значит, что они нас арестовали. Помимо нас, еще много людей осталось. С божьей помощью быть может, в скором времени произойдет что-нибудь…»

— Так вот на что они надеются, — сказал Менжинский, подавая записку Артузову.

— Бог им теперь уже не поможет, — прочитав записку, откликнулся Артур Христианович.

— Но он прав, что на свободе еще остались их люди, — заметил Менжинский.

— В камерах сидят в основном боевики, те, что готовили мятеж в Москве.

— Вот именно. Но кто снабжал их шпионскими сведениями? Для нас сейчас главное вскрыть шпионскую сеть, — высказал свои мысли вслух Менжинский.

— А что касается этих, — сказал Артузов, — то они заговорят. Помните, что сказал Миллер: «Разрешите бумагу и карандаш, я сам напишу».

И они действительно заговорили.

В тот же день Дзержинский снова допрашивал Миллера.

В протоколе допроса сохранилась следующая запись, сделанная рукой Дзержинского:

«Сегодня, 23.IX, Миллер мне рассказал, что в разговорах они строили планы, как захватить Ленина в качестве заложника против красного террора и для этой цели держать его в каком-нибудь имении вне города Москвы.

Ф. Дзержинский».

Заговорил Миллер. Заговорил Талыпин. Собственноручно писали показания Лейе, Алферов и другие. В показаниях называли лиц, «с которыми имели дело по организации».

Характеризуя поведение арестованных, Ф. Э. Дзержинский в обращении ко всем гражданам России, опубликованном 23 сентября в «Правде», писал:

«Зажатые в пролетарский кулак, они стали выдавать друг друга как жалкие трусы. Так Чрезвычайная комиссия открыла все важнейшие подземные норы заговорщиков».

7

Военно-заговорщическая организация «Национального центра» была разгромлена; все члены штаба, кроме Тихомирова, начальники секторов (дивизий), командиры полков, батальонов и рот арестованы. Между тем для Особого отдела оставалось неясным, каким путем и через кого поступали к Щепкину шпионские материалы, как они переправлялись к Деникину, и было важно вскрыть шпионскую сеть «Национального центра» или шпионскую организацию, возможно существовавшую параллельно с боевой организацией.

В конце сентября ответственные работники Особого отдела вновь собрались у Дзержинского. Обменялись мнениями о заключении Реввоенсовета Республики по поводу шпионских документов, захваченных у Щепкина при его аресте. Член Реввоенсовета С. И. Гусев в своих выводах писал, что человек, подписавшийся под шпионской сводкой именем ротмистра Данина, стоит во главе разведки и является военспецом. Он не состоит на службе во Всероглавштабе, а получает информацию «через необученных шпионов». В Полевом штабе имеются один-два кулуарных шпиона, а «шпион в Туле, видимо, из топографов».

— Заключение товарища Гусева, — говорил Артузов, — не дает нам достаточно прочной зацепки. Арестованные, в том числе и члены штаба, или не хотят говорить о шпионской сети, или, что вернее, о ней не знают. Можно предполагать, что шпионская организация была обособлена от боевой.

— Возможно, что и так, — сказал Менжинский, — но связь между ними была, и нам важно нащупать эту связь.

После обмена мнениями пришли к выводу, который сформулировал Дзержинский: сейчас особенно важно быстрее осуществить изучение петербургского филиала «Тактического центра», чем займутся Павлуновский и петроградские особисты, и второе — найти нити, ведущие к шпионской организации в Москве, и обезвредить эту организацию. Этим должны заняться Менжинский и Артузов.

Поздно вечером 9 октября засадой на квартире Алферова был задержан неизвестный, назвавшийся помощником управляющего делами Военно-законодательного совета Сергеем Васильевичем Роменским.

Имя Роменского называлось в показаниях Флейшера, которому Роменский советовал бежать из Москвы, и Губского. Некая Елена Ивановна говорила Губскому, что организация имеет связь с людьми из Военно-законодательного совета. Поэтому Менжинский и Артузов решили произвести обыск на квартире Роменского, осмотр его служебного кабинета, а затем допросить и самого Роменского.

Комиссар Особотдела Богатырев поздно ночью прислал донесение, в котором сообщал, что в служебном кабинете Роменского обнаружено 2566 рублей 36 копеек денег и скрипка с футляром, а в его квартире на Пречистенке найдены планы Москвы и Петрограда с пометками красным карандашом, масса переписки, из которой явствует, писал Богатырев, что «гражданин Роменский не уверен в прочности существования Советской власти». Далее чекисты сообщали, что в квартире найдены три чемодана, один из которых, видимо недавно, собран в дорогу. «По-видимому, гражданин Роменский, — писал Богатырев, — приготовился к отъезду». И Богатырев, как показало следствие, не ошибся.

Утром в кабинет Менжинского ввели стройного, подтянутого человека в военной форме.

Блондин с зачесанными назад волосами и гладко выбритыми щеками, которому на вид можно было дать лет 28—30, держался спокойно и уверенно.

— Причины ареста не знаю. Фамилии Губского и Флейшера первый раз слышу.

Из допроса выяснилось, что Роменский юрист по образованию, до революции служил юрисконсультом министерства торговли и промышленности в Петрограде, был секретарем особого совещания по обороне государства, при Керенском был прикомандирован к канцелярии военного министерства и оставался секретарем особого совещания. После революции — на советской службе, состоит членом профсоюза артистов-музыкантов, играет на скрипке, любит музыку.

— Бываете в концертах? — как бы между прочим спросил Менжинский.

— Музыка доставляет человеку наслаждение, и как не бывать в концертах, — отозвался Роменский. — Слышали бы вы, гражданин комиссар, Кусевицкого…

— И давно вы слушали Кусевицкого? — спросил Менжинский, глядя в бегающие, мутные глаза подследственного.

— В конце лета, в саду «Эрмитаж».

— В другое время и в другом месте я мог бы с вами говорить о музыке, а сейчас расскажите об организации, к которой вы принадлежите!

— Я увлекаюсь музыкой, а не политикой. Никакой организации не знаю.

Сидевший перед Менжинским человек обладал завидной выдержкой и волей. Он спокойно и уверенно, не дрогнув ни одним мускулом лица, отвечал на вопросы.

Предложив Роменскому подписать протокол допроса, Менжинский приказал конвоиру увести арестованного.

«Концерт Кусевицкого. Сад «Эрмитаж», Юлия Павловна, — думал Менжинский. — Да, Юлия Павловна! Тот ли это блондин, которого она видела в «Эрмитаже»?»

Приглашенная через несколько дней на Лубянку Юлия Павловна признала в Роменском того самого блондина, который был в саду «Эрмитаж».

В тот же день Менжинский и Артузов вновь допрашивали Роменского.

— Причин ареста не знаю. По делу Губского ничего не могу показать. Из знакомых женщин есть только Елена Осиповна, с которой познакомился в Петрограде в 1916 году, но с июля месяца потерял ее из виду.

— И знакомство, вероятно, произошло на музыкальной почве? — спросил Менжинский.

— Нет, не совсем так, — улыбаясь, ответил Роменский. — Меня познакомил с ней человек далекий от музыки, Погорельский.

— Да, кстати, о музыке, Роменский. С кем вы были на концерте Кусевицкого в саду «Эрмитаж»?

Улыбка сползла с лица Роменского. Он снова стал замкнутым и сосредоточенным. Отведя в сторону наглый взгляд своих мутноватых глаз, Роменский угрюмо сказал:

— Опять ловите, гражданин Менжинский. Тогда на концерте я был один. Народу в саду было много. Можно сказать, что с каждым встречался. Но я был один и, насколько помню, ни с кем даже не разговаривал.

Последующие допросы не дали ничего нового.

В разоблачении Роменского, как и Миллера, большую роль сыграл Горячий — Кудеяр. Он сообщил, что Роменский написал на волю записку. Ее должен вынести из тюрьмы один освобождаемый, который сумел войти в доверие к Роменскому.

В тот же день записки — их оказалось не одна, а две — были в руках Особого отдела.

В первой записке, адресованной Елене Осиповне, Роменский писал:

«Я оторван от внешнего мира и ничего не знаю, что делается. Я никого до сих пор не выдал, несмотря на пять допросов… Упоминают имя шефа, требуют, чтобы я его назвал. Наказание: расстрел или лагерь. Ходатайство необходимо. Ср., 27 окт. 1919 г.».

Содержание второй записки:

«Б. Харитоньевский пер., 14, кв. 2

Г-же Баранцевой.

…Мои дела скверны, и едва ли мы увидимся. Крестник моего отца комиссар финансов Кустинский. Может быть, Вы сумели бы поговорить с ним о смягчении приговора. Всего хорошего Вам, Ив. П. и Наталочке. 27 окт. 1919 г. СРо».

Через несколько дней В. Р. Менжинский и А. Х. Артузов докладывали Дзержинскому:

— После долгого допроса пришлось прибегнуть к очной ставке, на которой наконец Роменский согласился давать чистосердечные показания на условиях, что ему будет сохранена жизнь, а его показания не будут публиковаться.

Когда Роменскому было сообщено ваше согласие на эти условия, он показал, что шпионские сведения он, Роменский, получал от члена Военно-законодательного совета бывшего генерала Вальковского, а также некоего Абрамова. Миллер на допросе 12 октября также подтвердил, что Абрамов занимался шпионажем.

Абрамов до революции работал помощником начальника железной дороги на Севере, был груб и дерзок о рабочими, даже собственноручно избивал их, и в феврале рабочими был с позором удален с дороги. После Октября работал в Комиссариате путей сообщения и затем Троцким был назначен на ответственный пост.

Когда назвали фамилию Абрамова, молчавший до сих пор Дзержинский не выдержал.

— Можно было поверить, что он избивал рабочих, но предположить, что он станет деникинским шпионом?! Хотя, что тут особенного: кто служил русскому капиталу, тот может служить и английскому. Кто рекомендовал Абрамова в партию?

— Служащий школы маскировки Сучков, — ответил Артузов.

— Одна шайка. Втерся в партию, чтобы легче было нам вредить, — с гневом проговорил Феликс Эдмундович. После небольшой паузы попросил Менжинского продолжать рассказ о допросе Роменского.

— Вместе с Роменским, — докладывал Вячеслав Рудольфович, — в Военно-законодательном совете работал генерал Бабиков. В августе этот Бабиков стал работать помощником управляющего долами Реввоенсовета. Роменский показал, что в августе он сказал Бабикову о возможности выступления, на что Бабиков ответил: «Было бы безумием это делать». Однако это не помешало Бабикову в августе того же года передать Роменскому сведения о Красной Армии, которые были внесены в сводку Щепкина. Собранные шпионские сведения Роменский передавал Тихомирову.

— Что показал Роменский о Тихомирове? — осведомился Дзержинский.

— Восьмого октября…

— Это накануне ареста Роменского? — спросил Дзержинский.

— Да, накануне к Роменскому на Новинский бульвар, десять приезжал неизвестный ему бывший офицер Снесаренко и сообщил, что приехал от Тихомирова, который сегодня, восьмого октября, в два часа дня будет находиться на платформе станции Вешняки. Снесаренко приезжал к Роменскому с просьбой собрать денег для Стогова, который находится в трудном положении.

— Значит, жив курилка? — спросил Дзержинский.

— Жив, — отозвался Артузов. — После побега Стогов скрывается на станции Сходня под именем Семенова Андрея Ивановича.

— Что нового показал Роменский о переходе фронта? — вновь спросил Дзержинский.

Артузов и Менжинский видели, что Феликс Эдмундович торопится, и постарались сжато изложить суть, главное из показаний Роменского.

— О переходе фронта. Подтверждает все, что говорил своему доверенному в тюрьме, советуя уйти ему за линию фронта. Герц познакомила Роменского с мужем, Владимиром Аполлинарьевичем, который командует полком на тульском участке. Когда начался разгром организации, Роменский собрался бежать через фронт к Деникину. Герц, который знал об организации, должен был дать Роменскому документ красноармейца и помочь перейти линию фронта.

— Пароль к Деникину?

— Наибольшую цену Роменский придает этому своему показанию. Этим, мол, я открываю вам фронт. Пароль: «Дон — Кубань — Северная Двина — Волга».

— Роменский сказал, конечно, не все. Но нить к этой шпионской организации в наших руках, — сделал вывод из доклада Дзержинский. — Сегодня мы с Павлуновским выезжаем в Петроград, возглавим операцию по ликвидации петроградского «Тактического центра» и шпионской сети Поля Дюкса. Вам, Вячеслав Рудольфович и Артур Христианович, силами Особотдела (МЧК не трогать, они занимаются анархистами подполья) надлежит выявить шпионскую сеть в Москве, Туле и Серпухове и разработать план операции. Роменский сказал не все. Займитесь им. Нужна особая осторожность, чтобы не спугнуть раньше времени. Готовьте план операции, вернусь из Петрограда — посоветуемся. В случае необходимости действуйте самостоятельно. О ходе следствия, Вячеслав Рудольфович, информируйте ЦК.

На этом разговор закончился.

Поздно вечером Дзержинский и Павлуновский выехали в Петроград.

8

После отъезда Дзержинского в Петроград в Москве продолжалась борьба с коварными происками разведок белогвардейских генералов и интервентов. Это была борьба ума и воли. Она продолжалась в кабинетах следователей. Она продолжалась в штабах и учреждениях Красной Армии, где коммунисты принимали срочные меры, чтобы предотвратить утечку секретных сведений. Эту борьбу продолжали оперативные работники, вскрывая связи и каналы передачи шпионских донесений. Этой борьбе Менжинский отдавал весь пламень своего сердца, свой тонкий аналитический ум, свои знания и незаурядные организаторские способности, неисчерпаемую энергию и здоровье.

Менжинский и Артузов проводили допросы арестованных, очные ставки, вскрывали связи, выявляли участников организации, еще находившихся на свободе после сентябрьских арестов.

Менжинский как особоуполномоченный на каждого из главарей и активных участников составлял заключение о степени их виновности, которое передавалось на рассмотрение Президиума ВЧК.

Вместе с Артузовым он продолжал оперативное изучение шпионской организации. Допросами Роменского и других участников организации удалось установить шпионскую сеть, выявить каналы связи и переправы шпионских донесений через фронт, удалось также выявить честных ротозеев из штабов, которые своей беспечной болтовней способствовали утечке секретных сведений.

После долгих запирательств Роменский признался, что на концерте Кусевицкого вместе с Наталией Владимировной Анципо-Чикунской встретился с активным участником шпионской организации Калашниковым, что у него на связи состоял шпион Галунский, пробравшийся с помощью организации на пост помощника начальника кодификационного отдела управления делами Реввоенсовета, что сводку о положении армий и дивизий на фронте к 15 августа он получил от Бабикова, что именно Бабиков указал ему, Роменскому, что за линией фронта он может явиться к деятелям деникинского правительства Астрову или Лукомскому и сказать им всего три слова: я от Бабикова, — чтобы быть принятым ими.

В ходе следствия были нащупаны следы к двум машинисткам из Полевого штаба в Серпухове, тем двум кулуарным шпионам в Полевом штабе, о которых говорилось в заключении члена Реввоенсовета Республики С. И. Гусева. Эти машинистки снабжали шпионской информацией членов организации.

Оказалась шпионкой и Евгения Иосифовна, а не Елена Осиповна, как ее умышленно называл в своей записке Роменский. Шпионские сведения, получаемые от генерала Бабикова, эта сорокасемилетняя дама, жена бывшего помещика, дворянина Лебедева, служившая в канцелярии Военно-законодательного совета, передавала Роменскому.

Особому отделу в результате мер следственного и оперативного характера стали известны общефронтовой пароль, которым пользовались агенты интервентов и белогвардейских генералов, пароль для перехода линии боевых действий на Западном и Северном фронтах, а также пароль к предателю Герцу, который занимался переправкой деникинских агентов через фронт.

Сотрудниками Особого отдела был арестован проживавший в Москве нелегально Василий Васильевич, курьер Колчака, оказавшийся Мишиным. Чтобы замести следы, он изменил внешность, сбрил свою рыжеватую бородку и сменил желтую кожаную куртку на костюм и демисезонное пальто.

Менжинскому и Артузову также стало известно, что скрывшийся от ареста член штаба Тихомиров изыскивает возможность нападения на ВЧК силами роты огнеметчиков и отряда Главсахара, где еще сохранились члены и агенты белогвардейской организации.

Наконец, чекистам, и прежде всего Горячему-Кудеяру, удалось установить, что скрывающийся в Сходне генерал Стогов имеет своих людей в Серпухове, что на связи с ними состоит некий Петр Федорович, проживающий по Новинскому бульвару в доме № 10.

Менжинский и Артузов работали буквально дни и ночи. В архивном деле о штабе добровольческой армии Московского района сохранились документы, свидетельствующие, что Вячеслав Рудольфович работал в ВЧК даже в октябрьские праздники девятнадцатого года. Так, седьмого и восьмого ноября он вновь допрашивал Роменского по поводу фронтового пароля и пароля к Герцу. Написал заключение об окончании следствия по делам заговорщиков.

Ведя следствие по делу заговорщической организации, Менжинский и Артузов стремились доказать не только вину активных участников организации, но и невиновность людей, случайно попавших в засады на квартирах заговорщиков, или людей, оклеветанных врагами. Участники заговора, стоя одной ногой в могиле, стремились всячески оговорить, оклеветать честных людей из числа старых военспецов, ставших на сторону народа, истинных патриотов своей Родины. Так, например, враги пытались оклеветать ученика и последователя Н. Е. Жуковского, преподавателя высшей математики на высших стрелковых курсах Соколовского. По клеветническим наветам Соколовский был арестован. Но следствие быстро установило его невиновность и непричастность к делу. 30 ноября в кабинете Артузова состоялась беседа Менжинского с Соколовским.

— Товарищ Соколовский, я приношу вам извинение за то, что пришлось вас задержать и заставить некоторое время заниматься изучением не высшей математики, а наших порядков на Лубянке.

— Я вас, товарищ Менжинский, прекрасно понимаю. Прежде всего прошу распорядиться, чтобы мне вернули книгу Николая Егоровича Жуковского «Механика» — исключительно редкий экземпляр!

— Книгу вам обязательно вернут. К делу вы не причастны и сегодня будете освобождены.

— Благодарю вас. Я как специалист преследую исключительно пользу науки. Еще раз благодарю вас за ваше любезное предложение о передаче мне личной посылки. Посылку эту я получил.

— Желаю вам, товарищ Соколовский, успеха на почве служения науке. До свидания.

— Желаю вам успеха в вашем деле. До свидания.

И Соколовский, конечно, был не единственный честный человек, оклеветанный врагами. Многие задержанные засадами на квартирах заговорщиков были освобождены, как непричастные к контрреволюционной военной организации белогвардейцев.

Разгромив белогвардейцев под Орлом и Воронежем, Красная Армия перешла в наступление по всему Южному фронту. Успехи на Южном фронте вдохновили бойцов Красной Армии под Петроградом. Войска Юденича были разбиты. Их небольшие остатки бежали в Эстонию. Шпионская сеть Поля Дюкса в Петрограде и штабе 7-й армии была разгромлена. Подпольное кадетско-буржуазное правительство было арестовано. Дзержинский возвратился в Москву.

Настала очередь полной ликвидации шпионской сети, созданной в Москве и Подмосковье агентами Деникина и интервентов.

В начале зимы Менжинский и Артузов докладывали Дзержинскому схему организации и план операции по снятию шпионской сети и остатков белогвардейского подполья. План, рожденный месяцем напряженной работы и уложившийся на листе писчей бумаги, был рассмотрен и принят. В один из зимних дней шпионы — генералы и рядовые — оказались за решеткой.

Разгром повстанческой и шпионской организации, осуществленный Особым отделом ВЧК, еще больше укрепил тыл Красной Армии и способствовал ее окончательной победе над белогвардейцами и интервентами.

М. Колесников

ЯН КАРЛОВИЧ БЕРЗИН

В послужном списке Яна Карловича Берзина есть пометка:

«Прибыл в распоряжение председателя ВЧК Дзержинского. 20 ноября 1920 года».

Однако первое знакомство Берзина с «Железным Феликсом» относится к 1917 году. После Февральской революции Берзин был членом партийного комитета в Выборгском районе Петрограда, затем во главе рабочего отряда дрался с юнкерами, редактировал латышскую большевистскую газету «Крея циня». В это время Феликс Эдмундович осуществлял связь с В. И. Лениным, находившимся в Разливе, был избран в секретариат ЦК РСДРП(б), проводил подготовку вооруженного восстания.

Военно-революционный центр по руководству восстанием, куда входил Дзержинский, был тесно связан с партийными комитетами всех районов Петрограда.

Дзержинского Ян Карлович увидел в Смольном. Именно Дзержинскому доверила партия в эти бурные дни Великой Октябрьской социалистической революции охрану Смольного; в распоряжении «Железного Феликса» находились все виды связи с рабочими районами.

Берзина поразили умные, с голубоватым металлическим блеском проницательные глаза Феликса Эдмундовича. Поразила деловитая сдержанность, за которой угадывалась бьющая через край энергия. Собственно говоря, он уже немало знал о Дзержинском. Феликс Эдмундович был на тринадцать лет старше Берзина; как революционеров их связывала некая общность политической биографии. Оба прошли большую школу подпольной революционной работы, оба сидели в тюрьмах, оба побывали в Александровском централе под Иркутском (хоть и в разное время), оба совершили побег из сибирской ссылки. Жизненный путь каждого из них насыщен событиями большой социальной значимости.

Берзин сразу же понял, что перед ним человек необычайной нравственной силы, богатого опыта, высокой культуры, и он полюбил Феликса Эдмундовича.

В последующие годы контакт между ними не ослабевал. Он сыграл особенно большую роль, когда партия направила большевика Берзина управляющим в комиссариат внутренних дел. Там засели эсеры, было всего два большевика. При поддержке Дзержинского Берзин занялся расчисткой аппарата, изгнал эсеров.

30 марта 1919 года Дзержинского по совместительству с работой в ВЧК утвердили народным комиссаром внутренних дел. Тогда же Берзин был назначен заместителем народного комиссара внутренних дел Латвии, а фактически он исполнял обязанности народного комиссара. Советская власть в Латвии еще только утверждалась, и Берзину часто требовалась консультация Феликса Эдмундовича. К Риге подошла белая армия, зажала город в тиски. Завязались ожесточенные бои. Под ударами белых части Красной Армии вынуждены были отступить. В последней колонне, прикрывающей отход частей, находился Берзин, теперь командир и комиссар рабочего батальона.

В июне 1919 года Берзина назначили начальником политотдела 11-й стрелковой Петроградской дивизии, а в 1920 году в рядах 15-й армии он вступил в пределы Польши. Дзержинский в это время был начальником тыла Юго-Западного фронта, а вскоре стал членом Временного революционного комитета Польши, находившегося на освобожденной от реакционных польских властей территории.

Здесь Ян Карлович Берзин снова повстречался с «Железным Феликсом». Дзержинский живо интересовался положением дел в Латвии, он, оказывается, знал, что еще в прошлом году буржуазное правительство Ульманиса пообещало огромную сумму за голову Берзина, распространив по всей Латвии объявления с его портретом.

В те трудные месяцы лета 1920 года, когда казалось, что в Польше вот-вот навсегда установится власть рабочих и крестьян, Берзин был связан с Феликсом Эдмундовичем по роду своей службы. Дзержинский, с присущей ему проницательностью, быстро оценил меру твердости Берзина, его непреклонность, его безграничную преданность революционному делу.

Я. К. Берзин.

Вся предшествующая жизнь Берзина служила свидетельством тому. Он был, если можно так выразиться, самородком революции. Гораздо позднее, выступая на одном из партийных собраний, он так объяснял свой приход в революцию:

«Мои отец и мать были батраками. Старший брат, рабочий, рано примкнул к революционному движению, и это оказало соответствующее влияние на семью, в том числе и на меня. В семье у нас вообще был бунтарский дух. Нас детей было четверо — в настоящее время все партийцы».

Биография Берзина ковалась в огне классовых битв. Он принадлежал к тому поколению ленинской гвардии, которое вынесло на своих плечах три революции, гражданскую войну и самые трудные годы созидания первого в мире социалистического государства.

Петер Янович Кюзис (он же Ян Карлович Берзин) родился 13 ноября 1890 года в Латвии, на хуторе, неподалеку от городка Гольдингена. Отец Петера мог считаться потомственным батраком, он никогда не имел ни своей земли, ни своего дома. Семья жила в общем бараке, так называемом «батрацком доме» — длинном каменном строении с единственным окном. Вечная, беспросветная нужда, полуголодное существование без надежд на будущее. Свирепый хозяин на глазах у детей избивал работников, мог среди зимы по собственному капризу выгнать со двора любого. Хозяина боялись и ненавидели. Ненавидел его и маленький Петер Кюзис.

Вся жизнь старого Яна Кюзиса прошла в жестокой борьбе за кусок хлеба. Он не желал с этим мириться: пусть хоть дети будут грамотными; может, им повезет в жизни и они вырвутся из кабалы! Петер стал ходить в сельскую школу. От дома до школы — много верст. И все-таки, несмотря на все трудности, мальчик успешно окончил школу, а в 1902 году поступил в учительскую семинарию в городе Гольдингене. Вот как сам Берзин рассказывает о годах, проведенных в семинарии:

«Прибалтийская учительская семинария, директором которой в то время был Ф. Страхович, известный по всей Прибалтике реакционер-черносотенец, славилась своим казарменным режимом и реакционным составом преподавателей. Страхович ввел в семинарии систему пропусков на выход со двора, организовал среди учащихся целую сеть доносчиков, жестоко расправлялся с непокорными, осмелившимися критиковать порядки в семинарии. Протест учащихся вылился в «бунт»…»

В семинарии Петер увлекся идеями великого педагога Песталоцци. Потрепанная книжечка «Как Гертруда учит своих детей» наводила на размышления. Песталоцци стремился облегчить народу изучение основ всех наук и искусств, «открыть заброшенным, обреченным на одичание способностям бедных и слабых доступ к искусству, которое в то же время есть доступ к человечеству». Петер мечтал о педагогической деятельности. Но в его характере была черта: не допускать разрыва между словом и делом. Узнав, что Песталоцци принял от русского царя Александра I награду — орден Владимира, Петер сразу же утратил интерес к великому педагогу и его учению. Человек должен быть последовательным, не вилять из стороны в сторону.

Окончить учительскую семинарию не удалось. В 1904 году Петер вошел в ученический кружок, связанный с социал-демократической организацией, принял активное участие в выступлении семинаристов против реакционных преподавателей и директора Страховича.

Теперь родители Петера батрачили уже у другого хозяина, в Юргенсбурге. Старший брат Ян Янович работал столяром у подрядчика по постройкам. В мастерской существовал социал-демократический кружок. Старший брат приносил домой нелегальную литературу, а Петер распространял ее среди молодежи.

В самый разгар революции 1905 года социал-демократический кружок организовал крупную забастовку сельских рабочих. Красные знамена, митинги. Известный боевик «Стенька» (Лепинь) призвал крестьян организованно выступить против угнетателей — баронов и царского самодержавия. Напуганные помещики потребовали у властей для своей охраны казаков. Вскоре казаки небольшими отрядами по пятнадцать — двадцать человек были расквартированы по всем помещичьим имениям.

В ответ на репрессии крестьяне организовали отряд самообороны. В отряд вошел и четырнадцатилетний Петер Кюзис.

«Набралось нас всего человек пятнадцать-шестнадцать, вооружены были охотничьими ружьями — дробовиками, кое-кто имел еще и револьвер… Наши боевики расположились в густом ельнике по одной стороне дороги, и, когда казаки поравнялись с нами, мы открыли стрельбу из дробовиков…»

Это было его боевое крещение.

Осенью 1905 года Петер Кюзис вступил в РСДРП. Путь определился.

Леса Прибалтики. Дюны, болота… За деревом притаился с дробовиком Петер. Неподалеку товарищи. Это боевики — народная милиция. Поджидают казаков. Стычки с казаками происходят почти каждый день. Для шестнадцатилетнего Петера все овеяно революционной романтикой.

«Было много революционного романтизма, но мало сознательности. И несмотря на это, люди боролись очень стойко и честно клали свои головы за революцию. Лично я жил тогда в экстазе революционного романтизма и за изучение теории взялся лишь в тюрьме…»

Его записки полны этим романтизмом. Язык лаконичен:

«Ночью мы сделали нападение на замок помещика, в котором засели казаки». «Хотя нас, милиционеров, было меньше, чем казаков, штурм был отбит с большими потерями для них».

Однажды в сумерках Петер и его товарищи Лепинлаукс, Василь и Калнынь вышли из лесу и направились к усадьбе, где было спрятано оружие. Отряд казаков несколько раз делал набеги на эту усадьбу, но, ничего не обнаружив при обыске, уходил. Боевики были уверены, что казаки сюда больше не вернутся. Иззябшие, они зарылись в солому и заснули, даже не выставив охраны. Около полуночи услышали стук в двери. В дом ворвались уланы. Уланов, оказывается, привел провокатор из местных подкулачников. Он утверждал, что в доме спрятано оружие. Оружие было спрятано в печи. Уланы все перерыли, но маузеров и винтовок так и не нашли. Боевика Лепинлаукса избили до полусмерти, а Петера Кюзиса и остальных отвели в имение, где в подвале уже находилось семнадцать арестованных. В ту же ночь всех допросил полевой суд. Калныня и Василя тут же расстреляли, а Петера пытали до тех пор, пока он не потерял сознание. Его выбросили с крыльца прямо в снег. Подобрали батраки. После этого Петер две недели пролежал в постели. А когда выздоровел, то отправился в усадьбу и забрал оружие.

Он сделался народным мстителем. Собрал отряд в тридцать человек, вооружил его винтовками и пистолетами. Отряд совершал дерзкие нападения на карателей. Захватив Юргенсбургское волостное правление, «боевые братья» Кюзиса расстреляли предателей, взяли паспортные бланки, сожгли казенную винную лавку, разгромили корчму. Им приходилось бороться и с уголовниками, которые, видя отсутствие власти, пытались грабить крестьян. Но особенно ожесточенную борьбу «боевые братья» вели с карательной экспедицией известного палача Незнамова. Экспедиция насчитывала четыреста человек, была хорошо вооружена, имела артиллерию. Одна из схваток с карателями закончилась трагически для Петера Кюзиса. В мае 1906 года во время перестрелки с отрядом казаков он был тяжело ранен (в левое плечо, в голову и в ногу навылет). Юношу хотели прикончить на месте. Потом дело передали в военный суд в Ревеле.

Суд приговорил к расстрелу. Ввиду несовершеннолетия осужденного казнь заменили тюрьмой.

Тюрьма укрепила волю Петера. Выйдя из застенка, он с новой энергией окунулся в партийные дела. Перебирается в Ригу, вступает в профсоюз металлистов, устраивается слесарем на один из заводов, по вечерам посещает курсы экономических наук. А главное: революционная работа — организационная и пропагандистская. Он — член Рижского партийного комитета. Руководит стачками металлистов. За короткое время он участвовал в семи стачках. Петер пользуется огромным доверием товарищей. Иногда ему поручают ликвидацию провокаторов. Провокаторы трепещут при одном упоминании его имени. Он непреклонен, беспощаден к врагам.

В Риге, в конспиративной квартире на Романовской улице, прозванной «провинциальной коммуной», кроме рижан также останавливались и приезжие из провинции боевики-милиционеры. Здесь же обсуждался вопрос, кого из объявившихся провокаторов нужно убрать, кого наказать и т. д. Намечались исполнители заданий. Лично Петеру вместе с другими товарищами пришлось раза три выезжать в провинцию исполнять подобные задания…

Провокаторы отомстили: в декабре 1911 года Кюзис арестован. За принадлежность к партии большевиков он был осужден на вечное поселение в Иркутскую губернию.

Сибирская стужа, звон кандалов. Двадцатилетний Петер замыслил побег. Его не остановили ни пятидесятиградусные морозы, ни глухое бездорожье, ни пули стражников. Помогли товарищи: снабдили документами, продуктами.

В Риге появляется высокий, стройный молодой человек. Это Ян Карлович Берзин. Нет больше Петера Яновича Кюзиса. Смертный приговор, пять лет тюрьмы и ссылки — все это осталось позади. Зажили раны, но шрамы остались. Да появилась ранняя седина в волосах.

Время беспокойное: война. Старые явки утеряны. Лучше бы совсем не появляться ему в Риге… Его схватили во время облавы, надели солдатскую форму и сразу же отправили на фронт. А как же революционная работа? Ведь смысл жизни в ней одной… Берзин бежит в Петроград. Снова слесарит, переходит с завода на завод. Устанавливает связь с партийной организацией. Он — непременный член стачечных комитетов, руководит уличными боями рабочих с жандармами и казаками. У него уже есть опыт в таких делах…

Что еще знал Дзержинский о Берзине?

Когда летом 1918 года белогвардейцы и эсеры подняли в Ярославле мятеж, партия послала туда Берзина. Он повел красноармейские части на штурм. Контрреволюция была раздавлена. Он хорошо знал психологию масс, так как всегда находился в гуще их. Свою жизнь рассматривал как служение революции. Но было еще одно качество, которое нравилось «Железному Феликсу»: хладнокровие. Берзин был из тех, кто не раз спокойно смотрел смерти в глаза. Он умел подавлять в себе страх, жалость, личные мотивы — все то, что ослабляет волю в ответственные моменты. В его скульптурной осанке чувствовалась твердая солидность уравновешенного человека. Он обладал также огромной памятью на лица, на события, никогда ничего не записывал. Среди красноармейцев Берзин пользовался большой любовью. Его знали, К нему шли за советом.

Затем, уже в Москве, началась чекистская работа под руководством Феликса Эдмундовича. Общение с «Железным Феликсом» много дало Берзину. Все, кто хоть раз встречался с Дзержинским, испытывали на себе силу его обаяния, получали эмоциональный заряд на всю жизнь. Ян Карлович учился у Дзержинского умению подчинять своей воле обстоятельства, как бы сложны и запутаны они ни были. Работа чекиста — сложное, тонкое искусство. Оно не обходится без психологического расчета. Иногда важнее победить противника не силой, а в психологическом поединке. Дзержинский дал образцы такого подхода к вопросу. Теперь Ян Карлович учился психологическому анализу применительно к отдельной личности, и это вскоре ему пригодилось.

Именно Дзержинский выдвинул Яна Карловича Берзина в апреле 1921 года на работу в советскую военную разведку.

Берзин принял сложное, тонкое хозяйство, требующее совершенных знаний в области международной политики, международных отношений. Знания не падают готовыми с неба: Ян Карлович усиленно посещает Пролетарский университет и Социалистическую академию общественных наук. Через три года он стал во главе советской военной разведки.

Ян Карлович никогда не замыкался в кругу своих служебных обязанностей, как бы сложны они ни были. Он знал: коммунист, оторвавшийся от масс, утрачивает качества коммуниста, превращается в обывателя. Большая политическая активность была ему присуща с самого начала революционной работы. Он никогда не чувствовал себя кустарем-одиночкой, этаким «специалистом-всезнайкой».

Однажды на вопрос: «Успевает ли товарищ Берзин при той громадной работе, которую он ведет, повышать свой политический уровень?» он ответил так:

«Сама работа, которую я исполняю, заставляет повышать свой политический уровень. Что же касается международной обстановки, то могу заявить: разбираюсь в ней, поскольку это вопросы нашей непосредственной работы. Не чувствую себя оторванным и от внутреннего социалистического строительства, поскольку через мою партийную работу я связан с массами. Будучи членом РКК часто выезжаю на предприятия».

Особенно любил он бывать у металлистов, так как всегда в душе считал себя рабочим-металлистом и всегда помнил, что с 1909 по 1917 год состоял в профсоюзе металлистов. Во всех анкетах он так и писал: «Металлист-профессионал». Он гордился своей принадлежностью к рабочему классу — это было то горнило, где он закалился.

Его связь с Дзержинским была прочной и продолжалась до самой смерти «Железного Феликса».

Берзин стоял у гроба своего друга и учителя, а рядом с Яном Карловичем в таком же скорбном молчании стоял тридцатилетний ученый-социолог Рихард Зорге, которому суждено было прославить профессию советского военного разведчика на весь мир…

Все люди, близко знавшие Яна Карловича, отмечают его глубокую человечность. Его талант особенно ярко проявился на разведывательной работе. Большое внимание Берзин придавал подбору кадров, сам занимался проверкой каждого работника, оценкой его деловых и политических качеств; он знал особую радость — радость открытия человека. Большой практический опыт подсказывал ему: анкетные данные никогда не исчерпывают работника всего. Не может существовать в природе двух людей с одинаковым психическим, нравственным потенциалом. Он любил повторять слова Дзержинского: «Чекист должен иметь холодную голову, горячее сердце и чистые руки», но повторял несколько на свой лад: «Разведчик должен иметь горячее сердце патриота, холодный ум и стальные нервы». Этим он подчеркивал свое преклонение перед Феликсом Эдмундовичем, идейную преемственность.

Берзин воспитал целую плеяду блестящих военных разведчиков, в их числе Герой Советского Союза Рихард Зорге; благодаря заботам Яна Карловича советская военная разведка стала лучшей в мире.

Все те люди, которых Берзин посылал за границу, могли считаться его друзьями; так оно и было на самом деле. Он не имел каких-то «избранных» друзей; дружба приобретала смысл лишь тогда, когда она была скреплена общей борьбой, общим служением партии, общими целями идейного порядка; она носила целомудренный характер. Честная принципиальность покоряла тех, с кем он работал. Он жестоко презирал себялюбцев, комчванство, чинопочитание, требовал разумной дисциплины, партийного подхода ко всякому делу. Он скрупулезно готовил разведчика к безымянному подвигу, воспитывал в нем дух самопожертвования во имя защиты советского государства. Так же тщательно разрабатывал он каждое задание, представляя в уме всю сумму опасностей, с которыми может встретиться боец «невидимого фронта». Общение с Берзиным становилось школой мужества, идейной закалки.

Он был строг и требователен, когда дело касалось служебных вопросов. А в быту, дома, все знали его как радушного, гостеприимного хозяина, к которому запросто заходили его воспитанники-разведчики, бывшие красноармейцы, служившие некогда под его началом, товарищи по подпольной партийной работе. Он задушевен с товарищами. Любит помечтать.

Ян Берзин встретил Елизавету Константиновну Нарроевскую, полюбил, женился. Сын Андрей. Семья… Иногда дают себя знать старые раны. Привязалась невралгия. Хронический бронхит. Человек есть человек. Но иногда хочется стряхнуть бесконечные служебные заботы, вновь почувствовать себя отчаянным, очень часто безрассудным, Петером Кюзисом и устремиться туда, куда он посылает других, снова ощутить романтику неизведанной опасности. Откровенно говоря, он всякий раз завидовал тем, кого посылал за рубеж. Он завидовал также своему старому другу Василию Константиновичу Блюхеру, который несколько лет был главным военным советником Национально-революционного правительства Китая, работал бок о бок с главой правительства доктором Сунь Ят-сеном, руководил походами Народно-революционной армии против контрреволюционных китайских генералов.

Берзин много знал и многое предвидел. Международные отношения во всех уголках земного шара стали для него открытой книгой; отныне это была его родная стихия; он, благодаря своему поистине энциклопедическому уму, сделался одним из самых осведомленных людей в государстве. Он беспрестанно учился и передавал свои знания другим, ибо только знания возвышают человека над потоком второстепенных, мелких явлений. Соколиное зрение развивается в полете. Он и был тем соколом советской разведки, чей острый взор охватывал все.

Он видел, как завязывается сложный узел международных отношений на Дальнем Востоке; он знал, к чему приведет приход Гитлера к власти в Германии. Он предупреждал. Все его прогнозы сбылись. Он был не просто одним из организаторов и руководителей военной разведки в современном ее виде — он был творцом ее, вдохновенным творцом.

Какой силой проницательности нужно было обладать, чтобы еще до того, как Гитлер пришел к власти, разглядеть в этом бесноватом авантюристе угрозу всему человечеству! Берзин уже тогда понимал, что Гитлер сам по себе мало что значит: за этим пигмеем стоят колоссы концернов Германии, Америки, Англии; они-то и представляют главную угрозу миру. Берзин ловил их с поличным, разгадывал их коварную игру, своевременно ставил в известность Советское правительство о замыслах империалистов.

Разрабатывая научные основы разведки, Берзин опирался на труды В. И. Ленина о классовой сущности государства, исходил из ленинского отрицания возможности «экспорта» революции в другие страны. Советская разведка самая гуманная из разведывательных служб; ей чужды подлые приемы капиталистических разведок. Свидетельство тому слова достойного ученика Берзина незабвенного Рихарда Зорге:

«Сам Советский Союз не желает иметь с другими странами, в том числе и с Японией, политических конфликтов или военного столкновения. Нет у него также намерения выступать с агрессией против Японии. Мы прибыли в Японию вовсе не как враги ее. Мы совершенно отличаемся от того значения, которое обычно приписывается слову «шпион». Лица, ставшие шпионами таких стран, как Англия или Соединенные Штаты Америки, выискивают слабые места Японии с точки зрения политики, экономики или военных дел и направляют против них удары. Мы же исходили отнюдь не из таких замыслов…»

Неизмеримо много сделал Ян Карлович Берзин по обеспечению безопасности Советского государства. Еще в 1928 году его наградили орденом Красного Знамени. Награды он воспринимал как оценку труда того коллектива, которым он руководил.

Обеспечение безопасности Советского Союза шло по многим линиям. Когда на Дальнем Востоке создалась реальная угроза нападения японской военщины на нашу страну, когда японская армия, оккупировав Маньчжурию, вышла на границы с Советским Союзом, особо остро встал вопрос об укреплении дальневосточных рубежей.

Весной 1935 года партия направляет Яна Карловича в помощь командующему Особой Краснознаменной Дальневосточной армией В. К. Блюхеру. Сдав дела новому руководителю военной разведки Семену Петровичу Урицкому (племяннику известного революционера, председателя Петроградской чрезвычайной комиссии М. С. Урицкого, злодейски убитого эсерами в августе 1918 года), Берзин выехал на Дальний Восток.

Берзин и Блюхер давно знали друг друга, были друзьями. Их сближало и то, что оба в прошлом были рабочими-металлистами. Теперь перед ними стояла общая задача: сделать ОКДВА передовым округом в РККА! Армия оснащалась новой техникой, требовалось в кратчайшие сроки овладеть этой техникой. Приходилось не только изучать военное дело, но и строить укрепленные районы, аэродромы, гаражи. Маневры, которые проводились в условиях, максимально приближенных к боевым, подводили своеобразный итог боевой и политической подготовке.

Ян Карлович любил технику, в его сердце всегда жила мечта получить техническое образование. Вот почему во время пребывания в ОКДВА он страстно увлекался военной техникой, изучал тактику современного боя. Навыки и знания, полученные здесь, на Дальнем Востоке, вскоре ему пригодились в новой необычной обстановке. Обстоятельства вновь выдвинули Берзина на передний край мировых событий.

Летом 1936 года началась германо-итальянская интервенция в Испании. В испанские воды были переброшены основные силы германского военно-морского флота, транспорты с оружием и военным снаряжением. Немецкие самолеты совершали налеты на Мадрид и другие города. Гитлеровскими войсками в Испании, насчитывавшими пятьдесят тысяч человек, командовали опытнейшие генералы вермахта — Шперле, Фолькман, Рихтгофен. Эта открытая интервенция стала возможной лишь вследствие того, что правительства Англии, Франции и США стремились задушить Народный фронт в Испании. Советский Союз пришел на помощь испанскому народу.

Теперь мы видим Яна Карловича Берзина в Мадриде. Он прибыл сюда в качестве главного военного советника правительства Испанской республики. Бои за Мадрид, разгром фашистов под Гвадалахарой, Арагонский фронт…

Да, он побывал и на выжженной, каменистой земле Испании, встречался с прославленными генералами Лукачом (Матэ Залка), и Вальтером (Сверчевским), с бойцами интернациональных бригад, прибывшими сюда из многих стран с единственной целью — отстоять республику.

По возвращении из Испании он с новой энергией занялся строительством советской военной разведки…

Есть люди, жизнь которых подобна легенде. К таким людям принадлежал бесстрашный коммунист-ленинец Ян Карлович Берзин.

В. Дроздов

НОЧНОЙ ГОСТЬ

Они сидели в уютной комнате с опущенными шторами — сухопарый элегантный джентльмен в светло-зеленом френче и крагах и полный с багровым отекшим лицом полковник врангелевской армии.

— Советы заключили мир с Польшей, — промолвил джентльмен, попыхивая сигарой. — Теперь они сосредоточат все силы против нас. Мы высоко ценим качества барона, вашего главнокомандующего, и патриотизм его офицеров. Но если оставить красивые фразы о непобедимости русского дворянства юным прапорщикам, то станет ясно, что Северную Таврию удержать невозможно. А поэтому… необходимо продолжить борьбу с большевиками, но иными средствами.

На секретном совещании один из представителей английской военной миссии в Крыму и начальник контрразведки первой армии генерала Кутепова вели разговор уже о практических шагах по созданию контрреволюционного подполья. Основное — выбрать человека, который сумел бы возглавить подпольный центр.

— Пожалуй, самый подходящий человек, — сказал начальник контрразведки, — господин Туренко. Два его брата служат в нашей армии. Он ненавидит красных, и на него можно вполне положиться.

— Главное, — продолжал полковник, — Туренко состоятельный хозяин, у него паровая мельница, свыше пятисот десятин земли. В помощь ему предлагаю господина Пришляка. Это богатый домовладелец, неплохой контрразведчик, беспощадный в расправе с красными. Оба они будут хорошими организаторами подполья.

…Октябрьской ночью 1920 года солдаты Кутепова выкопали могилу на кладбище неподалеку от хутора Туренко. Выкопали — и ушли. Вскоре к этой яме подошла подвода. Рослый, широкоплечий Пришляк и приземистый Туренко с сыном сняли с подводы ящики и зарыли их в могилу. На холмике водрузили наспех сколоченный крест. Так было спрятано оружие, предназначенное для участников будущего восстания против Советской власти.

А через несколько дней, выбив врангелевцев из Северной Таврии, части Красной Армии ринулись на штурм Перекопа.

Туренко и Пришляку требовалось создать организацию, законспирировать ее и готовиться к активной борьбе, связываясь с помощью курьеров по паролям. Невидимый фронт готовил удар в спину молодой Республике.

Прошли годы. В Приднепровский окружной отдел ГПУ пришло письмо в конверте из обложки старой тетради, склеенном вишневым клеем:

«На нашем поселке Ново-Лозоватка идут интересные дела. Кулаки, у яких отняли землю, тайно собираются ночами, а один недавно приихав з Крыму и говорить мени, щоб я з ним пишов против Советской власти и поступив до их партии. Словом, треба приихать до нас, все расскажу по порядку, тильки щоб никто не знав. Комсомолець Пшеничный Павло, 12 вересня 1928 року».

— Срочно отправляйтесь в Ново-Лозоватку, — сказал мне начальник окружного отдела ГПУ. — Сигнал интересный и, видимо, серьезный.

Секретарь Береговского райкома партии Бойченко знал в лицо и по фамилии всех сельских активистов. Встретившись со мной, он сказал:

— В Ново-Лозоватке председателем комитета бедноты Донец. Толковый человек, он все расскажет.

К вечеру следующего дня я на тачанке добрался до Ново-Лозоватки.

— Кого привез? — спрашивали крестьяне кучера.

— А шут его знает, — ворчал хитрый Петрович. — Який-то инспектор, чи по налогам, чп по земельным справам.

Долго мы толковали с Донцом. Он рассказал, что ни одна хозяйственно-политическая кампания не обходится без яростного сопротивления кулаков. Особенно старается Яков Конопля, бывший белогвардейский староста. Кулаки во главе с ним пробрались в правление селянского товарищества взаимопомощи и развалили его работу.

Ночью состоялась встреча с Пшеничным. Молодой парень, русый, курносый, горячий, говорил: племянник Якова Конопли, Владимир, собирает вокруг себя молодежь, устраивает вечеринки, там читает свои антисоветские стихи.

— А у меня дядько был у Петлюры! Конопля своим посчитал, деньжат предлагает, в организацию тянет.

— Где же он оружие достанет? — спросил я.

— Есть, говорит, винтовки, гранаты, пулеметы. Были бы, говорит, хлопцы вроде тебя… Советы полетят скоро!..

Пшеничный узнал, что ночами к Конопле приезжают неизвестные лица, что сам Яков частенько наведывается к другим хуторянам.

— Спасибо, Павло, — сказал я, пожимая ему руку на прощание. — Держи ухо востро.

— Вы за меня не беспокойтесь, наше дело комсомольское. Они думают: можно купить каждого…

Поездка в Береговое дополняла материалы окружного отдела ГПУ, но ответа на вопрос, чья рука направляет деятельность кулаков, еще не давала. Но вот в комендатуру морского погранотряда прибежал рыбак из Ново-Песчанки. «У нас в селе, — сказал он, — появился подозрительный человек. Его привезли шаландой, но похоже, что он прибыл из-за кордона». Пограничники с помощью рыбака задержали этого человека. Много времени прошло, пока его опознали. Это был Голубович, родственник береговского кулака, белогвардеец, эмигрировавший за границу после разгрома врангелевцев.

Он долго изворачивался, но под давлением улик сознался, что послан для связи с подпольем и должен получить от него отчет о готовности контрреволюционной организации к вооруженному выступлению. Голубович назвал пароли и адреса руководителей организации.

В руках чекистов оказалась нить, с помощью которой можно было распутать антисоветский клубок. Только как лучше это сделать?

…Дождь хлестал яростно. В кромешной тьме к дому Пришляка подошли двое. Постучали в окно. Дверь открыл хозяин.

— Принимай гостя, — сказал тот, что стучал в окно, — а я пошел до дому.

Гость вошел в горницу и, пристально глядя в глаза хозяину, сказал негромко:

— Привет вам с хутора Самсоновского передавали…

— Давно оттуда?

— Был там, когда родственника хоронили.

— А чем привет сопровождается?

— Вот и приклад. — Гость снял сапог, вынул из-под стельки половинку монеты царской чеканки и положил ее на стол. Трясущимися руками Пришляк приложил к ней вторую половину. Обе половинки точно прилипли друг к другу: на столе поблескивала царская монета, как целая.

«Свой, долгожданный», — оживился Пришляк. Начался деловой разговор, сперва отрывочный, потом перешедший в осторожную беседу, в ходе которой они прощупывали друг друга. Пришляк в детали не вдавался, однако сообщил гостю, что руководитель организации, Туренко, живет на одном из хуторов Ново-Спасского района. Гость попросил отвезти его к Туренко. Пришляк внимательно присматривался к собеседнику, взвешивал каждое произнесенное им слово. Оснований не доверять ему не нашел. Его привел в дом один из активных участников организации. Гость держался независимо и производил солидное впечатление.

На рассвете следующего дня Пришляк повез его на хутор к Туренко. Тот встретил их настороженно. Вцепившись маленькими колючими глазками в лицо приезжего, Туренко, после того как обменялись паролями, спросил:

— Кроме привета, с Самсоновского ничего для меня не передавали?

— Передавали еще кое-что. — Гость снял пиджак, отпорол подкладку и вынул половину фотографии с изображением самого Туренко.

Туренко не торопясь выдвинул из-под кровати небольшой сундучок со слесарным инструментом и извлек оттуда старую книгу, в которой находилась вторая половинка фотографии. Обе половинки соединил и положил на стол. Туренко сразу повеселел, превратился в гостеприимного хозяина.

Серьезный разговор начался после ужина, когда семья улеглась спать. Зашторив окна комнаты и спустив с цепи собак, они просидели почти до утра. Туренко рассказал подробно, как создавалась организация, в которую вошли кулаки, недовольные Советской властью.

— Значит, большинство хуторян состоит в организации? — спросил гость.

— Нет, многие с нами не согласны, — почесал затылок Пришляк. — Есть и такие, которые оказывают только материальную помощь, а работать в организации не хотят.

— Вы сказали, что имеете контакты за пределами Северной Таврии. Насколько они надежны? — поинтересовался гость.

— Нам удалось привлечь одного богатого немца-колониста, живущего в Крыму, — объяснил Туренко. — Он познакомился с тамошним подпольем. Сколько их там, пока не знаем. Но они обещали, что, если мы выступим против Советов, они поддержат. А еще в Крыму существует организация местных зажиточных крестьян. Все это удалось узнать Владимиру Конопле.

— Заслуживает доверия ваш Конопля? — спросил гость.

— Вполне! — твердо ответил Пришляк. — Он у нас работает среди молодежи и привлек в организацию немало надежных людей.

— Например?

— Ну, в прошлом году Галкина с Екатерининских хуторов, через него Рубана, который служил у Петлюры и в белой армии. Пулеметчик, офицер…

Этой ночью Туренко и Пришляк несколько раз отлучались в конюшню «посмотреть, что с лошадьми, и задать корму». Гость понимал: это предлог, чтобы на ходу обменяться впечатлениями и посоветоваться. После одной из таких отлучек Туренко предложил:

— Раз вы приехали получить отчет о состоянии организации, мы можем написать его. Если хотите…

— Ни в коем случае, — решительно возразил гость. — Никаких письменных отчетов. Вообще советую никаких следов не оставлять.

— Пожалуй, правильно, — одобрительно сказал Пришляк, не сводивший с гостя глаз.

Туренко еще раз проверил осведомленность гостя. Задал ему вопрос, знает ли он что-нибудь об оружии для организации.

— А мне говорили, что вы в оружии не нуждаетесь, — ответил гость. — Давайте уточним. Времени с момента ухода наших прошло много. Что-нибудь изменилось?

Тогда Туренко рассказал, что оружие хотели перепрятать в более укромное место, но оказалось, что ящики сгнили и винтовки сильно заржавели. Пришлось раздать их на руки самым надежным.

В полдень на второй день к Туренко приехал Владимир Конопля с неприятной новостью. Его дядя Яков за уклонение от уплаты налогов арестован и осужден народным судом, а вместе с ним еще два хуторянина, оба из организации.

— Плохо дело! — приуныл Пришляк. — В руках Якова связи с другими районами. И надо же ему было доводить дело до суда.

— Это все Донец! — кричал Владимир. — Его работа! Убрать его давно пора!

— Не советую делать это сейчас, — вставил свое слово гость.

— Почему?! — вскипел Конопля.

— Подумайте хорошенько, — еще спокойнее ответил гость.

— Правильно, этого пока не надо, — кивнул Туренко. — Уберем Донца, тогда можем многих недосчитаться.

Когда пришла пора собираться в обратный путь, гость взял со стола местную газету и сделал из нее вырезку, которую связной должен был предъявить в дополнение к устному паролю. Туренко спрятал газету в тот же сундучок и предусмотрительно заметил:

— Если вырезка затеряется, пусть связной назовет место, где хранится газета…

В Береговом Пришляк по указанию гостя купил билет, на пароход, но не до Приднепровска, откуда тот приехал, а в противоположную сторону. «Осторожный, — подумал Пришляк. — Такой не подведет».

Когда пароход отошел от пристани, гость вышел на палубу и свободно вздохнул. Здесь можно было наконец стать самим собой — Мовчаном, сотрудником Приднепровского отдела ГПУ. Он мог теперь в спокойной обстановке осмыслить полученный материал. Кулаки, петлюровцы — кто только не носил за пазухой камня против Советской власти!

Не случайно именно Мовчан был послан в логово зверя. Рабочий Алчевского металлургического завода, комсомолец, он в 1920 году ушел в Красную Армию, дрался с белогвардейцами. Был начитан, производил впечатление серьезного, уверенного человека. По выражению его лица нельзя было определить его душевное состояние. В оценке материалов Мовчан успел зарекомендовать себя трезвым и объективным работником. Кроме того, он был сравнительно новым человеком для округа и его совсем не знали в районах.

Потом, во время следствия, Туренко в порыве откровенности признался, что он и Пришляк договорились, когда «наведывались к лошадям»: при малейшем подозрении ликвидировать гостя и подбросить труп куда-нибудь близ переселенческого поселка.

Мовчан впервые выполнял такое сложное и рискованное задание. Этот экзамен на чекистскую зрелость он выдержал с честью. О всех мероприятиях по разоблачению антисоветской деятельности кулачества было доложено секретарю окружкома партии Андрееву. Он порекомендовал осторожней относиться при арестах к людям, случайно попавшим под влияние антисоветской организации.

С помощью партийно-советского актива и работников милиции главари и наиболее деятельные участники контрреволюционной организации были арестованы и доставлены в окружной центр. Вести следствие поручили мне и товарищу Кузьмину, недавно направленному в органы ГПУ окружкомом комсомола. Нам, молодым коммунистам-чекистам, предстояло разоблачить более двадцати активных врагов, искушенных в борьбе с Советской властью. Они готовились к вооруженному восстанию, которое должно было произойти в случае войны. Надежды на это подогревались враждебными выступлениями реакционных деятелей из-за рубежа, а также осложнениями международной обстановки.

Пришляк, как человек военный, разрабатывал планы боевых выступлений. В 1927 году он устроил в Береговом двух белогвардейских офицеров. Владимир Конопля готовил флаг и антисоветские листовки. Все это вместе с оружием он спрятал на чердаке молитвенного дома. Эти вещественные доказательства помог найти комсомолец Павло Пшеничный. При обысках было найдено много оружия. У Туренко в кармане обнаружили заряженный пистолет. Воспользоваться им ему не удалось.

Большие планы были у врага, но чекисты сорвали их осуществление.

И. Лебедев

РОЗОВЫЙ ЖЕМЧУГ

— Иван Семенович! — сказал начальник, обращаясь к своему подчиненному, работнику разведки. — Послушай-ка, по полученным сведениям, в Париже готовится для отправки в Союз группа террористов, имеющая задание освободить опаснейших контрреволюционеров, попавших в наши руки. Сообщается, что один из участников этой группы — Иван Васильевич Красиков. Он офицер миллеровской армии, бежал в Норвегию после разгрома Северного фронта. Живет сейчас в Париже, бедствует, работает привратником в бистро на Монмартре. Женат. — Иван Семенович задумался, а начальник продолжал: — Дело это поручается тебе. Мы доставим тебя в Гамбург, а там придется самому пуститься в «плавание». Если нужны еще какие-либо сведения, получи их у Петра Николаевича.

В Гамбурге Иван Семенович достал нужные документы и поехал в Париж. Нанял комнату у давно осевшего в Париже русского еврея из Полоцка — Михаила Чевника. Хозяин торговал безделушками для дам и жил не бедно, но и не богато. В свое время он был бундовцем, затем примкнул к большевикам. Оказавшись за границей, женился на француженке, погряз в семейных и торговых делах и постепенно отошел от политической деятельности, но продолжал симпатизировать большевикам и революции.

О Красикове Чевник ничего не знал, но о жене его слышал. Была она из поповской семьи, терпела много неприятностей от спившегося мужа. Одна клиентка из русских была знакома с ней, и Чевник обещал добыть необходимые подробности.

Иван Семенович решил, что ждать, пока он получит эти сведения, не стоит, нужно самому начать поиски Красикова. Обойти все кафе и рестораны на Монмартре — дело почти невозможное. С чего же начать? У Чевника он выяснил, где обычно встречаются бывшие офицеры.

— Этих можно повсюду найти, но некоторые победнее обычно бывают в «Ампире».

Захватив с собой жемчужину на ниточке, Иван Семенович отправился в «Ампир». Там было шумно. Русская речь слышалась повсюду. Кто-то рассказывал о своих подвигах во время гражданской войны, кто-то, потрезвее, говорил, где можно найти работу.

Иван Семенович осмотрел публику. Рядом за столиком сидел мужчина в потрепанном пиджаке. Перед ним стояла полупустая рюмка, к которой он изредка притрагивался. «Скучает. Наверное, окажется разговорчивым», — подумал разведчик и по-французски попросил разрешения сесть.

— Пожалуйста, — пробормотал мужчина.

— Русский? — спросил Иван Семенович. Мужчина промолчал.

— Ваше здоровье! — еще раз попытался завести разговор разведчик.

— Спасибо, — кивнул незнакомец, чуть пригубив рюмку.

Иван Семенович заказал еще вина — себе и соседу.

Несколько минут они просидели молча. Вдруг незнакомец привстал со стула, поклонился Ивану Семеновичу и промолвил:

— Разрешите представиться — Иван Васильевич Красиков.

«Ну и чудеса!» — подумал Иван Семенович.

— Александр Дмитриевич Рожальский — коммерсант, — назвал он себя.

Красиков поднял рюмку и чокнулся с Иваном Семеновичем.

Оба помолчали.

Дела у Красикова шли неважно, его террористическая группа бездействовала: провалились контрабандисты, которые должны были переправить ее через границу. Время шло, аванс подходил к концу, и долгов становилось все больше.

Словно почувствовав настроение нового знакомого, Иван Семенович вынул из жилетного кармана небольшую жемчужину и повертел ее между пальцами.

— Может, случайно знаете, Иван Васильевич, кто в Париже интересуется такими игрушками? Я тут проездом, знакомств нет.

Красиков накрыл рукой розовый шарик.

— Сударь, — ответил он, — вы действительно впервые в Париже, иначе бы вы не показывали такие вещи первым встречным!

— Да вы не волнуйтесь! — успокоил его Иван Семенович. — Это не настоящий, это подделка.

Красиков с недоверием посмотрел на собеседника.

— Все равно глупо. Здесь не будут спрашивать. Перережут горло и лишь потом узнают, подделка или нет.

Помолчав немного, он спросил:

— Скажите, Александр Дмитриевич, а много ли у вас таких безделушек?

— Пока что немного, но можно достать и побольше, — уклончиво ответил Иван Семенович. Подошел официант, и он заказал еще по рюмке. — Если вы познакомите меня с человеком, интересующимся этим, я дам вам десять процентов с выручки.

— Странно, что вы так быстро доверяете людям, — сказал Красиков.

— А чем я рискую? — беспечно ответил Иван Семенович. — Ну что ж, попробуйте меня обворовать — не выйдет. Да вам выгоднее согласиться на десять процентов комиссионных, чем потом пытаться продать поддельный жемчуг, за который не дадут и рюмки водки.

— Пойдемте! — сказал Красиков.

— Ой нет, — ответил Иван Семенович. — Приведите вашего знакомого, или кем он там вам приходится, сюда. Или нет: в «Буль д’аржан», за углом.

Иван Семенович сидел за столом и ужинал, когда вошел Красиков с прилично одетым человеком. Иван Семенович предложил им вина. Незнакомец без всяких обиняков сказал:

— Покажите мне ваш товар, сударь. Фамилию вашу мне знать ни к чему, как и мою вам.

Иван Семенович вынул жемчужину. Незнакомец подержал ее на ладони, достал из кармана маленькую лупу и наконец предложил:

— За одну такую штучку даю вам пятнадцать золотых. За подобранную нитку — много больше.

Иван Семенович вынул из жилета всю нитку и передал незнакомцу. Тот вздохнул и стал внимательно рассматривать жемчужины.

— М-да, — пробормотал он наконец. — Что ж, хотите двести золотых?

— Не меньше пятисот!

— Двести пятьдесят.

— Пятьсот.

Незнакомец не отрывал глаз от нитки:

— Хорошо, я вам заплачу вашу цену. Но скажите, откуда они у вас? Нет-нет, не думайте, что я подозреваю вас в чем-нибудь таком… У меня есть клиентка, американка…

— Так вы ей скажите, что эти жемчужины вывезены из России три недели назад, что они принадлежали княжне — имя придумайте сами, — которой я обещал возвратить половину вырученных денег. Передайте вашей клиентке, что княжна нищенствует, голодает и что ее верный слуга, рискуя жизнью, перевез драгоценности через четыре границы, ползком, под пулями, чтобы продать их. — Иван Семенович вошел в роль. — Скажите ей, что, когда добывали этот жемчуг, утонули два пловца, что во время революции, охраняя княжну и ее драгоценности, погиб еще один человек. Скажите ей, что она держит в своих руках одну ниточку, но у княжны их десять, и все крупнее этой. И если у нее есть терпение и деньги, она сможет купить через некоторое время остальные. Но цена будет во много раз больше. А цену назначьте ей тысячу долларов — пятьсот мои. Причем деньги нужны мне сейчас.

— Дорогой друг, — проговорил незнакомец, — что вы все цену поднимаете?! Да у меня с собой и денег нет. Подождите с полчасика. Я должен съездить домой.

— Хорошо, но ни минуты больше!

Незнакомец заторопился к выходу.

Красиков посмотрел на Рожальского с улыбкой.

— Вижу, — сказал он, — что вы не любите терять времени. Каким образом вы провели этого дельца, мне так и непонятно. Все проглотил, на все согласился и не пикнул даже.

— Все дело, — ответил ему Иван Семенович, — в силе внутреннего убеждения в своей правоте. Но должен вам сказать, что тысяча долларов — еще не полная цена этой нитки.

Не прошло и получаса, как делец вернулся и выложил пятьдесят золотых монет по десять долларов. Иван Семенович поморщился, сказав, что у него карманы не выдержат такой тяжести. Жемчуг он передал незнакомцу.

— Будут еще. Дайте адрес, — сказал Иван Семенович.

— С вами приятно иметь дело. Вы понимаете толк в таких вещах.

Незнакомец подошел к хозяйке ресторана и попросил ее вызвать такси. Иван Семенович воспользовался его уходом и передал Красикову пять золотых монет.

— Ваша комиссия.

— Благодарю, искренне благодарю, — ответил Красиков. — Чем еще могу быть полезен?

— Подождите меня, — ответил Иван Семенович. — Я скоро вернусь. Тогда посмотрим.

— С удовольствием.

— Я доеду с вами до оперы, — сказал перекупщику Иван Семенович. — Вы не возражаете?

— Да что вы! С удовольствием, — ответил тот.

В такси Иван Семенович спросил, что он знает о Красикове.

Оказалось, что Красиков — человек беспутный, успел уже побывать под судом в Париже за грабеж.

— Остерегайтесь этого человека, — сказал делец. — Он на все способен. Мне жаль его жену — очень милая особа.

Доехав до оперы, Иван Семенович спустился в метро. Не доезжая остановки до конца, рядом с ним сел свой человек.

— Опоздал немного, — сказал он Ивану Семеновичу. — Пришлось три раза пересаживаться. Хорошо, что мы выбрали длинную дорогу. Как дела?

— Во-первых, возьми у меня эти деньги, — ответил Иван Семенович, — они рвут мне карманы. Передай, что Красикова я нашел. Предполагаю пойти к нему на ночевку, познакомлюсь с женой.

Выйдя на улицу, Иван Семенович взял такси и поехал на Рю-Пигаль. Там в кассе театра он обменял золотую монету на франки и вернулся в «Буль д’аржан». Как он и думал, Красиков с раскрасневшимся лицом сидел у столика. Перед ним стояла полупустая бутылка.

— Зря, батенька, пьете эту пакость, — сказал ему Иван Семенович и, обращаясь к официанту, попросил: — Дайте черного кофе и рюмку камю, моему другу тоже.

— Вот что, — сказал он, получив кофе и коньяк, — мне нужно у вас переночевать. Сами понимаете, — в гостинице небезопасно. И чтобы вы зря не радовались, скажу: деньги я передал на хранение. Поняли?

— Вы меня обижаете, Александр Дмитриевич, — развел руками Красиков. — А ко мне милости просим, хотя у меня и тесно, и бедно.

Квартира Красикова была недалеко. Поднимались они очень долго по скрипучей лестнице до самого верха. Маленькая квартирка, две комнаты и кухня, окна с частым переплетом; чисто, но бедно. Хозяйка оказалась еще молодой женщиной, миниатюрной, с густыми русыми волосами. Она с опаской взглянула на мужа и его гостя.

— Познакомьтесь, — буркнул муж, — Александр Дмитриевич, Агафья Ираклиевна. Александр Дмитриевич у нас переночует.

— Кушать будете? — спросила Агафья Ираклиевна.

— Нет, мы поели, — поспешил ответить Красиков.

Он повел гостя в комнату — гостиную. В углу помещался большой иконостас, горела лампадка. Красиков перекрестился. Рожальский последовал его примеру.

В комнате был стол, несколько стульев и шкаф — вся мебель очень дешевая. Красиков сел к столу и указал Рожальскому на стул рядом.

— Скажите, Александр Дмитриевич, правда ли, что вам привезли этот жемчуг недавно? — спросил он.

— Возможно, — уклончиво ответил Иван Семенович. — Во всяком случае, я так говорил этому торгашу.

Красиков остался недоволен ответом, но больше спрашивать не решился. Через минуту он снова заговорил.

— Не поймите меня превратно, — начал он. — Но мне нужно связаться с контрабандистами. Не смогли бы вы помочь мне в этом?

— Дорогой мой, — ответил Иван Семенович. — Не поймите и вы меня превратно. Я вас не знаю, вы меня не знаете. Я свои пути и знакомых держу в секрете. Конечно, для полезного дела — а в полезности его нужно меня убедить — можно будет и подумать. Объясните мне сущность вашего дела, причем подтвердите какими-нибудь доказательствами солидность — я не могу рисковать людьми зря. Я пробуду здесь еще день-другой.

Ивану Семеновичу хозяйка постелила в столовой. Было слышно, как хозяева шептались за стеной. Через час примерно Иван Семенович услышал, что открывается дверь. Красиков, бесшумно крадучись, пробрался к его одежде и быстро ощупал ее. В кармане пиджака Иван Семенович оставил французские деньги и письмо, специально на этот случай подготовленное. Оно было написано на английском языке и сообщало о предстоящей встрече и передаче какого-то пакета. Язык письма был туманным, но такого рода документы иначе и не пишутся.

Красиков вытащил письмо и ушел к себе. Иван Семенович решил, что теперь можно наконец заснуть.

Наутро он нашел все свои вещи, в том числе и письмо, на месте. В кухне он увидел одну Агафью Ираклиевну.

— А где Иван Васильевич? — спросил он.

— Ушел, — ответила хозяйка. — К сожалению, на завтрак у меня нет ничего, кроме чая.

— Не беспокойтесь. Сейчас мы это исправим.

Иван Семенович надел шляпу и сбежал вниз. Купил в лавчонке кое-какие продукты и молча передал покупки Агафье Ираклиевне. Она приготовила завтрак и села вместе с гостем за стол. Оба молчали. Наконец хозяйка поставила пустую чашку на блюдце и, нагнувшись к Ивану Семеновичу, быстро проговорила:

— Уходите скорее и не встречайтесь больше с мужем.

Иван Семенович посмотрел на нее внимательно. Она была бледна и очень взволнована.

— Почему вы мне это говорите? — спросил он.

— Вы мне кажетесь добрым человеком, — ответила хозяйка.

— Вы меня не знаете, — сказал Иван Семенович. — Я самый обыкновенный. Мне очень хотелось пригласить вас позавтракать. Вы хороши собой, молоды.

Агафья Ираклиевна смутилась, покраснела. Видно, давно ей не делали комплиментов.

— Александр Дмитриевич, — обратилась она к Рожальскому. — Иван вытащил у вас из кармана письмо, долго его переписывал и рано утром побежал кому-то показывать.

— Спасибо за откровенность. — Иван Семенович усмехнулся. — Но не волнуйтесь.

— Ох, Александр Дмитриевич, если б вы знали, как мне тяжело! С французами я еще могу говорить, хотя они нас не любят и обирают, как только могут. Но зачем, зачем вы, русские, стали такими злыми? Как это тяжко! Что мои там в России сейчас делают? От отца и матери ни слова, а писать им боюсь. — Она заплакала.

— Скажите, — промолвил Иван Семенович, когда она успокоилась, — их адреса. Я, пожалуй, смогу передать весточку от вас…

Агафья Ираклиевна недоверчиво посмотрела на Рожальского.

— Как вы это сделаете?

— Видите ли, я обычно такими делами не занимаюсь. Они не уместны в моей работе, но… скажите, в каком городе проживал ваш батюшка?

— В Пскове. Он там был священником…

— В Пскове у меня ость знакомые, — сказал Иван Семенович. — Если хотите, напишите письмецо, я его переправлю. Никто не будет знать, откуда и как оно дойдет, но старики обрадуются.

— А что же писать? Нужно так много сказать, а сказать нельзя. Разве можно описать, что здесь происходит?

— Ну, напишите, что вы здесь, в Париже, с мужем скучаете по родителям, хотели бы их повидать, ну, сами знаете. Не пишите о горестях, они сами поймут, наверно. Вот! — Из шляпы он достал небольшой листок папиросной бумаги. — Пишите чистым, острым пером, без нажима. Подумайте сперва хорошенько, а потом пишите. Такой бумаги у меня немного.

Днем Иван Семенович сходил к Чевнику и попросил передать, что «дела идут хорошо».

Чевник внимательно посмотрел на Ивана Семеновича:

— Будьте осторожны. Красиков — опасный человек. Не преуменьшайте его способностей. Мне о нем рассказывали страшные вещи.

— Спасибо за предупреждение. Передайте нашим просьбу организовать переправу, и как можно скорее. Думаю, что через два-три дня все решится.

— Хорошо, — ответил Чевник.

— Ах да, — вдруг спохватился Иван Семенович. — Дайте мне что-нибудь для дамы — чулки или что-нибудь такое. Нужно очень.

На улице Иван Семенович заметил в отражении витрин, что за ним следует какой-то человек. Он несколько раз менял направление, шел то по одной улице, то по другой, пока не убедился: за ним действительно следят. Смущала откровенность преследования. Либо «хвост» был неумелым, неопытным и боялся потерять Ивана Семеновича на людных улицах, либо он хотел нарочно запугать его. Не успел Иван Семенович дойти до угла, как к нему бросились три дюжих парня и, прежде чем он осознал, что происходит, втолкнули в подъезд, и быстро повели по темной лестнице в какую-то квартиру. Там сидели еще четыре человека. Один из них — Красиков, других Иван Семенович не знал.

— Привяжите его к стулу и выньте кляп, — приказал старший из присутствующих.

Иван Семенович впился глазами в Красикова и гневно крикнул ему:

— Думаете таким образом узнать о письме, которое украли у меня ночью? Вор и дурак!

Красиков с руганью бросился на Ивана Семеновича, но старший остановил его:

— Успокойтесь, Красиков. — И, обращаясь к Ивану Семеновичу: — Письмо мы прочитали. Оно нас интересует, поскольку обещает связь с Россией. Вам предоставляется выбор: либо добровольно расскажете, кто писал это письмо, где можно найти этого человека и что он для вас делает. Либо мы вас вынудим рассказать всю правду.

— Во-первых, — серьезно ответил Иван Семенович, — разрешите вам указать на излишнюю поспешность ваших действий, во-вторых, на их бесполезность.

— Это мы посмотрим, — сказал старший.

— Да что тут смотреть… Вы поспешили, хотя мы могли договориться более мирным путем, без этой мелодрамы. Если же вам так важно знать, какие у меня возможности, объясните, в чем дело, и я посмотрю, смогу ли вам помочь.

— А у вас, дорогой мой, выбора нет, — усмехнулся старший.

— Это у вас его нет, — возразил Иван Семенович. — Мой человек ничего без меня делать не будет. Я же вам ничего не скажу, вы меня убьете, и тогда что у вас останется? Ничего. Хуже чем ничего: у вас на руках останется мой труп, а от него не так просто избавиться.

Старший внимательно посмотрел на Ивана Семеновича и, видимо, убедился в его решимости.

— Хм, вы, видимо, бывалый человек, — промолвил он.

— Спросите Красикова, — сказал Иван Семенович спокойно. — Не думайте, что я вас боюсь.

— Развяжите его, — медленно сказал старший.

Ивана Семеновича развязали, и он немного размялся.

— Теперь, — сказал он, — выведите тех, кому здесь нечего делать. Я хочу иметь дело только с руководителем.

Старший молча указал на дверь всем, кроме Красикова.

— Дело, сударь, в следующем, — начал пояснять он, — вот этому человеку, вам знакомому, нужно пробраться в Россию. Он пойдет вместе с теми тремя, которые вас сюда привели. Их необходимо перевести через границу, а там они сами будут двигаться дальше.

— И это все? — рассмеялся Иван Семенович. — Для этого нужна была вся эта комедия? Четырех сразу я не берусь перевести. Слишком много. Не пройти. Двух я возьму. Если вам нужно четырех, я их переведу по двое.

— Меньше четырех нельзя, — возразил старший.

— Почему? Негде им ждать прихода другой пары? Это можно устроить. Вы должны обеспечить приезд всех четырех в промежуточную страну. Границу же и ту сторону я беру на себя.

— А откуда мы знаем, кто вы? Может быть, вы их передадите прямо в лапы чека!

— Ну что же делать, — развел руками Иван Семенович. — Вы либо верите, либо нет. Подумайте. Я буду вечером у Красикова. До свидания.

Когда он выходил из комнаты, те же трое бандитов преградили ему путь.

— Будьте любезны, — сказал Иван Семенович старшему, — скажите вашим людям об изменении обстановки.

— Пусть уходит, — проворчал старший.

Иван Семенович был доволен. Игра шла в его пользу. Операцию надо было проводить как можно скорей, чтобы не дать им опомниться.

Когда Иван Семенович поднялся к Красиковым, его встретила одна хозяйка. Глаза ее были заплаканы, она выглядела несчастной.

— Что с вами, Агафья Ираклиевна? — спросил он.

— Приходил муж, ругал вас. Увидел письмо, которое я батюшке написала, разорвал. Побил. — Она снова заплакала.

Помолчав минуту, Иван Семенович сказал:

— Вот возьмите еще листок бумаги. Напишите при мне еще раз, и я отнесу письмо в надежное место. Только не теряйте времени.

Агафья Ираклиевна принялась быстро писать мелким почерком письмо отцу. Свернув папиросную бумагу в тонкую трубку, Иван Семенович положил ее в кошелек, надел шляпу и только собрался идти, как вспомнил о своей покупке. Сунув хозяйке в руки пакетик, он вышел из квартиры.

Попетляв по улицам и убедившись, что за ним не следят, Иван Семенович вошел в магазин Чевника и передал ему письмо Агафьи Ираклиевны.

— Думаю заехать к вам переночевать. Сможете принять меня поздно ночью? — сказал Иван Семенович.

— Нет, к сожалению, это не удастся. Но я вам подготовил другое место. Вот адрес. Туда вы сможете зайти когда угодно. Это сторожка на окраине. Доберетесь на метро. А что с этой запиской? — Чевник указал на трубочку.

— Подержите до утра. Если утром не приду, передайте нашим.

Проехав в метро по другому маршруту, Иван Семенович вернулся к Красиковым. Было семь часов вечера. У дверей его встретила хозяйка.

— Иван Васильевич дома, — шепнула она.

— Вот и хорошо. Он мне нужен, — ответил Иван Семенович.

Хозяин был не один. В комнате находился старший, одетый в полевую форму полковника-пехотинца. Иван Семенович с улыбкой поглядел на них.

— Я к вам на минуту, — сказал он. — Что вы решили?

Полковник после небольшой паузы скачал:

— Мы воспользуемся вашими услугами. Поедет сперва Красиков и еще один. Они будут налегке. Когда вернетесь, переведете остальных. У них будет груз. До встречи всех четверых вы должны обеспечить Красикова и его спутника убежищем. Когда можно будет точно знать дату отправки? Сколько мы должны уплатить за услуги?

— По порядку… Промежуток между переправами будет не больше двух-трех дней. Переправу намечаем на ближайшее время. Денег я у вас возьму немного, только на оплату проводников и на взятки на границе. Обеспечьте людей всем необходимым на десять — двенадцать дней в Риге. Есть ли у вас паспорта, есть ли у вас деньги, знаете ли вы, куда идете? Нужно все согласовать. Это не делается сразу.

— Могу вас успокоить, — сказал полковник. — Средствами мы обеспечены, документами тоже, связи в Москве и Петрограде имеем. Нам нужно только, чтобы вы провели четверку до ближайшего большого города.

— А не лучше ли нам послать только пару? Четверка более заметна, в особенности в пограничной зоне. Далеко в глубь страны я их не поведу.

— Нет, — возразил старший, — меньше нельзя.

— Дело ваше, — ответил Иван Семенович. — Завтра я скажу, когда выезжать в Ригу. До свидания.

Уходя, он шепнул хозяйке:

— Письмо пошло. Ждите ответа через месяц, а может, и раньше.

Проверив, нет ли слежки, Иван Семенович поехал на новую квартиру. Сторожка оказалась небольшой, но чистой. Иван Семенович с удовольствием растянулся на кровати и быстро заснул. Рано утром он зашел к Чевнику, взял письмо Агафьи Ираклиевны и отправился на встречу. Как было условлено заранее, в вагоне метро к нему подсел его знакомый.

— Как дела?

— Все в порядке. Надо спешить. Они не подозревают ничего, но мне оставаться здесь рискованно.

Иван Семенович рассказал, что с ним произошло накануне.

— Сообщи Москве и попроси быстрее организовать прием. Я должен сегодня назвать им примерную дату выезда в Ригу. Думаю, дней через пять. Тем временем доберусь до Берлина и оттуда свяжусь с нашими. Да! Вот еще писулька. Это от жены Красикова ее родителям. Там адрес и все, что нужно. Ее помощь нам пригодится. Счастливо оставаться.

— Все понял. Передам. До скорой встречи.

В Риге встреча с Красиковым состоялась в среду. Переход был назначен в ночь на четверг.

— С латвийской пограничной стражей разговоры будут короткими, — сказал Иван Семенович. — По десять долларов с человека. Приготовьте. За вас двадцать, за меня и проводника еще двадцать. На той стороне обойдемся без денег. Теперь слушайте внимательно. Сегодня в пять часов приходите к вокзалу со своим человеком. Вы с напарником выезжаете поездом в шесть вечера. Я положил записку с названием станции и карту местности в левый карман вашего пальто. Переход второй группы состоится в воскресенье.

Красиков хотел сунуть руку в карман, но строгий окрик Ивана Семеновича остановил его.

— Сразу видно, зелены вы, — укоризненно сказал ему Иван Семенович.

В ту же ночь в пяти километрах от латвийской караулки Иван Семенович увидел Красикова и его сообщника. Незаметно пропустив их мимо себя, он долго шел следом. Затем догнал.

— Дети мои, — сказал Иван Семенович, — вы точно на прогулке. Я же черт знает сколько времени иду сзади вас, а вы меня не замечаете. Согласен, здесь вы как будто у себя, но на той стороне вам нужно быть значительно осторожнее.

— Да, мы знаем, — ответил Красиков, — но нам уже обеспечен переход с этой стороны.

— Что? — зло спросил Иван Семенович. — Вы говорили здесь с кем-то о переходе? Черт знает что за люди.

Иван Семенович крикнул по-совиному, и из-за кустов вышел человек. Красиков пугливо оглянулся и схватился за револьвер.

— Тихо! — приказал Иван Семенович. — Объясните мне, о чем и с кем вы договорились?

Красиков успокоился и стал рассказывать.

— Полковник сообщил, что ему удалось добиться разрешения перейти границу сначала для одной пары, а в воскресенье для другой.

— А мы что, лететь будем? — спросил Иван Семенович.

— М-да, полковник решил операцию проводить без вас.

— Ну ладно. Давайте-ка мне карту.

При свете карманного фонаря Иван Семенович пометил карандашом точку на советской стороне.

— В этом месте я буду вас ждать ровно десять минут, начиная с часа сорока. Не переходите на ту сторону раньше или позже часа тридцати. Ползите без шума, по-пластунски. За десять минут доберетесь до этого места. Тут на повороте дороги стоят три дуба, а за ними кусты. Ждите там. Не курить. Не шуметь. С богом.

Иван Семенович позвал проводника и направился обратно по дороге. Пройдя с километр, они круто повернули направо и лесными тропами пошли к границе. Убедившись, что все спокойно, они беззвучно переползли на советскую сторону. Подождав минут пять, Иван Семенович вынул из кармана фонарь и, защитив луч, чтобы его не видно было сзади, дал сигнал. Ответа не последовало, и Иван Семенович передвинулся еще метров на триста вперед. Потом снова дал сигнал и услышал в ответ тихий свист.

Встречали его два пограничника.

— Они где-то поблизости, — сказал им Иван Семенович, — дайте несколько выстрелов для острастки, но пропустите их. Другая пара тоже перейдет сегодня, и вся четверка встретится где-то здесь. Поэтому будьте внимательны и, если увидите вторую пару, постарайтесь их не задерживать.

— Ясно, — ответил пограничник, — ваши инструкции передадим по группам.

Примерно в полутора километрах от границы на опушке леса стояла пустая сторожка. Ею иногда пользовались контрабандисты, устроившие в подполье убежище и хорошо замаскировавшие вход. Все это было, конечно, известно советским пограничникам, но они считали убежище это слишком удачной приманкой и никогда не задерживали здесь нарушителей, а давали преступникам уйти и встречали их в другом месте.

Иван Семенович решил, что если его предположения правильны и четверо перейдут границу собственными силами, без его помощи, то они, вероятнее всего, направятся в сторожку, хорошо известную и латышским властям. По дороге туда их и надо ожидать.

Подойдя к окраине леса, Иван Семенович свистнул. Слева послышался ответ. В кустарнике сидели человек десять пограничников. Иван Семенович кратко изложил им свои соображения.

— Ясно, — сказал командир. — Мы им устроим спектакль.

Быстро разделившись на две группы, пограничники разошлись по лесу, охватывая подступы к сторожке.

Началось томительное ожидание. Наконец около двух часов ночи группа одетых в штатское пограничников, в которую входил и Иван Семенович, увидела две крадущиеся фигуры. Когда они подошли к кустарнику, их бесшумно свалили на землю. Скрутив им руки и заткнув рты тряпкой, повели в сторожку.

Открыв потайной вход, столкнули их в подпол. При свете лампы Красиков увидел Ивана Семеновича и в ужасе прижался к стене. Иван Семенович укоризненно покачал головой:

— По-своему хотел? Думали, что напали на дурака? Говори, о чем сговорились с полковником?..

Вдруг сверху спустился один из переодетых пограничников. Быстро закрыв ход в тайник, он приложил палец к губам и шепнул: «Патруль». Все затаились. Раздались приближающиеся шаги, скрип двери и тяжелые удары сапог по полу. «Тут никого нет, товарищ командир», — послышался голос. «Да, видимо, направились но другой дороге. Пошли!» Дверь скрипнула, шаги удалились, и через минуту все стихло.

Подождав немного, Иван Семенович выразительно посмотрел на Красикова.

Тот смущенно пробормотал:

— Мы думали, что вы чекисты, полковник вам не верил, потому и сговорился с кутеповцами. Они дали ему связи в Латвии. Вас они хотели передать латвийским пограничникам.

— Ну, а дальше что? Куда вы идете? Что будет с другой парой?

— Вторая группа из трех человек, — продолжал Красиков, — во главе с полковником. Мы должны идти в Смоленск, где у полковника есть брат, а оттуда — в Москву.

— Когда вторая группа будет здесь? — переспросил Иван Семенович.

— Они уже скоро прибудут. А скажите, кто эти люди с вами? — спросил Красиков шепотом.

— Это мои люди. Я думаю, что хлопоты, которые вы мне сегодня доставили, и ваше поведение аннулируют наш договор. Я вас выпущу отсюда только после выплаты тысячи рублей. Надеюсь, что деньги при вас.

— У меня только пятьсот, остальные у полковника, англичане дали ему больше двух тысяч. И французы дали кое-что, — сказал Красиков.

— Ну ладно, дождемся полковника. Где вы должны встретиться?

— Здесь, — ответил Красиков.

— Подождем, — сказал Иван Семенович.

Не прошло и получаса, как дозорный шепотом доложил: «Идут».

Вслед за ними, почти по пятам, через люк по одному вошли трое с фонарями в руках. Иван Семенович и его товарищи зажгли свечи. Раздался крик: «Руки вверх!»

Полковник схватился за револьвер.

— Спокойно, полковник, — сказал Иван Семенович. — Вы среди старых знакомых, а если вам хочется сопротивляться, посмотрите вокруг себя.

Тут и пограничники зажгли свои фонари. Стало светло. Полковник увидел направленные на него наганы. Он опустил оружие.

Иван Семенович приказал Красикову:

— Объяснитесь с полковником.

Красиков рассказал, что с ними произошло.

— Ну вот, — сказал Иван Семенович, когда Красиков кончил. — С вас за хлопоты тысячу рублей. Мы вас выведем к дороге, а там плывите, как умеете. Я умываю руки. Таких мерзавцев я еще не встречал.

Полковника и его спутников отпустили.

На этом поручение Ивана Семеновича кончалось. Пятерых террористов подберут другие, с них теперь не спустят глаз.

…Через три дня Иван Семенович сидел в кабинете начальника в Москве и докладывал обо всем, что было. Внимательно выслушав его, начальник сказал:

— Все хорошо прошло. Группу террористов мы проследили до Смоленска. Операция проходит успешно.

И. Григорьев

ПОРТУГАЛЬСКОЕ КАПРИЧЧИО

Ноябрьской осенью 1936 года в Лиссабонском порту раздался мощный взрыв. Огромный немецкий пароход «Кап-Анкония» пошел ко дну. Тревожно взвыли сирены, забегали полицейские. А вскоре в дверь маленького домика на окраине города постучал неизвестный. Дверь бесшумно открылась. К домику быстро подошли еще несколько человек и шагнули внутрь.

На следующее утро мальчишки-газетчики кричали на всех углах: «Полиция расследует дело о взрыве немецкого парохода!» Газеты были нарасхват. Покупает один номер и молодой человек среднего роста с объемистым портфелем в руках. Он входит в большое здание, увешанное вывесками, поднимается в лифте на пятый этаж.

Молодой человек толкает дверь, на которой прибита медная дощечка: «Мануэль Оливейра и компания» и эмблема фирмы — сардинка на блюде, и, войдя в свой кабинет, вынимает из портфеля газету и углубляется в чтение.

Входит его секретарь, привлекательная молодая девушка.

— Как дела, Клара? Груз прибыл на место?

— Да, и он в полной сохранности, сеньор Оливейра. Кроме того, сегодня прекрасная погода.

— А у вас отличное настроение?

— Вы отгадали, сеньор. Ведь сегодня день моего рождения!

— О, мы обязательно отпразднуем его!

Звонит телефон.

— Здравствуйте, сеньор Росси, — отвечает Оливейра. — Как погода в Милане? Туман? Обидно! Так вы хотите, чтобы мы продали вам еще одну партию сардин? Пожалуйста, сеньор Росси. Могу вам предложить также партию тунца и кальмаров по сходной цене, но при одном условии: в обмен продайте мне грузовики. Вы спрашиваете, сколько? Сможете раздобыть пятнадцать — двадцать штук? Трудно? Ну, ну, сеньор Росси… А, вот и договорились! Я котирую вам телеграфные цены на сардины ФОБ-Лиссабон и СИФ-Генуя и жду вашего предложения относительно грузовиков. До свидания.

Оливейра кладет трубку. Вид у него сосредоточенный. Он вынимает из лежащей на столе коробки сигарету и закуривает…

* * *

К зданию немецкого посольства в Бургосе, «столице» франкистской Испании в период гражданской войны, на большой скорости подъезжает запыленная машина. Из нее выходят двое немцев в полувоенной форме. В дверях кабинета их встречает высокий человек со шрамом на лице:

— Я жду вас с утра. Вчера пришла почта из Берлина. Установлено, что взрыв «Кап-Анконии» организован красными. Броневики, грузовые машины, амуниция, в которых так нуждается Франко, — все пошло прахом. Фюрер взбешен. Испанцы смеются над нами. Берлин требует схватить преступников и доставить рейхсфюреру СС, в противном случае наказанию подвергнутся те, кто не выполнит этого приказа.

— Но, Фридрих, — замечает один из прибывших, — мы-то здесь при чем? Взрыв произошел в Лиссабоне, и за него несет ответственность наша резидентура в Португалии. Пусть они и расхлебывают это дело.

— Удивляюсь твоему неведению. Во-первых, резидент в Лиссабоне, полковник Гофман, снят со своего поста и отозван в Берлин. Я ему не завидую. А во-вторых, на его место назначен ты, Отто!

— Я?!

— Да. Ты должен сегодня выехать в Лиссабон и заняться этим делом. В результате взрыва «Кап-Анконии», — продолжает Фридрих, — погибло двадцать четыре человека экипажа. Обнаружено шестнадцать трупов. Восемь человек пропали бесследно. Из них четверо находились в этот день на берегу. Возможно, они не вернулись на корабль. Возможно, вернулись и погибли. Какова участь остальной четверки — не известно. Гестапо стало проверять, прошлое и родственные связи пропавших без вести и обнаружило, что шофер Ганс Рихтер, 1902 года рождения, — сын члена Коммунистической партии Германии Петера Рихтера, скончавшегося в прошлом году в Дахау. — Фридрих достает из конверта пачку фотографий. — Вот, познакомьтесь. — Эсэсовцы внимательно всматриваются в улыбающееся лицо молодого человека… — А этот — Зигфрид Баш. Двадцати четырех лет. Шофер. В день взрыва, как и Рихтер, находился на берегу. Его дядя был членом социал-демократической партии. — Фридрих передает остальные фотографии. — Итак, восьмерка отъявленных негодяев. У них наверняка была подпольная коммунистическая организация, гибель «Кап-Анконии» — дело их рук. Все ясно? Да, четверо исчезнувших шоферов должны были сопровождать грузовики в Испанию.

— Я все-таки не понимаю, — говорит Отто, — зачем мы направили «Кап-Анконию» в Лиссабон? Неужели нельзя было разгрузить ее в одном из испанских портов?

— Видишь ли, пока мы официально отрицаем наше вмешательство в испанские дела. Если бы мы выгрузили этот груз в испанском порту, красные получили бы еще один аргумент в свою пользу. Кроме того, пароход вез оружие не только фалангистам, но и Салазару.

— Хорошо, допустим, все так. Но на что рассчитывает красная восьмерка? Они даже не знают языка! И это под носом у разведчиков Салазара, в Лиссабоне, где каждый второй — осведомитель полиции? Полно, существуют ли на самом деле эти красные?

Молчавший все это время спутник Отто сказал, заикаясь:

— Если даже красных нет, то мы должны их выдумать, иначе быть нам безработными.

Гестаповцы засмеялись.

— Молодец, Конрад, ты редко открываешь рот, но зато всегда с толком. Что значит английское воспитание! Конрад окончил колледж в Оксфорде. Он хорошо знает повадки «Интеллидженс сервис», агенты которой хозяйничают в Лиссабоне. Он поедет с тобой, Отто, в столицу прекрасной Лузитании.

Отто Краузе хмурится.

— Удалось ли нашей португальской агентуре напасть на след красной восьмерки? — спрашивает он.

— Пока нет. Видимо, они где-то отсиживаются. Но долго сидеть взаперти они не станут. Немного переждут, а потом попытаются покинуть Португалию.

Фридрих Менделе подходит к большой карте Пиренейского полуострова, на которой заштрихована часть испанской территории, занятой фалангистами.

— Выход у них только один: бежать из Португалии морем. Пробираться к красным через территорию генерала Франко было бы безумием. Но и здесь на всякий случай мы будем их ждать. Итак, господа, желаю успеха!

* * *

…Раннее утро. По шоссе к португальско-испанской границе мчится открытая машина, нагруженная какими-то свертками. За рулем сидит Оливейра. У заставы пограничники вежливо здороваются с ним — он здесь частый гость — и без формальностей пропускают через границу. Оливейра дарит им дешевые сигары, а сержанту — бутылку мадеры. Прощаясь, говорит:

— В горах все в порядке? Красные не нападут на меня?

Пограничники машут руками, смеются.

В Севилье, заехав ненадолго в контору испанского филиала своей фирмы, чтобы оставить свертки, Оливейра отправляется прямо к губернатору. У дворца караульный требует документы, но с балкона Оливейру уже увидел Рикардо, адъютант генерала.

— Мигель! — кричит он. — Наконец-то ты приехал. Пропустите его, это сеньор Оливейра, друг генерала.

Адъютант встречает Оливейру на пороге дворца:

— Что нового в Лиссабоне? Слыхал о «Кап-Анконии»?

— Да, неприятная история. В Лиссабоне все только об этом и толкуют. Между прочим, я привез тебе кое-что: несколько бутылок виски и разной снеди.

— Спасибо, амиго[1]. Вечером забегу, пойдем куда-нибудь повеселимся.

Рикардо проводил Оливейру в кабинет генерала. Старик Кейпо де Льяно, нервный, суетливый, идет навстречу и громко говорит:

— Здравствуй, Оливейра. Ты мне очень нужен. Только не предлагай кайенский перец и сардины. Нам нужно оружие.

— Разве немцы и итальянцы не поставляют его вам в достаточном количестве?

— Сразу видно, что ты не военный человек. На войне постоянно не хватает оружия. И оно не всегда поступает в срок. Ты слыхал об этом взрыве в Лиссабоне? Ко дну пошло снаряжение двух дивизий, а платить за этот воздух все равно обязаны мы. Если ты хочешь иметь с нами дело, доставай броневики, танки, пулеметы, на худой конец — грузовики.

— Попытаюсь, генерал, но я не Крупп. Оружия у меня нет, хотя партию грузовиков я мог бы доставить вам на границу. Но как вы ими воспользуетесь? Ваша полиция перестреляла всех шоферов в Севилье.

— Все наши шоферы — анархисты и коммунисты. Но если ты можешь найти в Лиссабоне грузовики, ты найдешь там и шоферов. Я выдам для них пропуск на переход границы. Сколько ты можешь дать нам машин и когда?

— Десять «фиатов»-двухтонок по две тысячи долларов за штуку, сто долларов каждому шоферу, за двадцать тысяч банок сардин — девять тысяч долларов и пять тысяч долларов мне за услуги. Итого тридцать шесть тысяч долларов. Через десять дней грузовики будут в Толедо.

— Оливейра, ты разбойник, как и все португальцы. Если ты еще раз попытаешься всучить мне свои вонючие сардины, я прикажу тебя расстрелять. Сардины жри сам, а мне давай грузовики. За грузовики заплатим по тысяче пятьсот, шоферам по пятьдесят долларов, а тебе за услуги — две тысячи. Итого семнадцать с половиной тысяч долларов. И не торгуйся со мной.

— Двадцать тысяч долларов, и грузовики будут в Толедо через десять дней, вам же в подарок разрешите привезти новенький «фиат-седан».

— Ладно, мой адъютант будет ждать тебя на границе с чеком и пропусками. Да, окажи мне услугу. Рикардо даст тебе бочонок мансанильи, отвези его в Лиссабон в подарок моему другу Отто Краузе, атташе немецкого посольства. Он там ловит красных, которые взорвали «Кап-Анконию».

Вечером в погребке, где помещается кабаре «Ла Триана», полно посетителей. За столиком у стены сидят Рикардо и Оливейра.

— Я тебе завидую, Мигель! — говорит Рикардо. — Ты живешь в сонном Лиссабоне, где никогда ничего не происходит.

— Ты забываешь, Рикардо, что в этом сонном Лиссабоне взрывают пароходы.

— Этот взрыв, о котором столько шумят немцы, видимо, результат несчастного случая, какой-нибудь технической неполадки. Немцы тщеславны, они никогда не признаются, что катастрофа произошла по их же оплошности. Теперь они ищут саботажников, которых не существует. Зато у нас красные — не призраки, а трагическая действительность. Здесь, в Севилье, хотя мы перестреляли их несколько тысяч, они нам портят кровь ежедневно…

— Скажи, Рикардо, — спрашивает Оливейра, — как долго вы будете топтаться у стен Мадрида?

— Теперь уже недолго. Наши войска готовятся к решительному штурму, мы только ждем прибытия итальянских дивизий, которыми будет командовать генерал Бергонцоли. Надеюсь, что он покажет себя. Кроме того, у нас «пятая колонна» в столице. Ты знаешь, где помещается ее генштаб? В посольстве Гондураса! Мы поддерживаем с ними ежедневную радиосвязь. Сегодня получили сообщение, что красные готовят наступление в районе Бриуэги в канун Нового года. А мы их там будем ждать с хорошими гостинцами. Но знаешь, Мигель, — продолжает Рикардо, — даже если мы выиграем войну, мы не изменим наш народ: он был, есть и будет красным. Им можно управлять только при помощи жандармов, тюрем и виселиц.

— А если красные победят?

— Тогда я пущу себе пулю в лоб.

— Не будь дураком, лучше купи на всякий случай какой-нибудь латиноамериканский паспорт.

— А деньги? Где их взять?

— Об этом не беспокойся, мы ведь друзья.

— И потом, кто мне продаст иностранный паспорт?

— Разве у тебя нет знакомых в посольствах?

— Консул Никарагуа в Севилье — хороший друг.

— Прекрасно, Рикардо. Ты знаешь, мне пришла в голову блестящая идея. Если твой друг никарагуанец продаст тебе один паспорт, он тебе сможет продать и несколько. Скажи ему, что остальные паспорта для генерала и его родственников. Купи у него сразу десять паспортов, пусть он один оформит на тебя, а девять выдаст чистыми. Деньги я на эту покупку дам. А ты мне дашь на хранение паспорта. В случае, если дела генерала Франко примут не тот оборот, мы эти паспорта продадим на вес золота, а заработок поделим. Если же вы победите, то паспорта мы продадим вашим противникам, которые тоже не поскупятся в цене. В том и другом случае ты станешь богачом, не затратив ни копейки на весь этот бизнес. Ну как?

— Мигель, ты из воздуха способен делать капитал! — восхищается Рикардо.

* * *

В Москве, у начальника советской разведки, собрались его заместители Ганин и Добров…

— Я собрал вас, товарищи, — говорит начальник, — для консультации по необычному для нас делу. Речь идет о взрыве парохода «Кап-Анкония». Группа немецких антифашистов из состава команды парохода, которая осуществила эту операцию, была намерена сразу же переправиться в нейтральную страну. Однако сделать это не удалось, и они оказались в крайне трагическом положении. Гестапо и полиция Салазара напали на их след. Сведения об этом получил Овод. Он же оказал помощь антифашистам, которых возглавляет Ганс Рихтер. Сейчас группа Ганса скрывается на одном из складов компании Овода в Лиссабоне. Овод нашел для них документы — никарагуанские паспорта, но все же выводить их через Лиссабон или Опорто крайне опасно, так как за портами установлено строгое наблюдение. Овод мог бы перебросить группу на рыболовецкой шхуне в Сунчал, столицу острова Мадеры, куда заходят океанские пароходы. Но и это опасно. Он предлагает другой вариант, по его мнению, более подходящий: провезти группу Ганса через франкистскую зону в район фронта на грузовиках, которые он запродал Кейпо де Льяно. А там, через линию фронта, пусть перебираются своими средствами. Предложение оригинальное, смелое. Во всяком случае, гестапо, несомненно, не ожидает появления группы Ганса во франкистской зоне. Нужно выбрать лучший вариант, разработать его и дать окончательные директивы Оводу. Каково ваше мнение, товарищи?

— Я лично, — говорит Ганин, — сторонник переброски группы через франкистскую зону. Правда, Гансу и его товарищам придется действовать в непривычной обстановке, не зная языка. Помощь в переходе линии фронта мы можем им оказать. Но задача заключается также в том, чтобы не провалить Овода. Исчезновение группы Ганса не должно связываться с его деятельностью.

— А если устроить прорыв на этом участке фронта, — предлагает Добров, — и, так сказать, взять группу Ганса в плен?

— Но ведь прорыв может и не удаться.

— Следует узнать более точно об обстановке в районе Толедо.

Чекисты задумались. Начальник снял телефонную трубку:

— Дмитрий Иванович? Какие у вас данные о положении в районе Толедо? Да, да. Понял, спасибо.

— Товарищ Ганин, вам придется выехать на место, поближе к Оводу. Я думаю, что Оводу придется действовать так…

* * *

В Лиссабоне на террасе маленького кафе с унылым видом сидят Отто Краузе и Конрад. Отто украдкой оглядывается по сторонам, словно ищет кого-то.

— Сегодня утром, Конрад, пришла новая телеграмма от Гиммлера: «Если вы в ближайшее время не разыщете группу Ганса, вам придется держать ответ перед судом чести нашей партии». Это значит Дахау и для меня, и для тебя.

— Ты неплохо придумал с объявлением в газетах о том, что тебе нужны шоферы. Может быть, эти прохвосты клюнут на эту удочку и сами пожалуют к нам. Но шоферов ищет и Оливейра: ему они нужны для отправки грузовиков в Толедо.

— Этот Оливейра мне не нравится, Конрад. Не работает ли он на английскую разведку? Советую заняться им. У него хорошенькая секретарша. Приударь за ней, и она раскроет тебе не только свою душу, но и душу Оливейры. Не мешает присмотреться и к его шоферам. Ты обратил внимание, какой у него цвет лица? Говорят, что в его жилах течет негритянская кровь. Он родился в Бразилии, и мать его была мулаткой. Говорят, он обобрал своего компаньона Сильвейру и завладел его фирмой.

— Я вижу, ты все о нем знаешь.

— От начальника лиссабонской полиции. Должен же я знать, кто мне возит вино от генерала Кейпо де Льяно…

* * *

А на пустынном пляже поблизости от Лиссабона в это время лежат на песке Клара и Оливейра и тихо беседуют:

— О чем ты думаешь?

— Ты знаешь, мне хочется квашеной капусты и черного хлеба. Надоели португальские сардины.

— Ты устал.

— Нет, я влюблен. Ты вышла бы за меня замуж?

Девушка вскакивает смеясь, забрасывает своего собеседника песком и бежит к морю.

Оливейра вытягивается на песке и, закрыв глаза, о чем-то думает…

Ночью к воротам дома, в котором скрываются Ганс и его товарищи, подъезжает крытый грузовик. За рулем — Оливейра. У ворот его ждут Клара и Ганс.

— Через полчаса мы выедем, — сообщает Оливейра. — Когда я сяду за руль, вы выходите с товарищами во двор и садитесь в грузовик. За городом нас ждут остальные девять грузовиков. Четыре из них поведут испанские антифашисты. Я поеду на «седане». Если пограничники или испанцы начнут с вами говорить, на все отвечайте: «Да, сеньор!» — «Си, сеньор!» Ясно?

— Ясно!

— Проверьте, у всех ли документы на руках, знают ли товарищи свои новые имена и фамилии. Отъезд через двадцать минут.

— Дорогой товарищ! — говорит Ганс. — Мы благодарим тебя за помощь, за солидарность. Мы не знаем твоего имени, но мы знаем, что ты коммунист, и этого для нас достаточно. Немецкий народ под властью фашистов, но Коммунистическая партия продолжает бороться за свободу. И она победит. Рот фронт, геноссе!

— Спасибо, Ганс!

Грузовики Оливейры едут по шоссе. Первую и последнюю машины ведут испанцы. На второй — Ганс Рихтер. Впереди колонны в «седане» — Оливейра и Клара.

— Я тебя оставлю около вокзала, — говорит Оливейра Кларе, — оттуда ты первым поездом вернешься в Лиссабон и сегодня же вылетишь в Париж. Если операция пройдет благополучно, я телеграфирую тебе, и ты сможешь вернуться. Если нет — не поминай лихом. Мне кажется, что гестапо излишне интересуется нашей поездкой.

— Значит, разлука?

— Клара, ты же понимаешь…

— Хорошо, я поеду. Я буду тебя ждать… И если нужно…

Оливейра радостно обнимает ее, крепко прижимает к себе.

Колонна подъезжает к границе. Оливейра здоровается с пограничной охраной и, как всегда, раздает подарки. А на испанской стороне их встречает радостный Рикардо. Он торопит начальника поста. Наконец тот дает знак: можно трогаться. Оливейра и Рикардо садятся в «седан». Грузовики трогаются с места, но одна из машин стоит. Пробст — один из восьмерки — не может ее завести. К нему бежит офицер:

— Что там у тебя?

— Си, синьор! — отвечает Пробст.

Оливейра останавливает «седан» и быстро направляется к ним:

— В чем дело, амиго?

— Эти лиссабонские шоферы — кретины! — возмущается офицер. — Им управлять телегой, а не грузовиком.

— Заело, наверно, мотор.

С помощью Оливейры Пробст заводит машину. Колонна вновь в пути…

В кабинете у Кейпо де Льяно Оливейра застал резидента гестапо Фридриха.

— Оливейра, мой мальчик, грузовики с тобой? — воскликнул генерал.

— Так точно, генерал! И «седан» тоже!

— Прекрасно! — все так же восторженно хрипит генерал. — А вы сомневались, — укоризненно бросает он Фридриху.

Фридрих подходит к Оливейре:

— Я вас поздравляю с удачной сделкой, сеньор Оливейра. Каковы ваши дальнейшие планы?

— Еду в Толедо.

— Нам по пути, я вас подвезу на своей машине.

Оливейра секунду пристально смотрит на немца, потом, улыбаясь, говорит:

— Рад вашему любезному приглашению. С вами я буду чувствовать себя надежнее.

— Вот именно! — не моргнув глазом, отвечает Фридрих.

— Очень хорошо. Рикардо останется здесь. Не теряйте же времени, — напутствует их генерал.

Машина Фридриха — многоместная, задние сиденья отгорожены от шофера стеклами. Она трогается бесшумно, на большой скорости.

— Меня поражает ваша деловитость, сеньор Оливейра, — говорит Фридрих. — Но, мне кажется, вы растрачиваете свои силы понапрасну.

— Почему?

— Занимаетесь мелочами, продаете грузовики, сардины, кайенский перец.

— Разве это плохо?

— При вашем таланте вы могли бы преуспеть значительно больше.

— Одного таланта мало, нужны капиталы.

— Умные люди всегда их могут найти.

— Ограбив банк?

— Не притворяйтесь дурачком, Оливейра. Вы знаете, что я имею в виду.

— Вы ставите не на ту карту, полковник, — смеется Оливейра. — Я, конечно, не откажусь от ваших денег, по учтите: я трус.

— Что-то не заметил за вами трусости. Мы сейчас во фронтовой зоне, а вы отнюдь не щелкаете зубами со страху.

Оливейра усмехается…

Все ближе слышен гул орудий. Вдруг машина Фридриха резко тормозит и останавливается. Грузовики едут мимо. Фридрих вглядывается в лица шоферов. Один, другой, третий… Ого! Физиономия этого парня кого-то удивительно напоминает. Ганс Рихтер!

Фридрих быстро оборачивается, выхватывает вальтер и наводит ого на Оливейру.

— Сеньор Оливейра, я уложу вас на месте, если вы сделаете хоть одно неосторожное движение! Вы сохраните жизнь, только выполняя мои приказания. Ваша игра кончилась. Интересно знать, на что вы рассчитывали? Перейти к красным? И вообще на кого вы работаете, Оливейра?

— На фирму «Мануэль Оливейра и компания».

— Не валяйте дурака!

Неожиданно на дороге появляются немецкие танки и броневики. Это трофеи испанской Республиканской армии, они прорвались сюда по решению генштаба армии, сражающейся за свободу Испании. Из броневика выходит «немецкий» офицер и останавливается возле машины Фридриха.

— Ваши документы, господа, — говорит он по-немецки. Оливейра узнает в нем Ганина.

Ничего не подозревающий Фридрих торопится объяснить:

— Я полковник Менделе из германского посольства в Бургосе. Задержал красного шпиона. Шоферы — тоже красные диверсанты.

Ганин обращается к Оливейре:

— А что скажете вы?

— Только то, что полковник Менделе — опасный преступник и его необходимо обезвредить.

— Ваше оружие, полковник Менделе!

После радостной встречи Ганин говорит Оливейре и Гансу:

— Соберите всех товарищей в два грузовика. Будем пробиваться обратно. Остальные машины уничтожим.

— Разрешите доложить, — говорит Оливейра. — Менделе заподозрил меня только сейчас, в дороге, поэтому я могу возвратиться и продолжать работу в тылу врага.

— Нет, рисковать нельзя. Ты попадешь к нам в «плен», а потом республиканцы «вышлют» тебя как португальского торговца в Париж. Там ты встретишься с Кларой, и если проверка покажет, что не осталось никаких следов, то вы вернетесь в Лиссабон. Кроме того, из Парижа мы сможем перебросить тебя и Клару в Москву, хотя бы на месяц.

Оливейра счастливо улыбается…

Вскоре танки и грузовики достигли республиканской территории…

М. Колесников

РИХАРД ЗОРГЕ

Мы переходим к рассказу о шестнадцати месяцах, которые составили бессмертную славу организации Зорге. Это самый напряженный, самый плодотворный период в жизни всей организации. События достигли наивысшего накала. На карту было поставлено все, и даже забота о собственной безопасности отошла на задний план…

Начало драме положил приезд в июле 1940 года в Токио из Берлина специального посланника Херфера. Посланник прибыл с особыми полномочиями от Гитлера. Херфер считал себя искусным дипломатом. Такого мнения, по-видимому, придерживались и на Вильгельмштрассе, так как понятие о дипломатическом искусстве у нацистов носило весьма своеобразный характер: брать за горло всякого, с кем хочешь завязать «дружеские» отношения. Пренебрежение нормами международного права, вероломство, шпионаж, ложь — вот нехитрый набор фашистской дипломатии. Старая дипломатия исходила из убеждения: переговоры должны всегда быть процессом, а не эпизодом, они всегда должны быть длительными и конфиденциальными. Гитлер, наоборот, считал: чем быстрее, тем лучше. Нечего разводить церемонии! Дипломат обязан уметь запугивать.

Достойный ученик своего фюрера, Херфер олицетворял в своей особе все эти качества. Он жаждал действия.

Херфер обладал представительной внешностью и недалеким умом. На его толстых губах беспрестанно играла загадочная улыбка, хитроватые суженные глаза с подозрением ощупывали каждого нового знакомого: когда едешь с особой миссией, не доверяй никому, будь начеку, жди провокаций, покушений. Помни: иностранная разведка действует! Любой официант может оказаться агентом, твоим убийцей.

От шпиономании Херфер избавился лишь тогда, когда оказался в германском посольстве в Токио. Здесь его встретили с распростертыми объятиями старые добрые друзья — посол Отт, Мейзингер, доктор Зорге.

Неофициальный обед на дому у Эйгена Отта. В Европе война, а здесь мирно сияет солнце, пляжи переполнены, фольксдейче занимаются коммерцией, содержат рестораны и мастерские. Даже бои в Китае замерли.

Херфер приехал разрушить всю эту японскую идиллию. Он покровительственно похлопывает по плечу своего друга доктора Зорге. О, намечаются дела… К сожалению, до встречи с представителями японского МИДа он не имеет права разглашать…

Рихард мучительно думает. Группирует в мозгу события последнего времени, сопоставляет. С сентября 1939 года по июль 1940 года в Японии сменилось еще два кабинета: Абэ и Йонай. Они старались договориться с Англией и США. Франция потерпела поражение, Нидерланды, Бельгия оккупированы, Англия занята боевыми действиями. Япония нацелилась на Индокитай…

Осушив рюмку, Зорге смеется и в свою очередь похлопывает специального посланника по плечу. Государственные тайны… Секрет полишинеля. Как только посольство узнало о том, что Херфер едет в Японию, он, Зорге, сразу же сообразил: возобновляются переговоры о заключении военного пакта! Ведь здесь только и разговоров об этом. Япония сейчас сама ищет союза с рейхом, так как намечающаяся экспансия на юг непременно столкнет ее с Англией и Америкой…

Херфер поражен. Значит, здесь болтают… Что же, в таком случае задача намного облегчается. А он-то воображал, что Коноэ придется уламывать.

И специальный посланник теперь уже свободно начинает говорить о своей миссии. Фюрер не теряет надежды повернуть Японию с «юга» на «север», против Советской России. Договор с СССР — фикция. На Европе Гитлер лишь оттачивает зубы. Главное: сокрушить мощь Советского Союза. Япония должна стать союзницей.

Скоро сюда должен прилететь из Китая специальный представитель фюрера доктор Генрих Штаммер…

Надежды немцев на «молниеносное» заключение пакта и на сей раз не оправдались.

Три месяца лихорадило организацию Зорге: информация о каждом этапе переговоров отправлялась в Центр. Удастся ли германским дипломатам уломать Коноэ, повернуть Японию с «юга» на «север»? «Группа завтрака» собирается почти ежедневно. Одзаки призывает принца не верить Гитлеру. Гитлер не раз обманывал Японию. Почему провалилась «молниеносная» война в Китае, так хорошо задуманная Коноэ? Потому что Гитлер поставлял Чан Кай-ши оружие, держал у гоминдановцев своих советников. А как поступил Гитлер, когда японская армия терпела поражение за поражением на Халхин-Голе?.. Теперь он задумал ослабить японцев, втравив их в войну с Советским Союзом, а затем прибрать к рукам Китай, тихоокеанские колонии, которые некогда принадлежали Германии, а сейчас являются собственностью Японии. Человек, претендующий на мировое господство, ни перед чем не остановится. Или, может быть, экономика Японии окрепла за последние годы? Не мудрее ли полагаться на СССР, как на силу, могущую сдержать Гитлера в его стремлении на Восток? Разумнее всего сейчас же, немедленно начать параллельные переговоры с Советским Союзом о заключении пакта о ненападении. Россия вовсе не стремится к войне в Азии, разве не свидетельствует о том подписанное в прошлом году соглашение о продлении рыболовной концессии?.. На коварство немцев нужно отвечать коварством же… Интересы самой Японии требуют мирных отношений с Россией…

Рихард Зорге.

Эксперт по Китаю обратил свой взор на «север», и Коноэ внимательно прислушивался к каждому его слову. А почему бы в самом деле?.. Сдерживающая сила…

Гитлеру Коноэ не верил. А кроме того, он мечтал о создании «великой восточноазиатской сферы взаимного процветания», о продвижении на юг до Индонезии, в район южных морей, где легче одержать победы. Урок Халхин-Гола не выходил из головы принца. Он зол был на Гитлера, который в самый тяжелый для Квантунской армии месяц подписал с Россией договор о ненападении. Коноэ твердо решил последовать совету Одзаки и отплатить немцам тем же.

Снова затягивается тугой узел международных противоречий. Кабинет Коноэ категорически против того, чтобы военный пакт стран «оси» затрагивал отношения Японии с Советским Союзом.

Херфер, весь в мыле от усердия, носился по Токио, взывал к Рихарду Зорге и Эйгену Отту. Он даже привлек Зорге к редактированию пунктов военного пакта.

А японский премьер тем временем дал указание министру иностранных дел Мацуоке выяснить через советское посольство, как в Москве отнесутся к перспективе заключения японо-советского пакта. Ответ пришел положительный. В Москве уже знали из сообщений Зорге о потугах германской дипломатии и о вновь возникших разногласиях. Японо-советский пакт был бы хорошей пощечиной Гитлеру.

И пока Зорге помогал Херферу полировать статьи германо-итало-японского пакта, Одзаки на японской стороне был занят тем же. Иногда они встречались, обменивались мнениями и хохотали над комичностью своего положения.

Пакт получился расплывчатым, невразумительным. У всех было такое впечатление, что из него выпало что-то самое главное. Япония признавала руководство Германии и Италии в деле создания «нового порядка» в Европе, а Германия и Италия со своей стороны признавали руководство Японии в деле создания «нового порядка» в «великом восточноазиатском пространстве».

Дальше этого не пошло. Отношения с Советским Союзом в договоре не затрагивались.

Наконец-то прибыл из Китая специальный представитель Гитлера доктор Генрих Штаммер. Он остался глубоко неудовлетворенным текстом пакта, а когда Херфер заикнулся о заслугах Зорге, Штаммер вспылил. Херфер советовал пригласить Зорге на церемонию окончательного оформления договора. «Вы со своим Зорге испортили все дело! — закричал Штаммер, забыв о всяких дипломатических этикетах. — Черт бы всех побрал…»

На церемонию Рихарда не пригласили. Отт пытался уговорить Штаммера, но специальный представитель презрительно повернулся к нему спиной. Это означало крупную ссору. Не мог знать посол Эйген Отт, что скоро, очень скоро Штаммер усядется на его место.

Договор о трехстороннем военном союзе был ратифицирован в конце сентября 1940 года, а через три дня правительство Коноэ предложило Советскому правительству заключить пакт о ненападении. Он был подписан в Москве 13 апреля 1941 года.

Узнав о коварстве своего японского союзника, Гитлер пришел в бешенство. А Япония, вместо того чтобы повернуть на «север», ввела свои войска на территорию Северного Индокитая, стала поспешно готовиться к войне на Тихом океане.

Договор о военном союзе Японии со странами фашистской «оси» не затрагивал отношений, существующих между договаривающимися сторонами и Советским Союзом. Но значило ли это, что договаривающиеся стороны отказались от войны против социалистического государства?

Рихард успел изучить гитлеровские методы дезинформации и стратегической маскировки, они считались краеугольным камнем подготовки любой кампании. Фактор скрытности подготовки, внезапность нападения… Так было при планировании вторжения в Польшу, так было перед нападением на Францию. Ввести в заблуждение, обмануть…

Но то, что происходило в Германии, смахивало на правду: главный штаб верховного руководства разрабатывал планы вторжения в Англию. О Советском Союзе — ни звука! Англия, Гибралтар, Северная Африка — вот куда нацелился главный штаб. Операции «Морской лев», «Феликс», «Подсолнечник»; немцы перебрасывают войска в Норвегию для нанесения удара по Англии, сосредоточивают дивизии для вторжения в Грецию и Югославию…

Информация по поводу всех этих перебросок, перегруппировок поступала в посольство щедро. И это заставило Зорге насторожиться.

Может быть, за годы беспрестанного распутывания загадок международного масштаба он развил в себе некую интуицию, а возможно, иногда в мозгу происходят своеобразные вспышки, когда все внезапно озаряется и предстает в истинном виде, только вдруг он подумал: «А что, если вся эта возня гитлеровских штабов — грандиозный блеф?! Что, если все планируемые вторжения — мнимые, стратегическая маскировка, а истинные намерения Гитлера и Кейтеля сохраняются в строжайшей тайне?..»

Он задал прямой вопрос Отту. Посол ничего не знал. У Рихарда пылкая фантазия. Англия отказалась заключить мир, отклонила все предложения Германии; потому-то главный штаб проводит интенсивную подготовку вторжения в Англию. На побережье Ла-Манша, в портах, сосредоточиваются десантные суда, проводятся тренировочные учения. Гитлер недавно заявил: «Я решил подготовить и, если понадобится, осуществить десантную операцию против Англии». Какие еще нужны доказательства?

Эйген Гитлеру верил. А Зорге не мог отделаться от мысли, что все мероприятия военных руководителей Германии — всего лишь дезинформационный маневр.

Конечно, он не торопился поделиться своими соображениями с Центром. Не имея веских доказательств, нельзя делать вывод. Факты, факты, доказательства… Он был бы счастлив, если бы его гипотеза осталась только гипотезой. Истинные намерения главного штаба верховного руководства… Если Гитлер замышляет нападение на Советский Союз, о чем даже страшно подумать, то об этом должен знать определенный, пусть даже очень узкий, круг лиц. Высший генералитет, во всяком случае, посвящен во все планы, посвящен, разумеется, и Риббентроп. А если знает Риббентроп, этот коммивояжер от дипломатии…

Да, так было перед нападением на Польшу, так было перед вторжением во Францию. Но умозаключение по аналогии в большинстве случаев дает лишь вероятное знание. И все-таки это знание…

Нужно искать факты.

Рихард забывал об отдыхе, о еде. Он утратил интерес к событиям «странной войны», к японо-американским переговорам, к пресс-конференциям. Он почти не выходил из посольства. Только здесь можно узнать все. На удачу полагаться не следует. Нужна железная система: проверка секретной и совершенно секретной корреспонденции, систематический опрос всех лиц, приезжающих из Германии со специальными поручениями, особенно военных.

Корреспонденция… Нерасшифрованные телеграммы кучей лежали на столах Отта, Шолла, морского и авиационного атташе. Здесь пользовались очень сложным военно-морским кодом. Телеграммы… Колонки цифр, никакой закономерности. Обладай ты хоть феноменальной памятью, весь код выучить наизусть все равно невозможно. Кроме того, еще нужно знать ключ. Случалось, Отт доверял своему пресс-атташе толстую книгу в темно-синем переплете, и Рихард умел использовать случай. Нужно ли запоминать весь код? Если вас интересует ответ на определенный вопрос, достаточно сохранить в памяти десятка два-три шифровых сочетаний. Нацистская фразеология известна, образ мышления корреспондентов из МИДа изучен в совершенстве. Теперь следует лишь в самом закодированном тексте найти опору для комбинаторных сопоставлений. Ведь комбинаторный метод интерпретации основывается лишь на наблюдениях над самим текстом.

И тут начиналось самое поразительное: Зорге «угадывал» содержание телеграмм. То была сверхпроницательность. Кое-что он фотографировал и потом ночи напролет пытался дешифровать «нацистскую клинопись», и постепенно она превращалась в информацию о делах рейха.

Он изменил золотому правилу — не задавать наводящих вопросов. Отбросив излишнюю деликатность, а с ней и осторожность, он сразу же намекнул специальному посланнику Нидамейеру на то, что якобы посвящен в кое-какие секреты государственной важности. Все эти переброски войск в Норвегию и планы вторжения в Грецию и Югославию… А что думают по этому поводу русские? Ведь Нидамейер но дороге сюда останавливался в Москве…

Нидамейер пожал плечами. Пусть думают, что хотят. Ведь июльские совещания Гитлера, посвященные планам «уничтожения жизненной силы России», проходят в обстановке исключительной секретности, так что никто ничего не знает. Даже он, Нидамейер. Операция «Морской лев»? По-видимому, чистейший блеф; стянули в порты старые баржи, торговые и рыболовецкие суда… Зорге следует раз и навсегда запомнить: Германия никогда не воюет сразу на два фронта.

Отт слушал этот разговор с великим изумлением. Рихард посвящен в тайны, которые неизвестны даже ему, послу!.. Нужно запросить Риббентропа.

Посол пожурил Рихарда за излишнюю скрытность, и стал доверять ему еще больше.

А у Зорге дрожал каждый нерв.

18 ноября 1940 года он предупредил Центр о готовящейся агрессии.

Из Центра посыпались радиограммы с запросами. Рихард догадывался, какую тревогу вызвало его сообщение там. На мир неотвратимо надвигалось что-то страшное, призраки великой катастрофы уже витали в воздухе. Да, да, требуются подтверждения, вещественные доказательства… В такое невозможно поверить сразу.

Сейчас каждый факт, каждый штрих становился подтверждением. Военные рангом поменьше охотно делятся за бутылкой сакэ своими мнениями по поводу скрытой подготовки к блицкригу. Немецкие генералы изучают роман Льва Толстого «Война и мир»! Наполеон считал, что история — это роман и ни для чего другого она не пригодна. Гитлер считает себя главным героем этого романа. Все дивизии, предназначенные якобы для вторжения в Англию, оголены: технику перебрасывают на восток. Появились даже специальные технические войска… Еще три месяца назад фельдмаршал Браухич на совещании в генеральном штабе дал указание о перемещении 4-й и 12-й армий к границам Советского Союза. Так заявил Рихарду посланник Кольт.

28 декабря 1940 года «Рамзай» радировал:

«На германо-советских границах сосредоточено 80 немецких дивизий. Гитлер намерен оккупировать территорию СССР по линии Харьков — Москва — Ленинград…»

Помощник Зорге Макс посылал в эфир радиограмму за радиограммой, и каждая из них напоминала сигнал бедствия.

А японские дивизионы особого назначения каждый день перехватывали передачи «Рамзая», перебрасывали пеленгаторы, установленные на машинах, из одного района города в другой. Вся контрразведка поднялась на ноги.

Какой процент передач был перехвачен?

Макс Клаузен вспоминает:

«Я видел гору передач, перехваченных радиолюбителями, телеграфом, почтой, государственными радиостанциями и т. д. Если это четвертая часть того, что я передал в эфир за 6 лет работы, то это много. Некоторые передачи были записаны безупречно. В других — правильно записаны только отрывки».

Как видим, в охоту за радиостанцией «Рамзая» включились даже радиолюбители, проинструктированные контрразведкой, почта и радиотелеграф. Рацию «Рамзая» засекали и раньше, но в те годы Макс имел возможность уезжать в своей машине далеко за город, на побережье океана и оттуда вести передачи. Теперь же поездки стали почти невозможны: полиция часто задерживала иностранные машины, устраивала обыски. Осталось четыре точки: квартиры Зорге, Вукелича, дом и дача Клаузенов. Из Германии японцы выписали пеленгаторы усовершенствованных систем.

Для контрразведки было ясно одно: кто-то систематически проводит сеансы связи, нелегальная радиостанция находится в Токио. У каждого передатчика свой тембр сигналов, у каждого оператора своя манера передачи, свой почерк. Почерк Макса стал известен всем операторам пеленгаторных станций. Путем круглосуточного наблюдения за коротковолновым диапазоном установили время сеансов, смену волны и позывных, установили также: радист с большим опытом, хорошо знает таблицу прохождения волн на каждое время суток. Чаще всего он работал на волнах двадцать и пятьдесят метров, с половины сеанса переходил на запасную волну.

Догадывался ли Зорге, что организация уже попала в железное кольцо контрразведки, что это кольцо с каждым днем сужается? Не только догадывался, но и твердо знал.

Не так давно Отт рассказал Рихарду и Мейзингеру о визите начальника японской контрразведки в посольство. Эти японцы заражены шпиономанией. Кому нужны их жалкие секреты? Теперь вот засекли неизвестную радиостанцию, ищут агента. Почему-то он обязательно должен быть иностранцем. Во всяком случае, начальнику контрразведки Осаки не стоило бы соваться в германское посольство. Мейзингер придерживался точно такого же мнения.

Рихард перенес чемодан с наиболее ценными бумагами на квартиру Венеккера. Максу он ничего не стал говорить. Просто решил передавать только самое важное, сократить число сеансов до предела, попросил всех членов организации соблюдать крайнюю осторожность. Он знал: контрразведка не отвяжется. Сейчас самое главное — успеть проинформировать Центр о сроках предполагаемого нападения гитлеровцев, о количестве сосредоточенных на восточной границе войск.

Наступают такие моменты, когда ты вправе рисковать не только своей жизнью, но и жизнями других. Родина в опасности… В опасности первое в мире государство рабочих и крестьян. Что твоя жизнь в сравнении с жизнью миллионов людей, с благополучием огромной страны?..

Рихард мысленно ставил себя на место начальника японской контрразведки, взвешивал, сколько у того шансов на успех, какое время еще сможет продержаться организация. По подсчетам выходило: нужно торопиться! Японские ищейки уже идут по следу…

Наконец-то в руки Зорге попало то, что он так долго искал: совершенно секретные телеграммы Риббентропа послу Отту. По совету Рихарда Отт сделал запрос относительно сроков нападения на СССР. Пришел недвусмысленный ответ: Гитлер планирует вторжение в Россию на май 1941 года!

Вот они, вещественные доказательства!.. Центр получит их в самый короткий срок. 5 марта 1941 года фотокопии телеграмм были отправлены со специальным курьером по назначению. 6 мая «Рамзай» сообщает:

«Германский посол Отт заявил мне, что Гитлер исполнен решимости разгромить СССР. Возможность войны весьма велика. Гитлер и его штаб уверены в том, что война против Советского Союза нисколько не помешает вторжению в Англию. Решение о начале войны против СССР будет принято Гитлером либо в этом месяце, либо после вторжения в Англию».

После вторжения в Англию… Так ли это? Нет, не так, отвечает посланник Кольт. Немецкая армия «Норвегия» предназначается для вторжения в Советский Союз. Предполагаемые операции в Югославии или Греции носят вспомогательный характер. Вторжения в Англию не будет. Все силы сейчас брошены против России.

«В последнее время я часто встречался с посланником Кольтом. Он был отлично осведомлен о политической ситуации в Европе, необыкновенно эрудирован».

21 мая новое сообщение:

«Прибывшие сюда из Германии представители Гитлера подтверждают: война начнется в конце мая. Германия сосредоточила против СССР 9 армий, состоящих из 150 дивизий».

Если в конце мая, то когда же Гитлер рассчитывает закончить войну в Европе? Зорге теребит Отта. Пусть потребует разъяснений у Риббентропа по поводу вторжения в Англию. Риббентроп отвечает:

«С крахом России позиции держав «оси» во всем мире будут настолько гигантскими, что вопрос краха Англии или полного уничтожения английских островов будет являться только вопросом времени…»

Теперь все ясно. Значит, окончания ждать не будут.

30 мая Зорге вызвал Макса, и они разными маршрутами поехали на квартиру Вукелича.

Все трое находились в крайнем возбуждении. До начала войны остались считанные дни. Разум не хотел мириться с этим. Макс боялся, что перегорят лампы передатчика, Зорге и Вукелич опасались налета полиции. Если бы им в ту ночь пришлось отбиваться от полчищ врагов, они все равно выстояли бы, защитили грудью передатчик и Макса, склоненного над радиограммой. В эфир летело срочное сообщение:

«Риббентроп заверил посла Отта в том, что Германия совершит нападение на Советский Союз во второй половине июня. Это не подложит сомнению. Отт на девяносто пять процентов уверен, что война вот-вот начнется. Я лично вижу подтверждение тому в следующем: технический персонал германских воздушных сил получил приказание немедленно покинуть Японию и возвратиться в Берлин; военному атташе запрещено посылать важные сообщения через СССР».

На квартиру Зорге вернулся под утро. У дверей своего дома увидел Одзаки. Он простоял здесь всю ночь. Обстоятельства не терпят… Гитлер пригласил японского посла и официально объявил: 22 июня Германия без объявления войны совершит нападение на Россию. В тот же день на Дальнем Востоке против СССР должна выступить Япония. Посол ничего не мог сказать определенного, не посоветовавшись со своим правительством.

Не заходя в квартиру, Зорге помчался к Максу. Радиограммы, радиограммы…

«Военный атташе Шолл заявил: следует ожидать со стороны немцев фланговых и обходных маневров и стремления окружить и изолировать отдельные группы. Война начнется 22 июня 1941 года».

«Однажды в радиограмме содержалось до 2000 групп. Я передал сначала первую половину, а на следующий день — вторую, ибо передавать все сразу было бы тяжело и долго».

Макс не подозревал о том, что на карте командира радиодивизиона особого назначения его дом уже обведен красным кружком; засечку производили несколько раз. В красные треугольники на карте попали квартиры Вукелича и Зорге. Организация еще держалась каким-то чудом, продолжала действовать. Даже осторожный Одзаки пренебрег всеми правилами, целую ночь торчал у дома Зорге чуть ли не на виду у полиции. Все понимали: организация вступила в новую, возможно последнюю, фазу своего существования. Из оставшегося времени нужно выжать все, не думая о последствиях.

С растущим нетерпением ждал Зорге ответа из Центра. Но Центр молчал. Все радиограммы приняты… Но приняты ли они во внимание Советским правительством?.. Самое тягостное в жизни человека — ожидание. Шли дни. Давно отцвела сакура. Макс переезжал с квартиры на квартиру, передавал все новые предупреждения о надвигающейся катастрофе. Потом часами лежал, прижимая к сердцу пузырь со льдом. Центр молчал.

Что там происходило? Почему молчат?.. Какие еще нужны доказательства? Если бы можно было сесть на самолет и устремиться туда!.. Перегорали радиолампы, казалось, эфир накалился от страстного стремления этих людей предупредить, защитить…

Научные занятия, журналистика, музыка, искусство — все утратило смысл, все было по ту сторону войны. Сейчас разведчики как бы подводили итог восьми годам изнурительной работы, кипения в «адовом котле». Неужели их усилия не будут оценены по достоинству?.. 25 мая… 1 июня… 5 июня… 10 июня… Отт изучает походы Наполеона на Россию. А там, у западных границ Советского Союза, немецкие войска изготовились к прыжку. Застыли танковые армии; на наблюдательных пунктах генералы, вооруженные биноклями, разглядывают советскую территорию.

А Центр молчит. 12 июня… Или, может быть, там уже перебрасывают армии, вся гигантская военная машина приведена в действие?.. Дорог каждый день!

Пришел ответ.

Трясущимися руками взял Рихард радиограмму. Сосредоточился, раскрыл ежегодник, служивший кодом. Макс наблюдал за выражением лица друга. Внезапно Зорге побледнел, вскочил, схватился за голову: «Они не верят, они сомневаются!.. Ты слышишь, Макс? Сомневаются… Кто сомневается? Сталин? Теперь с меня хватит…»

Он опустился на стул. Глаза потухли. Впервые он ощутил бесконечную усталость, вспомнил, что ему сорок шесть лет. Те, кто составлял радиограмму, по-видимому, были чуткими товарищами: они пытались всячески смягчить выражения. Но разве возможно замаскировать смысл? Тон недоверия перекочевал в радиограмму. Почему, почему ему не доверяют? Или он плохо служил все эти годы? Где «старик» Берзин? Он-то должен знать, что Рихард не способен на ложь. Одиннадцать лет жизни отдано военной разведке…

Зорге скрипел зубами от собственного бессилия. Неужели все напрасно? Ведь должны же там располагать сведениями из других источников? Или в самом деле возможно передислоцировать 150 дивизий на восточные границы таким образом, чтобы этого не заметил никто? В немецком клубе в Токио фашистские молодчики во все горло кричат о войне против большевистской России, вся японская дипломатия занята тем, каким образом уклониться от прямого ответа Гитлеру. Отт и Шолл подсовывают Зорге все новые и новые документы, свидетельствующие о подготовке агрессии. Заговорила пресса Англии и Америки. Вукелич и шведская журналистка Лундквист, которой Рихард часто помогает в работе, каждый день приносят сведения, добытые через агентства.

Зорге диктует Максу:

«Повторяю: 9 армий из 150 немецких дивизий совершат нападение на советскую границу 22 июня! «Рамзай».

Радиограмму с последним предупреждением Клаузен передал 17 июня. А 22 июня фашистская Германия без объявления войны, поправ договорные обязательства, напала на Советский Союз. План «Барбаросса» вступил в действие.

Рихард вновь диктует Клаузену:

«Выражаем наши наилучшие пожелания на трудные времена. Мы все здесь будем упорно выполнять пашу работу».

Пароксизм прошел, Зорге вновь был собран, деятелен. Он не верил в победу фашистов.

«У Рихарда была очень большая сила воли. Нервным его нельзя было назвать. Мы все нервничали, когда казалось, что война развивалась не в нашу пользу. При этом он ходил по комнате и говорил мне: «Ты знаешь, Макс, нам отсюда уже не выбраться… Теперь остается только успешно работать до конца, если не произойдут какие-нибудь решающие изменения, для того чтобы мы все-таки победили!»

Все как-то вдруг ощутили, что над организацией сгустились тучи. В дом Клаузенов стал наведываться полицейский Аояма. Вел себя развязно, сидел часами, словно на дежурстве, болтал всякую чепуху, заглядывал в раздвижные шкафы, где хранилась постель. Весь вид его как бы говорил: я-то знаю, что здесь не все чисто! Передачи приходилось вести на квартирах Бранко или Зорге.

У Вукелича 22 марта 1941 года родился сын Хироси. Иосико была не вершине счастья и не понимала, почему тяжелая печать легла на лицо мужа. «Я коммунист… а в Европе война. Немцы захватили Югославию. Безоговорочная капитуляция. Правительство удрало в Египет…» Она пыталась успокоить, хоть и понимала, что это невозможно. Мыслями он был там, на своей далекой родине, в неведомой ей Югославии. Он тревожился за судьбу своего народа, за участь своих родственников и старой матери…

Теперь, когда фашистские полчища рвались к Москве, Рихард всецело был поглощен одной мыслью: выступит ли Япония против Советского Союза? Кого мог успокоить в такой международной обстановке пакт о нейтралитете? Вероломное нападение Германии показало, чего стоят подобные пакты для империалистов. На политику правящих кругов Японии за последние месяцы все большее влияние оказывают различные шовинистические группировки. Генерал Тодзио, военный министр, метит в премьеры. Закоренелый враг СССР… Гитлеровские посланцы все время побуждают Японию к действию. Недавно сюда пожаловал специальный посланник Улах. Зорге выяснил: Улах имеет секретное задание Гитлера изучить возможности Японии для выступления против СССР. Японо-американские переговоры, начавшиеся еще в прошлом году, затягиваются.

Коноэ создал «Ассоциацию помощи трону», куда вошел Сайондзи. На императорской конференции 2 июля обсуждался вопрос: должна ли Япония немедленно напасть на Советский Союз? Конференция проходила в обстановке глубочайшей секретности. Одзаки нервничал. К трону его не пустили, хоть и считалось, что он помогает трону.

Еще не опустели залы императорского дворца, а Сайондзи принес весть: принято решение об отсрочке нападения на СССР!

Для Одзаки подобное известие прозвучало музыкой.

На запрос Гитлера, почему Япония медлит с выступлением, Отт по совету Зорге телеграфировал:

«В японской армии все еще помнят Халхин-Гол. В настоящее время Япония предпочитает воздержаться от нападения на Россию до более благоприятных времен; что же касается Англии и США, то вопрос, возможно, будет решен положительно: взоры Японии устремлены на Юго-Восточную Азию и на владения США и Англии в Тихом океане».

Фашистские орды стремительно катились к Москве. Захвачена Литва, Латвия, Западная Белоруссия, Западная Украина. В августе фашисты подошли к Ленинграду, захватили Киев, Смоленск. Началось наступление на Москву.

Вероятность нападения Японии на дальневосточные границы вынуждала советское командование держать в Сибири и на Дальнем Востоке хорошо снаряженные дивизии, артполки и танковые бригады. Если бы не существовало угрозы!..

Одзаки настойчиво доказывал принцу Коноэ: «Советский Союз не собирается нападать на Японию, и, даже если последняя вторгнется в Сибирь, он будет просто обороняться. Война с русскими явится близоруким и ошибочным шагом, так как империя не получит от нее каких-либо существенных политических или экономических выгод, если не считать неосвоенных просторов Восточной Сибири. Великобритания и Соединенные Штаты будут только рады, если Япония ввяжется в войну, и не упустят возможности нанести свой мощный удар после того, как ее запасы нефти и стали истощатся в борьбе с русскими. Зачем спешить? Если Гитлер одержит победу, что маловероятно, так как германское командование недооценивает возможностей Красной Армии, то Сибирь и Дальний Восток и так достанутся Японии, причем для этого ей не придется шевельнуть даже пальцем».

Премьер соглашался с доводами, обещал на первой же аудиенции изложить их императору.

Германский посол приходил в ярость от своего бессилия уговорить японцев. Он обращался за советами к мудрому Зорге, но тот лишь пожимал плечами. По-видимому, разумнее всего не торопить принца Коноэ. Грубым нажимом ничего не сделаешь.

Посол доказывал, что отказ японцев воевать с Россией бьет прежде всего но нему, Эйгену Отту: в Берлине им сильно недовольны и вообще могут отозвать в фатерланд, как отозвали многих. И не только отозвать — отправить на фронт, в самое пекло… Говорят, немецкая армия несет огромные потери, даже генералы считают, что блицкриг провалился…

Да, за последний год Эйгену не везло. Словно чья-то невидимая, властная рука холодно, расчетливо подводила посла к краху. Почему японцы не хотят ввязываться в военный конфликт с Россией? Потери германской армии на первом же этапе войны колоссальны, и этого, к сожалению, не скроешь…

Специальный посланник Гитлера Улах был занят изучением возможностей Японии для выступления против СССР. Этим же вопросом занимались Зорге и Одзаки. У специального посланника дело не клеилось: ведь приходилось пользоваться официальными и полуофициальными данными, как правило маскирующими подлинную картину. Улах был плохим экономистом. Простым бухгалтерским подсчетом он пытался установить истину. Кроме того, он в основном изучал возможности японской армии, игнорируя такую скучную вещь, как хозяйственная структура страны. Увы, он не был диалектиком и меньше всего стремился к объективности. Фюреру нужен вывод: Япония в состоянии вести войну с Россией. Это требуется подтвердить фактами. Сделай Улах другой вывод, он сразу же попал бы в немилость. А так как он это знал, то и старался представить все в выгодном для себя свете.

Зорге и Одзаки интересовала истина. Только истина. Как бы горька она ни была. Они вели кропотливую работу. Наконец-то исполнилась мечта Рихарда: он занялся изучением тяжелой промышленности. Это пригодится и для книги. Но сейчас он меньше всего думал о книге. Речь шла о жизни и смерти Советского государства. Так ли уж сильна Япония, как кричит о том печать и как доказывает вся разветвленная сеть японской пропаганды? Есть ли смысл держать огромную армию в Приморье и в Сибири? Нельзя ли высвободить дивизии с Дальнего Востока и бросить их под Москву?

Вот решением каких вопросов были заняты два мощнейших ума. Они располагали такими материалами, какие Улаху и не снились. У них имелся почти десятилетний опыт изучения экономики Японии, огромная эрудиция помогала легко оперировать фактами, производить глубокий анализ, давать безошибочную оценку. Они располагали данными концернов. С начала 1940 года отдел информации ЮМЖД, где Одзаки чувствовал себя хозяином, регулярно обменивался данными с отделом информации компании «Мицуи Буссан Кайся», представляющей тяжелую промышленность; Мияги поддерживал тесную связь с крупными промышленниками Хоккайдо-Тагути, Угэнда и другими. Организация Зорге имела данные о новых капиталовложениях в военную промышленность, о запасах каменного угля и нефти, выплавке стали, меди, свинца, цинка, производстве алюминия, о зависимости от иностранных источников снабжения, продовольственных ресурсах, транспорте, государственном бюджете; а в общем — о военном потенциале страны…

Зорге и Одзаки анализировали, суммировали факты, и перед мысленным взором проявлялись, словно на негативной пленке, контуры хозяйственной структуры Японии.

То была увлекательная работа, и Рихард страшился, что не успеет закончить ее до ареста. Шпики не отступают ни на шаг, приходится изощряться, чтобы хоть на время избавиться от них.

Цифры, цифры… Где следует искать самое уязвимое место вот в этой хозяйственной структуре? Может быть, государственный бюджет? Да, государственный бюджет подобен барометру. Он показывает: в Японии не все благополучно с финансами — страна переживает большое финансовое напряжение, государственный долг только в связи с принудительными займами у населения превысил двенадцать миллиардов иен, безраздельно царит инфляция. Очень плохо с продовольствием. Наиболее слабое место в экономике — зависимость от иностранных источников снабжения.

Но самое уязвимое место, оказывается, — горючее! Да, да, не финансы, не продовольствие, не машиностроение, а горючее. Запасов нефти у промышленности всего лишь на полгода. Флот, авиация, танки обеспечены горючим весьма скудно и не подготовлены для ведения затяжной войны. А то, что война с Советским Союзом будет носить затяжной характер, видно на примере Германии. На «молниеносное» отторжение Приморья и Сибири рассчитывать не приходится. Современная война требует грандиозного расхода сырья, топлива, материалов.

Вывод таков: производственные и природные ресурсы Японии явно недостаточны для ведения длительной, напряженной войны; военный потенциал империи не идет ни в какое сравнение с военным потенциалом СССР!

На очередном «завтраке» Одзаки представляет премьеру Коноэ обстоятельный доклад, излагает его суть. «Вы становитесь адвокатом России», — говорит принц. «Я адвокат Японии», — отвечает Одзаки. Доклад эксперта произвел громадное впечатление на премьер-министра. Он срочно созвал кабинет. Как всегда, сражались две группировки. Но у сторонников войны с Советским Союзом отсутствовали убедительные аргументы. Да и что, кроме крикливых воинственных фраз, они могли противопоставить железной логике фактов доклада Зорге и Одзаки? В конце концов пришли к компромиссному решению. 30 июля Зорге радировал:

«Япония решила сохранять строгий нейтралитет».

Первая победа воодушевила друзей. Одзаки стал вести работу по разложению приближенных премьера. Зорге обильно снабжал его материалами о поражениях германской армии, о настроениях среди солдат и офицерского состава. Всю эту информацию подбирал по просьбе Зорге помощник посла Мальхтайлер, и она благодаря Одзаки сразу же становилась известной японскому премьер-министру.

Одзаки прав: обстоятельства, конкретные исторические условия в большинстве случаев сильнее пожеланий отдельных личностей, как бы агрессивно они ни были настроены.

6 сентября Зорге заверяет Центр: если Красная Армия сохранит боеспособность, нападения Японии вообще не последует. Намечается проведение нескольких мобилизаций, но цель их — пополнить Квантунскую армию для дальнейших действий в Китае. Япония занята подготовкой к продвижению на юг и к войне на Тихом океане. Что же касается СССР, то «все это означает, что войны в текущем году не будет…». Япония на Дальнем Востоке не выступит!

И последняя радиограмма:

«После 15 сентября 1941 года Советский Дальний Восток можно считать гарантированным от угрозы нападения со стороны Японии. «Рамзай».

Зорге взял на себя огромную ответственность. Теперь ему должны поверить, не могли не поверить… Он живо представлял, как из глубин Сибири движутся на фронт эшелоны. Туда, к Москве…

Он сделал все, что было в человеческих силах.

Эшелоны шли на запад день и ночь, полки и танковые бригады вливались в соединения, обороняющие Москву…

Он сделал намного больше, чем было в человеческих силах.

Организация выполнила свою задачу. И сейчас, когда все было завершено, она имела право позаботиться о собственной безопасности.

Зорге не мог прекратить деятельность организации, не получив разрешения Центра. Он составил обстоятельную радиограмму, в заключительной части которой говорилось:

«Дальнейшее пребывание в Японии бесполезно. Поэтому жду указаний: возвращаться ли на родину или выехать в Германию для новой работы? «Рамзай».

Он еще надеялся поработать в Берлине, в самом логове врага. Но надеждам не суждено было осуществиться. Клаузен даже не успел передать последнюю радиограмму.

А. Цессарский

В ШАХТИНСКОМ УЕЗДЕ

Темнело, когда начальник Старобельской ЧК Дмитрий Николаевич Медведев постучался в маленькую избушку лесника. Лесничиха, приветливо улыбаясь, впустила его.

— Здесь, здесь. Сейчас только явился. Переобувается.

Яким, сидя на лавке у печки, навертывал портянку.

— А-а, садись, садись, Митрий Николаич. Зараз побегём. — Яким никогда не говорил: «Я шел по лесу», а всегда: «Я бёг лесом». И правда, по лесным дорогам он шагал удивительно быстро. — Вот замечаешь, портяночка размоталась. Завсегда меня тыи портяночки подводют. Сколько раз говорил Пелагее, жене то есть (это он не забывал уточнять Медведеву вот уже третий месяц их знакомства), нарежь подлиньше. Жалеет. А до чего это приводит? — Балагуря, он быстро и ловко наматывал одну, вторую портянку, осторожно натягивал сапог. — Вот до чего приводит. Третьего дня набежал на молодого лосеночка. Припустил он от меня. Я за им. Он дале. Я дале. До озера добежали. А лосеночек, не разувшись, в воду. Плыветь. Чего делать? И я за им. До середки доплыл — и что же? Портянка сбилась, сапог свалился. А? Нырнул. Присел на камешек, перемотал портяночку, сапог натянул. Вынырнул. А лосеночка и не видать — убёг! Вот, у Пелагеи — жены — на глазах было. Верно, Пелагея? — Говорил он все это с серьезным лицом. И только у самых уголков рта играли веселые морщиночки. А Пелагея молча и невозмутимо ставила на стол миску с картошкой, подавала ложки.

Мужчины наскоро поели, вышли. Только тогда Яким сказал:

— Сбирается главарь банды Каменюка. Видать, переселяться будет: хозяйство в повозки укладали. Я сейчас прямо оттуда.

Наконец! Значит, Каменюка поверил! Ведь главное было — выманить его из волчьего логова. План Медведева начинал осуществляться.

Яким в лесу был неразговорчив, не любил, когда и другие шумели.

Присели на поваленное дерево, послушали хрусты, шорохи и шелесты наступающей ночи. Опустился туман, словно стекая но влажным стволам осин. Стало сыро. Остро запахло грибами.

— Идут, — сказал Яким.

Через несколько минут на дороге показался сотрудник ЧК Афанасий Иванович Харьковский. Медведев так неслышно подошел к нему, что тот вздрогнул, когда услышал его голос.

— Тьфу, черт! — плюнул с досадой Афанасий Иванович. — Ты и ходишь-то неслышно, как рысь или тигра…

— А ты их видел когда-либо? — улыбнулся Медведев.

— Уберег господь. Ну, люди здесь. Что дальше?

— Идите лесом к переправе. Выставь дозоры и ложись в засаду. Часа через два Каменюка будет там. Наш Мурзин пойдет по его следам, отрежет им путь назад. А на тебя они напорются. Стойте крепко, к переправе не пускайте. Их надо в кольцо зажать. Скажи хлопцам, чтоб патроны жалели. Живьем брать надо.

— А ты разве не с нами? — удивился Афанасий Иванович.

— У переправы встретимся, — успокоил его Медведев.

Он подождал, пока бойцы ЧОНа двинутся вдоль опушки к переправе. Окликнул Якима, и они пошли прямиком в глубь леса, к землянкам, в которых еще недавно хоронилась банда Каменюки.

* * *

Не все произошло так, как задумал Медведев. Каменюка оказался хитрее: выступив, оставил у землянок группу, которая обстреляла отряд Мурзина. Сам Мурзин был ранен в плечо и руку первыми же выстрелами. Но его уже увлекла радость боя. Мелочные соображения, терзавшие его весь день, исчезли, как только он воскликнул: «Вперед!», увидел, как устремились по его зову чекисты. И он бежал вперед, перескакивая через поваленные деревья и пни, забыв о своей одышке, не чувствуя ран, пока не ворвался в крайнюю землянку.

Там и нашел его Медведев. Кто-то из товарищей неумело перевязывал Мурзина, а он морщился от боли, вырывался и все кричал:

— Окружай! Окружай!..

Мурзин не удивился, увидев над собой лицо начальника.

— А-а, Дмитрий Николаевич, — проговорил он, пытаясь приподняться. — Взяли Каменюку, взяли мы их, взяли?

— Лежи, лежи, все в порядке, — успокаивал его Медведев. — Ты молодец, все хорошо…

Взошла луна, стало совсем светло.

Отправив носилки с Мурзиным и нескольких пленных бандитов под охраной в город, Медведев повел чекистов вдогонку за бандой, к переправе. Оттуда уже доносились выстрелы.

Светало. Яким бежал впереди, выбирая кратчайшие, еле заметные тропинки, и они поспели вовремя.

Д. Н. Медведев.

Когда, наткнувшись на засаду, бандиты повернули назад к лесу, с опушки взвилась красная ракета. Заметавшись между двух огней, вся масса людей, тяжело груженные повозки, вьючные лошади — все бросилось вправо, в редкий кустарник. Но там было болото. Началась паника. Лошади вязли, утопая по брюхо. Повозки со скрежетом опрокидывались, ломая колеса о коряги. Бандиты, прижатые к реке, пытались уйти вплавь. Их вылавливали в прибрежных камышах. Кое-кто отстреливался из болота до последнего патрона. Потом вылезали, облепленные грязью и водорослями, словно лешие, с ненавидящим взглядом исподлобья. Большинство сдавалось сразу, бросая оружие и понуро бредя к куче пленных, окруженных красноармейцами.

Тридцать пять бандитов полегло убитыми. Двести шестьдесят взято в плен. Банда Каменюки перестала существовать.

Но самому атаману удалось скрыться. Полдня разыскивал Медведев своего разведчика комсомольца Мишу. По пояс в воде излазил болото, обшарил прибрежные камыши. Под предлогом поисков Каменюки организовал прочесывание леса, пробороздил баграми прибрежный ил. Все было тщетно — Миша исчез. Удалось только выяснить, что до последних минут какой-то паренек был вместе с Каменюкой у переправы. Куда они делись потом, не мог сказать никто.

* * *

В Старобельске победителей встречали с восторгом. Бандитов под конвоем провели через весь город в тюрьму. В тот же день уком выпустил обращение, в котором предлагал всем, кто был связан с бандитизмом, явиться добровольно с повинной. Было обещано полное прощение и право вернуться к мирному труду.

Мелкие банды распались буквально в несколько дней. Один из крупных атаманов — Гавриш лично привел свою банду к дверям ЧК, сдал все оружие, снял шапку, перекрестился и объявил:

— По домам, хлопцы!

Не дождавшись ни помощи, ни пополнения, известный бандит Махно бежал от отряда Германовича в Купянский уезд, где ему с трудом удалось набрать несколько десятков самых отпетых головорезов. Вскоре его настиг автобронеотряд и прижал к Днепру. С немногими приспешниками Махно удалось пробиться в район Балты и уйти в Румынию.

…Утром следующего дня Медведев выехал из Старобельска в Бахмут для доклада руководству.

Тревожно было на душе у Медведева, когда старый, с заплатанным кожаным верхом экипаж вез его по пыльной дороге в Бахмут.

И однако он решился ненадолго отклониться от прямой дороги, завернуть к Якиму.

Лесник готовился к осенней охоте: сидя на полу, чистил ружье. Заулыбался Медведеву.

— Заходи, заходи, Митрий Николаич! В лесу потише стало, можно и поохотиться. Я тут выследил волчью лежку.

— Спасибо, Яким, не до охоты мне сейчас.

Яким отложил ружье, поднялся:

— Чем пособить, Митрий Николаич?

Медведев рассказал ему о Мише.

Яким подумал-подумал, потом повесил на гвоздь ружье, прибрал масло и щелочь.

— Езжай. Мишку твоего, если он разом с Каменюкой пропал, разыщу!

* * *

Миша действительно был вместе с Каменюкой. Выполняя поручение Медведева, он с самого начала боя у переправы ни на минуту не отходил от атамана. Когда же над лесом взвилась ракета — стало ясно, что банда окружена, — Каменюка с небольшой группой ускакал в лес. Миша бросился за ними.

Стремительно уходили они на восток. Вскоре бросили лошадей — пошли, хоронясь, обходя села, перебираясь вплавь через речки, и к вечеру остановились в низкорослом кустарнике на берегу Калитвы. Часть ночи просидели молча, не двигаясь, у самой воды. Никто не спал. Каменюка, маленький, с лисьим лицом, в темноте так и сверлил всех горящими глазками. А едва темнота сделалась прозрачнее, вскочил и погнал их снова, как пастух, впереди себя. Он никому не верил.

Когда повернули на юг, Миша понял, что они идут к Дону, в казачий край.

* * *

Дзержинский, возвращаясь из поездки по Донбассу, решил побывать в комсомольском общежитии, известном в городе Бахмуте под названием «Комсомольская коммуна».

Председатель губернской ЧК Петерсон и Медведев отправились туда по приглашению Феликса Эдмундовича. Коммуна размещалась в небольшом одноэтажном здании бывшей духовной семинарии — от губчека ходьбы минут пятнадцать. Всю дорогу Петерсон угрюмо молчал, а у входа остановился и торжественно произнес:

— Прошу тебя помнить, товарищ Медведев, перед тобой Дзержинский! Его перебивать нельзя, как ты это делал в моем кабинете, буквально не давая мне рта раскрыть. Ты опять что-то хочешь сказать?!

Феликса Эдмундовича они нашли в столовой. Его плотно окружили комсомольцы. На другой конец стола были сдвинуты тщательно вылизанные и вытертые хлебом тарелки, — очевидно, только что кончили обедать.

Поверх голов Дзержинский увидел вошедших, кивнул им и продолжал кому-то отвечать:

— Ростки коммунизма повсюду. И в том, что вы, комсомольцы, создали свою коммуну, живете сообща.

— Да, но ведь мы — это не масса, это всего только аппарат губкома! — возразил худощавый юноша с африканской шевелюрой. Медведев узнал в нем секретаря губкома комсомола Сережу Горского.

Дзержинский поднялся и, радостно смеясь, воскликнул:

— Вот что вас огорчает! Да это же чудесно, что вы, руководители, не думаете о пайках и прочих благах для себя лично! Я утверждаю: пойдет молодежь восстанавливать шахты. Без сапог пойдет, раз их нет, товарищ Горский. За вами следом пойдет. Потому что ростки коммунизма живут в вас и в них тоже. И трудностей не бойтесь — без них жить не стоит. Каждый из нас должен жить так, чтобы остаться в памяти поколений рыцарем революции.

Он остановился возле тщедушного всклокоченного паренька, неожиданно мягко спросил:

— Вот вы, например, пойдете в шахту?

— Пойду! — ответил паренек.

Но тут девичий озорной голосок предательски выкрикнул:

— Борька знаете почему пойдет? Он писателем хочет быть. Он для того только и пойдет, чтоб потом нас описать. Писатель!

Раздался смех. Паренек покраснел мучительно, до слез.

— Ну что ж, — серьезно сказал Дзержинский, — и это тоже чудесно! — И ободряюще кивнул будущему знаменитому писателю, которого тогда еще все в Бахмуте называли просто Борькой Горбатовым.

Все вокруг зашумели, разгорелся спор.

Дзержинский простился с комсомольцами и быстро зашагал по коридору в отведенную ему комнату. Петерсон и Медведев едва поспевали за ним.

Разговор был недолгим, Дзержинский торопился в губком партии. Он присел на застланную серым колючим одеялом кровать, оперся руками, остро приподняв плечи, — и стало заметно, как он устал.

— Жалуется на вас товарищ Петерсон, — проговорил Дзержинский. — Действовали самовольно, поручили операцию человеку, которого вы же сами характеризовали отрицательно…

— Мурзину, — сказал Петерсон, — которого мы давно решили выгнать!

— И в результате главаря банды упустили.

Медведев смотрел в глаза Дзержинскому и молчал.

— Мурзин уволен? — обернулся тот к Петерсону.

— Я прошу Мурзина оставить на работе в органах, — глухо сказал Медведев.

Петерсон удивленно хмыкнул.

— Да. Он ранен. Он действовал смело… Он будет настоящим человеком, Феликс Эдмундович!

Петерсон укоризненно покачал головой, но глаза его ласково смеялись.

— Эх, Дмитрий Николаевич, чекист не должен так быстро менять мнение о человеке.

— А Каменюку я возьму! — проговорил Медведев. — Разрешите только мне действовать в Шахтинском уезде. Он там.

— Оперативные данные? — поинтересовался Дзержинский.

— Да, мне сегодня сообщили.

— Я думаю, мы можем поручить это Шахтинской ЧК, — полувопросительно проговорил Петерсон.

— Я очень прошу поручить мне!

— Вопрос самолюбия? — щурясь, спросил Дзержинский.

— Нет, Феликс Эдмундович. С Каменюкой ушел мой уполномоченный. Почти мальчик. Я… я тревожусь за него… — совсем тихо закончил Медведев, чувствуя, как неубедительно звучат его доводы.

Дзержинский поглядел на Петерсона.

— На вашем месте я бы разрешил. — Быстро добавил: — Однако председатель губчека не я, а вы, решайте сами. — И, прощаясь с Медведевым, сказал ободряюще: — А все же банду взяли, уезд очистили — хорошо! Теперь новые задачи и у страны, и у нас, чекистов. Пора думать об этом. Пора! — Взглянув на часы, заторопился к выходу, уже в коридоре на ходу надевая шинель. Петерсон поспешил за ним.

* * *

Весь сентябрь и октябрь в Шахтинском уезде шли розыски Каменюки. Не было никаких известий и о судьбе Миши. Но присутствие Каменюки ощущалось. В окрестных поселках стала пошаливать банда, которой командовал атаман по прозвищу Ленивый, побывавший до того под Харьковом и на Старобельщине, давний приятель Каменюки.

После неоднократных просьб, напоминаний и рапортов Медведева Петерсон наконец перевел его в Шахты.

Медведев приехал туда в начале ноября, когда уже гуляли по степи холодные ураганные ветры. Большинство шахт было затоплено и бездействовало. Там же, где велась добыча, работа шла с перебоями. То и дело со стороны Каменска банды устраивали набеги на рабочие пригороды. Шахтеры спускались под землю с оружием и шли в забой, оставляя винтовки у ствола. По тревоге они откладывали кайла, разбирали винтовки, поднимались на-гора и бросались в бой. Отогнав бандитов «за бугор» — в степь, снова возвращались к своему «угольку». Часть особого назначения, сформированная из шахтеров, ночи проводила в казарме, оборудованной в бывшей кондитерской Ефимова. Нелегко доставался стране уголь!

Сколько раз за эти осенние месяцы мог Миша погибнуть! Но хотя никаких вестей о нем не было, в глубине души Медведев надеялся, что Миша жив.

И он был прав: в ту пору Миша еще был жив. Весь последний месяц прожил он в Черном лесу, недалеко от поселка Сулин. Там, в чаще, скрывались бежавшие с севера жалкие остатки некогда грозных банд со своими главарями — Каменюкой и Ленивым.

Миша сразу понял, что ему не доверяют. Его определили помощником к кашевару, и он целыми днями пилил и колол дрова, жег костер, чистил картошку, а за ним следили в шесть глаз, не разрешая одному отходить даже от шалаша, где он спал. Кашевар же был мрачный, неразговорчивый человек, и все попытки Миши сблизиться с ним ни к чему не привели. Приходили мысли о бегстве, но всякий раз Миша обвинял себя в малодушии и отказывался от этого. Ведь многое еще нужно разузнать, чтобы не стыдно было вернуться к Медведеву. И главное, что за люди являются время от времени к Ленивому и Каменюке и какие беседы ведут они, укрывшись в шалаше? Одетые по-городскому, они обычно приезжали на бричке ночью и уезжали до рассвета.

Однажды при свете костра Миша рассмотрел их. Одному было лет за шестьдесят. Еще крепкий, с одутловатым лицом и маленькой бородкой клинышком, он походил на купца и держался хозяином. Другой, помельче, поживее, весь округлый, как приказчик при нем, будто катился рядом.

После их посещений бандиты отправлялись на какие-то таинственные операции, откуда возвращались мокрые и злые, без обычных трофеев, но всегда привозили много спиртного и потом пили несколько дней.

Как-то вечером, когда Миша чистил картошку, грея спину у костра, — наступил ноябрь, пошли дожди, и в лесу было уже зябко и неуютно, — знакомый голос над самым ухом с веселым удивлением произнес:

— Вот где ты объявился, добродию!

Миша поднял голову и обмер. Возле него в багровых отблесках костра стоял, ухмыляясь, бандит Гриць. Он подмигнул Мише:

— Счастье твое — батько за Днестром! — и пошел в шалаш Ленивого.

Миша понял: нужно сейчас же бежать! Чтобы не вызвать подозрений, он заставил себя с беззаботным видом повозиться у костра, подкинуть поленце. Потом взял ведро, не спеша пошел к колодцу. Здесь он лег плашмя на землю, опустив ведро, погремел им, бросил конец веревки и отполз в кусты. Обдирая колени и локти, он полз еще несколько минут, затем вскочил и побежал во весь дух прочь от мерцающего среди поредевшего леса костра. Вскоре сзади послышались возбужденные голоса, крики, шум — его хватились. Он бежал все быстрее, натыкаясь на кусты и ветки, спотыкаясь, падая и снова вскакивая, бежал долго, пока не вырвался на опушку. Перед ним открылся бескрайний черный простор степи, запахло влажной землей и мятой, и он бросился туда наугад, в ночь, к своим!..

* * *

Ранним утром 10 ноября Медведеву позвонили, что в городке Сулин произошло страшное убийство и его просят срочно приехать. Через несколько минут он мчался туда на старом полуразбитом «пежо».

У кирпичной стены металлургического завода молча стояла большая толпа. Рабочие, идя на смену, останавливались у ворот, присоединялись к толпе и снимали шапки.

Люди расступились, пропуская Медведева.

Миша сидел, прислоненный к стене, с кровавыми зияющими ранами на месте глаз, с разорванным ртом. Рубаха была изодрана и отвернута, чтобы открыть черную, запекшуюся звезду, вырезанную на груди. Но самое страшное — это ступни обеих ног, отрубленные вместе с ботинками и поставленные рядом. На стене над ним было нацарапано углем: «Уполномоченный ЧК».

На короткое мгновение Медведев увидел Мишу еще живым, еще чувствующим нечеловеческую боль пыток. Он повернулся окаменевшим лицом к толпе и сказал — старожилы поныне помнят:

— Клянусь перед матерью этого мальчика, клянусь перед городом, они заплатят за это!

Имел ли он право посылать Мишу на смерть? Все ли сделал, что должен был, что мог, чтобы спасти мальчика, так решительно доверившего ему жизнь? Найдется ли ему оправдание за безутешное горе матери?

Тяжелые дни переживал Дмитрий Медведев.

Обычно жизнерадостный, всегда склонный пошутить, посмеяться, он теперь словно постарел, словно сразу выцвели синие глаза. Он стал совсем мало спать, работал днем и ночью, разослал людей во все концы уезда, всех замучил. А через неделю после убийства заявил, что на несколько дней уезжает на охоту. Передавали, будто к нему приехал какой-то приятель — охотник, веселый балагур, с серьезным видом рассказывающий самые невероятные истории, и Медведев уехал с ним.

* * *

Пять дней Медведев и Яким без устали бродили по Черному лесу, неслышно пробираясь звериными тропами, часами лежа неподвижно на холодной, сырой земле, наблюдая и слушая.

На шестой день Медведев неожиданно появился в ЧК, по тревоге собрал чекистов и повел их на операцию.

На рассвете следующего дня банда Ленивого была окружена в лесу и захвачена полностью. Ленивый и Каменюка убиты во время боя. Медведев первый ворвался в атаманский шалаш. Взятый им здесь махновец рассказал все.

Значит, Миша тогда скрыл, какая угроза нависла над ним! Скрыл для того, чтобы пойти сюда, пойти почти на верную смерть. И он, Медведев, не заметил, что творилось в душе мальчика. А ведь должен был прочесть правду в его глазах, уберечь его…

Неделю после этого Медведев пролежал прикованный к постели мучительными болями в пояснице. Врачи предсказывали, что больше месяца он не сможет подняться. В ноябре часами лежать на сырой земле — такое не проходит даром!

Как-то зашел навестить его Яким. Весело блестя глазами, рассказал, что Пелагея, жена то есть, серчает на него за отлучки и решила самостоятельно записаться в лесники. А потом упомянул, что подозрительный охотник, замеченный ими, когда они выслеживали банду Ленивого, оказался частым гостем здесь, в городе, в одном домике на Донецко-Грушевской улице.

Ночью Медведев рассматривал издали небольшой кирпичный домик, наполовину скрытый разбитым во дворе фруктовым садом. Там жил улыбчивый, всегда внешне приветливый Гавриченко, управляющий шахтой «Пролетарская».

Как хорошо, что тогда в лесу, возле базы Ленивого, он не поддался искушению захватить охотника, оказавшегося приятелем Гавриченки, а отрядил Якима проследить за ним, думал Медведев. Конечно, может быть, тот действительно охотился и случилось простое совпадение… Но если это не совпадение, тогда, значит, все неизмеримо сложнее, чем простая схватка с бандитами в лесу… Дух захватывало от массы предположений, одолевавших его. Может быть, не случайно с разгромом банды прекратились аварии на шахтах. Может быть, Миша знал о связи бандитов с городом…

Сотрудники были поражены тем, что Медведев, вопреки докторским предсказаниям, уже через неделю пришел в ЧК. Он сразу обрушил на них ураган срочных заданий, вопросов, поручений, за которыми угадывались какие-то новые планы.

Через несколько дней Медведев располагал подробными данными обо всех многочисленных авариях на шахтах уезда за последние три месяца.

На своем стареньком, дребезжащем и дымящем авто он заехал за управляющим. Было раннее утро, и Гавриченко катился к нему через сад, румяный, свежий, округлый, как спелое яблочко.

— А мне говорили, вы болеете! — еще издали разводя руками и радостно улыбаясь, говорил он. — Враки?

— Болел! — приветливо кивнул ему Медведев, приглашая в машину. — Болел, да вдруг выздоровел и вот вздумал проехать с вами на шахту.

— Не щадите вы себя, товарищ Медведев, — пыхтел Гавриченко, устраиваясь на заднем сиденье. — Ведь у вас что — прострел? И в шахту — в сырость! — Поерзал, уютно расположился. — Что́ вдруг под землю потянуло?

— Служба, товарищ Гавриченко. Чекисту полагается на версту под землей видеть, — пошутил Медведев. Потом, обернувшись назад, заговорил серьезно и доверительно: — Здоров, здоров! Так просто, насморк был. Я уже месяц в уезде, а о шахтах не имею никакого представления. Надо же познакомиться. Вот в порядке коротенькой экскурсии. Не возражаете, что потревожил?

— Очень рад! — с подобострастной улыбкой отвечал управляющий. — Шахту я люблю. И показывать свежему человеку — удовольствие, даже радость, верите ли! Ведь я, можно сказать, родился и вырос с этим бассейном. Вся родня моя — шахтеры. Козодуба знаете?

— Управляющий Ново-Азовской шахтой? — вспомнил Медведев представительного, одутловатого мужчину с темной маленькой бородкой, которого видел мельком на каком-то совещании.

— Мой тесть, — скромно сказал Гавриченко. — Прекрасный специалист!

Широкая бадья неустойчиво покачивалась под ногами. От напряжения поясница болела так, что, перелезая через борт бадьи, Медведев чуть не вскрикнул. Но разве больной человек полезет в шахту так просто, из любопытства! И когда после быстрого спуска днище бадьи вздрогнуло и заскрежетало, он, преодолевая боль, ловко выпрыгнул и стал с интересом озираться по сторонам.

У ствола тускло мерцала небольшая электрическая лампочка. Узкие рельсы уходили в туманную глубь, где неясно чернел вход в главный штрек. Под ногами поблескивали черные лужи и хлюпала грязь. Брезентовые куртки и брюки, надетые перед спуском, тотчас покрылись пятнами от капели.

Стоял непрерывный, глухой шум падающей воды.

Навстречу из мрака вышли несколько чумазых парней в невообразимых лохмотьях. У одних сапоги сплошь в дырах, из которых торчат мокрые лоскутья, у других ноги обернуты кусками кожи или резины поверх грязных тряпок и похожи на безобразные обрубки. Но измазанные углем лица были молоды, сверкали глаза и зубы, и странно живо звучали веселые голоса. Они что-то бурно обсуждали, а завидев Гавриченко, дружно расхохотались.

— На ловца и зверь!

— Здоро́во, товарищ начальник!

— Чи то дощ вас сюды загнав, чи що?

И, пошептавшись, окружили Гавриченко. Тот, с улыбкой оглядываясь на Медведева, пошутил:

— Сейчас митинг будет!

— Митинг не митинг, — серьезно сказал долговязый парень, — а когтями больше скрести уголь не можем. Давайте инструмент!

— Они правы, — вздохнул Гавриченко. — Голыми руками уголь не возьмешь. Видите, инструментов Москва не дает, раздеты-разуты, на одном энтузиазме держатся. Герои ребята! А тут мы — давай на-гора. И ругаем. Тяжелое время.

— Да, понимаю, — сочувственно произнес Медведев. — А мы управляющего ругаем: мало угля.

— Вот, вот! — подхватил Гавриченко.

— И все-таки уголь нужен, ребята! — обратился Медведев к шахтерам.

— Вы нас за революцию не агитируйте, — помрачнев, ответил долговязый. — Мы сюда по комсомольской путевке пришли. И если надо, зубами уголь выгрызем. Только выгрызать негде — все забои затоплены. Топчемся без дела!

— Да, да, военная разруха… Пошли, Дмитрий Николаевич! — заторопился управляющий.

Но Медведев продолжал беседовать с комсомольцами.

— Кое-какие участки все же есть?

— Та булы! — в сердцах сказал круглолицый украинец. — А недели две тому завалило вентиляционный шурф на последнем участке…

— Завалило?! — взорвался долговязый. — Сволочь какая-то обвал устроила, контра проклятая!

— Неужели нельзя восстановить?

— Пытали! — махнул рукой круглолицый. — Начальство кажуть, машин у нас таких нема, щоб восстановить. А мы разве понимаем?

Медведев взглянул на управляющего, тот утвердительно кивнул и пожал плечами.

Они долго шли по темному туннелю, светя себе шахтерскими лампами. Гавриченко, показывая дорогу, все объяснял, что такое крепления, что значит штрек, шурф, штольня. В стенах жирно поблескивала полоса угля. Воздух становился тяжелее. Вода доходила уже до щиколотки.

— Вот, собственно, и все в таком роде, — остановился Гавриченко и, подняв лампу, посветил Медведеву в лицо.

Управляющий смотрел на него выжидающе. Но Медведеву нужно было дойти до пятого ходка, и он решительно пошел вперед, все время слыша за спиной тяжелое дыхание Гавриченко.

Наконец впереди тускло мелькнул огонек. К ним шагнул могучего сложения человек.

— Ты что здесь делаешь, Старцев? — с удивлением, почти испуганно воскликнул Гавриченко.

— А-а, здравствуйте! — протянул Старцев. — Вот разбираюсь, нельзя ли чего сделать, чтоб осушить шахту.

— Понятно, понятно, — одобрительно проговорил управляющий и пояснил: — Старый, шахтер, профсоюзный деятель. Ну, разобрался?

Старцев поманил их, осветил ходок, опускающийся под воду. В расходящихся веером туннелях, словно нефть, чернела вода, из нее кое-где торчали обломки искореженных труб.

— Разве тут разберешься без образования! — с досадой сказал Старцев. — Уж если товарищ управляющий не могут ничего сделать…

— Да, сколько времени провозился я здесь по горло в воде! — вздохнул Гавриченко. — Погибла шахта!

Обратно шли все вместе. Молчали.

Когда забирались в бадью и Гавриченко, заговорившись с кем-то из шахтеров, отстал, Старцев шепнул Медведеву:

— Рассмотрели? Там выпилена часть системы. Нужно только четыре аршина шестидюймовой трубы, чтобы осушить шахту.

Наверху, щурясь от солнца, Медведев как бы невзначай спросил:

— Значит, ничего нельзя сделать? Ведь вы, товарищ Гавриченко, еще до революции на этой шахте работали управляющим, знаете ее хорошо?

— Да, я старый шахтер! — отвечая лишь на второй вопрос, сообщил Гавриченко, и в его глазах появился тревожный блеск.

«Эх, если б я разбирался в технике!» — досадовал Медведев, возвращаясь с шахты. Только сейчас глубоко понял он слова Дзержинского о новых задачах. Завершался целый период борьбы за Советскую власть. Враги меняли оружие. Мы защищались маузером, винтовкой, гранатой. Наступала пора защищать свою Республику знаниями.

Думая об улыбчивом Гавриченко и его представительном тесте, Медведев понимал, что борьба будет нелегкая…

Но в его кабинете навстречу поднялся со стула незнакомый человек с проницательным взглядом и представился новым председателем уездной ЧК.

— Петерсон переводит вас в губернию, — сказал он без улыбки, передавая запечатанный в конверте приказ. — Я знаю, вы тут многое сделали, многое, вероятно, не завершили. Что ж, я буду продолжать. Когда передадите дела? Сейчас? Вот и хорошо, Начнем сразу.

А через два дня Медведев уже ехал по широкой степи, плывущей в предвечернем тумане, и думал о том, что, вероятно, он очень привязчив к людям и местам, если так грустно уезжать, и что жизнь будто нарочно подшучивает над ним и не дает нигде прирасти…

Петерсон встретил его сурово-доброжелательно, поворчал, что Медведев фантазер и чересчур доверчив, и объявил, что он, Петерсон, все же любит его и оставляет при себе. А затем, приберегая приятное к концу, вынул из ящика стола золотые часы с выгравированной надписью и, подавая Медведеву, обнял его за плечи.

— Ну, и поздравляю с наградой. Это тебе от ЧК Украины, за успешную борьбу с бандитизмом.

Окончился первый год самостоятельной работы — трудный первый год. Медведев думал о Мише и не прощал себе ни одной ошибки. Он думал и о том, что несправедливо отнимать радость довести до конца начатое, выстраданное и отдавать другому продолжение дела, когда ты полон сил и можешь завершить его сам. Но тут же бранил себя за эти чувства, обвинял в честолюбии. Не все ли равно, кто сделает? Главное ведь в том, что и Гавриченко, и Козодуб не уйдут от возмездия, что шахты будут жить!

Глядя в честные глаза Петерсона, он еще думал о том, что прошедший год доказал: вера в людей — это великая сила и счастье.

А. Прокопенко

ОПЕРАЦИЯ „ЗОЛОТОЙ КЛЮЧ“

Радиограмма из Центра:

«Штабу Житомирской партизанской дивизии имени Щорса. По имеющимся сведениям, гитлеровцы поспешно возводят оборонительные сооружения на западном берегу Днепра. Уточните и сообщите координаты. Особое внимание — на район Винницы».

1

— Итак, что же мы знаем о строительстве укреплений? — спросил командир дивизии Степан Федорович Маликов у склонившегося над картой начальника разведки Славича.

— В Виннице, как передает Протасевич, частная фирма «Зейденшпинер» строила военные объекты в Калинковском лесу. Работало здесь больше сотни немцев. Сейчас фирма передислоцировалась, куда — узнать пока что не удалось. В Житомире находится фирма «Макс Тубе», прибыла на Украину в сорок втором году с территории Франции. Там она возводила оборонительные сооружения на берегах Ла-Манша и Па-де-Кале. Кроме того, как сообщают подпольщики, в Житомире обосновалось строительное управление «Бауляйтунг Украинэ». Шефом его является доктор Гуккер, пожилой немецкий офицер, личность, по слухам, известная самому Гитлеру. «Бауляйтунг» руководит работами частных фирм.

— Все?

— В основном все, — ответил Славич.

— Следовательно, — подытожил Маликов, — мы не знаем главного. Не знаем, что́ именно строят эти фирмы. Не знаем, где возводит объекты фирма «Макс Тубе». Не знаем, куда выбыла из Винницы фирма «Зейденшпинер». Не знаем…

— Все ясно, товарищ комдив, — сказал Славич. — Сроки?

— Самые сжатые, — улыбнулся Маликов. — Задание большой важности. Люблю, когда понимают с полуслова. Кстати, что сообщают разведгруппы?

— Вернулись почти ни с чем. Строительных работ не обнаружили, да и население о них почти ничего не знает.

— Значит, остается одно — проникнуть в строительные фирмы.

— Возможен такой вариант, — предложил начальник разведки, — захватить одного из руководителей фирмы, допросить и выяснить все, что нас интересует. Но это, конечно, дело рискованное.

— Так мы их спугнем, — сказал Маликов. — Этот вариант — лишь в самом крайнем случае.

— Хорошо. Начнем с плана. Предлагаю операцию вести под шифром «Золотой ключ».

— Ну что же, — согласился комдив, — золотой так золотой. Главное, чтобы ключ-то оказался в наших руках. И побыстрее.

— Разрешите идти?

— Пожалуйста. Да не забудь сказать своим разведчикам, что на них вся надежда. Наши ведут бои под Харьковом, скоро смогут днепровскую воду каской зачерпнуть, а мы еще глухие и слепые. А как солдаты будут Днепр форсировать? Как штурмовать укрепления, о которых мы ничегошеньки не знаем? Дорога́ ложка к обеду, а после — хоть под лавку.

Слова комдива произвели на начальника разведки большое впечатление. Авторитет Маликова как командира и коммуниста в дивизии был непререкаем. Возглавляя Житомирский подпольный обком партии, он часто давал чекистам, посланным в тыл противника, самые ответственные поручения. На этот раз комдив был не в духе: сведения о строительстве оборонительных сооружений должны были бы, по логике вещей, попасть в наши руки еще до телеграммы из Центра.

И критику Маликова разведчики встретили как должное.

2

Базарный день в Житомире был в самом разгаре. Правда, это был совсем не тот базар, что до войны. Тогда здесь было шумно, весело, даже празднично. Из ближних сел приезжало много молодежи. Прилавки ломились от продуктов, овощей, фруктов. Теперь же и на рынке стало тревожно, во взглядах людей сквозила настороженность. Свою нехитрую снедь продавали в основном старики и старухи. Лишь изредка встречались в толпе молодые девчата, но из-за страха попасться на глаза полицаю или немцу они так старательно маскировались в длинные старушечьи платки и поношенную одежду, что их запросто можно было принять за пожилых. Да и сам рынок оскудел, потерял свой живописный колорит. Цены на продукты были до того взвинчены, что отпугивали покупателей.

Появляться на рынке было небезопасно: в толпе, лениво поводя вокруг мутными глазами пропойц, ходили полицаи. То в одном, то в другом конце базарной площади раздавались крики, плач, резкая трель свистков — начиналась облава. С высокомерными, надменными лицами бродили по рынку гитлеровские солдаты. Они меняли безделушки на цепные вещи, набивали вещмешки курами, яйцами и другой снедью.

В этот воскресный день среди изможденных людей в поношенных платьях и рубахах, сновавших у торговых рядов и палаток, неторопливо шла молодая стройная девушка. Она держала себя с достоинством, как бы подчеркивая свое превосходство над окружавшими. Взгляд ее больших голубых глаз казался беспечным и лукавым, и лишь изредка в ном проскальзывала затаенная грусть. Теплый ветерок играл ее ярким крепдешиновым платьем.

Девушка подошла к хмурой толстой торговке, перед которой лежал огромный потрошенный гусь, деловито осмотрела птицу, приподняла ее, прикидывая вес, и тоном, не допускающим возражений, сказала:

— Отнесешь на Кайзерштрассе. Дом двенадцать. Особняк господина Тубе.

В говоре девушки слышался немецкий акцент. Небрежным жестом она положила на прилавок деньги и пошла дальше.

В конце мясного ряда, где почти не было покупателей, к ней подошел высокий плотный парень с лицом, черным от загара, и громко, так, чтобы услышали все, кто находился поблизости, проговорил:

— Фрейлейн, вы купили гуся, но я должен вас предупредить: птица еще не прошла санитарный осмотр.

— Ну и что же? — удивленно спросила девушка.

— Мы не имеем права рисковать здоровьем господ немецких офицеров. — Я — санитарный инспектор и имею на этот счет строжайший приказ коменданта. Если это вызывает удивление, пожалуйста, пройдемте ко мне, я познакомлю вас с инструкцией. Это в десяти шагах отсюда, в дирекции рынка.

Повинуясь его предупредительному, но в то же время требовательному тону, девушка пошла рядом с ним. Когда они завернули за угол одной из палаток, парень, убедившись, что за ними никто не наблюдает, тихо сказал:

— Здравствуйте, фрейлейн Розен…

Девушка вскинула на него удивленные, перепуганные глаза. Густые пушистые ресницы заморгали, словно в глаза попали песчинки. Но тут же, овладев собой, она презрительным взглядом смерила парня с головы до ног и с угрозой произнесла:

— Я не имею чести знать вас.

— Зато я вас прекрасно знаю.

— Вы хотите, чтобы я позвала полицию?

— Не позовете, — снисходительно усмехнулся парень. — Я привез вам привет из Бердичева.

— Что?! — изумленно проговорила девушка, чувствуя, как холодеют ноги. — Еще раз говорю вам, что впервые вас вижу. И никогда не была в Бердичеве.

— Фрейлейн Розен, — твердо сказал парень, — полиция для вас, пожалуй, не менее опасна, чем для меня. — И уже тоном приказа добавил: — Пойдемте, на нас могут обратить внимание. Ждите меня в переулке, у разрушенной школы. — Тут же голос его стал предельно любезным, он проговорил громко: — Можете не беспокоиться, милая фрейлейн, гусь для господина Тубе будет доставлен немедленно, как только я осмотрю его. Всего доброго. — И он уверенными шагами пошел к тому ряду, где сидела женщина с гусем.

Фрейлейн Розен посмотрела ему вслед. Одет он был вполне прилично: не новый, но тщательно выглаженный костюм, светлая рубашка с открытым воротником, до блеска начищенные туфли.

«Что делать?» — мучительно размышляла девушка, выходя из ворот рынка. Крикнуть полицию? Сказать, чтобы вызвали Тубе? Но парень так строго предупредил ее…

Неужели он все знает, этот парень? Неужели?

Фрейлейн Розен зашла в развалины здания, с нетерпением ожидая, когда сюда же придет таинственный парень. Остановилась возле огромного куста уже отцветавшей сирени. Листья были покрыты густой седой пылью.

И девушке вдруг вспомнились события совсем недавнего прошлого…

3

Главная улица Бердичева была охвачена огнем. Рушились дома, раздавались стоны раненых. По улице гитлеровские солдаты гнали большую толпу женщин, стариков и детей. В свое время эсэсовцы согнали их в гетто, ограбили и вот теперь вели за город на расстрел.

У самой окраины, недалеко от колонны, неожиданно раздался взрыв. В клубах дыма и пыли разваливалось на части здание фабрики. Толпа с конвоирами отхлынула в сторону, прижалась к заборам.

В этот момент калитка одного из дворов, скрытая в кустах сирени, открылась, невидимая рука схватила за платье одну из девушек и рванула ее к себе. Калитка тут же стремительно захлопнулась, и девушка, трясясь от страха и неизвестности, увидела перед собой невысокую худую женщину с добрыми печальными глазами, полными слез. Она сожалеюще качала черноволосой головой, готовая разрыдаться. Девушка инстинктивно прильнула к ней, как к матери.

— Тише, родимая, — прошептала женщина, — ради бога, тише. Пойдем скорее в хату.

— Кто вы? — придя в себя, спросила девушка, когда они очутились в маленькой полутемной комнатушке.

— Да кто же… Видишь, женщина. Анастасией зовут. Не бойся, спрячу тебя на чердаке, заложу сеном. Не отдам иродам…

Девушка разрыдалась. Ей все еще не верилось, что она спасена.

— Тебя-то как величать? — спросила Анастасия.

— Марией.

— Ты еврейка?

— Да, — прошептала Мария.

— А ты не бойся, — успокоила ее хозяйка. — Спрячу надежно — и знать никто не будет.

Целый месяц прожила Мария в этом домике. И постепенно кое-кто из соседей стал догадываться о том, что Анастасия кого-то скрывает. Держать здесь девушку стало опасно. И тогда ее отправили в Казатин, к знакомым Анастасии, и посоветовали выдавать себя за немку. При содействии местной жительницы Анны Вегер, вошедшей в доверие к немцам, Мария устроилась на работу в немецкую фирму и вскоре приобрела документы на имя фольксдейче Марии Розен. Фирма называлась «Макс Тубе» — по имени владельца.

Вегер рекомендовала Марию хозяину фирмы как дочь местных немцев.

— Ее родителей, — объяснила Вегер, — арестовало НКВД. Мария воспитывалась в детском доме. И вот теперь, бедняжка, вынуждена скитаться. Девушка в совершенстве владеет немецким языком. И сами видите, — лукаво добавила Вегер, — какая она красавица. Согласитесь, господин Тубе, что будет крайне нежелательно, если благородная арийская кровь, воплощенная богом в таком прелестном создании, зачахнет.

Тубе, питавший слабость к хорошеньким девушкам, заинтересовался Марией. Хотел было навести о ней справки в Житомирском СД, но Анна Вегер отсоветовала:

— Зачем это, господин Тубе? Лишние хлопоты. Мария же еще совсем ребенок, ей недавно минуло семнадцать. Да и у вас могут появиться конкуренты…

Так в управлении фирмы «Макс Тубе» стала переводчицей новая сотрудница — фольксдейче Мария Розен. Помимо основной работы Тубе давал Марии поручения по хозяйству, посылал на рынок.

Мария ненавидела гитлеровцев. Ей хотелось мстить им за расстрелянных родителей. И в то же время она очень боялась Тубе, который стремился приблизить ее к себе, выяснить ее настроения. Чувствуя это, Мария делалась замкнутой, дичилась.

В конце 1942 года фирма «Макс Тубе» переехала в Житомир. Тубе взял Марию с собой, и постепенно она втянулась в навязанную ей жизненными обстоятельствами роль. Мария по-прежнему страдала, вспоминая погибших родителей, но не знала, что она может сделать, чтобы отомстить гитлеровцам за их злодеяния. И продолжала ходить на работу, пунктуально выполнять все распоряжения владельца фирмы.

Все, казалось бы, вошло в свое русло. И вдруг — этот парень…

4

Сорвав листик сирени, Мария задумчиво мяла его длинными тонкими пальцами. Может быть, незнакомец просто разыграл ее? И не подойдет больше к ней?

Но нет, сквозь ветки куста Мария увидела, что парень быстро идет по переулку.

— Кажется, вы немного успокоились, — начал он, подойдя к ней. — Поговорим откровенно. Нам нужна ваша помощь.

— Но я боюсь вас, кто вы такой? — Мария готова была расплакаться, ноги ее подкашивались.

— А я считал вас волевой девушкой, — улыбнулся парень, и его обаятельный взгляд немного рассеял тревогу Марии. — Я партизан. Зовут меня Илья. Говорю с вами не только от себя. И не тороплю с решением. Подумайте, взвесьте все хорошенько. Увидимся завтра. Ну хотя бы в парке.

И Илья ушел неторопливым, спокойным шагом.

Долго ходила Мария по улицам после этого, так взволновавшего ее разговора. Противоречивые думы не давали ей покоя. «Нам нужна ваша помощь», — сказал Илья. Он не пояснил, в чем будет заключаться эта помощь. Возможно, что-то связанное с делами фирмы. Да это и не главное. Самое важное — в том, что ей представляется случай быть полезной для общего дела, участвовать в борьбе с оккупантами. Мария попыталась представить себе, как она будет выполнять задания партизан, и ее охватило чувство страха. Сумеет ли она? Ведь каждый ее неосторожный шаг будет стоить жизни, в опасности может оказаться не только она сама, но и те люди, которые доверятся ей.

Мария настолько была занята своими думами, что, подходя к особняку, едва не столкнулась со своей знакомой — Алиной Чернокутской.

— Я не видела тебя целую вечность! — восторженно воскликнула Алина и полезла целоваться: она всегда бурно выражала свои чувства. — Какие грустные глаза! — тараторила Алина, не давая Марии вымолвить и слова. — Прочь тоска, прочь печаль! — пропела она. — Тебе ли отчаиваться, живешь как в раю! У тебя такой чудесный покровитель. Правда, он уже далеко не молод, но я смогла бы в него влюбиться.

— Ты, как всегда, шутишь, — заставила себя улыбнуться Мария.

— Что поделаешь, на жизнь нужно смотреть веселыми глазами, «иначе нам удачи не видать»! Все меняется на этом свете, а жить-то надо. А вообще, я зашла бы сейчас в хорошее кабаре и опрокинула стакан водки. Ей-богу. Каких я ужасов навидалась!

— О чем ты? — рассеянно спросила Мария, продолжая думать о встрече с парнем.

— Мария, миленькая, — заговорщическим тоном начала Алина. — Ты же, наверное, слышала, на днях арестовали жену Александрова. Вместе с сыном. Олегу-то всего восемь. И сам комендант полиции Моге ее допрашивал. Оказывается, муж Александровой — партизан. А вчера я была в кабаре, и, представь себе, этот Моге нализался, подсел ко мне и начал сыпать комплиментами. Я, конечно, отбивалась, как могла. А он разозлился и, чтобы мне досадить, рассказал, как они расстреливали Александрову и ее сынишку. Ты представляешь, на глазах у Олега застрелили мать. А Олежек, весь в слезах, попросил Моге: «Дядя, вы и меня убьете, так разрешите, я расскажу стихотворение. В последний раз. Я же больше уже никогда не смогу рассказать». Моге это понравилось, и он разрешил. Так Олежек прочитал. И ты знаешь, что? «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой с фашистской силой темною, с проклятою ордой!» Ты представляешь? И Моге выстрелил ему прямо в лицо!

Алина закрыла пухлое лицо своими плотными ладошками.

— Что с тобой, миленькая, что? — воскликнула она, опустив руки. — Мария, ты побледнела как смерть. Я тебя расстроила, да, ласточка, расстроила? Но что сделаешь, что? Немцы — сила, ух какая сила! Хорошо бы связаться с партизанами, да как это сделать — ума не приложу.

— Тише, — сказала Мария, — за такие слова…

— Надеюсь, ты меня не выдашь? — холодно осведомилась Алина. — Но если я что-нибудь придумаю, я тебе сообщу. Ведь ты тоже их ненавидишь, тоже?

Может быть, если бы Мария не встретилась сегодня с Ильей, она тут же бы сказала Алине: «Да, конечно, ненавижу». Но сейчас, после этой встречи, она решила быть осторожнее, не выдавать своих чувств. Ведь если ей придется помогать партизанам, то немцы ни в чем не должны ее подозревать. А Алина такая болтливая! Что ей стоит распустить язык в кабаре? И Мария сказала:

— Как ты можешь подумать, что я, немка по крови, могу ненавидеть своих же соотечественников? Выдавать я тебя не собираюсь, но длинный язык тебя до добра не доведет.

Алина ничуть не обиделась на ее предупреждение. Она снова порывисто обхватила ее за шею:

— Ну хорошо, не будем об этом. А сейчас пойдем — по стаканчику? Пойдем, синеглазочка?

— С удовольствием бы, — сказала Мария, — но меня ждет Тубе. Я и так на рынке сегодня провозилась. Такая толчея! И нет ничего такого, что любит мой хозяин. Пришлось вместо курицы взять ему гуся. Вот и переживаю: чего доброго, даст нахлобучку.

Мария старалась говорить беспечным, равнодушным голосом, а перед глазами у нее стоял восьмилетний мальчик. Олежка…

Утром следующего дня, встретившись с Ильей в парке, она коротко сказала:

— Я готова.

— А я и не ждал другого ответа, — сказал Илья. — Спасибо.

Они медленно пошли по пустынной аллее.

— Мария, — начал Илья, — вы хорошо знаете Тубе?

— Не очень хорошо, но знаю. Немец как немец. Иногда Гитлера поругивает потихоньку, говорит, что немцы войну проиграют, — а потом снова другой. Не поймешь его.

— Нам нужно знать все о Тубе. И о работах, которые ведет его фирма. Как переводчица, вы, наверное, имеете возможность знакомиться с различными документами.

— Да, знакомлюсь. Но я не особенно в них вникала…

— А теперь вникните. Мы встретимся через три дня. На вокзале. И вы придете с первой информацией. Действуйте предельно осторожно. Кстати, у вас есть друзья, подруги?

— Нет, я стараюсь держаться обособленно. Правда, есть одна знакомая. Подругой ее но назовешь, но все же…

И Мария рассказала Илье о своем разговоре с Алиной Чернокутской.

— Это интересно. Вы вели себя с ней правильно, молодчина, — сказал Илья. А про себя подумал: «Этой Алиной надо поинтересоваться».

— А знаете, всю ночь меня преследовали кошмары, — призналась Мария. — Какими зверями нужно быть, чтобы стрелять в ребенка! Это невыносимо! Моге — настоящий палач. Да и Тубе, наверное, способен на все…

— Ненависть к врагу — хорошее чувство, — сказал Илья. — Пусть оно кипит в вашем сердце. А внешне вы — немка, самая преданная, самая фанатичная. Понимаете? От вашей воли зависит успех. Итак, до встречи.

5

Все эти дни у Макса Тубе было отвратительное настроение.

— Что с вами, шеф? — мило улыбаясь, поинтересовалась Мария. — Меня начинает беспокоить ваш вид. В конце концов, здоровье прежде всего.

— Я вне себя от злости, — заговорил Тубе, подсаживаясь поближе к Марии. — Эта скотина Гуккер способен превратить меня в неврастеника. — И он рассказал Марии о своей последней встрече с шефом «Бауляйтунга» Гуккером.

Шеф принимал Тубе в своей резиденции на Пушкинской улице. В этом доме находилось проектное бюро с небольшим штатом и рабочий кабинет Гуккера с приемной. От баварцев из гаража, обслуживающего «Бауляйтунг», Макс слышал, что Гуккер никого не боится, исключая бога и фюрера. Резиденция его охранялась только в ночное время, а днем у парадной двери выставлялся всего один пост. В поездки Гуккер обычно отправлялся без охраны, брал с собой русский карабин и пистолет. Доверял только своему шоферу Гансу. Тот у него был и за телохранителя, всегда вертелся поблизости от шефа и не расставался с автоматом.

Тубе пришел к Гуккеру с просьбой. Ему хотелось добиться разрешения на то, чтобы фирма занялась доставкой деталей и материалов к объектам. Это сулило немалую прибыль на перевозках.

Ровно в одиннадцать Тубе был в кабинете Гуккера. Навстречу ему поднялся старик низкого роста, с лицом, напоминавшим печеное яблоко. Выслушав Макса, Гуккер нахмурился, а потом неожиданно улыбнулся, приоткрыв гнилые зубы.

— Прибыль! — воскликнул он. — Соблазнительно, черт побери! Перевозки — выгодное дело. Но… — продолжил он, вставая, — Германия! Германия — превыше всего! Вы подумали о том, как обеспечить абсолютную секретность перевозок? Нет? Так за каким же дьяволом у вас в черепной коробке мозги? Неужели вам не ясно, почему «Бауляйтунг» занимается и проектированием и перевозками? Думаете, нас соблазняет прибыль? Мы привязываем проекты к местности, и мой гараж доставляет строительные детали к месту назначения. У вас такого гаража нет. Мои шоферы проверены вплоть до десятого колена. А ваши? Вы разберитесь, кто у вас в фирме работает.

Заметив мрачное выражение на лице Тубе, шеф состроил что-то наподобие улыбки и попытался сгладить остроту разговора:

— Не обижайтесь. Русские не должны знать, что и где мы строим. Хвала всем святым, что они до сих пор не знают, что здесь, на завоеванной доблестными германцами земле, находится объект государственной важности. Я не имею полномочий сказать вам, какой именно, но, повторяю, чрезвычайной государственной важности!

— Благодарю за доверие, мой шеф, — поднимаясь со своего места, сказал Тубе. — Я тоже патриот Германии, но, как частный предприниматель, не смею забывать о прибыли. Иначе придет день, когда я вылечу в трубу.

— Не скромничайте! — трескуче засмеялся Гуккер. — Я имею представление о ваших капиталах. И кроме того, помните о блестящих перспективах. Мы, немцы, имеем неоспоримое право на украинские земли. Еще в пятом веке здесь жили германские племена, и мы, безусловно, найдем остатки их культуры. Наша задача — под руководством фюрера совершить второе великое переселение народов. Для начала мы выселим с территории юга Житомирского генерального округа сто пятьдесят тысяч украинцев. Самые плодородные земли разделим между лучшими исполнителями воли фюрера. Вы представляете, какой размах строительных работ получит ваша уважаемая фирма?

— Надеюсь на вашу поддержку, господин Гуккер, — поблагодарил Тубе. — Но все это — будущее. А пока что нам здорово мешают партизаны.

— Вы, Тубе, хороший инженер, по плохой политик. Все это временные трудности. Конечно, от партизан много беспокойства. Кстати, недавно на подступах к городу убили лучшего пилота Гиммлера. Вместе с верховным командующим СС и полиции Украины обергруппенфюрером Прюцманом я выезжал на место происшествия. Трагедия с пилотом произошла в то самое время, когда Гиммлер проводил у себя в резиденции совещание командующих СС и полиции безопасности. По приказу Гиммлера село сожгли, а жителей расстреляли. Я убежден, что это сыграет устрашающую роль.

«Настоящий садист», — подумал Тубе. Он вспомнил случай, который произошел совсем недавно. Партизаны взорвали котел на электростанции. Взбешенные гитлеровцы схватили двадцать заложников из местных жителей. И Гуккер захотел лично присутствовать при их казни. Он попросил сделать ему фотоснимки казненных и с садистским наслаждением рассматривал их. Вспомнилось Тубе и то, как Гуккер за малейшую провинность избивал своих подчиненных, нередко до крови.

Прощаясь, Гуккер снова начал угрожать Тубе:

— Нам придется заняться вашей фирмой вплотную. У вас слишком много непроверенных людей. Постарайтесь принять меры…

Тубе заверил шефа, что сделает все необходимое, и откланялся…

Мария внимательно выслушала Тубе.

— Вы так откровенны со мной! — с чувством признательности сказала она. — Такое отношение нельзя не ценить.

— Кстати, — прищурил глаза Тубе, — я делаю это несмотря на то, что кое-кто пытается внушить недоверие к вам…

— Вот как! — воскликнула Мария. — Кто может клеветать на честную немку?

— Не будем об этом. У меня нет оснований относиться к вам с предубеждением. Скажу только, что этот человек — женщина. И вы отлично ее знаете.

— Господин Тубе, вы задаете мне загадки.

— Их легко разгадывать, Мария, — улыбнулся Тубе. — Подумайте на досуге, и вам все станет ясно. А сейчас я попросил бы вас поужинать вместе со мной.

И Тубе, почтительно пропустив Марию вперед, направился в столовую.

«Неужели Алина?.. — думала между тем Мария. — Неужели у нее такая черная душа?»

6

Когда Мария пришла на вокзал, Ильи еще не было. Мария присела в плохо освещенном уголке зала, так, чтобы ее не было видно со стороны входа, и стала ждать.

Она так задумалась над событиями последних дней, что не заметила, как кто-то тихонько притронулся к ее ладони. Мария вздрогнула, но тут же облегченно вздохнула: рядом с ней сидел Илья.

— Кажется, мне повезло, — прошептала Мария. — Тубе был со мной очень откровенен. Да и кое-что я узнала из деловых бумаг.

— Рассказывайте, — сказал Илья. — Поезд будет нескоро, и в зале нет ни души.

Мария передала Илье весь разговор Тубе с Гуккером, затем то, что ей удалось выяснить.

— В прошлом году, когда контора фирмы находилась в Казатине, — говорила Мария, — рабочие готовили железобетонные блоки, арматуру, строительные детали. Все это по железной дороге отправлялось под Винницу и на станцию Гулевцы. Кроме того, фирма строила мосты, виадуки, аэродром. Этим летом фирма будет участвовать в строительных работах под Каневом и на реке Тетерев…

— Так, это очень важно, — сказал Илья.

— Из документов видно, — продолжала Мария, — что годовой доход фирмы составляет около ста тысяч марок, а на счету в Германии — около трехсот тысяч марок. Правда, как я поняла, эти доходы не только от строительных работ. Гитлеровские чиновники занимаются здесь чем хотят, лишь бы заграбастать как можно больше денег. Алчны они до предела.

— О самом Тубе вам что-нибудь удалось разузнать?

— Да, — ответила Мария. — Позавчера, за ужином, он был очень любезен. Много выпил, — видно, после разговора с Гуккером. И долго рассказывал о своей жизни. Говорит, что родился в Тюрингии, в крестьянской семье. Учился в городе Гельнице, а получив специальность, устроился помощником мастера в фирму «Заага и Вернер», через несколько лет выбился в мастера. В молодости, когда был поближе к рабочим, Тубе, по его словам, симпатизировал коммунистам. Но обстановка резко изменилась: нацисты захватили власть. После поджога рейхстага Тубе спешно покинул Берлин, опасаясь, как бы его не заподозрили в приверженности к коммунистам. Устроился в одну из строительных фирм на западе Германии. Нацисты его не трогали. Дело в том, что его братья Хельмут и Эткар занимали положение функционеров в организации наци в Альтенбурге. Это очень пригодилось Тубе. Конечно, он не во всем был согласен с наци, но то, что они поддерживали лавочников, мясников, заигрывали с крестьянами, пришлось ему по душе. Наконец повезло и Тубе: он скопил денег, попросил помощи у братьев и открыл свою строительную фирму. В то время в Германии строительные работы были доходным делом. Возводились военные заводы, строились стратегические автострады, мосты. Не прошло и года, как новоиспеченная фирма получила правительственный заказ.

— А вы молодчина, Мария, — похвалил Илья. — У вас превосходная память.

— Спасибо, хотя я и не очень верю комплиментам, — откликнулась Мария. — Но это еще не все. Капиталы Тубе росли, и он получил возможность выезжать в Берлин для участия в «зеленой неделе» — международном турнире, который ежегодно проводил имперский союз по разведению и испытанию лошадей. Там он завел знакомства с влиятельными людьми рейха. Он оставил первую жену, женился вторично. Есть у него и дети — сын Айшорн и дочь Ирлит. Дела фирмы заметно пошли вверх, как только началась война. Тубе предложили выехать в восточные земли и заняться строительными работами в оккупированных областях Украины.

— Все, что вы рассказали, очень ценно, — сказал Илья. — Кажется, этот Тубе нам очень пригодится. Прислушивайтесь ко всему, что он будет говорить. Сами любопытства не проявляйте, но постарайтесь внушить ему, что вы его самый искренний друг.

— Хорошо. Но если бы вы знали, как это тяжело… Ведь я женщина…

— Мне все понятно, Мария, — обнял ее за плечи Илья. — Можете не продолжать. Но интересы дела…

— Я ко всему готова, — сказала Мария. — А вам ничего не говорит предупреждение Тубе? Он не назвал имени предательницы, но у меня есть смутное предчувствие, что это Алина.

— Когда убедитесь в своем предположении и оно подтвердится, мы найдем способ защитить вас.

— На той неделе Тубе летит в Берлин, говорит, что на несколько дней.

— Что же, все складывается хорошо. Изучите, с каким настроением он вернется. И если в его взглядах будут перемены к лучшему, — разумеется, с нашей точки зрения, — наступайте. Надо добиться, чтобы он помогал нам.

7

Макс Тубе вернулся из Берлина мрачнее тучи.

— Мария, — говорил он, наливая девушке вино, — это ужасно. Я не узнал Берлина. В городе — развалины, полчища калек. Торговля расстроена. Бомбежки. Катастрофа близка.

— Кто же виноват в этом? — встревоженно спросила Мария. — Ведь все шло так чудесно! Фюрер обещал немцам…

— Фюрер! — иронически прервал ее Тубе. — Мы слишком верили ему, слишком.

— Макс, прошу вас, не говорите так о фюрере. Это же кощунство, вы — немец…

Тубе залпом осушил рюмку.

— Мария, бедная Мария, — продекламировал он. — Вы сидите в моем гнездышке и ничего не видите, ничего. Поймите же: мы, немцы, стали жертвой авантюры, самой настоящей авантюры.

— Какой кошмар! — сказала Мария. — Я не имею оснований не верить в вашу искренность, но такие слова меня очень пугают.

— Скажите, Мария, только честно… Что вы будете делать, если победят русские?

Мария испуганно посмотрела на него, отпила глоток вина, неопределенно пожала плечами.

— Мне легче, — продолжал Тубе. — Я инженер, частный предприниматель. Правда, моя фирма выполняет заказы военного командования, но я же не могу не повиноваться приказу. Каждый владелец фирмы обязан заботиться об умножении капитала… А как оправдаетесь вы?

— Может быть, за меня заступятся партизаны? — лукаво усмехнулась Мария.

— Вы шутите! — с горечью в голосе произнес Тубе. — Да они вас повесят, как только узнают, что вы работали переводчицей.

— Шеф, я от всей души признательна вам за то, что вы так трогательно заботитесь о моем благополучии. Но… — Мария помедлила и вдруг, посмотрев Тубе прямо в глаза, спросила: — Может быть, не следует уж слишком сильно бояться партизан?

Сказав это, Мария замерла. Сейчас Тубе встанет из-за стола, нажмет кнопку звонка и вызовет солдат. И тогда…

Но Тубе продолжал сидеть. Потом он привлек к себе Марию, прислонился головой к ее плечу. Марии хотелось оттолкнуть его, но она сдержала себя и заставила сказать как можно ласковее:

— Мой милый, ты так поседел за последние месяцы! Мне так хочется быть тебе верной опорой! Помочь, чтобы ты забыл про свои тяжкие думы.

— Спасибо, Мария. Большое спасибо, — растрогался Тубе. И тут вдруг отодвинулся от нее, взгляд его стальных глаз стал резким и суровым. — А может быть, Алина права?

— Алина? — переспросила Мария.

— Да, Алина. Это она говорила мне, что подозревает тебя в связях с партизанами.

— Набитая дура! — возмутилась Мария. — Пьянчужка несчастная!

— И все же, — многозначительно посмотрел на нее Тубе, — мне тоже кажется, что вы — не та, за кого себя выдаете. Неужели вы не боитесь, что я сдам вас в СД?

— Я не думаю, что вы хотите навредить самому себе.

— Понимаю, — уже мягче сказал Тубе, и лицо его прояснилось. — И конечно, не сделаю вам ничего плохого.

— Мой шеф, — доброжелательным тоном сказала Мария, — я волнуюсь больше за вас, чем за себя. Вы бываете излишне откровенны, неосторожны…

— Вы правы, Мария, — согласился Тубе. — Я сделаю выводы из вашего совета. Мне так не хочется уходить, но снова этот кретин Гуккер вызывает меня. Он торопит, подгоняет меня, как непослушное животное, грозит направить полицию на предприятия фирмы. Иду. А вы тем временем разберите, пожалуйста, документы, поступившие из карьеров.

Тубе встал и направился к выходу. Мария видела, как его высокая поджарая фигура промелькнула в окне. Она тотчас же пошла и контору, чтобы просмотреть документы. Но не успела приступить к делу, как на пороге появился Тубе.

— Я вернулся всего на одну минуту, — сказал он. Взгляд у него был жалкий, какой-то просящий. — Эти документы представляют собой большую ценность, — тихо проговорил Тубе. — И если… если наступит катастрофа… Мария, вы подтвердите, что я помогал… русским?

Мария внимательно посмотрела на него и улыбнулась.

8

Весть о гибели Гуккера, убитого партизанами, быстро облетела Житомир. Дошла она и до Макса Тубе. Он забеспокоился. Правда, Тубе очень не любил старика, но кто даст гарантию, что завтра и его, Тубе, вот так же не прикончат партизаны?

Тубе решил переехать в Проскуров. Он вызвал Марию и через нее передал распоряжение к утру все подготовить для переезда.

— У меня есть для вас новость, — сказал он. — На следующей неделе начнется карательная экспедиция против полесских партизан. Сведения абсолютно точные. Я узнал это в генеральном комиссариате. Ожидается приезд генерала фон Баха, специалиста по борьбе с партизанами.

— Ну что же, — сказала Мария, — партизаны, наверное, не будут хлопать ушами.

— Вы отчаянная, — улыбнулся Тубе. — Завтра поедете в моей машине. С вами я чувствую себя в полной безопасности…

О том, что замышляют каратели, Мария сообщила в записке, которую оставила в условленном тайнике, в развалинах. Записка попала к Илье. Он немедленно передал ее в штаб, но сокрушался, что Марии пришлось переехать вместе с фирмой. Связь с ней была временно потеряна.

Данные оказались точными — гитлеровцы стянули на Полесье эсэсовские части, полицейские батальоны. На крупных железнодорожных узлах останавливали идущие на фронт эшелоны с войсками и направляли их на борьбу с партизанами. Карательная экспедиция продолжалась около трех недель, но партизаны были неуловимы. Карателям не помогли ни самолеты, ни танки, ни артиллерия, ни листовки фон Баха, в которых он склонял партизан к сдаче, суля им молочные реки и кисельные берега. Неумолимо работало против карателей и время. Советская Армия громила гитлеровские полчища и развивала наступление. Оккупанты были вынуждены отозвать войсковые части из затянувшейся экспедиции и отправить их на фронт.

И как только в Словечанских лесах затихли выстрелы, штаб дивизии потребовал от разведчиков немедленно восстановить связь с Марией.

9

Темной ночью из партизанского отряда, расположенного в Яруньских лесах, выехала на юг группа верховых. Они сопровождали двух разведчиков, получивших специальное задание.

Путь лежал на Проскуров. Зачем разведчикам понадобилось попасть в этот город, никто из сопровождавших не знал.

Одним из разведчиков был Илья. У Ильи и его напарника — документы, подтверждающие, что они работают на одной из строек и командированы в Проскуров, в контору фирмы «Макс Тубе».

После двух дней пути лес кончился. Сопровождавшие распрощались с разведчиками, пожелали удачи.

Вот и Проскуров. Развалины и пустыри заросли бурьяном.

С Марией разведчики встретились вечером. Едва она увидела Илью, как лицо ее засияло от счастья. Мария помогла разведчикам определиться на ночлег и убедила их встретиться с Тубе завтра же, по откладывая.

— Он почти готов идти к партизанам, — убеждала Мария.

Утром Илья отправился в контору фирмы. Она находилась в глубине двора, в небольшом кирпичном доме с мезонином. Над воротами на коротком древке болталось полотнище фашистского флага с паучьей свастикой.

Тубе встретил Илью в своем кабинете. Держал он себя официально и внешне спокойно, но был бледен, и это выдавало его волнение. Тут же, в кабинете, находилась и Мария.

— У меня очень мало времени, — сказал Илья, поздоровавшись. — Буду короток. Я партизан и прибыл к вам от имени партизанского отряда. Мы все знаем о вас. Наше командование предлагает вам перейти к нам. Порывайте с фашизмом. Вы сможете оказать нам большую помощь. А после войны будете строить новую Германию.

Мария перевела слова Ильи. Тубе внимательно выслушал ее и сразу же заговорил. Быстро, сбивчиво. Сказал, что не хочет иметь с фашизмом ничего общего. Давно хотел перейти к русским, но боялся. Сейчас готов к этому шагу. Но…

— Что? — спросил Илья.

— Если я добровольно перейду к вам, пострадает моя семья в Германии.

— Понимаю, — кивнул Илья. — Но об этом вы можете не беспокоиться. Мы обеспечили все, как полагается…

В это время в кабинет вошел напарник Ильи и сообщил, что в контору идут два эсэсовца. Тубе растерялся.

— Спокойно, — нашлась Мария.

Когда вошли эсэсовцы, Илья и его напарник неуклюже возились с тяжелым диваном, а Тубе кричал на них, называл лодырями и канальями. Потом он вышел из себя и приказал переводчице выгнать их в шею, чтобы не мешали господам офицерам…

10

Автоколонна с имуществом фирмы «Макс Тубе» шла по шоссе Проскуров — Житомир. Получая разрешение на переезд, Тубе объяснил в комендатуре, что руководить строительными работами из Проскурова невозможно: слишком далеко до объектов и очень уж велики расходы на переезды. В комендатуре посмеялись над причудами Тубе, но разрешение выдали и даже выделили охрану. Начальник охраны — ефрейтор — оказался человеком дотошным. Он все время настаивал, чтобы Тубе распорядился остановить колонну на подступах к лесу.

— Колонна должна быть в кулаке, — доказывал он Тубе. — Так безопаснее ехать.

— Трусость никогда не украшала человека, — оборвал ого Тубе. — И для меня, предпринимателя, дороже всего время. Время — деньги.

Колонна все дальше углублялась в огромный лесной массив. И тут на перекрестке дорог появилась группа конников в немецкой форме.

Передняя машина, в которой ехал Тубе с Марией, остановилась.

— Не беспокойтесь, господин Тубе, — подбежал к нему начальник охраны. — Это свои…

Он не успел договорить: раздался выстрел, за ним второй, третий… Потом все стихло.

Тубе вышел из машины. Солдаты из его охраны стояли с поднятыми руками. У обочины валялось брошенное ими оружие. Тут же лежал мертвый ефрейтор.

К Тубе подошел Илья:

— Ваше оружие, господин Тубе!

Тубе послушно протянул пистолет, поднял руки.

— В машину! — приказал Илья. — Да побыстрее!

Они сели в машину. Колонна потянулась в лес. На деревья опускались синеватые сумерки.

— Не принимайте мою грубость всерьез, — сказал Илья, увидев перепуганное лицо Тубе. — А сейчас попрошу вашу карту.

Тубе протянул ему свою полевую сумку. Илья развернул карту. На ней были нанесены условными знаками оборонительные сооружения немцев на Днепре.

— А вот здесь, — показал пальцем Тубе, — объект чрезвычайного государственного значения, — Тубе перешел на шепот, голос его дрожал, — ставка фюрера…

…В штабе, оставшись наедине с Марией, Илья крепко пожал ей руку:

— Спасибо, разведчица. Задание выполнила на пятерку. И даже с плюсом!

— Вам спасибо, — смутилась Мария.

— Кстати, — сказал Илья, — твои сомнения подтвердились. Алина Чернокутская оказалась секретным агентом СД. Она подбиралась к тебе, и если бы это ей удалось, то тебя уже не было бы в живых. Но мы вовремя ее обезвредили.

* * *

Радиограмма в Центр:

«Операция «Золотой ключ» завершена. Ваше задание выполнено. Данные о ставке ОКХ подтвердились. Координаты наиболее важных оборонительных сооружений гитлеровцев на берегу Днепра следующие… Владельца фирмы Макса Тубе направляем к вам самолетом…»

…Над лесом всходило яркое солнце, когда в штабную землянку прибежал взволнованный радист. Маликов и Славич с удивлением посмотрели на него.

— Наши форсировали Днепр! — воскликнул радист.

Маликов и Славич встали со своих мест.

— Добрую весть принес ты нам, друже, — сказал Маликов и, обращаясь к Славичу, с улыбкой добавил: — Выходит, не зря поработали.

— Выходит, не зря, — откликнулся Славич.

П. Ласточкин

ПРОВАЛ

Как-то внезапно в лесу стало темно. Смолкли птичьи голоса, зашумели, закачались коренастые дубы, будто предупреждая надвигавшуюся черную тучу: «Сворачивай, не то разнесем в пух и прах».

Где-то бухала артиллерия, скрипели деревья, трещали и падали на землю сухие сучья.

— Орлы, давайте-ка домой! — остановил своих автоматчиков капитан Набатов, видя приближение грозы.

Но от дождя уйти не удалось. Укрываясь от него под развесистым дубом, бойцы все тесное смыкались вокруг своего начальника.

С фуражки Набатова стекали холодные струйки, и на минуту ему показалось, что он в родном нижегородском лесу, где в молодости его не раз заставала гроза. Он мог бы и теперь распахнуть китель, сбросить сапоги и, невзирая на ливень, как мальчишка, бежать по лесу, если бы не эта неудача с розыском вражеских парашютистов, если бы не это гнетущее чувство невыполненного долга.

— Товарищ капитан, а может быть, их совсем и не было? — спросил боец Беседин, зная, что Набатов сильно переживает неудачу и думает только о парашютистах.

— Как так не было? — возразил другой боец — Травин. — Раз один «юнкерс» бросал бомбы где попало, а другой крутился как ошалелый, — значит, были… Не первый раз они так делают.

— А вдруг лейтенант Серов уже задержал их? — отозвался Миша Кубинов. Заметив на кармане своей гимнастерки большого бархатистого червя, сбил его щелчком и внимательно посмотрел на свернувшийся в траве комочек. «Парашютисты, может быть, где-то так же вот свернулись, притаились. А когда опасность минует, расправятся, ощетинятся».

— Ты что шепчешь, Миша? — спросил Набатов.

Кубинов поделился своими мыслями о червяке и наступил на бархатный комочек.

…В землянке, где едва умещались топчан и подобие столика, капитан Набатов еле стащил сапоги, сбросил тяжелую намокшую одежду и переоделся в сухое. Заметив на столике сверток, развернул его и увидел паспорт, партийный билет, два рецепта из местной больницы и кисет с махоркой.

На вопрос Набатова ординарец ответил:

— Это — вещдоки, товарищ капитан. Привел к нам один парень сумасшедшего и говорит: «подозрительный». А он совсем дурной. Посмотришь, сам скажешь, что у него нет многих винтиков. Все плачет, молится и просит, чтобы я его отпустил. А разве я имею право распоряжаться без начальника?

— Где парень, который привел?

— Он — автоматчик, спешил как угорелый, на передовую спешил.

— Как его фамилия?

— Совсем но сказал. Спешил, понимаешь?

— Когда, Алим, мы будем с тобой работать по-фронтовому? Кто задержал, кого задержал, как задержал, почему задержал?

— Начальника нет, никого нет, человек спешит на передовую, что нам делать? Гроза, говорит, собирается, и убежал как угорелый… Кушать принести, товарищ начальник?

— Приведи этого человека, Алим.

Набатов закурил и стал более пристально рассматривать документы.

В землянку вошел, сгибаясь, высокий, худой мужчина лет пятидесяти. Чувствовалось, что этот человек еще не совсем освоился со своей одеждой и держится в своем залатанном костюме не очень свободно. Снять фуражку он хотел так, как снимают шляпу, но, спохватившись, быстро исправил свою ошибку. Можно было думать, что этот человек долгое время находился на необитаемом острове, так он износил одежду и зарос: густые русые волосы всклокочены, будто никогда не видели ни ножниц, ни расчески, брови срослись, усы соединились с бородой, резко выделялись посиневшие губы. Лишь маленькие быстрые глаза говорили, что он не так уж стар, каким кажется с первого взгляда.

— Как вы сюда попали? — спросил Набатов.

Опустив руки, как плети, и еще более сгорбившись, вошедший объяснил, что он служит лесником, что «шукал в гаю свою корову» и почему-то был задержан красноармейцем.

— Жинка ждэ, пацаны беспокоятся, куда батька запропал? Не держите меня, Сурского Степана тут все знают.

— Где ваш лес?

Сурский толково объяснил, как будто прожил здесь всю жизнь.

— Давно работаете лесником?

— Когда немцы заняли наше село, партизанский руководитель товарищ Кацко Григорий Матвеевич сказал мне, чтобы я пошел в лесники. Слыхали о товарище Кацко? Вот я им и помогал продукцией разной, яйцами, молоком, ну и, между нами говоря, самогончиком.

— Где брали?

— Свое давал и трохи доставал.

— Почем тут яйца?

— Когда как, цена меняется.

— А самогон?

— Если товарищу капитану треба трохи горилки — зараз будэ, — предложил услуги Сурский.

— Меня интересует, сколько вы платили за литр самогона: десять, двадцать, сто или двести рублей?

Сурский не мог ответить. Его наигранное спокойствие говорило Набатову, что перед ним сидит совсем не лесник. Но кто? Пока он видел человека с натренированными глазами и нервами, неестественно обросшего и забывшего, как снимается фуражка.

— Не кажется ли вам, что вы допустили ошибку, выдавая себя за лесника? — спросил Набатов.

Ответа снова не последовало.

Взгляд Сурского говорил: пусть я засыпался на пустяке, как мальчишка на экзамене, но рассказывать ничего не буду: мне все равно — я знал, на что шел.

Набатову в эту минуту Сурский показался ничтожным и жалким. Он как-то ссутулился, съежился, словно собирался пролезть в небольшую дыру, и смотрел так, будто хотел о чем-то просить, но не решался.

— Кто дал вам этот паспорт?

— В милиции получил.

— Когда?

— До войны еще.

— В каком же это было году?

— В сороковом.

— Кто тогда был начальником милиции?

— Забыл, — еле выговорил Сурский и разразился сухим исступленным кашлем, которому, казалось, не будет конца. — Христа ради, ради всего святого, дайте мне стакан водки!

— Вы больны, вам нельзя пить…

— Черт с ним, все равно…

— Вы лжете, выдавая себя за лесника, за Сурского и за члена партии, помогавшего партизанам. Кацко расстрелян немцами. Это он до войны был здесь начальником милиции. Как вы, лесник, не знали начальника милиции? Вам нечего сказать на это? Хорошо. Тогда, может быть, расскажете, как вас принимали в члены ВКП(б)?

— Как всех, — последовал ответ.

— Как же? Расскажите по порядку, какие вы заполняли документы, куда вас вызывали для беседы, для решения вопроса о приеме в партию, где и у кого вы получали партийный документ?

— Много воды утекло с двадцать восьмого года, всего не припомнишь, — сказал Сурский после некоторой паузы. — С годами память начинает часто подводить…

— Вы сразу получили партийный билет или до этого вам давали другой документ?

— Да, мне сразу вручили этот партийный билет.

— Что вам известно о кандидатском стаже в нашей партии?

— Я очень утомлен и потому, наверное, плохо соображаю.

— Попрошу ответить еще на один вопрос: из какого расчета вы платили членские взносы по двадцать два рубля в месяц и всегда ли вам в билете ставили такой штамп «уплачено»?

Сурский не ответил и на этот вопрос. Он еще раз сослался на усталость и попросил сделать перерыв.

— Почему вы уже не просите освободить вас? — спросил Набатов.

Тот развел руками и молча смотрел в глаза Набатова с невинным выражением.

— Прошу ответить, — настаивал Набатов, — как вы платили членские взносы?

— Знаете… Я преклоняюсь перед вами, перед вашей проницательностью и убийственной логикой. Я хотел вам выложить всю душу после отдыха или после стакана водки…

Но видя, что Набатов не намерен предложить ни того ни другого, задержанный рассказал, что он родился на Украине, служил в царской армии поручиком, с частями Деникина воевал против Красной Армии, потом был в Польше, Румынии, в Турции, перебивался, как эмигрант, с хлеба на воду и во всех бедах винил новую Россию. Чем чаще упоминалось о ней в зарубежной прессе, тем больше злобы накапливалось у эмигрантов. Он не скрывал, что ненавидел Советский Союз, и был готов бороться против него, но потом как-то все изменилось. Захотелось вернуться на родину. Это желание осуществилось только во время войны, когда немцы оккупировали Украину. Однако жить в родных краях этому бродяге-эмигранту пришлось недолго, так как фашистских захватчиков выгнали, и оставаться дома было нельзя. Он пошел вновь блуждать по свету. Сколько-то жил в одном селе, в другом, а затем в доме лесника, где и был задержан.

— Почему же вы не эвакуировались с немцами? — спросил Набатов.

— Когда они отступали, я был мертвецки пьян…

Набатова передернуло, но он ничего не возразил, только улыбнулся. Зная повадки врага, он критически относился к показаниям, взвешивал, анализировал.

Где-то недалеко разорвались снаряды. На артиллерийский налет противника ответили наши батареи. С потолка и со стен землянки сыпалась земля, мигала керосиновая лампа. Набатов взглянул на задержанного, и ему показалось, что в полумраке сидит не ничтожный алкоголик, а какой-то злой дух с искрящимися, как у дикой кошки, глазами и перекошенным от злорадства ртом, который вот-вот захохочет.

Но задержанному было не до смеха. Он но мог оценить, какое впечатление произвел его рассказ на Набатова, и ожидал, о чем еще спросит капитан.

— Значит, вы не тот, за кого себя выдавали? — спросил Набатов.

— Как видите.

— В таком случае назовите свою настоящую фамилию.

— Тогда мне пришлось бы многое объяснять вам. Уверяю вас, я ничего не буду скрывать, сделайте перерыв.

— Где вы взяли партийный билет, паспорт и эти рецепты на имя Сурского?

— Вы сомневаетесь в правдивости моих показаний? Это вполне естественно. Ваше положение обязывает к этому. Но прошу поверить, что я покаялся не для того, чтобы заслужить снисхождение. Нет, мне оно не нужно. Я для новой России делал только плохое и за это приму любое наказание. Я для вас враг, хотя и раскаявшийся в последнюю минуту, понявший ошибку целой жизни своей. Поздно, правда, но такова судьба. Я буду доволен тем, что умру с чистым сердцем русского.

— Где же все-таки вы взяли документы?

— В домике лесника Сурского, — последовал ответ, который чуть не вывел Набатова из обычного равновесия.

Сдерживая себя, он спросил:

— Вы будете отвечать на мои вопросы?

— Я отвечаю.

— Вы лжете.

— А что я должен делать? Я столько врал за свою жизнь и мне столько врали, что теперь… Допрашивайте меня! — вдруг повысил он голос, как бы испугавшись своей откровенности.

— Говорите.

— Вы чиновник ГПУ или классная дама? Бейте меня, пытайте раскаленным железом…

— Дальше, — спокойно заметил Набатов.

— Я готовился к пыткам, к смерти. — Но тут же он стал просить прощения: — Сказывается сила пропаганды, которую нам преподносили немцы лошадиными дозами… Прошу извинить… Не откажите папиросу!

Так продолжалась борьба между этими столь различными людьми, в ходе которой Набатов припомнил показания ранее разоблаченных им агентов немецкой разведки, выходцев из эмигрантского националистического болота, Голубовского, Сахно, Грицко. Почему-то вспомнил красноармейца Кубинова с червяком. «Червь… скорпион… клещ…» — стучало в усталой голове. Затем он несколько раз мысленно повторил слово «клещ». «Да, это «Клещ», сомнений быть не может, — думал он и хотел уже крикнуть: «Ты же, поганая тварь, «Клещ» — предатель и махровый шпион». Но возгласа не последовало. Набатов знал, что такой преступник как «Клещ», мог ответить на это «да», но засмеяться и больше не сказать ни слова.

— Почему же вы не хотите назвать свою фамилию и объяснить, где взяли эти документы? — вернулся Набатов к старому вопросу.

— Разве вам интересно бить лежачего? Вы меня сразили, я лежу на обеих лопатках. Я начал говорить, и мне предстоит очень многое сказать. Я скажу все, но не заставляйте меня делать это сегодня. Вы же хорошо знаете психологию преступника. Если он не захочет говорить — не требуй, не угрожай: не поможет. Но когда он скажет — выложит все. Он расскажет о преступлениях, которые совершил бог весть когда и в которых никто бы его не заподозрил. Что заставляет преступника расстегивать все пуговицы своей души? Не скрою, вы меня заставили говорить не логикой, не фактами, умело вами использованными. Для преступника логика — пустяк. Вы подкупили меня своей убежденностью и мужественной выдержкой. Извините, я не такой встречи ожидал, я думал, что вы будете пытать.

Опустив голову, он зарыдал.

— Я знаю, — заявил Набатов, — что большой преступник спешит признать десятки мелких краж, чтобы избежать наказания за более тяжкие преступления. Такую тактику избрали и вы. Почему вы не хотите сказать о своем участии в антисоветской деятельности?

Вытирая слезы и тяжело вздыхая, старик стал рассказывать о националистических формированиях эмигрантов, о их практической деятельности, о гнусной антисоветской пропаганде, о подготовке и заброске в Советский Союз шпионов и диверсантов. Он назвал людей, с которыми работал, признался, что и сам был активным участником многих организаций.

Видя, что он обходит подводные камни, не хочет сказать, где находился и чем занимался сам во время войны, Набатов спросил об этом. Но тот увильнул:

— В сороковом году я порвал и с «ровсовцами», и с бандеровцами. Нас, стариков, выжили молодые…

Набатов посмотрел на часы. Была полночь. Мысль, что перед ним — парашютист, который пытается всеми способами оттянуть время, чтобы выиграть, не покидавшая его в течение всего допроса, теперь овладела им с особой силой: «Что, если в эту минуту его напарники выполняют свое гнусное задание или перебираются через линию фронта с собранными разведывательными данными?»

— Слушайте, вы… — Набатов хотел выпалить все, что он знал о «Клеще» из показаний Голубовского и многих других агентов германской разведки, но воздержался: — Вы почему-то в числе своих знакомых не назвали ротмистра Голубовского. Может быть, объясните?

— Я не знаю такого.

— Не хотите ли познакомиться с ним?

— Нет.

— Почему?

— Он вам ничего нового не скажет.

— Значит, вы знаете его?

— Да.

— По совместной работе в разведоргане — штабе «Валли»?

Старик молчал. Но Набатов теперь больше чем когда-либо был уверен в том, что перед ним тот самый «Клещ», о котором он много слышал, как о старом шпионе и одном из «референтов по России».

Сейчас капитан сделал еще один шаг к победе, а противник — к поражению. Но этого было мало. Вот почему он, заметно волнуясь, вытирая испарину, выступившую на лбу, «наседал» на врага, не давая ему опомниться.

— Слушайте, вы «Клещ», не к лицу вам, матерому шпиону, ходить вокруг да около, как новичку. Давайте говорить начистоту.

Тот сделал паузу, рассматривая свою фуражку, будто только что купил ее.

— Преклоняюсь перед вами, капитан Набатов, — промолвил вдруг «Клещ». — О ваших способностях я слышал давно, но… но вы превзошли все. Откуда вам известна моя кличка? — заерзал он на стуле.

— Я вас не спрашиваю, откуда вы узнали мою фамилию. Скажите, как вы попали сюда, а не в другое место, куда вас столько времени готовили?

— Вы и это знаете. Похвально. Не зря я боялся попасть в ваши руки. Вы предлагаете говорить начистоту. Давайте. Я готов. Полмиллиона чистоганом за тайну, которую я вам открою, и за то, чем я буду полезен вам вообще. Много? Торговаться, по меньшей мере, не гуманно, когда стоит вопрос о проигрыше или выигрыше сражения, о гибели или спасении многих тысяч жизней…

— Только за деньги гуманно?

— А вы думали за карие очи?..

— С каким заданием вас выбросили к нам на самолете?

— Мы не договорились.

— Сожалею, что вы не понимаете своего положения.

— Разрешите подумать до утра… У меня болит голова.

Набатов прервал допрос и сам отвел «Клеща» к ординарцу.

После дождя ночью было тепло и тихо. Тишину нарушали лишь отдаленные глухие разрывы снарядов, пулеметная грызня, окрики часовых да надоедливое кваканье лягушек.

Набатов сел на землю. Он смотрел на вспышки немецких ракет, но думал о другом. Он знал, что с таким матерым разведчиком, как «Клещ», сразу результата не добьешься. Надо затратить немало терпения и порядочно времени. Вот почему он сейчас обдумывал план дальнейшего своего наступления, чтобы как можно скорее узнать, с кем и с каким заданием переброшен «Клещ».

Когда часовой окликнул: «Стой! Кто идет?», Набатов услышал знакомый голос лейтенанта Серова.

Серов пришел не один. С ним были бойцы и майор с вещевым мешком за плечами, которого Серов назвал агентом германской разведки, переброшенным в тыл советских войск под видом нашего майора.

Отпустив автоматчиков отдыхать, Набатов с Серовым и шпионом спустились в землянку.

— Чтобы искупить свою вину перед родиной, — заявил задержанный, — я все рассказал лейтенанту. — Он положил на стол миниатюрную рацию, заявив, что сброшен на парашюте вместе с одним стариком уточнить и сообщить по рации о наличии танков в лесу юго-западнее Стрешнево, что в четырех-пяти километрах отсюда, о резервах артиллерии в селах Стрешнево, Куток и Плоты, прибывает ли туда пополнение на автотранспорте и т. д.

От него удалось узнать, что в шесть ноль-ноль, через пять с половиной часов, немцы начнут наступать на участке дивизии, и на парашютистов возлагались большие надежды, тем более что несколько агентов, переброшенных через линию фронта ранее, не вернулись. Выполняя задание, старик сообщил по рации о наличии танков в лесу и о концентрации артиллерии. По словам парашютиста, после выполнения задания переходить через линию фронта им не следовало. Надо было ожидать прихода наступающих немецких частей.

Вызвав конвой и отправив задержанного, Набатов рассказал Серову о старике.

— Вот почему он тянул. Хотел выиграть время и выполнить свое задание. Надо спешить нам, Сережа. Скажи Алиму, пусть приведет эту сволочь.

— Что бы вы сообщили немцам? — спросил он «Клеща», указывая на рацию, как только тот переступил порог землянки.

Увидев на столе свою рацию, «Клещ» упал на колени.

— Не губите, дайте увидеть могилу матери. Дайте… Я вам помогу. Я много знаю, я работал с англичанами, всю войну консультировал агентуру по русским делам в известном вам немецком разведоргане.

— Вы оскверните могилу матери, «Клещ»…

После доклада Набатова командующему было решено принять все меры к срыву наступления противника.

Для подготовки этой серьезной операции отводился неимоверно короткий срок. Требовалось сделать почти невозможное.

Командующий армией генерал-лейтенант Скворцов, прибывший на НП дивизии в пять тридцать, остался доволен тем, что было сделано.

В то время как командование уточняло вопросы взаимодействия, Набатов то и дело выходил из блиндажа. Ему хотелось в беспорядочной автоматной трескотне услышать ответ на вопрос, который не давал ему покоя. Ему казалось, что на переднем крае сегодня все так же, как было вчера и неделю назад. «Может быть, немцы и не помышляют ни о каком наступлении? Вдруг я недостаточно проверил? — думал он. — А как еще проверять? Показал один, подтвердил другой».

Стрелки часов разделили циферблат пополам: шесть часов. Но противник молчал.

Набатов слышал, как стучит его сердце. Он уже не смотрел на часы, как все находившиеся тут, в блиндаже.

— Где же хваленая немецкая точность? — сказал командующий, глядя на часы.

Все молчали. В этом молчании Набатов видел нестерпимый укор. Он ждал, что вот-вот прорвется, но не там, на земле, а здесь, в блиндаже, когда кто-нибудь скажет: «А кто, собственно, доложил, что немцы будут наступать?»

И только в шесть семнадцать дрогнула земля. Загремели сотни вражеских орудий, шестиствольные минометы. Тонны металла взрывали передний край нашей обороны, откуда еще три часа назад были отведены все наши части, а полчаса тому назад — те бойцы, что имитировали оборону.

Слушая адский грохот, командующий сказал:

— Хорошо, хорошо… А что же мы не поблагодарим капитана Набатова, наших контрразведчиков?

Набатов выпрямился, хотел что-то ответить, но не находил слов.

К нему подошел член Военного совета армии генерал-майор Тройников.

— Знаешь, что я тебе скажу, капитан? — обнял он Набатова. — Спасибо. Это от меня. Еще одно — от всех бойцов и командиров. И еще одно — от их отцов, матерей, жен и детишек. А теперь иди отдыхай…

И когда Набатов удалился, генерал Тройников сказал, улыбаясь:

— Придет время, вернется боец этой дивизии домой с победой, а какая-нибудь бабушка скажет: «Бог спас тебя, сынок». Никакой бы бог не спас его сегодня, если бы не контрразведчики.

— И об этом не будут знать ни те, кто выведен из-под огня, ни те, кто ждет их домой с победой, — заметил командующий.

— А не зря ли мы это засекречиваем? — сказал Тройников. — Говорят, что один вражеский шпион может помочь выиграть сражение и погубить тысячи людей. А наши контрразведчики задерживают вражеского шпиона, помогают войскам выиграть сражение и спасти жизни многих тысяч бойцов. Почему же мы не показываем их так, как героев — летчиков и танкистов?

Еще до конца артиллерийской подготовки волна за волной пролетали вражеские бомбардировщики. Более сотни машин сбросили тонны своего груза в лес, в котором в то время уже не было ни одного танка. Вместе с землей взлетали деревья.

Когда с гулом и лязгом рванулись вражеские танки, а за ними двинулась пехота, наши все еще молчали, заманивая врага в ловушку. И он лез очертя голову.

— Хорошо, хорошо, — повторял командующий.

А потом заработали наши «катюши» и «андрюши», наша артиллерия, преградившая своим огнем путь к отступлению противника. Назад — ни шагу. Вперед — пожалуйста, сколько угодно. Но там только смерть. Расстрел в упор… А потом началась работа наших летчиков, танкистов, пехотинцев…

Набатов этого не видел. Не знал, когда наши перешли в контрнаступление и двинулись вперед.

Он в той же землянке допрашивал «Клеща». Лишь в четырнадцать часов пришлось сделать перерыв. Поступил приказ переехать на 28 километров вперед. Наши части успешно продвигались на запад, освобождая населенные пункты, вырывая у фашистских захватчиков новые и новые районы своей родной земли. Стремясь предупредить наше наступление, враг лишь ускорил и облегчил его.

Д. Медведев

ПОДВИГИ НИКОЛАЯ КУЗНЕЦОВА

Еще при первой встрече с Кузнецовым меня поразила спокойная решимость, чувствовавшаяся в каждом слове, в каждом движении этого малоразговорчивого, спокойного, но внутренне страстного человека. Помню, он вошел в номер и начал прямо с того, что заявил о желании лететь в тыл врага.

— Я в совершенстве знаю немецкий язык, — сказал он. — Думаю, что сумею хорошо использовать это оружие.

— Где вы учились языку? — спросил я.

Вопрос был не праздный. Мне приходилось встречать немало людей, владевших иностранными языками. Это было книжное знание, достаточное для научной работы, но едва ли могущее служить оружием, выражаясь словами моего собеседника.

Кузнецов, очевидно, поняв мои сомнения, объяснил:

— Видите ли, я не только читаю и пишу по-немецки. Я хорошо знаю немецкий разговорный язык. Я много бывал среди немцев…

— Вы жили в Германии? — заинтересовался я.

— Нет, не жил, — улыбнулся Кузнецов. — Я окончил заочный институт иностранных языков. Вообще же по профессии я инженер. Когда работал на Уралмашзаводе, немецкие специалисты не хотели верить, что я русский. Они считали меня немцем, даже спрашивали, почему я скрываю свою национальность…

Глядя на него, я подумал, что он действительно похож на немца: блондин с серыми глазами.

— Мало ли людей знают немецкий язык! По-вашему, все они должны лететь за линию фронта?

— Я знаю не только язык, — возразил Кузнецов. — Я вообще интересовался Германией, читал немецких классиков… — И, помолчав, добавил: — Я немцев знаю.

— Хорошо, а представляете ли вы себе, с какими опасностями связана работа разведчика?

— Я готов умереть, если понадобится, — сказал Кузнецов. — Не ошибетесь!

Н. И. Кузнецов.

Я согласился.

Через несколько дней Кузнецов был освобожден с завода, на котором работал, и приступил к подготовке.

Он ежедневно беседовал с пленными немецкими солдатами, офицерами и генералами. Ему предстояла задача детально ознакомиться со структурой гитлеровской армии, с нравами фашистской военщины, а главное, в совершенстве изучить какую-либо местность Германии, за уроженца которой он смог бы себя выдавать.

Подготовка эта велась в строгой тайне. Не только рядовые бойцы, но даже руководители отряда — Стехов, Пашун, Лукин — не знали о Кузнецове.

* * *

Эрих Кох… Пауль Даргель… Альфред Функ… Герман Кнут… Эти имена были хорошо известны на захваченной гитлеровцами территории Украины. Главари гитлеровской шайки со своими подручными грабили, душили, уничтожали все живое на украинской земле. Одно упоминание этих имен вызывало у людей содрогание и ненависть. За ними вставали застенки и виселицы, рвы с заживо погребенными, грабежи и убийства, тысячи и тысячи погибших, ни в чем не повинных людей.

«Пусть знают эти палачи, что им не уйти от ответственности за свои преступления и не миновать карающей руки замученных народов».

Эти слова мы знали наизусть. Они напоминали нам о нашем патриотическом долге, о долге перед теми, чья кровь вопиет о возмездии. Они служили нам программой нашей боевой работы. Настала нора переходить к активным действиям.

И когда Николай Иванович Кузнецов, снова по собственной воле, без вызова, явился в лагерь и стал просить нашей санкции на совершение акта возмездия над заместителем гаулейтера Паулем Даргелем, мы не стали его дольше удерживать.

Если Эрих Кох, являясь одновременно имперским комиссаром Украины и гаулейтером Восточной Пруссии, в Ровно бывал только наездами, то Пауль Даргель, правительственный президент, заместитель Коха по политическим делам, находился в «столице» почти безвыездно. Лишь время от времени он вылетал в Киев, Николаев, Днепропетровск или другие города, чтобы на месте направлять «деятельность» своры гитлеровских комендантов и губернаторов. Руководство бандами националистов исходило тоже от Даргеля.

В отряде Кузнецов пробыл несколько дней. Он подробно обсуждал с нами план ликвидации Даргеля. К этому времени Валя Довгер, работавшая в экспедиции рейхскомиссариата, успела хорошо изучить распорядок дня правительственного президента. Ни Валя, ни Кузнецов еще не знали, разрешим ли мы операцию, но уже готовились к ней. Валя сообщила Николаю Ивановичу о маршруте, которым обычно шел Даргель, она рассказала, что ежедневно в четырнадцать часов тридцать минут Даргель выходит из рейхскомиссариата и направляется к себе в особняк обедать. При этом его сопровождает адъютант в чине майора, который обычно носит под мышкой кожаную папку красного цвета. Самого Даргеля Николай Иванович видел только однажды на параде. Но Кузнецов был твердо уверен, что узнает его.

Даргель занимал особняк на одной из главных улиц Ровно, которую фашисты назвали «Шлоссштрассе». На этой улице жили только высшие гитлеровские чиновники. Никто из местных жителей не имел права там появляться.

Двадцатого сентября шофер ровенского гебитскомиссариата, военнопленный Калинин, предоставил Николаю Ивановичу личную машину гебитскомиссара — новенький стального цвета «оппель-капитан».

В машину за шофера сел Николай Струтинский, одетый в форму немецкого солдата. Рядом с ним — Кузнецов в форме лейтенанта, с накинутой поверх кителя резиновой офицерской пелериной. Они поехали по маршруту, указанному Валей. Время приближалось к тому моменту, когда Даргель должен был показаться из рейхскомиссариата и идти в свой особняк. Кузнецов и Струтинский были уверены, что операция им удастся.

Стоять на улице с машиной и ждать было рискованно. На улице дежурили фельджандармы, один из них постоянно находился у особняка Даргеля.

Кузнецов и Струтинский остановили автомобиль в переулке так, чтобы из-за угла им был виден подъезд рейхскомиссариата.

Стрелка часов приближалась к половине третьего, когда из подъезда рейхскомиссариата появился жандармский фельдфебель, а следом за ним человек в штатском, очевидно агент гестапо. Об этих охранниках Валя предупреждала Кузнецова. И жандарм, и гестаповец выходили обычно на одну-две минуты раньше Даргеля, чтобы осмотреть дорогу, по которой должен пройти правительственный президент.

Точно в 14.30 из того же подъезда вышел генерал, которого сопровождал майор. Последний нес под мышкой красный портфель.

— Они, — сказал Кузнецов. — Коля, газ!

Машина быстро настигла гитлеровцев. Кузнецов выскочил из кабины с пистолетом в руке и в упор выстрелил в генерала, а потом в адъютанта. От первой же пули Даргель покачнулся и упал навзничь. Кузнецов выстрелил еще по разу в обоих фашистов.

Он ни о чем не успел подумать, заметил только, что лицо генерала сегодня как будто выглядело смуглее, чем тогда, на параде.

Кузнецов прыгнул в машину и уже на ходу захлопнул дверцу. В тот момент, когда он подбежал к машине, из кармана его выпал бумажник.

Было время обеденного перерыва. На улице находилось много прохожих. Услышав выстрелы, люди бросились врассыпную. Захлопнулись окна. Недавно еще шумная, улица притихла. Когда к убитым подбежали жандармы, машины и след простыл.

Несколько дней мы не имели никаких сведений о последствиях совершенного Кузнецовым акта возмездия. Обычно не проходило дня, чтобы в лагере не появлялись два-три связных из Ровно. Теперь же, когда так хотелось знать обстановку в городе, как назло, никто из них не приходил. Было ясно, что эсэсовцы и жандармы оцепили город, и оттуда невозможно выбраться.

Больше всех мучился неизвестностью Кузнецов. Когда наконец двое разведчиков — Куликов и Галузо — пришли в лагерь, Николай Иванович первым набросился на них, схватил принесенные ими немецкие и украинские газеты, начал читать и… обомлел.

«Убийство имперского советника финансов д-ра Геля и его адъютанта», — прочел он на первой странице. Тут же, в траурной рамке, был портрет Геля. Одутловатое лицо, чуб по-гитлеровски.

Гель совсем недавно, всего за несколько дней до того, как был убит, приехал в Ровно выкачивать налоги из населения. Правительственный президент Даргель гостеприимно приютил его в своем особняке.

— Ай, Николай Иванович, как же это вы опростоволосились? — сказал я Кузнецову.

— Не знаю. Это наваждение какое-то! Я хорошо запомнил лицо Даргеля. Оно только показалось мне смуглее, чем на параде. И адъютант шел с красным портфелем! Ничего не понимаю, что это значит? — удивлялся Кузнецов, обескураженный ошибкой.

В то время мы не знали, что Гель был очень похож на Даргеля.

Вслед за Куликовым и Галузо пришел в лагерь Коля Маленький. Он принес письмо от Вали. Валя тоже писала об ошибке Кузнецова.

— Мне ничего не передавала? — спросил Кузнецов.

— Ни, — отвечал Коля, отрицательно качнув головой.

— Черт бы взял этого Геля! — и сокрушался, и сердился Кузнецов. — В следующий раз, перед тем как стрелять, придется фамилию спрашивать!..

Он никак не мог простить себе этой ошибки. Особенно мучился тем, что и Валя — он это знал — тоже не простит ему ее. Ведь она сделала все возможное, «разжевала» операцию так, что ему оставалось только проглотить, а он…

— Разрешите мне вторично стрелять в Даргеля! — настаивал он.

— Успокойтесь, Николай Иванович! Ошибка не так уж значительна. Вы знаете, кто такой Гель и зачем он сюда приехал!

Мы принялись читать все газеты, какие принесли Куликов и Галузо. Все они выражали глубочайшую скорбь по поводу смерти имперского советника финансов. В сообщении об этой смерти, между прочим, говорилось, что хотя убийца и был в форме немецкого офицера, но властям доподлинно известно, кто он.

Мы поняли, что гитлеровцы «напали на след». Поняли — и обрадовались. Мы боялись, как бы не остался незамеченным «оброненный» Кузнецовым бумажник.

Бумажник этот имел свою небольшую историю.

В одной из стычек с бандой националистов к нам в плен попал один из эмиссаров Степана Бандеры, прибывший из Берлина. Он рассказал, что в гестапо недовольны украинскими националистами, которые перепуганы разросшимся партизанским движением и не только не ведут с ним борьбы, но и попрятались под крылышко крупных немецких гарнизонов.

— Гестапо приказало немедленно бросить все наши силы на борьбу с партизанами, — показал пленный. — Я прибыл сюда по личному приказанию атамана Бандеры.

У него-то, у этого эмиссара, и был нами взят бумажник — новенький, хорошей кожи, с клеймом берлинской фирмы. Содержимое бумажника полностью подтверждало показания пленного: паспорт с визой на право въезда на территорию Западной Украины; членский билет берлинской организации украинских националистов и директива за подписью «руководства», требовавшая немедленно обратить все силы на поголовное истребление советских партизан…

Мы начали с того, что пополнили бумажник. Положили в него примерно то, что обыкновенно находили у каждого взятого в плен или убитого в бою националиста: десятка полтора рейхсмарок, столько же американских долларов, купюру в пять фунтов стерлингов, советские деньги. Положили также несколько золотых коронок от зубов. Расстреливая мирных людей, националисты вырывали у своих жертв эти «ценности» и прятали по бумажникам и карманам; одними золотыми коронками мы набрали у бандеровцев, мельниковцев и бульбашей несколько килограммов золота.

Бумажник был наполнен. В последний момент, стараясь предусмотреть все, чтобы гитлеровцы этот фокус приняли за чистую монету, мы прибавили к содержимому бумажника три золотые десятки царской чеканки.

Что же касается директивы, то ее мы заменили новой, написанной тем же почерком и гласившей:

«Дорогой друже! Мы очень удивлены, что ты до сих пор не выполнил нашего поручения. Немцы войну проиграли, это ясно теперь всем. Нам надо срочно переориентироваться, а мы скомпрометированы связью с гитлеровцами. Батько не сомневается, что задание будет тобой выполнено в самое ближайшее время. Эта акция послужит сигналом для дальнейших действий против швабов».

Следовала неразборчивая подпись.

Просматривая газеты, мы убедились, что бумажник свою роль сыграл.

На похоронах Геля в своей надгробной речи правительственный президент Даргель гневно обрушился на «господ атаманов», упрекая их в неблагодарности по отношению к Германии, которая их кормит, одевает и дает средства на борьбу с большевиками.

Стало известно также, что в Ровно по подозрению в убийстве Геля арестовано и расстреляно 38 виднейших украинско-немецких националистов, в том числе 13 работников так называемого «всеукраинского гестапо»; был арестован редактор газеты «Волынь», издававшейся на украинском языке под диктовку гитлеровцев, и некоторые другие «деятели». Аресты не ограничились только Ровно.

Подобные вести не могли не вызывать в нас чувства удовлетворения. Но они не приносили облегчения Кузнецову.

— Как это со мной случилось?! — продолжал он возмущаться. — Неужели надо и впрямь фамилию спрашивать?

— Какая, в сущности, разница — Даргель или Гель? — успокаивали мы Николая Ивановича.

К тому времени мы знали из газет, что Гель — видный фашист, что в национал-социалистской партии он с 1926 года, что сам фюрер прислал ему на могилу свою высшую награду — рыцарский крест.

Было, однако, серьезное обстоятельство, в равной степени тревожившее всех нас. Об убийстве Даргеля в тот же день, по докладу Кузнецова, было сообщено в Москву. Хорошо, что у товарищей в Москве оказались не такие горячие головы, как у нас в лесу, и они до проверки не стали информировать Главное командование. Но так или иначе мы оказались в смешном положении, да и в большом долгу перед командованием.

И Кузнецову было разрешено совершить покушение вторично.

Всю ночь шла работа над серым «оппелем» ровенского гебитскомиссара. Машину перекрашивали в черный цвет: поставили другой номер, снабдили новыми документами.

И тридцатого сентября, на том же месте, где и прежде, Кузнецов метнул гранату в Даргеля и его адъютанта. Оба фашиста упали. Небольшой осколок гранаты попал в левую руку Николая Ивановича. Это не помешало ему быстро сесть в машину.

На этот раз опасность была большая. Недалеко от места взрыва стояла немецкая дежурная машина типа «пикап». Струтинскому пришлось проехать мимо нее. Гестаповцы метнулись к «пикапу», но замешкался шофер. Насмерть перепуганный, он никак не мог завести мотор. Когда же наконец «пикап» тронулся с места, черный «оппель» был уже далеко.

Началась погоня.

На окраине города Кузнецов увидел гнавшийся за ними «пикап» с гестаповцами. Впереди, метрах в ста, был виден такой же, черного цвета «оппель», как у Кузнецова, идущий в том же направлении.

— Сворачивай влево! — крикнул Кузнецов Струтинскому.

Струтинский так круто повернул машину, что она чуть не опрокинулась. Переулком они вылетели на параллельную улицу и помчались уже в обратном направлении — прямо к лесу.

Гестаповцы продолжали гнаться за «оппелем». За городом, на шоссе, они открыли по нему огонь. Пуля попала в покрышку, и «оппель» на полном ходу занесло в кювет. Из машины гестаповцы вытащили полуживого от страха немецкого майора, избили его, связали и увезли в гестапо. Кузнецов и Струтинский благополучно прибыли на «зеленый маяк», а оттуда — в лагерь.

Весь вечер в штабном чуме не прекращался оживленный разговор. Кузнецов и Струтинский возбужденно рассказывали о том, как они убили Даргеля и его адъютанта, как оказавшийся впереди похожий на их машину «оппель» помог им улизнуть из-под носа карателей. Их возбуждение передалось и нам, штабным работникам. Мы переспрашивали, стараясь вникнуть во все подробности совершенного акта возмездия. Так и не ложились спать — проговорили до утра. А наутро пришел Коля Маленький, усталый, измученный, весь в пыли. Он принес письмо от Вали. Оказывается, вопреки всем инструкциям, Валя не сидела у себя в экспедиции и из подъезда рейхскомиссариата наблюдала картину покушения. На этот раз Кузнецов не ошибся: перед ним был действительно Даргель.

Но и на этот раз Даргель не был убит. Граната разорвалась на мостовой, у самой бровки тротуара, и взрывная волна ударила в противоположную сторону. На другой стороне улицы ручкой от гранаты был убит какой-то немецкий подполковник.

Даргель упал на тротуар тяжело раненный и оглушенный. Подоспевшие охранники унесли его в особняк.

Вот все, что сообщала в своем письме Валя. По письму чувствовалось, что и на этот раз она невысоко оценивает действия Кузнецова. Да и сам Кузнецов был вновь глубоко разочарован исходом операции.

Вероятно, он потребовал бы, чтобы ему разрешили в третий раз стрелять в Даргеля, если бы на следующий день не пришло сообщение, что Даргель вылетел в Берлин.

Карьера правительственного президента окончилась.

Вскоре из Берлина прибыли крупные «деятели» гестапо и фельджандармерии. Они заменили прежних руководителей этих учреждений в Ровно: те были разжалованы и отправлены на фронт. Очевидно, произведя эту замену, гитлеровцы надеялись, что им удастся установить в городе ту тишину, о которой они мечтали…

Шум, поднявшийся в связи с этими актами возмездия, радовал советских людей. Не только на фронте, но и здесь, в глубоком тылу врага, гитлеровские захватчики получали расплату за свои злодеяния.

А на «зеленом маяке» вновь началась подготовка. Здесь только что перекрасили машину «мерседес», уведенную из гаража рейхскомиссариата. Краска еще не просохла, когда Кузнецов и Струтинский усаживались в машину, чтобы ехать в Ровно.

— Смотрите, краска свежая, попадетесь, — предупреждал Коля Маленький, наблюдавший за приготовлениями.

— Ничего, — весело отвечал Струтинский, — мы ее против ветра погоним, просохнет!

У заставы их остановили:

— Хальт! Ваши документы!

Кузнецов предъявил документы на себя, на Струтинского и на автомашину. Их пропустили. Проехали квартал, снова застава:

— Хальт! Ваши документы!

Кузнецов возмутился:

— Позвольте, у нас только что проверяли!

— Извините, но сегодня на каждом шагу будет проверка, господин лейтенант, — доверительно пояснил жандарм. — Мы ловим бандитов, одетых в немецкую форму. — И, просмотрев документы Кузнецова, откозырял: — Пожалуйста, проезжайте.

— Коля, сворачивай в переулок, а не то можем нарваться, — сказал Кузнецов Струтинскому.

— Не беспокойтесь, Николай Иванович, — ответил тот. — Документы у нас крепкие.

— Документы хорошие, знаю, но мы все же не имеем права ехать к Вале. А вдруг за нами следят? Лучше переждем.

Струтинский свернул в переулок.

На углу Николай Иванович остановил «мерседес» и вышел на мостовую.

— Коля, ты наблюдай за главной улицей, а я буду помогать немцам.

Через несколько минут Кузнецов остановил проезжавшую машину:

— Хальт! Ваши документы!

— Господин лейтенант, у нас уже три раза проверяли.

— Извините, но сегодня на каждом шагу будут проверять.

Не успела отъехать эта машина, показалась вторая.

— Хальт! Ваши документы! — приказал Кузнецов.

— Не беспокойтесь, лейтенант, — сказал один из пассажиров, показывая гестаповский жетон. — Мы ловим того же бандита…

Два часа проверял Кузнецов документы, пока Коля Струтинский не сказал ему, что на других улицах заставы уже сняты. Тогда они сели в машину и спокойно поехали.

В свое время, на параде, Кузнецов и Валя видели на трибуне человека необыкновенной толщины. Это был генерал Герман Кнут, заместитель имперского комиссара Украины по общим вопросам и глава конторы «Пакетаукцион».

Основной специальностью Германа Кнута был грабеж. Все достояние конторы «Пакетаукцион» состояло из имущества советских граждан, приобретенного с помощью автомата и резиновой дубинки. Сам Кнут нередко наведывался на склады своей конторы. Осматривал свезенные туда вещи, каждую, которая ему приглянется, он молча трогал пальцем. Помощники Кнута по грабежу знали этот жест заместителя гаулейтера. Кнут указывал, что вещь, к которой он прикоснулся, принадлежит ему и что ее нужно отправить на его личный склад. Зная это, нетрудно было понять, с чего так разжирел заместитель имперского комиссара.

Контора «Пакетаукцион» помещалась на улице Легиона, близ железной дороги. Здесь и остановили свою машину Кузнецов, Николай Струтинский и Ян Каминский, за которым они заехали, уезжая от Вали. Ждать им пришлось недолго. С немецкой точностью, ровно в шесть часов, Кнут выехал из конторы.

Каминский приоткрыл дверцу машины, привстал и в тот момент, когда машина Кнута поравнялась с ними, бросил в нее гранату.

Переднюю часть машины разнесло; потеряв управление, она ударилась о противоположный забор.

Кузнецов и Струтинский открыли огонь из автоматов. И когда увидели, что стрелять больше не в кого, так же спокойно умчались, как и приехали.

У конторы «Пакетаукцион» под обломками автомобиля валялась туша Германа Кнута. Рядом лежал труп его личного шофера.

Геля фашисты хоронили пышно: с венками, с ораторами, с некрологами в газетах. О покушении на Даргеля гитлеровцы много шумели, а вот о Кнуте в газетах не было написано ни единого адова.

Кнут был убит, но гитлеровцы решили об этом молчать. В самом деле: они «хозяева», они установили «новый порядок», они «победители», а их главарей среди бела дня на улицах Ровно, в их «столице», убивают неизвестные лица. Поиски виновников ни к чему не приводят. Лучше уж молчать, не позорить себя.

Вскоре после убийства Кнута до нас стали доходить слухи о каком-то необыкновенном, богатырской силы человеке, который разъезжает по городам и селам и открыто убивает гитлеровцев. Говорилось, что вот наконец явился мститель, карающий оккупантов за все их злодеяния, за горе и слезы людей. Из уст в уста передавались подробности покушения на Даргеля и убийства Кнута. Эти «подробности», правда, имели мало общего с истиной, но они рисовали мстителя как человека необыкновенной силы и бесстрашия.

Именно такие сведения услышал от крестьян и передал нам Казимир Домбровский, а вслед за ним и многие другие хозяева явочных квартир, городские разведчики. Наш новый партизан Константин Сергеевич Владимирский, бывший секретарь Алтайского обкома комсомола но школам, тяжело раненный в боях, взятый в плен, бежавший из лагеря и вот наконец нашедший нас, первое, о чем сообщил по приходе в отряд, — это о народном мстителе, рассказы о котором он слышал повсюду на своем долгом пути. Владимирский перечислил с десяток наших диверсий, и все эти патриотические дела народной молвой приписывались одному и тому же лицу, стрелявшему в Геля, Даргеля и Кнута. Тому же народному мстителю приписывались и другие дела, которых он еще не совершал, — например, убийство главного судьи Адольфа Функа, мучителя советских людей, палача Украины. Рассказывали, что Мститель ворвался ночью в квартиру Функа, вытащил его на улицу и повесил на той же самой виселице, где накануне висели тела советских патриотов.

И многое еще в этих из уст в уста передававшихся рассказах было так же малодостоверно, как и убийство главного судьи, который, к сожалению, пока здравствовал и подписывал приказы о расстрелах заложников. Нередко желаемое выдавалось за действительное.

…И вдруг с той стороны, с какой стреляли вражеские пушки и минометы, отчетливо послышалось «ура».

Еще не смолкло «ура», как орудийная стрельба прекратилась.

Через пять минут снова заговорили вражеские минометы, но теперь они били уже по гитлеровцам… Растерянность и паника охватили карателей. Побросав оружие, они стали разбегаться. Партизаны устремились в погоню.

Что за чудо?

Чуда, конечно, не было. Это вступила в бой рота Семенова. Зайдя в тыл противнику, Семенов произвел тщательную разведку. Роту он поделил на две группы. Одна навалилась на артиллерию и минометы врага, сразу же после их захвата повернув стволы на гитлеровцев. Другая овладела командным пунктом и радиостанцией, через которую шло управление боем. Девятнадцать офицеров штаба, в том числе и командующий экспедицией генерал Пиппер, были убиты. Это и решило дело.

Батальон Карасева тоже успел включиться в бой. Он удачно зашел во фланг карателям и крепко ударил по ним.

Лишь к одиннадцати часам вечера партизаны собрались в лагерь. Они преследовали в лесу разрозненные группы врага.

Сотни полторы гитлеровцев укрылись в Берестянах, ожидая нашего нападения. Но нам не было смысла связываться с ними.

Я был уверен, что каратели завтра с новыми силами пойдут на нас и начнут бомбить лагерь с воздуха. Стало известно, что со станции Киверцы продвигается новая фашистская колонна. Было принято решение: до рассвета уйти на новое место.

В бою мы потеряли двенадцать человек убитыми и тридцать ранеными. Похоронив убитых, стали собираться в поход.

Я послал связных к Балицкому и Карасеву с извещением, что с рассветом мы уйдем и что они могут взять часть наших боевых трофеев.

Трофеи были огромные. Мы отбили у карателей весь их обоз из ста двадцати повозок, груженных оружием, снарядами, минами и обмундированием. Были взяты три пушки, три миномета, много автоматов, винтовок, патронов.

По захваченным штабным документам удалось установить, что в карательную экспедицию генерала Пиппера входили три с лишним полицейских батальона СС, около двух с половиной тысяч человек.

Судя по документам, карательной деятельностью генерал Пиппер занимался с первых дней войны. Со своими эсэсовскими батальонами он побывал во всех оккупированных гитлеровцами странах. На Украине пипперовцы свирепствовали месяцев пять.

На штабной карте генерала Пиппера красной точкой был обозначен квартал леса, где мы находились. Это явилось делом рук Наумова-Науменко, но место предатель указал не совсем точно. Поэтому-то вражеские мины и снаряды долго разрывались в стороне от лагеря.

В два часа ночи партизаны впервые за сутки поели. А в три часа отряд уже покинул лагерь. Жаль было оставлять такое хорошее жилье, не хотелось снова мерзнуть на холоде и мокнуть под дождем. Но делать было нечего.

Мы решили отойти к северной границе Ровенской области, чтобы здесь привести в порядок отряд и попытаться самолетом отправить в Москву раненых. В Цуманских лесах осталась небольшая группа под командованием Бориса Черного. Ему вменялось в обязанность маневрировать, скрываться от карателей и принимать наших людей, которые будут приходить из Ровно.

Через день после нашего ухода гитлеровцы принялись бомбить с самолета и обстреливать артиллерией теперь уже пустой квартал леса. После мощной артиллерийской подготовки они бросились в наступление на лагерь. Что их ждало? Из лагеря каратели волокли «трофеи» — трупы своих же бандитов. Накануне в бою партизаны уложили не менее шестисот фашистов.

Мертвую тушу генерала Пиппера гитлеровцы отправили самолетом в Берлин. Фашистские газеты, оплакивая этого бандита, писали, что он был надежной опорой оккупационных властей, но больше уже не называли его «мейстер тодт» — «мастер смерти».

Генерал фон Ильген с приближением линии фронта всерьез забеспокоился о ценностях, которые он «приобрел» на Украине. Опасаясь, как бы эти ценности не вернулись к их законным хозяевам, генерал решил отправить их в Берлин.

Ценности занимали двадцать чемоданов, поэтому пришлось для отправки сформировать целую бригаду во главе с адъютантом генерала, гауптманом. Под его началом поехали немец-денщик и четверо солдат, которые постоянно жили при генеральском доме и несли здесь охрану. Вместо этих «чистокровных арийцев» генерал временно приблизил к себе в качестве прислуги «казаков».

«Казаками» гитлеровцы называли советских военнопленных, которые соглашались им служить. Это были малодушные люди, поступившиеся честью и совестью ради того, чтобы спасти свою шкуру. Но во многих из этих людей все же говорила совесть. Им было стыдно, что они предали родину; им хотелось отплатить гитлеровцам и за позор плена и за бесчестие службы в «казаках». Они искали возможности искупить свою тяжкую вину. Многие из «казаков» с оружием, полученным от фашистов, бежали в леса к партизанам.

Вот таких-то «казаков» временно и приблизил к себе фон Ильген. Одного из них он назначил своим денщиком и поселил при квартире, остальные приходили из казармы и по очереди несли охрану дома.

Все это было учтено нами.

Коля Маленький стремглав побежал на квартиру, где его ждали Кузнецов, Струтинский, Каминский и Гнедюк. Они были одеты в немецкую форму.

— Валя сказала, что можно ехать, все в порядке, — выпалил Коля.

— Хорошо. Беги сейчас же на «маяк». В городе сегодня опасно оставаться. Беги, мы тебя догоним, — сказал Кузнецов.

— Тикаю! Прощайте, Микола Иванович!

Через несколько минут Кузнецов с товарищами были уже у дома фон Ильгена. Кузнецов в форме обер-лейтенанта (он был уже повышен в звании) первым вышел из машины и направился к дому.

Часовой, увидев немецкого офицера, отсалютовал:

— Господин обер-лейтенант, генерал еще не прибыл.

— Знаю! — бросил ему по-немецки Кузнецов и прошел в дом.

Вслед за ним вошел и Струтинский.

— Я советский партизан, — отчетливо сказал денщику Кузнецов. — Хочешь остаться в живых — помогай. Нет — пеняй на себя.

Денщик опешил: немецкий офицер заявляет, что он партизан! Стуча от испуга зубами, он пробормотал:

— Да я зараз с вами. Мы мобилизованные, поневоле служим…

— Ну смотри!

Обескураженный денщик, все еще не веря, что немецкий офицер оказался партизаном, застыл на месте.

— Как твоя фамилия? — спросил Кузнецов.

— Кузько.

— Садись и пиши.

Под диктовку Николая Ивановича денщик написал:

«Спасибо за кашу. Ухожу до партизан. Беру с собой генерала. Казак Кузько».

Эту записку положили на видном месте на письменном столе в кабинете генерала Ильгена.

— Теперь займемся делом, пока хозяина нет дома, — сказал Кузнецов Струтинскому.

Николай Иванович и Струтинский произвели в квартире тщательный обыск, забрали документы, оружие, связали все это в узел.

Струтинский остался с денщиком, а Николай Иванович вернулся к часовому. Около того уже стоял Гнедюк. Кузнецов, подходя, услышал:

— Эх ты! — повторил Гнедюк. — Був Грицем, а став фрицем!

— Тикай, пока живой, — неуверенно отвечал часовой. — Какой я тебе фриц!

— А не фриц, так помогай партизанам!

— Ну как, договорились? — спросил подошедший сзади Кузнецов.

Часовой резко повернулся к нему, выпучив глаза.

— Иди за мной! — приказал Кузнецов часовому.

— Господин офицер, мне не положено ходить в дом.

— Положено или не положено — не важно. Ну-ка, дай твою винтовку. — И Кузнецов разоружил часового.

Тот поплелся за ним.

На посту за часового остался Коля Гнедюк. Из машины вышел Каминский и начал прохаживаться около дома.

Все это происходило в сумерки, когда еще было достаточно светло и по улице то и дело проходили люди.

Через пять минут из дома вышел Струтинский, уже в форме часового, с винтовкой. Он занял пост, Гнедюк направился в дом.

Все было готово, а фон Ильген не приезжал. Прошло двадцать, тридцать, сорок минут. Генерала не было.

«Казак»-часовой, опомнившись от испуга, сказал вдруг Кузнецову:

— Может получиться неприятность. Скоро придет смена. Давайте я опять встану на пост. Уж коли решил быть с вами, так помогу.

— Не подведешь?

— Правду вам говорю! — отвечал «казак».

Гнедюк позвал Струтинского. Пришлось снова переодеваться. Часовой пошел на свой прежний пост и стал там под наблюдением Каминского.

В это время послышался шум приближающейся машины. Ехал фон Ильген.

— Здоров очень, трудно с ним справиться, пойду на помощь, — сказал Струтинский, увидев выходящего из машины генерала.

Как только фон Ильген вошел и разделся, Кузнецов вышел из комнаты денщика.

— Я советский партизан. Если вы будете вести себя благоразумно, останетесь живы и через несколько часов сможете беседовать с нашим командиром у него в лагере, как вы хотели.

— Предатель! — заорал фон Ильген и схватился за кобуру револьвера.

Но тут Кузнецов и подоспевший Струтинский схватили генерала за руки.

— Вам ясно сказано, кто мы. Вы искали партизан, вот они, смотрите!

— Хильфе… — вновь заорал Ильген и стал вырываться.

Генерал был здоровенным сорокадвухлетним детиной. Он крутился, бился, падал на пол, кусался. Разведчикам пришлось применить не только кулаки, но и каблуки. Они заткнули ему рот платком, связали и потащили к машине. Но когда стали туда вталкивать, платок изо рта выпал.

— Хильфе! — снова заорал фон Ильген.

Подбежал часовой:

— Кто-то идет!

Момент критический. Нельзя было допускать лишних свидетелей: они могли заметить красные лампасы генерала. «Хорошо, если это гитлеровцы, — успел подумать Кузнецов. — Этих можно перебить. А если обыватели? Что с ними делать? Не убивать же! Но и оставить нельзя. Забрать с собой? Машина и без того перегружена».

И он пошел навстречу идущим.

Это были четыре фашистских офицера, они могли и отказаться вступать с ним в разговор.

Тут Кузнецов вспомнил о своем гестаповском жетоне, которым он до сих пор так ни разу и не воспользовался. Резким жестом он выдернул из кармана бляху.

— Мы поймали бандита, одетого в немецкую форму. Разрешите ваши документы! — обратился он к офицерам.

Кузнецову важно было выиграть время. Он сделал вид, что личности офицеров его крайне интересуют, и долго проверял документы. Троим он вернул их обратно, четвертого же попросил поехать с ним в гестапо. Этот четвертый оказался личным шофером гаулейтера Коха.

— Прошу вас, господин Гранау, — сказал ему Кузнецов, — следовать за мной в качестве понятого. А вы, господа, — обратился он к остальным, — можете идти.

«Оппель», вмещавший пять пассажиров, повез семерых.

Оставив Ильгена и Гранау на «зеленом маяке», Кузнецов, Струтинский и Каминский тут же вернулись в город.

Альфред Функ носил звание «оберфюрер СС». До назначения на Украину он был «главным судьей» в оккупированной немцами Чехословакии и безжалостно расправлялся с чешскими патриотами. Здесь, на Украине, Функ продолжал свое кровавое дело с еще бо́льшим усердием. По его приказам поголовно расстреливались заложники, чинилась зверская расправа в тюрьмах и концлагерях, гибли тысячи неповинных людей.

В связи с убийством Геля и Кнута и ранением Даргеля Функ, оставшийся единственным заместителем имперского комиссара, издал приказ о расстреле всех заключенных в ровенской тюрьме. Тогда и было решено казнить этого палача.

Акт возмездия намечался на другой день после похищения Ильгена. Нельзя было давать гитлеровцам опомниться. Валя Довгер и Ян Каминский, Николай Струтинский и Терентий Новак со своими товарищами тщательным образом готовили эту новую операцию Николая Ивановича Кузнецова.

Альфред Функ имел привычку ежедневно по утрам, за десять минут до начала работы, бриться в парикмахерской близ помещения главного суда. Парикмахер, местный житель, оказался преданным советским патриотом. На предложение Яна Каминского помочь партизанам он ответил безоговорочным согласием. Было условлено, что, как только генерал войдет в парикмахерскую, парикмахер отодвинет одну из занавесок на окне. Это послужит знаком Каминскому, который подаст сигнал Кузнецову.

В то самое утро, когда гитлеровцы сбивались с ног в поисках партизан, похитивших Ильгена, когда по городу шли массовые облавы, Николай Иванович сидел, развалившись в кресле, на втором этаже здания главного суда, в приемной оберфюрера СС Функа.

Он пришел сюда в тот момент, когда главный судья усаживался в кресло парикмахерской. В приемной была только секретарша, и Кузнецов «беспечно» болтал с ней, поглядывая в окно. Из окна было видно, как прогуливается по улице Ян Каминский.

Каминский в свою очередь не спускал глаз с занавески парикмахерской. Как только она отодвинулась, он подал условный знак Кузнецову: «Заметит или не заметит? А вдруг Кузнецов в это время как раз и не посмотрел в окно…» Каминский решил на собственный страх и риск «удлинить» сигнал: снял фуражку и принялся усердно чесать голову. Он делал это с таким ожесточением, что внушил тревогу Николаю Ивановичу. Что могло случиться? Не является Функ? Но тогда Ян не давал бы вообще никакого сигнала. «Ага, — сообразил Кузнецов, — Функ приехал, но, вероятно, не стал бриться и направляется прямо сюда».

Кузнецов за веселой болтовней успел назначить секретарше свидание. Он попросил ее принести свежей воды: хочется пить, и девушка услужливо побежала с графином. То, что вода находится на первом этаже, Кузнецову было известно заранее.

Когда секретарша вернулась, обер-лейтенанта в комнате не было. В ту же минуту мимо нее прошел в свой кабинет генерал Функ.

Функ снял плащ, повесил фуражку, подошел к столу и уже взялся за кресло, как услышал за спиной:

— Не трудитесь, генерал. Сидеть не придется.

Функ не успел обернуться, как обер-лейтенант приблизился к нему со словами: «Прими, гадина, за кровь и слезы невинных людей» — и дважды выстрелил в упор.

Палач упал. Кузнецов бросился к столу, схватил лежавшие там бумаги и быстро вышел из кабинета. Он прошел мимо обезумевшей секретарши и стремительно спустился по лестнице.

У парадного подъезда стояли два грузовика с карателями. Очевидно, машины только что прибыли. Гитлеровцы с удивлением глядели на окна второго этажа, откуда раздались выстрелы.

Кузнецов остановился, как и каратели, посмотрел на окна главного суда и спокойно ушел. Когда раздались крики и гестаповцы, соскочив с машин, бросились в здание, Кузнецов был уже за углом во дворе. Перемахнув через забор, он оказался в переулке, где его ждала машина.

— Коля, газ! — крикнул Николай Иванович Струтинскому, захлопывая дверцу.

Ян Каминский, в нарушение данного ему приказа, ушел не сразу после того, как подал сигнал Кузнецову. Он оставался на улице и видел, как вышел из здания суда Николай Иванович, как затем весь квартал был оцеплен гестаповцами и фельджандармерией, как, окружив дом плотным кольцом, фашисты лазали по крыше и чердаку в поисках партизана и наконец вывели из помещения суда десятка два сотрудников, в том числе и офицеров, которых сразу же увезли в гестапо.

А Кузнецов и Струтинский были уже далеко за городом.

Я знал, как Николай Иванович дорожит каждым днем, и не стал возражать. Серый «оппель» был еще раньше перекрашен в черный, снабжен новым паспортом и фарами другого образца, так что даже сам бывший владелец, гебитскомиссар города Луцка, вряд ли смог бы узнать свою машину. Шофера Белова одели немецким солдатом, на самом Кузнецове была его неизменная шинель с погонами обер-лейтенанта. Вместе с ними отправлялся и Ян Каминский, который должен был следовать под видом крупного спекулянта, удирающего из Ровно от большевиков. Разумеется, все это подтверждалось соответствующими документами.

Кузнецову предстояло заехать сначала в Луцк, где была возможность запастись бензином и маслом, а оттуда двинуться во Львов. Намечалось, что во Львове все трое обоснуются у кого-нибудь из многочисленных родственников и знакомых Каминского.

— А что, — обратился ко мне Николай Иванович, — если отряд не скоро подойдет ко Львову? Что я там буду делать? Война сейчас идет быстро. Все, что бы я вам ни передал, — любые сведения через два-три дня окажутся устаревшими. Мне не хочется попусту рисковать жизнью. Разрешите в таком случае заняться там кем-нибудь из крупных гитлеровцев.

Я назвал Кузнецову двух фашистских главарей, которыми, по-моему, следовало заняться: губернатора Галиции доктора Вехтера и вице-губернатора доктора Бауэра.

Собирая Кузнецова в дорогу, мы условились о месте встречи его тройки с отрядом и о пароле на случай, если к нему будет послан от нас незнакомый ему человек.

— Старайтесь чаще сообщать нам о себе, — предупредил Николая Ивановича Лукин. — Выполнили задание — сообщите. Не удалось выполнить — тоже сообщайте. Вот вам координаты Крутикова. Вот два адреса во Львове, куда вы также сможете передать все, что нужно.

Мы условились, что, если Кузнецову, Каминскому и Белову не удастся встретиться с отрядом, они должны разыскать группу Крутикова и остаться с ней. Не выйдет и это — перейти самим линию фронта. Если же и тут неудача — уйти в подполье и ждать прихода Красной Армии.

Как всегда, Лукин хотел предусмотреть все возможные варианты. Он отдавал себе отчет в том, что всех комбинаций нельзя предвидеть, что это — шахматы, где можно задумать только первые два-три хода, а в остальном положиться на талант игрока. Но и понимая это, он в то же время добивался максимальной точности расчета, какая только возможна в шахматах, и не допускал мысли о проигрыше.

Разведка донесла, что на одном из переездов замечены немецкие колонны, движущиеся на запад. Кузнецов решил «отступить» вместе с противником.

— Ну, прощайте, Дмитрий Николаевич! — сказал он.

Мы обнялись и но русскому обычаю трижды расцеловались. Когда Кузнецов прощался с Лукиным, Стеховым, Струтинским и другими своими товарищами, я внимательно приглядывался к сцене расставания и осязаемо ощущал, как горячо любят в отряде Николая Ивановича.

«Оппель» двинулся в путь.

Разведчики, сопровождавшие Кузнецова, доложили спустя два часа, что его машина благополучно «втерлась» в немецкую колонну, прошла переезд и движется в общем потоке.

На следующий день по городу пронеслась весть об убийстве Бауэра и Шнайдера. Передавали, что утром, когда вице-губернатор в сопровождении Шнайдера собирался выезжать из дому, возле его особняка остановилась машина, из которой вышел человек в форме гауптмана. Он спокойно приблизился к Бауэру и Шнайдеру и спросил их фамилии. Получив ответ, он со словами: «Вы мне и нужны», несколькими выстрелами убил обоих, после чего вскочил в машину и скрылся.

Пастухов и Кобеляцкий ликовали. Они садились в трамваи, ходили по рынку, прислушиваясь к разговорам и ловя все новые и новые подробности убийства. Загадочный гауптман был в центре внимания, и они испытывали такую гордость, какой, пожалуй, не мог бы испытать даже сам Кузнецов, появись он сейчас в толпе. Для всех оставалось загадкой, зачем понадобилось этому смельчаку спрашивать у вице-губернатора фамилию. Пастухов и Кобеляцкий это хорошо понимали.

Как и при каких обстоятельствах было совершено убийство — ни Пастухов, ни Кобеляцкий не знали. Слухи, какие носились но городу, раскрывали все новые и новые подробности.

А произошло это так. Вечером в театре, где шло совещание немецкой администрации Галиции, Кузнецов, проникший туда, намеревался застрелить губернатора Вехтера, но не смог приблизиться к президиуму. Дождавшись конца совещания, он вышел из театра и стал ждать на улице. Губернатор и его заместитель сели каждый в свою машину. Не зная, кто из них Бауэр и кто Вехтер, Кузнецов поехал наугад следом за одним из них. Машина гитлеровца остановилась возле музея Ивана Франка. Напротив музея находился особняк владельца машины. Кузнецов заметил место и уехал.

На следующий день «оппель» Кузнецова, проезжая мимо музея Ивана Франка, неожиданно «испортился». Белов вышел из машины и начал копаться в моторе. Кузнецов тоже вышел и принялся громко бранить шофера:

— Вечно у вас машина не в порядке. Вы лентяй, не следите за ней. Из-за вашей лени я опаздываю…

Он видел, как на противоположной стороне к особняку подкатил комфортабельный автомобиль.

Ровно в десять часов утра из особняка вышли двое. Шофер выскочил из кабины и услужливо открыл дверцу.

Но в эту минуту к ним подошел Кузнецов.

— Вы доктор Бауэр?

— Да, я Бауэр.

— Вот вы мне и нужны!

Несколькими выстрелами он убил Бауэра и его спутника. Затем бросился к своей машине. Пока он бежал, Каминский и Белов открыли огонь по часовому, стоявшему у особняка.

Машина пронеслась по улицам Львова за город.

Крутиков еще и еще вчитывался в строки газеты, принесенной Харитоновым и Воробьевым. Этот газетный листок служил их оправданием, их ответом на суровый вопрос Крутикова: «Почему вернулись?» Газета была немецкая, на украинском языке, называлась «Газета Львивська». Некролог появился в ней лишь тринадцатого февраля, на четвертый день после акта возмездия. Он был подписан губернатором Галиции Вехтером. Начинался он так:

«9 февраля 1944 года вице-губернатор д-р Отто Бауэр, шеф правительства дистрикта Галиция, пал жертвой большевистского нападения. Вместе с ним умер его ближайший сотрудник, испытанный и заслуженный начальник канцелярии президиума губернаторства дистрикта Галиция ландгерихтсрат д-р Гейнрих Шнайдер, Они погибли за фюрера и империю».

Тщетно искал Крутиков в газете упоминания о совершившем покушение «неизвестном». И это было верным признаком того, что ему удалось благополучно скрыться.

Да, это было именно так: неизвестному патриоту удалось скрыться. То, о чем промолчала фашистская газета во Львове, сделалось достоянием всех телеграфных агентств и радиостанций мира.

Советские люди прочли сообщение о благородном акте возмездия пятнадцатого февраля 1944 г. в «Правде».

«Стокгольм. По сообщению газеты «Афтонбладет», на улице Львова среди бела дня неизвестным, одетым в немецкую военную форму, были убиты вице-губернатор Галиции доктор Бауэр и высокопоставленный чиновник Шнайдер. Убийца не задержан».

В восемнадцати километрах от Львова, в селе Куровица, черный «оппель-адмирал» был остановлен пикетом фельджандармерии.

Сухопарый майор долго рассматривал документы, протянутые ему через окошко машины.

— Герр гауптман, — проговорил он озабоченно и как бы извиняясь, — мне придется попросить у вас дополнительные документы.

Кузнецов побагровел. Резким движением протянул он овальный жетон со свастикой и номером, прикрепленный цепочкой к поясу.

— Может быть, этого с вас достаточно?

— Нет, — сказал майор все тем же извиняющимся тоном. — Я попрошу каких-нибудь дополнительных свидетельств.

Было ясно, что он предупрежден.

Стараясь быть спокойным, Кузнецов схватил автомат, дал очередь. Майор упал. Вслед за ним повалились на землю еще четверо фашистов. Остальные в панике разбежались. Кузнецов наклонился к мертвому майору и забрал свои документы.

Белов уже включил мотор. Машина ждала.

— Бросай машину! — крикнул ему Кузнецов. — В лес!

Это был единственный выход.

Они шли лесом несколько часов и наконец набрели на подводу, везущую хворост. Возчик был одет в форму полицая.

— Вези! — крикнул Кузнецов, взобравшись на подводу и сбрасывая хворост.

Полицай не стал упираться, когда увидел направленный на него пистолет. Подвода тронулась.

Кузнецов рассчитывал найти отряд в Гановическом лесу. На третьи сутки бесплодных поисков разведчикам встретились евреи-беженцы. Группы скрывавшихся от фашистов людей часто попадались в лесах, и если встречали партизан, то вливались в отряды, как это бывало у нас в Цуманских и Сарненских лесах.

Завидев гитлеровского офицера, евреи пустились бежать.

— Стойте! — кричал Каминский. — Мы свои! Стойте!

Но беженцы только ускорили шаг. Пришлось броситься за ними вдогонку.

Убедившись, что они имеют дело с советскими партизанами, беженцы привели их к себе в землянки и устроили на ночлег.

И вот ночью, сквозь дремоту, Кузнецов услышал поразительно знакомую мелодию и, уловив слова песни, вскочил и бросился к поющему. Это был средних лет человек, страшно худой, в широком плаще из прорезиненной материи, который раздувался вокруг него и делал его похожим на колокол. Человек пел:

Запоем нашу песнь о болотах,

О лесах да колючей стерне,

Где когда-то свободный Голота,

С вихрем споря, гулял на коне.

— Откуда вы ее знаете, эту песню? — взволнованно спросил Кузнецов.

— У партизан слышал, — отвечал человек-колокол.

— У каких партизан?

— А тут есть поблизости.

— Отряд?

— Ну как вам сказать — отряд не отряд, а человек сто наберется.

— Сто? — переспросил Кузнецов разочарованно.

— Почти все местные, — продолжал Марк Шпилька (так звали беженца). — Крестьяне. Человек сто, не больше.

— А это точно? — допытывался Кузнецов. — Если вы знаете, что это советские партизаны, почему тогда не идете к ним?

— Собираемся переходить линию фронта, — следовал ответ.

Наутро Шпилька сам вызвался быть проводником Кузнецова. К нему присоединился его приятель, по имени Самуил Эрлих. Они заявили своим товарищам, что перейти линию фронта всегда успеют, а сейчас надо помочь ее приблизить. Оставили старую винтовку, которая была у Эрлиха, письма — на случай, если товарищи дойдут раньше их, и тронулись в путь вместе с Кузнецовым, Каминским и Беловым.

Партизаны настороженно встретили немецкого офицера, о котором предупредили вышедшие вперед проводники. Никакой другой одежды у Кузнецова не было и не могло быть. Под конвоем всех пятерых доставили к шалашу, где, видимо, жил командир. Здесь их остановили, и старший конвоя, оглядев себя и приосанившись, направился в шалаш и тут же вышел обратно, пропуская впереди себя коренастого человека, одетого в тяжелый овчинный тулуп, какой обычно бывает на сторожах.

— Николай Иванович!

— Можно быть свободным? — на всякий случай спросил старший конвоя, когда Приступа отпустил из своих объятий Кузнецова и перешел к Каминскому…

— Вот судьба! — ахал Приступа, улыбаясь. — Вот это встреча! — говорил он, толкая Дроздова, как будто тот не понимал значения этой встречи.

Они сидели в шалаше, рассказывая друг другу о пережитом, стараясь воссоздать картину во всей полноте, повторяясь и переспрашивая. Когда Кузнецов сказал, что видел Пастухова и Кобеляцкого во Львове, Дроздов и Приступа облегченно вздохнули. Это было все, что они могли узнать о своих товарищах из группы Крутикова.

— Послушай Приступа, — сказал Кузнецов неожиданно, — а помнишь, в отряде девушка была, лесничего дочь…

— Валя? — спросил Приступа.

— Я вот думаю, — продолжал Кузнецов, — где она теперь может быть.

— Она ведь у тебя в Ровно работала? — вспомнил Приступа. — Ну, стало быть, эвакуировалась.

— Смотря какой приказ был, — заметил Белов. — Ежели приказ эвакуироваться, то, стало быть, во Львове она.

— Она бы меня там нашла, — проговорил Кузнецов.

— Ну, это, брат, не обязательно, — возразил Приступа.

— Нашла бы. Она знает адрес сестры Марины.

— Вместе ехать куда собираетесь?

— Да вот думаем.

— В Крым хорошо, — задумчиво произнес Дроздов.

— Нет, друг, мы не в Крым поедем, мы — на Урал, на родину ко мне.

— Мы до войны с Женей в Крым ездили, в Ялту, — сказал Дроздов и замолк.

— Так она ждет, говоришь? — спросил Приступа, продолжая разговор.

— Ждет. А я, понимаешь ли, вместо того чтобы к ней навстречу, бегу дальше.

— Ну, теперь-то ты…

— Что — теперь? Теперь как раз самое время мне в дальнем тылу быть, у гитлеровцев.

— Это где же?

— А хотя бы в Кракове. Хорошо? Так как думаешь?

До этого разговора Приступа не сомневался в том, что Кузнецов останется в их отряде. Он уже предвкушал, какие дела совершит отряд, заполучивший такого знаменитого разведчика. Теперь эта надежда рушилась.

— Гм! — произнес Приступа. — Это как же понимать? А я, Николай Иванович, думал, что вы с нами останетесь.

— Нет, друг, не могу, — сказал Кузнецов. — У меня есть свое, очень серьезное задание, если я не исполню его, то после хоть не живи.

— Вы уходите и товарищей с собой забираете?

— Придется…

— Ну вот, — разочарованно протянул Приступа. — Видишь, Вася, — обратился он к Дроздову, — что значит радиостанции не иметь: не хотят люди оставаться!

— Не в том дело, — возразил Кузнецов. — Вы на меня не обижайтесь, товарищи! Я должен идти потому, что мне нужно как можно скорее попасть к нашим, а там, я надеюсь, удастся приземлиться на парашюте где-нибудь, ну хотя бы в Кракове или где подальше. Там, надо полагать, слетелись сейчас крупные хищники. Если им вовремя не отрубить лапы, то, кто знает, может случиться, что с помощью своих друзей матерые преступники останутся на свободе, даже будут процветать.

— Это верно, Николай Иванович, — согласился Дроздов. — Только, говоря но правде, жаль нам отпускать вас. Но это дело личное, а так я от всей души желаю вам удачи и счастливой звезды.

Кузнецова, Каминского и Белова взялись сопровождать те же двое беженцев — Эрлих и Шпилька.

На рассвете все пятеро были готовы к походу. Покуда Приступа напутствовал проводников, Дроздов занимался, как он выразился, интендантской службой, и вскоре парнишка-партизан принес от него два самодельных рюкзака с продовольствием. Кузнецову пришлось их взять.

— Ну, бывайте, — сказал Приступа, когда обменялись рукопожатиями.

— Бывайте и вы, — отвечал Кузнецов.

В это слово вкладывали все, чего желали друг другу на прощание: счастливого пути, удачи, скорой победы.

— Да, — сказал Кузнецов в последний момент, — девушке этой, Вале, если раньше меня ее увидите, скажите: привет, мол, передавал Кузнецов. Не забудете?

Валя в это время лежала без сознания, в тифу. Это было в Злочеве, куда ее вывезли из Ровно вместе с другими заключенными. Потом, когда она поправилась, ее перевели во Львов, где продолжались допросы, с каждым днем становившиеся все более жестокими…

Ее везли все дальше и дальше на запад, и к середине лета она оказалась в Мюнхене, в тюрьме. Отсюда ее, вместе с партией заключенных, среди которых были русские, чехи, французы, болгары, послали на земляные работы. Она бежала из лагеря. Это было уже в начале 1945 года. Гитлеровская Германия доживала последние дни. Около двух месяцев Валя пробиралась на восток, днем скрывалась от людей, а ночью продолжала свой путь — она шла навстречу Красной Армии.

Тут ее ждали новые испытания. Она оказалась в американской зоне оккупации и не могла оттуда выбраться. Тщетными были все просьбы и уговоры: ее не отпускали к своим. Тогда она решилась на побег — второй в своей жизни. Ей казалось, что, появись еще новое препятствие, и она не выдержит — это был предел. И когда — впервые за много времени — увидела она фуражку с красной звездочкой, увидела гимнастерку с погонами (погон на наших военных она еще не видела), когда наконец ей ласково протянул руку советский офицер в приемной комендатуры, слезы покатились по ее лицу, и она не закрывала лица, она вспомнила, что уже очень, очень давно не плакала, кажется, с того дня, как убили ее отца…

И. Досенко, В. Загоруйко

ПОСЛЕДНИЕ ЧАСЫ НИКОЛАЯ КУЗНЕЦОВА[2]

Славные подвиги партизана-разведчика Героя Советского Союза Николая Ивановича Кузнецова известны всему советскому народу. Его имя стало символом величайшей отваги и мужества, безграничной верности Отечеству, беззаветной любви и преданности Коммунистической партии.

Судьба легендарного героя, действовавшего во время Отечественной войны в глубоком тылу фашистов, волновала и до сих пор волнует миллионы тружеников нашей страны. И вот совсем недавно установлены обстоятельства его смерти.

…Весной 1944 года Николай Иванович Кузнецов и его боевые друзья Ян Станиславович Каминский и Иван Васильевич Белов, выполнив во Львове задание командования, пробивались в расположение советских войск, победоносно шедших на запад. В ночь на 9 марта они добрались до села Боратин, Бродовского района на Львовщине, Отсюда партизаны уже хорошо видели вспыхивающие вдали огни, до них доносился грохот сотрясавших воздух орудий — это была линия фронта.

Измученные и голодные партизаны зашли в крестьянскую хату на краю села, чтобы немного отдохнуть и обогреться. В это время по улице проходили бандиты из украинского националистического подполья. Освещенное в поздний час окно привлекло их внимание. Десяток озверелых бандеровцев с автоматами и винтовками на изготовку ввалились в комнату. Их главарь, сотник Черногора, опознал в сидевшем за столом в форме немецкого офицера советского партизана и в восторге воскликнул: «Зиберт!» (После убийства на улице Львова фашистского вице-губернатора Галиции Отто Бауэра и высокопоставленного чиновника Генриха Шнайдера гестапо объявило за голову Кузнецова, носившего имя немецкого офицера Пауля Зиберта, 25 тысяч немецких марок.)

Кузнецов выхватил гранату. Прогремел оглушительный взрыв. Столбом взметнулось к потолку желтое пламя. Посыпались стекла вылетевшей оконной рамы, закричали раненые бандеровцы.

На полу у порога умирал Николай Кузнецов. Взрывом ему разорвало грудь и живот, оторвало кисть правой руки… Не дался живым в руки врагов не знающий страха советский разведчик. Смертью храбрых пали и его друзья.

Утром жители села предали тело «немецкого офицера» земле.

Как же удалось установить обстоятельства гибели Николая Кузнецова? Это сделал его боевой друг Н. В. Струтинский вместе с товарищами но партизанскому отряду Б. И. Сухенко, П. М. Мамонец и Г. В. Струтинским. Пешком исходили города и села, по которым командование отряда проложило маршрут возвращения разведчика из Львова в расположение советских войск. Опрошены сотни людей, изучены показания бывших участников украинского националистического подполья… Так шаг за шагом следствие привело друзей Кузнецова в роковой для него Боратин.

Осенью этого года произведены раскопки могилы. Судебно-медицинский эксперт, доцент кафедры судебной медицины Львовского медицинского института В. М. Зеленгуров восстанавливает из костных останков скелет, исследует его, определяет рост, возраст, время и причины смерти человека. Затем череп отправляется в Москву в Институт этнографии Академии наук СССР, где находится широко известная в стране и за рубежом лаборатория пластической реконструкции. Здесь выдающийся ученый, доктор исторических наук, профессор М. М. Герасимов отождествляет череп с прижизненной фотографией Н. И. Кузнецова.

ЗАВЕЩАНИЕ НИКОЛАЯ КУЗНЕЦОВА

«25 августа 1942 г. в 24 часа 05 мин. я опустился с неба на парашюте, чтобы мстить беспощадно за кровь и слезы наших матерей и братьев, стонущих под ярмом германских оккупантов.

Одиннадцать месяцев я изучал врага, пользуясь мундиром германского офицера, пробирался в самое логово сатрапа — германского тирана на Украине Эриха Коха.

Теперь я перехожу к действиям.

Я люблю жизнь, я еще очень молод. Но если для Родины, которую я люблю, как свою родную мать, нужно пожертвовать жизнью, я сделаю это. Пусть знают фашисты, на что способен русский патриот и большевик. Пусть знают, что невозможно покорить наш народ, как невозможно погасить солнце.

Пусть я умру, но в памяти моего народа патриоты бессмертны.

«Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету!..»

Это мое любимое произведение Горького. Пусть чаще читает его наша молодежь…

Ваш  К у з н е ц о в».

Я. Цветов

СИНЬ-ОЗЕРЫ

Посвящается Герою Советского Союза, Герою Социалистического Труда Орловскому Кириллу Петровичу

— Здесь бросим якорь, — сказал Кирилл, командир отряда, и, словно вправду якорь бросал, кинул на траву вещевой мешок. — Наш лес.

— Наш, — подтвердил комиссар Григорий Ивашкевич. — А тут все леса наши, — улыбнулся он.

В этом месте деревья отступили на десяток шагов в стороны, и получился пятачок, поросший «кукушкиными слезками».

— Поосмотримся давай, — сказал Кирилл.

Руками, головой, грудью прокладывая себе путь, шли Кирилл, Ивашкевич и пожилой колхозник, житель Полесья, Михась. Они двигались еловым лесом, потом грабовым, потом свернули в березовый лес. Лес, лес, без конца, без просвета. Такая чащоба — и птице отсюда не выбраться!

Отряд, выбросившийся с парашютами в глубоком тылу противника, прибыл к месту назначения — в Синь-озеры.

Шел октябрь сорок второго года.

* * *

Всю ночь Кирилл, Якубовский и Толя Дуник провели на Журавлиных кочках. А под утро вышли к Шахоркину мосту. Притаились в молодом разросшемся ельнике. Они доели картофелины, разделили оставшуюся краюху хлеба, опорожнили фляги — у воды был затхлый и слишком пресный вкус. Из ельника следили они, как охраняли немцы железную дорогу, как шел патруль от бункера до переезда и обратно, замечали, сколько времени шел патруль от бункера до будки у переезда — километра два, чуть больше, и обратно, через какие интервалы следовали поезда, — все сходилось с той схемой, которую передал Иван, стрелочник, служивший в комендатуре.

Теперь можно было возвращаться в лагерь.

Кирилл увидел трех ремонтных рабочих, они несли лапчатые ломы, гаечные ключи и шли мимо ельника. «На работу, видно, — подумал он. — Странно: дорога-то лежит ниже ельника, за ручьем…» Он выглянул из-за скрывавших его деревьев.

— Здорово, братки́.

Ремонтники встревоженно повернулись на голос Кирилла.

— Здорово, — сдержанно обронили они и покосились на него.

— Э, братки, — сделал он вид, что не заметил этого, — хотел спросить, как на дорогу выбраться, да сами, вижу, без пути топаете. Что так?

Они не откликнулись. Один был седой и длинный, со шрамом через всю щеку, шел он посередине.

— Мне-то сбиться не хитро, — насмешливо продолжал Кирилл. — А вот вы, видать, местные, а тоже пробираетесь где придется.

— Так вот, бра́тка… — приблизился седой к Кириллу. Лицо его уже не выражало тревоги. — Так вот… По обе стороны железной дороги немцы запрещают подходить к полотну. Вот и жмемся сторонкой.

— А!..

— Есть лужки, недалеко от станции, и тоже не разрешают ходить и пасти скот, — добавил седой. Он оглянулся и, притронувшись пальцем к плечу Кирилла, быстрым шепотом сказал: — Ты, братка, поостерегись, не ходи там. Понял? Каб лиха не было…

Все трое торопливо зашагали к едва видневшейся за поворотом железнодорожной будке.

Кирилл внимательно смотрел, как ремонтники шли, какие выбирали тропки, где вышли к насыпи, куда повернули, весь их путь до будки проследил. Он вспомнил, что и Петро из Теплых Криниц как-то говорил ему об этих запретах немцев, но тогда он не придал этому значения.

«Эту штуку надо расшифровать, — подумал он. — И, кажется, ключ в руках».

— Якубовский, — сказал он, — мы с Толей — в лагерь, а ты сверни в Криницы, передай Петру вот эту карту. Вместе с Иваном пусть нанесут на нее все участки, на которых немцы запрещают ходить и пасти скот. И как можно точнее. И чтоб завтра — на «почту» за Ведьминым омутом, в старое дупло. Давай…

Якубовский сунул карту за пазуху, раскурил трубку и направился но лесу наискось.

Кирилл кивнул Толе Дунику: пошли.

Кирилл достал под нарами консервную банку с отрезанной крышкой, наполовину наполненную растопленным свиным жиром, зажег матерчатый фитилек и с минуту задумчиво смотрел, как крошечная золотисто-багровая корона окладывает фитилек. В оконную щель землянки дул ветер. Было холодно.

— Танки шли всю ночь, — рассказывал Ивашкевич.

— Сообщили Москве? — взглянул на него Кирилл.

Сообщили. А как же! И самолеты прибыли с запада. Сорок два самолета. Приземлились за городом. Об этом тоже радировали.

— Радировали… — Кирилл забарабанил пальцами по столу. — Так-так… Постой-ка, а число-то сегодня какое? Ну да, шестое же ноября. Значит, радировали. Принимайте, мол, меры, дорогие сограждане, собираются праздник революции вам испортить… — И, помолчав: — Послушай, Гриша. Я думаю ускорить дело. Вполне реально. Отметим и мы праздник Октября, а?

— Что ж, праздник любит фейерверки. — Ивашкевич прикрыл ладонью рот и подбородок, и только по глазам можно было видеть, что он улыбается.

— Праздничный фейерверк, говоришь? — Кирилл поправил зачадивший фитилек, и слабое пламя, потрескивая, выровнялось и отбросило радужный круг на стол.

Вошел Якубовский:

— Карту Петро завтра в дупло положит. — Он стоял у двери. — Алесь, шофер, передал через Петра вот что: на аэродроме завтрашней ночью ждут состав с бензином.

— Состав с бензином? — переспросил Кирилл и взглянул на Ивашкевича. Тот понимающе кивнул. Оба, видно, подумали о самолетах, прилетевших вчера с запада.

— И еще вот: какая-то эсэсовская часть должна проследовать на восток. Два эшелона. — Губы Якубовского тронула ухмылка.

Кирилл заметил это: тот что-то недосказал — что-то несущественное, но все же…

— Давай, давай, — подталкивал Кирилл.

— Петро рассказывал… Ехать с начальством на аэродром должен был шофер-немец. А он, Алесь, взял да с вечера и напоил шофера. Утром тот голову не смог поднять. Ну и пришлось везти начальство ему, Алесю. Там, на аэродроме, про бензин и дознался. И про эсэсовскую часть…

— Все? — Кирилл посмотрел на Якубовского.

— Все.

Якубовский вышел.

— Ясно, — перевел Кирилл глаза на Ивашкевича.

— Вполне, — подтвердил тот.

— Времени немного. Завтра в полдень надо выходить.

Шахоркин мост и Журавлиные кочки — самые подходящие места для взрыва. Шахорка возле железнодорожной станции. «Там уклон, и машинисту никак не остановить поезд, даже если что и заметит, это уж точно», — вспоминает Кирилл. Все утро осматривал он ту выемку и подходы к ней. А Журавлиные кочки в пятнадцати километрах от Шахорки. «Высокая насыпь на повороте, внизу кустарник — во! Он скроет подрывников…» Значит, решено: Шахорка и Журавлиные кочки. Взрывы должны произойти одновременно, в ноль часов двадцать три минуты, когда один состав окажется в выемке возле Шахорки, а другой, по выверенной схеме, выйдет на поворот у Журавлиных кочек.

Все было продумано и предусмотрено, конечно, насколько возможно все предусмотреть на войне.

— А что за карта будет в дупле? — спросил Ивашкевич.

Кирилл рассказал о встрече возле Шахорки с ремонтниками, шедшими без пути-дороги, и о запретах немцев.

— А тут, братец, догадаться несложно: участки те, возле полотна, и лужайки, где не разрешается пасти скот, — минные поля. И предназначены они для таких, как мы. Вот, братец, как иногда выявляются важные штуки! Завтра посмотрим на карту — и нам будет известно, где они, эти минные поля. Уж мы на них не наткнемся.

Фитилек опять черно задышал. Кирилл пальцами снял нагар. Стало немного светлее, и Ивашкевич увидел, какое у Кирилла веселое лицо.

Уже смеркалось, когда они миновали лощину, ту, что возле «почты». Отсюда Ивашкевич, Якубовский и испанец Хусто Лопес — вместе с Кириллом воевали они под Мадридом в тридцать шестом году — направятся к Журавлиным кочкам, а сам Кирилл, Алеша Блинов и Толя Дуник двинутся на север, к Шахоркину мосту.

Кирилл свернул к белевшим поодаль березам, ель с дуплом была не видна и открылась ему, когда подошел совсем близко. Он нащупал в дупле свернутую трубкой карту. Больше там ничего не было. «Значит, все в порядке. Значит, никаких предупреждений, и события произойдут так, как было задумано», — обрадовался Кирилл.

— Видишь? — развернул он карту и показал Ивашкевичу вычерченные и заштрихованные синим карандашом квадратики и прямоугольники.

Они лежали на холодной и сырой траве, лицом вниз.

— Видишь, возле Шахорки, как раз перед ельником и почти до полотна, три квадратика. Три минных поля. С одной и с другой стороны насыпи. И между станцией и лесом тоже. Там, где и показывал седой ремонтник. Соображают немцы, что место это специально для диверсий богом придумано. В общем, здорово получается, — доволен Кирилл.

— Почему же здорово? — не мог Ивашкевич понять. Он достал свою карту и стал переносить на нее синие квадратики и прямоугольники. — Черт-те что… Понапихали по всей дороге мин, почему же здорово?

— Раз тут минные поля, то и не очень охраняют Шахорку. Вот почему здорово. В ельнике выждем, понаблюдаем: подойдет время — проберемся повыше этих квадратиков и ползком по насыпи вернемся к выемке у моста. А у Журавлиных кочек как? Посмотрим давай…

Журавлиные кочки подковой изогнулись внизу, в самом углу карты. А между этой подковой и железной дорогой — заштрихованный прямоугольник. Справа извивалась голубая нитка речушки. Приблизившись к подкове, нитка круто поворачивала обратно.

— Придется перейти речушку вброд и обогнуть минное поле. Иначе не подступиться, — сказал Ивашкевич.

— А после?.. — размышлял Кирилл.

— А после только в этот перелесок кинуться, — ткнул Ивашкевич пальцем в зеленое пятно на карте. — Но сначала метров двести по лугу проползти. Да ничего, на лугу кочки. Вроде укрытия, — пожал он плечами: так сказать, и то хорошо… — Кочки там подходящие, я видел их, когда ходил туда с Якубовским.

— Ладно. На месте еще присмотримся. Будем двигаться, — сказал Кирилл. Все поднялись. — Пошли. Ни пуха ни пера, — махнул он рукой Ивашкевичу.

— И вам ни пуха…

В ноль часов двадцать три минуты все должно быть кончено. «Осталось четыре с половиной часа», — посмотрел Кирилл на светящийся циферблат. Он осторожно раздвинул ветви ельника и всматривался в темноту. Но только темноту и видел. Настороженно прислушивался к каждому шороху. Что-то хрустнуло — треснул сучок: шум был не больший, чем от прошмыгнувшей мыши, но казалось — весь лес загудел, и Кирилл, Блинов и Толя Дуник вздрогнули и повернули голову: опасность? Нервы напряжены до предела, и слух воспринимал все, даже неслышное в обычное время. Минута тревожного выжидания кажется слишком долгой. Нельзя же, в самом деле, за минуту столько передумать, столько страху натерпеться.

«Тш-ш-ш…» Донеслось шарканье сапог по гравию — сначала глухо, потом все явственней и явственней. Сомнения не было: по насыпи шли. Шли от бункера в сторону железнодорожной будки. Кирилл зажал в кулаке колкие и шелковистые еловые крылья и, не дыша, вглядывался — должен же он хоть что-нибудь различить! Но он ничего не различил, только слышал, как, поддетая сапогами, со стеклянным звуком катилась галька с насыпи вниз. «Кажется, трое». Шаги постепенно затихали. Кирилл взглянул на яркие стрелки часов, засек время.

Теперь надо высчитывать минуты и ждать.

«Тш-ш-ш!..» Те же шаги но насыпи. Патруль возвращался. Тридцать восемь минут. «Значит, туда и обратно тридцать восемь минут». Где-то на усохшие листья упала шишка. Кирилл обернулся на звук, и под ногами раздался легкий треск. «А, черт! Место же выбрал травянистое, никаких сучьев не было…»

В эту минуту патруль поравнялся с ельником. До Кирилла донесся встревоженный голос.

— Что говорит? — коснулся Кирилл губами уха Алеши Блинова. Тот знал немецкий язык. — Переведи.

— Там кто-то есть, — шепотом перевел Блинов, — я уловил шорох. Там кто-то есть…

Их обнаружили, это ясно…

Кирилл услышал другой голос.

— Что? Быстрее! — торопил он Блинова.

— Курт, тебе всегда кажется, — шептал тот.

Третий заговорил со смехом.

— Если и есть, — переводил Блинов, — то можно поздравить его со скорым путешествием в царство небесное. Под ногами зажгутся спички, как только попробует перебраться сюда. Без паники, Курт.

Отлегло от сердца.

«Трое, это уже не догадка. Трое». Кирилл слышал их голоса, они шагали к бункеру, в котором — он знал — находилась охрана железной дороги.

Опять ждать… Он услышал, что скрипнул зубами. Это отвлекло его от размышлений, и он заметил, что одной рукой держит оттянутую в сторону ветку, а другой опирается о спину Блинова. Тот лежал лицом к земле.

Ага, снова шаги… Галька слышно сыпалась вниз, гул шагов был тяжелый, наверное, шли уже не трое. Кирилл угадал — сначала прошли те, трое, а за ними следовали еще. Двое. Он понял это по топоту сапог — один ступал грузно, второй семенил часто-часто. «Значит, усилили охрану», — кусал Кирилл губы.

— Хлопцы, внимание! Сейчас, может, придется отбиваться.

Но патруль прошел мимо.

«Хоть и минные поля, а все равно охрану у Шахорки усилили, — размышлял Кирилл. — С чего бы? Нас не обнаружили, это ясно. Конечно, эсэсовская часть, бензин для бомбардировщиков сто́ят усиленной охраны».

Тишину снова прошил четкий переступ десяти солдатских ног. Темнота непроницаемая, ни звезды в небе. Пятеро канули в бездну, и тишина сомкнулась за ними, как вода. «На этот раз сорок две минуты — на четыре минуты больше», — заметил Кирилл.

Он прикидывал в уме, сколько минут должно занять передвижение к мосту и сколько времени понадобится на все остальное. Он даже представил себе, как идут они, трое, как затаиваются у насыпи, пока мимо них пройдет патруль, как закладывают взрывчатку…

— Выходим, — шепотом сказал Кирилл.

Осторожно выбрались из ельника. Но простора по-прежнему не было, все кончалось у самых глаз. Впереди шел Кирилл, за ним Блинов, последним Дуник. Мысленно следовал Кирилл за ремонтниками, которых встретил здесь вчера утром. «Вот тут они повернули, — припоминал он. — Тут вышли на тропу». Он разглядел тропу — она слабо белела в темноте. Вот и кусты. Внезапно позади затрещал автомат. Они припали к земле. Видно, стреляли в ельник. Еще одна короткая очередь — и все стихло. Потревоженный гравий предупреждал, что патруль приближается.

Они лежали в кустах шагах в десяти от насыпи, плотно прикрытые тьмой, и Кирилл благодарно думал теперь об этой темной ночи. Ему казалось, что слышит дыхание немцев, проходивших возле него. Он прижался к земле, напряженными пальцами вцепился в траву, как в детстве, бывало, в гриву коня, чтоб не свалиться. Холодный запах земли бил в нос, заполнил всего, и он стал ее неотъемлемой частью. А немцы все еще шли вдоль кустов и никак не могли пройти расстояние менее чем два метра, которое занимало его измученное тревогой тело.

Кирилл стоял у столба, готовый нажать на спуск автомата. Он повернул голову в сторону железнодорожной будки. Девять минут назад за поворотом стихли шаги пятерых гитлеровцев.

На рельсах, как раз против столба, плашмя лежал Блинов и руками разгребал под шпалами песок, перемешанный с галькой. Острые камешки врезались в ладони, и ладони становились липкими от проступившей крови. Потом пальцы онемели и уже ни к чему не были чувствительны. Он нервничал. Наконец в вырытую ямку положил взрывчатку, присыпал песком и пополз дальше между рельсами, волоча за собой тол. В пальцы снова впивалась боль. Рядом с собой слышал он неровное дыхание ветра. Ветер прохладно касался его вытянутых рук, и тогда боль утихала.

Дуник был внизу, на мосту, переброшенном через стоячее болото, он подкладывал толовые шашки, и это надо было выполнить в четыре минуты. Он не торопился. Самый молодой в отряде — Толе Дунику едва сравнялось двадцать, — крепкий и плотный, как глыба, он еще не представлял себе в полной мере, что такое настоящая опасность. «Плевать! Ничего не случится. Надо сделать честь честью. Плевать! А они — ни в Москву, ни в Берлин!» — Он хмыкнул. Рельсы были настужены полуночным ветром, и, когда руки прикасались к холодной стали, казалось, что они прилипают к ней. Дуник пропустил провод между тесными железными подпорками моста и продел под рельс, потом отмотал немного проволоки, потянул ее за собой, снова ткнул под рельс, еще раз… Привстав на колено, повел вокруг глазами, будто что-нибудь видел, наклонился, нащупал костыль и провод и довольно вздохнул.

— Кажется, все.

Кирилл, Блинов и Толя Дуник сползли с насыпи и снова залегли за кустами. И вовремя! За поворотом по скрежещущему гравию послышались шаги. До того четкие, что заполнили все. «Идут. Только бы не задели провод!» Провод тянулся по бороздке, прорезанной финками и присыпанной землей. «Только бы не задели! Только бы не выдернули чеку из механического взрывателя! Выдернут — тогда все! Заряды соединены детонирующим шнуром и взорвутся мгновенно…»

Прошли. Не задели.

Издалека донесся гудок паровоза. Словно нехотя, с опозданием откликнулся ему лес. Кирилл повернул голову, он хотел определить, как далеко поезд, но ничего не увидел. «Такая тьма, что и солнце утром ее не одолеет».

Он почувствовал локоть Толи, в локте билась дрожь. Кирилл понял: не от страха это — от нетерпения.

Наконец за поворотом блеснул свет, словно занялась слабая заря. Свет паровозных фар, нарастая, устремился в глубину ночи. Дорога теперь ровная, прямая, и ничто не мешало широким, длинным, совсем белым лучам, все сминая, нестись дальше и дальше. Синий блеск рельсов впереди исчезал во тьме, которой лучи еще не достигли. Но через минуту тьма распалась и там, и свет гремел уже почти у самых глаз Кирилла. Фары высветлили все, до самого неба. Показались облака. Они вдруг задвигались, словно свет и гул мчавшегося поезда разбудили их, и лениво потянулись навстречу.

Кирилл удивился спокойствию, которое вдруг охватило его. Он уже видел то, что вот сейчас произойдет.

Паровоз тяжело громыхал на ближних стыках рельсов и катил в Шахоркину выемку. Секунда… Секунда… Секунда… Еще секунда… И Кирилл дернул провод.

Небо загорелось, и тотчас раскололся мир. Кирилл еще не слыхал такого грохота, он придавил его к земле. Шахоркина выемка гремела, как тысяча гроз.

В несколько мгновений небо будто сгорело дотла, и все снова стало черно.

Кирилл, Блинов и Дуник вскочили и, не видя друг друга, побежали.

Они не спустились в ельник. И хорошо. Кирилл услышал, как по ельнику открыли сильный огонь. Конечно же, только там, в чаще, могли скрыться партизаны…

Потом тягучий свист пуль пронесся над ними, над поляной, ушел в сторону и вернулся. И опять, пробежав немного, трое прильнули к земле. «Вперед, хлопцы! Выбираться отсюда…» — задыхался Кирилл. Они ползли по черному пространству, и все в них дрожало и билось. Никогда еще тело их не было таким живым.

Взвились ракеты и выбелили небо и землю. Все вокруг ужасающе приблизилось — насыпь, мост, железнодорожная будка, переезд за ней, даже лес по ту сторону насыпи вплотную подошел к ним. Шахорка, вся в движении, была перед глазами, вагон громоздился на вагон и со скрежетом валился под откос. Они замерли на месте. Но Кириллу казалось, что не улежит. Он не мог понять: это в нем все колотится или то земля передает судорогу Шахорки?..

Наконец зеленоватый свет ракеты иссяк и ненадолго пришло успокоение. То бешеными скачками, то ползком Кирилл, Блинов и Дуник пробирались через поляну, чтоб обогнуть минное поле и войти в лес, выступавший клином впереди. А ноги стали тяжелыми. А до леса так далеко! Поляна, совсем небольшая при свете дня, сейчас растянулась и ей конца нет. Их настигали крики, похожие на вопль и ругань одновременно, в них не было слов, так могли реветь и звери. Лихорадочно бил пулемет. В воздух пронзительно впивались пули. Проклятая поляна, хоть бы чуть больше кустов!..

Они уже достигли опушки, когда в той стороне, где находились Журавлиные кочки, вдруг озарилось полнеба. «Ивашкевич! Ивашкевич!» — застучало в груди. Кирилл коротко засмеялся. Он даже не заметил, что засмеялся, слишком далек был он сейчас от всего, что могло вызвать смех.

— Смотрите, хлопцы, праздничный фейерверк. Да какой! Выходит, и мы как следует отметили седьмое ноября. — Кирилл, не в силах оторваться, радостно смотрел туда, где ночь горела, как солома.

Чувство опасности исчезло. То, что вызывало это чувство — и Шахорка, и все остальное, — было позади, гораздо дальше, чем на самом деле. И связь между ним, Кириллом, и всем этим распалась.

— Постоят теперь самолеты на приколе, — проговорил Блинов. — Бензин горит. Наверное, и Гитлеру в Берлине факел этот виден. Ох и разгорается же!..

Кирилл взглянул на часы — лишь теперь до него дошло, что взрыв на Журавлиных кочках опоздал на двадцать семь минут.

* * *

Под вечер в Синь-озеры прибрел старый лесник. Он торопился и был взволнован. Его небритые щеки подергивались. Левенцов провел лесника в командирскую землянку. На мешке, набитом соломой, укрытый тулупом, весь в поту, лежал Кирилл. Он заболел.

Лесник остановился возле нар. Вдруг отяжелевший, он никак не мог отдышаться после трудной дороги по зимнему лесу.

— Ай не время, товарищ Кирила, — бросил лесник встревоженный взгляд на больного. — Ай не время, — повторил он. — Утром гости прибудут. Мне приказано на досвитку встретить их в урочище. За Черным бродом. Ну там, куда они и собирались.

Кирилл приподнял голову, облизал губы, горячие и шершавые, смятенно вглядывался в лесника — он ли перед ним?

— Утром, говоришь? — спросил Кирилл. Он хотел еще раз услышать его голос, чтоб совсем убедиться, что это лесник, тот самый, которого давно знает.

— Утром, — подтвердил лесник.

— Эх, проклятье! — Кирилл чуть не взвыл от досады. Рука его упала с нар и коснулась холодной земли. «Значит, гаулейтер Фридрих Фенц утром прибудет в Черный брод охотиться на кабанов…»

— Ну, буду возвращаться, — заторопился лесник. Он похлопал варежкой о варежку. — Каб лишние глаза не увидели меня тут… — Уже открыв дверь, напомнил: — Так урочище за Черным бродом.

Кирилл почувствовал, что жар охватил все тело, ослабевшее и тяжелое, и голова снова потянулась вниз, на мешок. Сухо зашуршала солома. «Ай не время, — морщась, как от боли, самому себе сказал Кирилл и шевельнул пересохшим языком. — Да вот еще… Часть отряда, вместе с Ивашкевичем, занята крупной операцией. Вернутся через два дня. Не раньше. Но упустить такой случай… Столько ждал он встречи с гаулейтером! Нет, он не упустит эту возможность. Ни за что!»

Многое было в жизни отряда — и разгром комендатур и постерунков, и взрывы воинских эшелонов, баз, складов, и поимка и отправка в Москву особо важных «языков». Покончить с одним из самых свирепых гитлеровских гаулейтеров — этого ждали тысячи советских людей.

Кирилл обдумывал сложившуюся обстановку. Собственно, обо всем этом размышлял он не раз, и картина нападения на охотящихся генералов и офицеров была ему в общих чертах ясна. Но сейчас, когда это приблизилось, не хватало подробностей. Кирилл перебирал положения, в которых может оказаться, и убеждался, что они и раньше приходили ему в голову. Наконец махнул рукой: на месте будет видней.

— Зови всех, кто остался в лагере, — сказал он Левенцову.

Собрались на пятачке. Небо, наполненное тьмой, лежало на вершинах деревьев. Бойцы стояли точно на дне глубокого и холодного колодца, и над ними висели ледяные капли звезд.

Кирилл вышел из землянки. Узкая полоска света вырвалась из открывшейся двери, как ножом рассекла темноту, давившую со всех сторон, и легла бойцам под ноги. Она погасла прежде, чем Кирилл остановился перед ними.

— Хлопцы, — сказал он и умолк — так трудно было ему говорить. — Дело опасное. Но очень нужное. Операция «Кабан»…

Он рассказал о том, чего до сих пор никто, кроме него, Ивашкевича и лейтенанта Левенцова, не знал, — о готовившемся нападении на Фенца.

— Но сами видите, нас мало. Их будет много. Я не приказываю на этот раз, я спрашиваю: пойдем?

Кто-то переступил с ноги на ногу, кто-то кашлянул, лиц не было видно.

— Как не пойти, если прямо в руки лезут, — услышал он голос Паши. — Самый раз генерала этого прихлопнуть!

— Надо идти, — твердо сказал Захарыч, — надо идти!

— Да, — сказал Халецкий.

Приглушенные, слившиеся голоса соглашались, поддерживали, настаивали: надо идти…

— Нас, правда, маловато…

Кирилл изумленно повернулся на голос.

— Блинов? — удивился он.

— Я.

— А тебе ведь не идти. Ты же знаешь.

— Товарищ командир! — Это был уже не спокойный и ровный голос Блинова. — Разрешите на этот раз идти. Нас же мало осталось, сами говорите. Ходил же на Шахоркин мост. Позвольте, товарищ командир!

Ах, Алеша! Ах, Блинов! Как мог Кирилл усомниться в нем! Он всегда сердился, когда Блинов, радист, просился участвовать в боевых операциях. «А если с тобой что случится в бою, тогда как? Отряд же без тебя — как граната без запала. Брось, Алеша!..» Блинов понимал, что командир прав, но правота эта разрушала его собственную правоту, которую чувствовал в себе, как, наверное, чувствует живой колос налившееся в нем зерно.

— Возьмешь пулемет, — сказал Кирилл.

Жар бросился Кириллу в голову, в сердце, потом, словно поземка побежала по спине, его охватил озноб. Хотелось сесть, хотелось лечь. На лбу выступил обильный пот, широким взмахом ладони стер его, но лоб по-прежнему был мокрый.

— Всем отдыхать! — приказал Кирилл. — В три ноль-ноль выступаем. Коротыш!

— Я! — подбежал к Кириллу Коротыш — прибившийся к отряду тринадцатилетний хлопчик, прозванный так за малый рост.

— Двигай к Сухому логу. Передай, чтоб комиссар вернулся. Там Лещев с группой и без него справится. Повтори, что я сказал.

Коротыш повторил.

— Одна нога здесь, другая там. Ясно?

— Ясно.

Кирилл повернулся и шаткой походкой направился в землянку. «В три ноль-ноль, — подумал он. — Ивашкевич успеет вернуться».

В три ноль-ноль мир казался огромной черной пещерой, только березы, словно белые свечки, проступали, почти нетронутые темнотой. А мороз такой, что стволы трещат. Постепенно лес редел, и там, где деревья были реже, ветер настроил длинные высокие наметы, они лежали спокойные и пышные, их надо было обходить.

— Столько лишнего из-за этого шагать! — сказал кто-то, ступавший рядом с Кириллом.

— У зимы, братец, дороги кривые, — откликнулся он.

Кирилл чувствовал, как борются в нем жар и озноб.

Показалась опушка. За опушкой проступал день. Но здесь, в лесу, еще клубились остатки ночи. Впереди, как белые скирды, стояли сугробы. Еще ни одного следа на сверкающей белизне — ни птицы, ни зверя, ни человека.

Потом в высоком небе, затянутом синим льдом, показалось багровое дымное солнце, и воздух и снег стали малиновыми. Словно бьющие из-под снега лучи, вспыхнули молодые сосенки. У ног зажигались мгновенные искристые огоньки, и можно было рассмотреть каждую снежинку в отдельности — сухую, звездчатую.

Здесь было место засады.

В белых маскировочных халатах врылись бойцы в снег, словно растворились в нем. Высокий кустарник отделял их от большака, покрытого, как голубоватой жестью, передувами. По ту сторону дороги виднелся сосняк. Сосны гордо держали свои бело-розовые купола и отбрасывали на снег четкие черные тени, будто траншеи тянулись от сосен.

День выдался ясный, ветер раздувал серебряный огонь мороза. Мороз пробирал до костей. С трудом шевелили люди задубевшими пальцами в рукавицах. Из глаз выступали слезы и тут же, не успев скатиться, замерзали. Стужа забивала дыхание, игольчатый иней белым венчиком обметал окаменевшие рты. Потому, наверное, и казалось, что лежат долго, слишком долго…

А может, лесник ошибся?

Наконец вдалеке показались всадники, те, которых они ждали. Копыта слышно постукивали о смороженный снег, поднимая белую пыль и отбрасывая ее назад. Затем по большаку поплыли устланные коврами и дохами сани, много саней; в них, развалясь, сидели генералы и офицеры. Бойцы хорошо видели их осанистые фигуры, протянутые вперед ноги, покрытые пледами, даже струйки пара, выбивавшиеся из-под меховых воротников, в которые генералы уронили подбородки.

Вот-вот командир даст сигнал…

Но сигнала не было. Всадники и сани шумно прокатили мимо.

«Рыба крупная, — размышлял Кирилл, — и сети надо расставить разумно. Когда будут возвращаться с охоты, вот тогда…»

И опять мучительно долго тянулось время. По очереди выбегали в лес погреться. И снова — лежать, лежать, терпеливо ожидая. Кириллу казалось, что и сосны по ту сторону дороги окоченели: стволы их были уже не светло-ржавого цвета, а какие-то сизые. Тени удлинялись и удлинялись, и давно пересекли большак, и ползли дальше. Кирилл, чтобы отвлечься, стал следить за ними, он ждал, пока тени дотянутся до кустарника, потом до того сугроба, потом вон до того перемета у елей, — это шло время. «Самое неприятное, в конце концов, не опасность, которая подстерегает тебя, а ожидание этой опасности, — переживал Кирилл. — Это расслабляет волю, внушает страх и еще черт знает что!..»

Смеркалось, когда послышались пьяные веселые голоса, — должно быть, гитлеровцы удачно поохотились. Все ближе и ближе голоса, все отчетливее конский топот, скрип полозьев.

Мимо Ивашкевича и Хусто, лежавших в начале цепи, проскользнули первые сани, и вторые, и третьи, и четвертые. Приблизились пятые сани, высокие и широкие, в них развалился генерал, рядом с ним — два офицера. В ногах генерала сидит собака. «Сани-козырь», — понял Ивашкевич. Он увидел: собака подняла голову и насторожилась. Ивашкевич перестал дышать. Вдруг залает? А сигнала нет. Открыть огонь должен Блинов, как только до него дойдут передние сани. Блинов с пулеметом укрылся под высоким кустом в самом конце линии.

Потом сани эти шли мимо Халецкого и Захарыча, мимо Михася и Натана, мимо Толи Дуника, подходили к середине цепи — там лежали Кирилл, Коротыш, Тюлькин. Сани с собакой плыли дальше.

Дальше были Левенцов и Паша. Собака поводила ушами. Вот кинется!.. «Эх», — проглотил Паша тихий стон нетерпения. Левенцову показалось, что тот чуточку улыбается — улыбка выражала презрение к страху. Левенцов знал: острая опасность зажигала неистового Пашу, и он ощущал тогда подъем сил, желанную напряженность нервов.

Немцы, радостно-возбужденные, не заметили, что собака заволновалась, и продолжали путь…

Пулемет застучал настойчиво и гулко. Кирилл вздрогнул, как от чего-то внезапного, будто не он только что подал сигнал и ожидал этого. В сознание врезалось: пулеметная очередь. И пулеметная очередь прозвучала, как голос самого Блинова, словно это он, захлебываясь, во все горло грохотал: та-та-та-та-та… В то же мгновение Кирилл услышал, что из кустарника справа, пулемету в лад, густо откликнулись автоматы, это ударили Ивашкевич и Хусто. «Задним уже не повернуть обратно…» А в упор палили Халецкий, Захарыч и еще Михась и Натан. Автоматными очередями Толя Дуник, Левенцов и Паша отрезали дорогу передним. «Хорошо начали…»

Кирилл и не заметил, как из глубины леса надвинулся мрак и сгладил все, что полчаса назад делало сосны соснами, кусты кустами, сугробы сугробами, — все пропало, только черная пустота на пепельном снегу.

Ярко взлетела ракета, вычерчивая в темной высоте бледно-зеленую дугу, и небо залилось лунным светом, и верхушки сосен, и снег на них. Свет этот, как из бездны, выхватил осатанелых лошадей, разрывавших постромки. Лошади вздымались на дыбы и, выворачивая оглобли, опрокидывали сани и грузно валились на большак. Судорожно брыкали они в воздухе ногами, будто искали опору, чтобы уцепиться и встать. Немцы неуклюже выскакивали из саней и в замешательстве бросались к сосняку. Все пришло в яростное движение, и все это виделось Кириллу одну минуту, может быть, полторы, пока ракета стояла в воздухе. «Началось как надо», — билось сердце.

Паша выполз почти на самый большак и ожесточенно строчил через крупы убитых лошадей, за которыми укрылись и отстреливались гитлеровцы. «Сукин сын, пропадет же!..» — передернуло Кирилла. Он и сам, оказывается, выдвинулся вперед. Автомат зло стучал в его руках, и, кроме этого, Кирилл ничего уже не слышал.

С большака отвечали. Кирилл видел, как оттуда метнулись и погасли на лету крошечные огоньки. Но и погасшие, они проносились с тонким противным свистом.

Пулемет Блинова почему-то смолк. «Отполз, наверное, дальше, еще левее. Так и есть, с ним ничего не случилось». Кирилл снова услышал ровный стук пулемета. Теперь Блинов бил почти в упор. Справа тоже усилился огонь. «Это Ивашкевич, Хусто, Халецкий и Захарыч. Нет ходу — ни вперед, ни назад…» Все происходило так, как задумали. Потом, когда большак начнет стихать, хлопцы выскочат из засады и расстреляют тех, кто еще останется.

Кирилл взглянул на часы — бой длился уже четыре минуты.

«Только б не ушел он, Фридрих Фенц! Только б не скрылся!» Мысль эта подняла его, и он побежал вдоль дороги, скрытый кустарником и тьмой. Коротыш следовал за ним. Кирилл бежал в сторону Блинова, он видел, что при первых же выстрелах туда ринулись верховые и столпились вокруг саней с собакой. Это подсказывало, что Фенц там. У самых ног Кирилла вонзались пули в снег. Никакого сомнения — стреляли в него. Лечь, лечь и переждать… Но, пригнувшись, он продолжал бежать.

Опять над лесом повисла ракета — белая полоса, срезанная черным. Кирилл приостановился. «Вот он! Он!..» Генерал сполз в глубь саней. Лежавшая сбоку убитая лошадь и две лошади, рухнувшие у передка, прикрывали сани. Кирилл зажег бикфордов шнур и метнул толовую шашку. Он приготовился кинуть еще одну, выбросил руку вперед, и в это мгновение пуля попала чуть повыше его руки. Огромное пламя ринулось на него, сначала густо-красное, как кровь, потом ярко-желтое, как летнее солнце, потом белое-белое, как снег сегодня на рассвете, дотом бурое, как стоячее болото, и черное-черное, как густая ночь в лесу, — и все это в одну секунду. Что-то сильное потянуло его к земле. Он упал у дороги.

Кирилл падал в непостижимую глубину и не мог остановиться. Наконец открыл глаза и понял, что лежит лицом вниз. В рот набился снег, вкусный, как молоко, пахнущее погребом. Он не заметил, как повернулся, и теперь лежал навзничь. Трассирующие пули неслись над вершинами деревьев, как добела раскаленные звездочки, образуя под Большой Медведицей и под Малой Медведицей еще одну Большую Медведицу и еще одну Малую Медведицу, и быстро гасли.

Взззык… Взззык… У затылка две пули ушли в снег, третья, потом еще и еще шлепнулись в ель, под которой он свалился, и снежные хлопья с нижней ветки упали на лицо. Кирилл прижмурился, хотел языком слизнуть со щеки снежинки, но они растаяли прежде, чем он прикоснулся к ним. Снег не дал прохлады полыхавшему телу, снег был тоже горячий, как белый пепел догоравшего костра. И только сейчас его осенило: ранен? Но странно — ни боли, ничего, лишь слабость, мешающая встать, лишь теплые струйки меж пальцев, лишь вкус меди во рту…

Ракета снова зажгла свой мерцающий свет, он не уходил в открывшуюся глубину неба. С трудом Кирилл приподнял голову. Прямо перед ним, на опушке, сияли сугробы, будто белые лебеди плыли по белой воде, плыли между соснами, мимо осин, притулившихся возле сосен, а за соснами в обе стороны тянулся еловый лес, без передышки, без просвета, словно одна гигантская ель… Небо все еще окрашивал бледно-зеленый свет. Потом он поголубел. Такой свет освещает лица и предметы во сне.

Кирилл слышал торопливые громкие голоса. Ожесточенные выкрики отдавались в его охваченной жаром голове, будто кричал он сам. Вдруг совсем близко услышал:

— Бей в сосну справа! В сосну! Бей!

Он даже вытянул шею, чтоб посмотреть: кто? Мелькнул призрак с автоматом, и он угадал: Натан. Промчался Халецкий. Он стрелял на бегу и ругался. Но почему он остановился? Качнулся влево, вправо, странно склонился вперед и упал. На помощь уже спешил Михась. А потом у придорожных кустов, где лежал Кирилл, пронесся кто-то большой, плечистый. «Толя? — показалось Кириллу. — Толя, он…» Схватился с кем-то. Хрип того, с кем Толя Дуник схватился, падал сверху, гораздо выше головы Толи — такой, видно, высокий этот немец. Кирилл волновался. «Надо подняться, надо подняться. Надо помочь Толе…» Он пробовал стряхнуть с себя оцепенение. «Вот-вот высокий подомнет Толю. Надо же подняться». Хотел ухватиться руками за еловую ветвь, как веер висевшую над лицом, за пенек, но руки ни за что не хватались, будто их нет. Он видел, как немец и Толя зашатались и рухнули на дорогу. Внезапно немец вырвался из Толиных рук, хотел вскочить на ноги, но кто-то опустил ему на голову приклад. «Паша!» Только у Паши была такая тяжелая рука, только он мог одним ударом из любого вышибить дух.

— Паша! — позвал Кирилл, но и сам не расслышал своего голоса.

Все слилось в сплошной гул. Кириллу казалось, что перестрелка внезапно отдалилась, хотя видел совсем близко вспышки выстрелов. В свете ракет различал лица тех, кто пробегал вблизи, видел их широко разинутые перекошенные рты. Он не слышал криков. Он ничего не слышал. Все это происходило в какой-то удивительной тишине.

А бой все еще длился, минуты проходили как часы.

«На большаке стало тише», — догадался Кирилл. Когда он подал Блинову сигнал, вспомнилось ему, было семнадцать часов три минуты. Сколько же времени прошло? Хотел посмотреть на часы, но почему-то раздумал.

Кирилл чувствовал, как убывали в нем силы, и ему было странно чувствовать это. Впервые тело, ставшее мягким, как тесто, не слушалось его и жило отдельно от его желания и воли. Все замедлялось, останавливалось, и мысли, возникавшие в мозгу, тоже становились медленными, вялыми и не имели продолжения. Вещи, которые он еще видел, и те, которые представлял себе, расплывались, теряя свои очертания. Мир отодвигался куда-то и оставлял его здесь, на снегу, под звездным холодным небом. И Кирилл испугался, что потеряет власть над собой. «Если так вот лежать, слабость совсем одолеет», — подумал он, напрягся и пополз. И вдруг ощутил руки — резкую боль. Сунул их в снег, и боль утишилась. Отталкиваясь коленями, передвигая согнутыми локтями, он полз, полз. Стало легче, все успокоилось — уже ни слабости, ни боли, все это осталось там, на снегу, возле ели, под которой только что лежал.

Когда Кирилл остановился у дороги, чтоб метнуть толовую шашку, Коротыш отбежал чуть дальше и стал палить по немцам, залегшим у поворота. И немцы тотчас перенесли огонь туда, откуда стрелял Коротыш. Кончился диск, он быстро достал другой. Руки дрожали, и он никак не мог унять дрожь. Рядом ударил автомат, и Коротыш заслонился диском. И вовремя — возле уха просвистела пуля. Он вставил наконец диск, нажал на спуск и услышал четкую дробь. Она придала ему смелости. В это мгновение яркая вспышка осветила кусок большака и сани на большаке. Коротыш прижался к земле. «Это дядя Кирилл швырнул тол», — понял он. И тут же его ослепила вторая молния. Она ушла в землю, наступила тьма.

Коротыш бросился к месту, где оставил Кирилла. Кирилл лежал, раскинув ноги. Натужившись, Коротыш оттащил его под ель и кинулся разыскивать медсестру Крыжиху.

Он нашел ее под пригорком, в снежном углублении, там, где командир приказал ей быть, метрах в трехстах от засады.

— Быстрее… — задыхался Коротыш. — Быстрее…

Утопая в снегу, Крыжиха пробиралась опушкой, потом ползла открытой поляной. Коротыш рывками полз впереди. За ним тянулась Крыжиха, все время поправляя свисавшую с плеча санитарную сумку. Ей мешал автомат, запасный диск давил в бок.

Вон та ель… Коротыш перевел дух.

Крыжиха старалась не отставать, по расстояние между ней и Коротышем увеличивалось. Она легла — несколько секунд передышки. Несколько секунд передышки вернут ей силы.

Коротыш уже полз ей навстречу.

— Нет его там… — услышала она. — Все осмотрел. И те, соседние, елки тоже. Нигде нет. Передвигайся к ели, — показал Коротыш локтем. — Как найду, вернусь за тобой.

Справа слышались одиночные выстрелы, и Коротыш метнулся в ту сторону.

Он увидел Ивашкевича. Ивашкевич, припав на колено, связывал концы разорвавшегося маскировочного халата, обнажившего край телогрейки. Если б не это темное пятно, Коротыш не заметил бы его в снегу.

Ивашкевич резко повернулся на шорох за спиной.

— Я, дядя Гриша… — сдавленно произнес Коротыш каждое слово раздельно. — Я…

— Где командир?

— Ранен… Я — за Крыжихой, а он уполз, — дрожал голос Коротыша.

— Хусто, — заторопился Ивашкевич. — Хусто, Захарыч, Блинов, сюда! — В белых маскировочных халатах отделились они от белой земли, и только тогда Коротыш увидел их. — Обыщите поляну, все кусты обшарьте!

Они канули во мглу. Подбежал Левенцов:

— Командир ранен?

— Да, — тяжело вздохнул Ивашкевич… — А Халецкий убит. В самом начале боя. Вот здесь, у кустов, упал.

Из сосняка посыпалась короткая очередь.

— Какая-то сволочь в сосняке огрызается еще, — заскрежетал зубами Ивашкевич. — И там, где сбились сани, тоже. Пробовали вывернуться в лес, а не даем. Вот и сыплют сюда. Выбить надо из сосняка!

Искали Кирилла. Его нигде не было. Захарыч заметил на снегу длинное темное пятно. Подошел. У сломанного дерева лежал Кирилл.

— Кирилл… Кирилл… — тормошил его Захарыч.

Блинов и Хусто уже бежали к нему:

— Нашел?!

«О чем это они? — подумалось Кириллу. — А…» — все-таки понял он.

— Зачем здесь? — прохрипел Кирилл. — На место! Продолжать бой! — Но произнес это совсем глухо.

— А все почти кончено, — успокаивал его Захарыч. — Дорога вымощена гитлеровцами. Сейчас начнем их обыскивать. Комиссар сказал.

Приближался Коротыш, с ним Крыжиха.

Оказывается, Коротыш уже был здесь, вон следы его ног. Он первый нашел командира и полетел за Крыжихой.

Крыжиха расстегнула сумку, локтем коснулась своего лба — не то вытерла пот, не то поправила прядку, выпавшую из-под ушанки. Потом склонилась над Кириллом и почувствовала, что руки его плавают в крови.

Она осторожно перевязывала его, но Кирилл чуть не задохнулся от боли.

— Коротыш, — подняла Крыжиха голову. — Беги к комиссару. Скажи — нужен врач.

Коротыш рванулся к кустам у дороги.

— Врач? — переспросил Ивашкевич. Помолчал. Потом: — Михась!

Как длинная вечерняя тень, рядом с Ивашкевичем растянулась на снегу фигура Михася.

— Ранен командир, — полуобернулся к нему Ивашкевич. — Крыжиха тут не годится. Быстренько снимайся и ветром — в Медведичи. Там в отряде есть врач. И как можно скорее скачи с ним в синьозерский лес. У них лошади. Ветром, ветром, Михась!

Длинная тень отодвинулась от Ивашкевича и исчезла.

— Левенцов, держи сосняк. На дорогу пока не выходить. Я быстро. Давай, Коротыш. Далеко лежит?

Крыжиха все еще бинтовала Кирилла.

— Кирилл! — Ивашкевич опустился на колени в снег. — Кирилл! Послал за врачом. Скоро двинемся. А там — все в порядке!

Кирилл не ответил. Он вздохнул, боль, кажется, отступила.

Веки медленно сомкнулись, разделив мир надвое. В том мире, который они удержали, стало тихо, тихо и легко, над всем царило ласковое безмолвие. Чувство облегчения вливалось в успокоенное сердце, словно он перешагнул через все жестокое, выполнил все самое трудное и теперь испытывал лишь любовь ко всему, что хранил в себе, такую же сильную, как ненависть, которая только что безраздельно владела им.

Кажется, боль опять выползает откуда-то изнутри. Становится больно, невыносимо больно.

Он открыл глаза: сверкнул огонек выстрела, словно звезда покатилась в снег. Это было последнее, что восприняло его сознание.

Кирилл очнулся от собственного стона. Втянул носом воздух — он был сухой и колючий, и слипались ноздри. Тысячи иголок впились в его кисти, ладони, пальцы. Руки, чувствовал Кирилл, были твердые и прямые. «Как столбы у дороги, — подумал он. — Поднеси эти руки к уху — и услышишь: они гудят». Но в негнущихся пальцах не было силы, и внутри больно щемило. Ему показалось, что он лежит в вагоне, на полке, поезд бешено несется, вагон тяжело качает из стороны в сторону — и Кириллу никак но приноровиться к этому движению. Куда же мчится этот поезд? Куда и зачем? Из памяти почему-то исчезало все, что происходило с ним сейчас, и с удивительной отчетливостью припоминалось то, что было давным-давно, словно события поменялись местами. Ни в чем не было ясности. В голове все кружилось, путалось, терялось, потом возникало снова. И виделись ему московская площадь Дзержинского, и речушка Ола в родной деревне, и Мартынов мосток над ней, и окопы на окраине республиканского Мадрида, и Хусто рядом с ним, и еще дочь Светланка — все это соединялось с самыми неожиданными картинами, с чем попало. Мысли возникали какие-то неоформленные и тотчас иссякали, оставалось чувство примиренной усталости, словно все желания уже сбылись.

Кто это шумно и часто дышит впереди? И чья голова все время стоит у глаз? И темно почему? Никогда еще так мучительно не чувствовал он, что не хватает ему света, обыкновенного света, когда все видно, все на месте. Черное небо смешалось с черным лесом, и в черном пространстве потерялось все — люди, дороги, голоса, звезды… Только белая зябкая полоса под чьими-то ногами не сдавалась, и он старался смотреть вниз, в белое. Он силился что-то вспомнить, что-то очень важное и нужное ему, но оно ускользало, и этот пробел в памяти раздражал и мучил его. Внезапно его осенило. Дорога… сани в коврах… и собака… выстрелы и крики… Он почувствовал, что именно это связывало его с жизнью, потому и не мог успокоиться, пока не вспомнил дорогу… сани… выстрелы… Вспомнил и ужо не выпускал из памяти. В голове все это держалось, словно бой еще продолжался.

— Фенц? Фенц? — глухо произнес Кирилл. Он и сам понимал, что глухо и невнятно. Но должен же его услышать тот, чья голова маячит перед глазами.

— Фенц? — не обернулась голова, но Кирилл по голосу узнал Хусто. — Лежит на дороге…

— Лежит?..

«А! Дорога… сани… выстрелы…» Он снова подумал об этом, но медленно: хотел продлить радость удачи. Он знал, что еще не раз будет вспоминать и переживать эту радость, но сейчас ему хотелось насладиться ею до конца. Кирилл не мог держать голову ровно, над плечами, она склонилась набок и бессильно повисла.

Хусто двигался, поддерживая обеими руками отяжелевшее тело командира. Руки дрожали, и Хусто чувствовал, как от долгого напряжения они слабеют. На секунду выпрямил одну руку, снова подхватил ею Кирилла и высвободил другую. Шаг, еще шаг… Все труднее переставлять подгибающиеся ноги. Хусто слышал, как билось сердце Кирилла: то гулко, то замирая. Может, ему лишь казалось, что слышал, а на самом деле стучало у него самого в груди? Он уже ощущал себя слитным с тем, кто припал к его спине, будто тащил собственное тело, ставшее вдруг таким тяжелым.

— Постой, Хусто! Хусто, постой…

Ноша мешала ему повернуть голову на зов — черная ель говорила надежным голосом Захарыча. Хусто услышал шаги, затем почувствовал его сильные руки.

— Давай. Понесу.

Захарыч подставил спину, и Хусто осторожно переложил на нее свою живую ношу. Он выпрямился, и только сейчас увидел, как возле него мелькают, пропадают и снова возникают фигуры. Легкие, скользящие, они были похожи на тени. Туда же, куда направлялись фигуры, похожие на тени, двигался и Захарыч, согнувшись, широко расставляя ноги и проваливаясь в снегу.

Поздно ночью добрались до лагеря.

Кирилла осторожно внесли в землянку, положили на сосновый стол, покрытый парашютной перкалью. Керосиновая лампа, подвешенная к потолку, бросала слабый свет на заострившееся, с резко выдавшимися скулами лицо Кирилла.

Он узнал землянку. Но ведь нары его не здесь, где лежит, вон где его нары. «А, не все ли равно», — махнул рукой. Подумал, что махнул рукой. Он видел, что руки неподвижно лежали рядом с ним, слишком тяжелые и чужие, чтобы даже шевельнуть ими. Кто-то открыл дверцу печки, и оттуда выглянул огонь. «Топят», — безразлично посмотрел Кирилл. Он не мог понять, холодно в землянке или жарко. Вдруг почувствовал на себе глаза: глубокие, внимательные глаза Левенцова, добрые — Блинова, ясные, доверчивые — Толи Дуника, и суровые — Михася, и Пашины, черные, с резко очерченными зрачками, — живые брызги горячей смолы… Он увидел и Коротыша. Кирилл улыбнулся, улыбка не дошла до Коротыша, ее невозможно было уловить на бледных и застывших губах, и Коротыш продолжал потерянно смотреть на него.

Потом над Кириллом склонилось чье-то лицо — маленькое желтое облачко, остановившееся перед его глазами. Незнакомое лицо, незнакомый человек. Жесты спокойны и уверенны. «Врач», — понял Кирилл.

Врач снимал повязки с его рук. Пропитанные кровью, замороженные повязки еще не оттаяли, и потому были жесткие и твердые. На правой руке Кирилла, повыше локтя, расплывались лиловые пятна. Все увидели правую руку, оторванную почти по локоть, и ладонь левой руки с перебитыми пальцами.

Кирилл дернулся — боль заполнила все его тело, и он разомкнул губы и крикнул, боль и крик следовали вместе, крик был тенью боли. Веки отяжелели, он не мог их удержать, они опустились на глаза — все утонуло, накрытое налетевшим мраком.

Ивашкевич, стоявший у изголовья, видел, как в морщины неподвижного лба Кирилла стекал пот. Морщины переполнялись, и пот скатывался в закрытые веки, в запавших глазах образовались крошечные озерца.

Все напряженно следили за выражением лица врача, за его движениями. Склонив голову, он смотрел в пол, словно глаза его устали смотреть и ничего больше не видели.

— Нужна операция. Сейчас. Немедленно, — сказал он наконец. — Но хирургических инструментов нет. Наркоза тоже. Три дня назад во время боя разбили нашу аптеку.

Ивашкевич смотрел на него так, словно говорил: чудо невозможно, но если человек жив, смерти надо противостоять. Да и сам врач сказал: нужна операция, — значит, верит в возможность спасти Кирилла…

— Какое решение предлагаете? — произнес Ивашкевич.

— Нужна хотя бы ножовка. Поняли? Немедленно.

Ножовки в лагере не оказалось.

— Достану, товарищ комиссар, — убежденно сказал Захарыч. — Достану. Недалеко тут. Километров девять. А если спрямить дорогу, то и меньше. Можно отправляться?

— Сейчас же, — быстро повернулся к нему врач. — Вы понимаете это? — почти кричал он.

Захарыч выскочил из землянки.

Он бросился к старому кузнецу, одиноко жившему в ближайшей деревушке. Иногда заходил к нему, когда бывал в дозоре.

Не чувствуя тяжести своего большого тела, бежал он, не огибая сугробы, через лощины, заваленные снегом. Ведь там, в землянке, освещенной керосиновой лампой, умирал товарищ по оружию.

Он наткнулся на деревья, вывороченные бурей, и упал головой вниз. Сухие сучья треснули под ним и больно вцепились в лицо. Расцарапанная кожа горела. С головы свалилась ушанка. Он пошарил вокруг, не нашел ее, вскочил и понесся дальше, напрямик, через болото. Болото его не страшило. Кромку болота подморозило. Будет ближе на полкилометра. В землянке ждут его возвращения, ждут и верят, что принесет ножовку, — возможно, спасение…

Он вернулся взмокший, весь в снегу, без шапки, с белыми одеревеневшими ушами, тонкие льдинки висели на черной бороде. Остановился у двери, и там, где стоял, появились темные следы от снега, таявшего на его сапогах. Молча протянул он врачу инструмент кузнеца.

Врач заторопился:

— Начистить и прокипятить ножовку! Быстро! Спирт! Быстро! Быстро!

Кирилл вздрогнул. Он повернул голову. Она легла прямо. Лицо было залито восковой бледностью. Крыжиха вытерла пот с его лба, мелкий, холодный, липкий. Хусто помог приподнять голову Кирилла и влить ему в рот спирт.

Врач послушал сердце раненого и приступил к операции.

В. Егоров

ЗАГОВОР ПРОТИВ „ЭВРИКИ“

В 1943 году, когда решался вопрос о встрече руководителей трех держав антигитлеровской коалиции, местом конференции был избран Иран.

Несмотря на то что переписка об этом велась в строго секретном порядке, сведения о намечающейся встрече просочились к фашистам, которые решили организовать покушение на жизнь участников конференции. Однако их планы были сорваны.

Возвратившись после тегеранской встречи в Вашингтон, Рузвельт сообщил на пресс-конференции, что он остановился в русском посольстве в Тегеране, а не в американском, чтобы избежать разъездов по городу, потому что Сталину стало известно о германском заговоре.

(Газета «Правда» от 19 декабря 1943 г.)

О неудавшемся покушении нацистов много писалось в зарубежной прессе, в различных мемуарах, воспоминаниях.

В Советском Союзе об этом факте упоминалось в произведениях Д. Н. Медведева и А. А. Лукина. Однако о том, как заговор был предотвращен, никаких данных опубликовано до сих пор не было.

I

В тишине одного из кабинетов абвера прожужжал телефон.

— Майор Шульц, — ответил хозяин кабинета, разбиравший кипу персидских газет.

— Вас хочет видеть бригаденфюрер Шелленберг. Он ждет в главном управлении имперской безопасности.

Шульц сразу узнал голос своего шефа, глухой, с хрипотцой.

— Надо взять с собой какие-нибудь документы?

— Нет, это что-то касающееся лично вас.

Положив трубку, Шульц встал из-за стола и несколько раз прошелся по комнате. Зачем он, незаметный офицер абвера, понадобился Шелленбергу — корифею разведки?

— Принц-Альбрехтштрассе! — бросил он шоферу, снял фуражку и, приглаживая густую русую шевелюру, задумался: с чем мог быть связан этот вызов?

Шульцу недавно исполнилось тридцать три года. На вид ему можно было дать значительно меньше. С чуть вздернутым носом, темно-голубыми глазами, он не был похож на немца, его скорее можно было принять за русского, но немецкое происхождение Шульца никогда и ни у кого не вызывало сомнений. Все знали, что он племянник Ганса Шульца — видного деятеля нацистской партии, ушедшего незадолго до войны на покой.

…Кивнув представившемуся Шульцу, Шелленберг указал глазами на кресло у стола.

— Остались ли у вас какие-либо доверенные связи в Иране? — без всяких предисловий начал он.

У Шульца сразу отлегло от сердца. Вот, оказывается, зачем он понадобился. Ему пришлось несколько лет находиться по линии абвера в командировке в Иране.

— Вам, поскольку занимаетесь Ираном, должно быть известно, — продолжал Шелленберг, — что обстановка сейчас там сложная. Мы многих потеряли после вторжения туда войск большевиков и англичан. Наша агентура, оставшаяся в Иране, ничего не в состоянии сделать, занята лишь заботами, как лучше укрыться. А у нас возникла необходимость провести в Тегеране очень серьезную операцию. Для этого там нужен надежный человек, способный укрыть офицеров, которых мы туда перебросим. Необходимо также доверенное лицо на границе Ирана с Турцией.

Шелленберг вопросительно посмотрел на Шульца.

— В Тегеране у меня есть человек, которому можно верить вполне. Он немец, переброшен туда недавно, уже после прихода русских. Обосновался под видом польского эмигранта Анджея Глушека. Хорошо привился и находится вне подозрений.

— Это в Тегеране, — Шелленберг взял блокнот и записал туда данные о Глушеке. — А что у вас есть на границе?

— В Иранском Азербайджане, недалеко от турецкой границы, кочует племя Махмуд-бека. Он учился в Германии, я с ним знаком еще по университету. Махмуд-бек полюбил Германию и всецело на нашей стороне. В бытность мою в Иране я продолжал дружбу с ним. Он помогал мне в довольно рискованных делах.

Шелленберг опять обратился к блокноту.

— О нашем разговоре и о людях, названных здесь, должны знать только я и вы. — Он поднял глаза, и они так сверкнули, что не было нужды разъяснять, какая кара ожидает нарушившего это условие. — Жду вас завтра в это же время, — сказал Шелленберг и отодвинул блокнот в сторону.

Шульц долго обдумывал, что сказать своему шефу о вызове к Шелленбергу, но ничего вразумительного придумать не мог. К счастью, его никто об этом не спрашивал, все понимали: расспрашивать не следует. Шеф был доволен, что сотрудник возвратился, а не канул в вечность, как многие.

На следующий день Шелленберг был значительно любезнее. Приглашая сесть, он даже попытался улыбнуться, но улыбки не получилось, на угрюмом лице мелькнула какая-то неопределенная гримаса.

— Мы включили вас в операцию. Поэтому буду откровенен. В ближайшее время в Тегеране должны собраться Сталин, Рузвельт и Черчилль. Наша задача — сорвать эту встречу. Удачный исход задуманного может благоприятно для нас сказаться на ходе войны. Операцией интересуется сам фюрер. — И Шелленберг с благоговением закатил глаза. — Основную роль в операции сыграют несколько боевых офицеров. Мы сбросим их на парашютах в расположение племени вашего бека, а поляк должен укрыть их в Тегеране, когда вы от бека доставите туда наших храбрецов.

Помолчав несколько минут, Шелленберг осведомился:

— По каким документам вы были ранее в Иране?

— По паспорту швейцарского гражданина Самуэля Зульцера, коммерсанта.

— Завтра же по документам, которые я вам вручу, нужно выехать в Швейцарию, получить там у чиновника нашего посольства Линденблатта швейцарский паспорт на имя Самуэля Зульцера и оттуда, не задерживаясь, выехать в Иран. Необходимая сумма денег вам будет переведена из Швейцарии. — Шелленберг поднялся из-за стола. — По указанию фюрера в целях сохранения тайны все участники этой операции с завтрашнего дня переходят на казарменное положение, без общения с внешним миром. На свободе останетесь вы один, и если слухи об операции разойдутся, то будет ясно, откуда они исходят. Возвращаться в абвер не надо, так же как и звонить туда по телефону или писать. Пусть думают, что вы попали от нас в «каменный мешок».

II

Вниз по Театральному проезду, искусно лавируя между военными грузовиками и автобусами, неслась юркая «эмка».

В машине чекист в форме полковника то и дело просил шофера:

— Нельзя ли быстрее?

Тот, не отвечая, жал на акселератор.

На Манежной площади автомобиль развернулся и остановился у кремлевских ворот.

Полковник вышел из машины, предъявил пропуск и прошел в Кремль, к зданию Совнаркома.

В приемной на втором этаже было пусто, рядом в кабинете шло совещание, на котором находился ответственный работник органов государственной безопасности генерал-майор Василий Иванович Панков. Он-то и нужен был полковнику.

Дежурный, выслушав просьбу полковника, скрылся за тяжелой дубовой дверью и через несколько минут появился вместе с Панковым.

Высокий, худой, немного сутулый генерал с тревогой посмотрел на своего помощника. Он знал, что полковник Авдеев не стал бы вызывать его с очень серьезного совещания по пустякам.

— Что стряслось, Николай Федорович? — спросил он и, показав в угол, где стояли у столика два кресла, сказал: — Пойдемте туда.

— Получены данные, что гитлеровцы готовят покушение на Большую тройку во время Тегеранской конференции.

— Из каких источников?

— Из Берлина, от Ильи Светлова. Редко пишет, но уж если пришлет весточку, то обязательно о чем-то важном, — ответил Авдеев, передавая генералу расшифрованное донесение.

Прочтя его, Панков задумался.

— Вы не захватили досье на Светлова?

Авдеев вынул из портфеля папку.

Перелистав дело, Панков долго всматривался в застывшее на фотографии изображение Шульца.

— Помните, как он помог нам в разгроме нацистской агентуры в Иране после вступления туда наших войск? — напомнил полковник. Но Панков словно не слышал этих слов.

— Трудно было бы сейчас, если бы наше правительство согласилось на встречу Большой тройки под Каиром или где-то поблизости от Багдада, как предлагал президент Рузвельт, — сказал он. — Там немцам было бы легко осуществить свой замысел. В Иране все-таки стоят наши и английские войска.

— А чем мотивировал президент, предлагая другие места?

— Место, которое предложили Рузвельт и Черчилль в августе 1943 года, не устроило Сталина из-за отдаленности от Москвы. В письме Рузвельту от 8 сентября 1943 года он предложил Иран. Рузвельт долго не соглашался, ссылаясь на то, что в районе Тегерана часто бывает нелетная погода и ему трудно будет сноситься с конгрессом, поскольку радио и телеграф для этого не подходят. Лишь через два месяца, 8 ноября, Рузвельт дал согласие встретиться в Тегеране и предложил назначить конференцию на последние числа ноября 1943 года. Наше и английское правительства не возражали против этого. Условились в дальнейшей переписке держать все в строгой тайне. Тегеран теперь называют в переписке «Каир-Три», а встречу — «Эврикой».

— Откуда все же к немцам просочились сведения о встрече? Жаль, что Светлов не имеет сейчас возможности выяснить это.

— На этом пока закончим, — сказал, поднимаясь, Панков. — Надо доложить о полученных сведениях на совещании.

III

Прямо с вокзала в Берне Шульц пошел на встречу с Линденблаттом, о котором говорил Шелленберг. Линденблатт встретил его любезно. Шульц расстался с ним, имея паспорт швейцарского гражданина, дающий право выезда в Иран.

«Последнее официальное лицо нацистской Германии, с которым мне пришлось столкнуться, — подумал он о Линденблатте. — Неужели я избавлен на долгое время от необходимости восторгаться победами нацистов?»

Сейчас со швейцарским паспортом в кармане Илья Светлов чувствовал себя почти счастливым. Он зашел в кафе, сел за столик и, развернув перед собой газету, погрузился в размышления.

Ему казалось, что он приближается к возвращению на Родину, ко всему, что оставил более десяти лет назад для выполнения задания. Вспомнились красивые чистые домики немецкой колонии Еленендорф, в которой он родился и вырос. Отец Ильи Светлова — Афанасий Кириллович — был единственным русским в колонии и работал виноделом в местном винодельческом товариществе. Илья рос среди немецкой детворы, владел немецким языком не хуже родного, учился в местной школе. Он очень дружил с Фридрихом Шульцем, сыном бухгалтера товарищества, с которым и жил в одном доме. Оба они вскоре потеряли родителей, и это их сблизило еще больше. По окончании средней школы Илья был послан комсомолом на работу в органы ГПУ. За год службы там он многое познал.

Встречаясь с Фридрихом, он нередко поражался его наивности, но это не мешало им дружить по-прежнему. Как-то Фридрих поделился с ним, что получил письмо от брата отца, Ганса Шульца, проживающего в Германии. У него умерла жена, детей не было, и поэтому он просил дорогого племянника, которого никогда не видел, скрасить его одиночество. Дядя обещал помочь Фридриху получить высшее образование. Но Фридрих не хотел ехать, у него была невеста, русская девушка, и он не мог ее оставить.

Когда Илья рассказал об этом на службе, было решено использовать нежелание Фридриха ехать к дяде. Вместо него поехал Илья с заданием проникнуть на работу в германские разведывательные органы…

Вспоминая все это, Илья особенно сильно почувствовал тоску но Родине. Бросив газету, он вышел из кафе, не зная, как скоротать несколько часов, оставшихся до отхода поезда.

IV

Пассажирский самолет приближался к Баку. Здесь он должен был приземлиться на несколько часов, а потом лететь дальше, в Тегеран. В числе пассажиров были генерал Панков и полковник Авдеев.

На аэродроме их встретил сотрудник местного аппарата органов государственной безопасности и, проводив в служебное помещение, вручил сообщение из Москвы, посланное им вдогонку. Это было донесение командира партизанского отряда Д. Н. Медведева, который сообщил о подготовке террористического акта против Большой тройки, о вербовке для участия в этом советского разведчика Николая Кузнецова, действовавшего в тылу у немцев под видом гитлеровского офицера. В донесении указывалось, что вербовавший Кузнецова штурмбаннфюрер СС фон Ортель, не доведя дело до конца, внезапно исчез.

— Видимо, его вызвали в Берлин и перевели на казарменное положение, как и других участников заговора, — заметил Панков.

— Василий Иванович, не перебросить ли в Тегеран для усиления охраны конференции одну из наших частей, находящихся на севере Ирана?

— Пожалуй, можно. Давайте также решим, кому конкретно можно сейчас поручить в Тегеране наблюдение за немецким агентом Анджеем Глушеком.

— Самым подходящим для этого будет Олег Смирнов. Прекрасно говорит по-персидски, знает страну, литературу, имеет там обширные связи, а главное — внешне ничем не отличается от окружающих, ну чистый перс. Вот только любит щегольнуть персидскими пословицами, — улыбнулся Авдеев.

…Через три часа Панков и Авдеев ехали на машине с тегеранского аэродрома в город, в советское посольство.

Представившись советнику посольства, они тут же направились в одно из военных учреждений — к месту предстоявшей работы.

Смирнов был предупрежден о том, что он понадобится, и поэтому явился туда буквально через несколько минут.

Он радостно пожал руку Панкову и Авдееву.

— Давайте сразу же перейдем к делу, — сказал Панков. — Нам надо срочно найти в Тегеране немецкого агента, легализировавшегося под видом польского эмигранта Анджея Глушека. Что вы можете предпринять, не прибегая к расспросам людей?

Смирнов, подумав, сказал:

— Самый быстрый и удобный случай — попытаться узнать все о поляке по книге местной полиции, в которую занесены все сведения об эмигрантах, проживающих в Тегеране. В полиции знают меня как представителя советских военных властей и дают эту книгу беспрекословно.

В тот же день Смирнов доложил результаты поисков Панкову и Авдееву:

— Анджей Глушек, пятидесяти лет, проживает на хиабане Казвин в собственном доме, прибыл в Иран в 1943 году как эмигрант из Польши. Установленное за ним наблюдение даст возможность получить более подробные данные.

Вскоре Смирновым было выяснено, что Глушек почти нигде не бывает, целые дни проводит на работе в строительной фирме. Выглядит он старше своих пятидесяти лет. Внешне неопрятен, вообще производит впечатление безобидного болтуна.

— Скорее всего, это маскировка. Неплохой способ поставить себя вне подозрений, — заметил Авдеев.

— Вечером он встретился в конспиративной обстановке с каким-то русским, — продолжал Смирнов, — видимо, белоэмигрантом. Этого мы пока не выяснили.

— Он нам известен, и наблюдать за ним не следует, — улыбнулся Панков, когда Смирнов описал внешность русского.

На следующий день Светлов дал знать о себе. Поздно вечером на одной из немноголюдных улиц он сел в автомобиль, управляемый Авдеевым. Когда они приехали на квартиру, где их ждал Панков, радости Ильи не было предела. Он долго рассказывал о себе, о своих переживаниях, о тоске по Родине, прежде чем перейти к делу.

Изложив подробно разговор с Шелленбергом, Илья рассказал затем о встрече с Глушеком и о том, что тот наметил поместить террористов, когда они прибудут от Махмуд-бека, в ночной притон Гусейн-хана, профашистски настроенного человека, который открыл свое заведение на деньги немцев, но потерял связь с благодетелями, бежавшими из Ирана.

Описывая Глушека, Илья подчеркнул, что этот очень дельный и собранный человек старается казаться старше своих лет, болтливым и неопрятным, чтобы лучше законспирироваться.

Было решено, что Светлов уедет на границу и встретится с Махмуд-беком.

V

Поздно ночью Олег Смирнов вышел из машины в одном из переулков на окраине Тегерана.

Он свернул за угол и попал на небольшую площадь, где на одном из домов виднелась выцветшая от солнца и дождей вывеска чайной. Дверь была но заперта. Узкий проход, напоминающий туннель, привел в полукруглый зал, откуда несколько проемов без дверей, прикрытых дырявыми занавесками, вели в смежные комнаты.

Смирнов прошел мимо, на него не обратили никакого внимания.

Посетители чайной сидели группами на полу, застланном соломенными циновками.

Олег заглянул в одну из смежных комнат с отдернутой занавеской. На топчане, покрытом обрывками старого ковра, лежал худой, как скелет, мужчина с землистым лицом и остекленевшими глазами. Неискушенный мог подумать, что он умер. На втором топчане сидел, согнувшись, такой же, похожий на мертвеца, тип. Он держал длинную трубку с небольшим фарфоровым шаром на конце и тянул из нее опиум.

Смирнов сел около одной из компаний, заказал водку, закуску. Отпив глоток и пожевав лаваша, он обратился к своему ближайшему соседу, кряжистому малому с молодым лицом, заросшим густой бородой:

— Как выйти во двор?

— Пойдем, я как раз иду туда, — сказал тот и поднялся с пола.

В большом дворе притона стояла мазанка, окнами на противоположную сторону.

— Что в этом помещении? — спросил Олег своего спутника.

— Хозяину мало денег, которые он зарабатывает на водке и опиуме, — усмехнулся парень, — вот и приспособил эту лачугу под постоялый двор. Здесь у него останавливаются паломники, едущие через Тегеран в святые места: в Мекку, Кербеллу. В одном дворе с пьяницами богомольцы, — рассмеялся молодой иранец.

Увиденного было достаточно, чтобы подтвердить уже имеющиеся сведения. Олег покинул притон.

VI

Светлов пошел в гараж, знакомый по прежнему пребыванию в Тегеране, и взял напрокат машину. В этот же вечер Светлов выехал к Махмуд-беку.

На следующий день к вечеру он оставил машину в небольшом селе, состоявшем из нескольких глинобитных хижин, теснившихся у мечети.

Владелец единственного здесь караван-сарая Ибрагим-ага был своеобразным полпредом Махмуд-бека. Он сразу узнал Самуэля Зульцера и засуетился.

Несмотря на непомерную полноту, Ибрагим-ага был подвижен и быстр. За несколько минут накрыл для Светлова столик в углу комнаты, провонявшей табаком и перегаром бараньего сала. Он пустился было в расспросы, интересуясь, отчего так долго отсутствовал агаи[3] Самуэль, но Светлов отделывался односложными ответами.

Сидевшие поодаль на кошме посетители чайной — кочевники в широченных шароварах, собранных у щиколотки, в выцветших куртках — вели разговор о войне, то и дело упоминая Гейдара[4].

Наскоро поев, Светлов верхом в сопровождении двух вооруженных проводников поехал в кочевье племени Махмуд-бека. Ехали долго. Наконец в долине, окаймленной громадой горных кряжей, показались палатки кочевников.

Уже смеркалось, когда Светлов добрался до палатки Махмуд-бека.

Приезд агаи Самуэля застал бека врасплох: он вскочил с подушек, разбросанных на ковре, и, выкинув руку, крикнул во весь голос:

— Хайль Гитлер!

Светлов чуть не рассмеялся, до того комичен был бек в этой позе. Широкие голубые шаровары, зеленая вышитая куртка и огромная чалма из цветных платков, обвязанных вокруг войлочной шапки, делали его похожим на какого-то диковинного восточного божка.

Все знали, что бек, еще будучи студентом в Берлине, увлекался фашистской пропагандой. Больше всего ему импонировали свойственные нацизму солдафонство и муштра.

В палатке сидело несколько седобородых стариков, видимо старейшин племени. После того как Светлов поздоровался с ними, бородачи вышли из палатки.

Оставшись наедине с беком, Светлов рассказал о цели своего приезда. Махмуд-бек был очень горд оказанным ему доверием и сейчас же повел гостя показывать площадки, на которые можно приземлиться парашютистам.

Светлов передал ему солидную сумму на расходы, связанные с приемом парашютистов. Лицо бека от удовольствия расплылось в улыбке.

Рано утром Илья, сославшись на занятость, выехал в Тегеран.

По возвращении с границы Светлов связался с Берлином и сообщил точные координаты места приземления парашютистов и о готовности бека принять их.

…Через несколько дней состоялась еще одна встреча Панкова и Авдеева с Ильей Светловым. Он рассказал, что в ответ на его сообщение в Берлин оттуда последовала радиограмма, в которой назывался день прибытия немецких парашютистов и сообщалось, что в расположение племени Махмуд-бека их доставит транспортный самолет со стороны Турции. Светлову предлагалось выехать к беку и ждать там парашютистов, а затем доставить их в Тегеран в подготовленное укрытие.

— Допускать приземление парашютистов в расположении кочевого племени нельзя. Они могут уйти из-под нашего контроля, а это перед началом конференции очень опасно, — сказал Панков.

— Необходимо туда подтянуть на всякий случай нашу часть, — предложил Авдеев.

VII

В небольшом деревянном доме собралась группа чекистов во главе с генералом Панковым и полковником Авдеевым.

В комнате, несмотря на присутствие большого количества людей, было на редкость тихо. Все с напряжением следили за переговорами Панкова с командиром звена истребителей, поднявшихся навстречу самолету, который появился над Ираном с территории Турции. Летчик сообщил, что самолет «Юнкерс-52» без опознавательных знаков на предложение приземлиться пошел было за истребителями на советскую территорию, а затем неожиданно изменил курс и полетел в сторону Турции.

Все присутствующие впились взглядами в Панкова.

— Открыть предупредительный огонь, — приказал он.

Летчик сообщил, что самолет продолжает уходить в сторону Турции.

— Огонь по самолету!

Приказание прозвучало спокойно и внятно, хотя все понимали, что генерал очень волновался.

— Самолет загорелся и взорвался, — доложил командир звена.

— Передайте, что мы вылетаем к месту падения. Пусть даст нам координаты, — сказал Панков радисту и, обернувшись к присутствующим, скомандовал: — В самолет!

Выходя из комнаты, он обратился к радисту:

— Пусть начальник отряда вышлет к месту падения самолета машины, в том числе и санитарную.

Когда на равнине показались дымившиеся остатки сбитого самолета, была дана команда прыгать. Первым прыгнул Панков. За ним последовали все остальные.

Взрыв был настолько силен, что от вражеского самолета остались лишь обломки, разметанные в радиусе километра. Сравнительно целым оказался мотор, врезавшийся глубоко в землю. Никаких документов, даже простого обрывка бумаги, обнаружить не удалось. Но по собранным частям пистолетов, автоматов, миномета, стреляющего снарядами большой разрушительной силы, от взрыва которых, вероятно, все и разлетелось на мелкие частицы, было совершенно очевидно, что на сбитом самолете летела группа террористов, которую поджидал Махмуд-бек.

Появились машины, посланные из отряда. На месте взрыва уже нечего было делать, и Панков дал команду уезжать.

В эту же ночь группа чекистов отправилась арестовывать Анджея Глушека.

…Многие в Тегеране удивлялись, почему Глушек, будучи материально обеспеченным, не живет там, где все иностранцы, а уединился с одним слугой-иранцем в какой-то лачуге на окраине. Когда его спрашивали об этом, Глушек обычно отвечал, что он бежал туда от городского шума.

Сопровождаемая ожесточенным лаем собак, группа подошла к дому Глушека. Смирнов постучал в калитку. Никакого ответа. Постучал еще раз.

Наконец во дворе заскрипела дверь. Звякнула щеколда, и калитку открыл иранец с фонарем в руках и накинутым на плечи одеялом. Встречая гостей, он низко кланялся и гостеприимно разводил руками.

— Не знаю, за что наградил нас аллах, послав столь приятных гостей, — рассыпался он в любезностях, бросая настороженные взгляды в темноту, где виднелась группа советских офицеров.

Неизвестно, сколько времени он продолжал бы изощряться в восточной учтивости, если бы Смирнов не отстранил его и не вошел в дом.

В комнате у кровати стоял Глушек. Увидев советского офицера, он метнулся к тумбочке, но Смирнов схватил его за руку.

Глушек весь поник и бессильно опустился на кровать.

…Илья Светлов, ездивший к Махмуд-беку на случай, если немецким парашютистам удастся приземлиться там, возвратился в Тегеран.

VIII

Олегу Смирнову было поручено выехать на ирано-турецкую границу, разыскать Махмуд-бека и, арестовав его, привезти в город Казвин, где был расположен штаб советских поиск.

Когда Смирнов ушел, генерал Панков сказал Авдееву:

— Николай Федорович, президент Рузвельт будет жить в нашем посольстве. Ему и премьеру Черчиллю сказали о заговоре немцев, о том, что они готовят покушение на Большую тройку. На нас ложится колоссальная ответственность. Надо до максимума усилить охрану конференции, личную охрану глав государств. Не исключено, что у немцев есть второй вариант организации террористического акта, который они попытаются использовать в связи с провалом первого.

…Конференция уже закончилась и главы трех государств вылетели на родину, когда Смирнов вернулся. Он доложил, что Махмуд-бек, видимо почувствовав провал террористов, оставил племя на своего брата, а сам пытался бежать в Турцию, но при перестрелке был убит.

— Вот неудача. Мне надо было с ним поговорить, — сказал Панков и, подмигнув Авдееву, спросил: — А что сказали бы по этому поводу иранцы?

— «Когда счастье отвернулось, и от халвы ломаются зубы», товарищ генерал, — ответил Смирнов.

И все присутствующие, довольные, что завершено тяжелое и ответственное задание, рассмеялись.

Памятник, чекистам, офицерам контрразведки Сталинградского фронта, солдатам и офицерам ордена Ленина 10-й стрелковой дивизии войск НКВД, работникам милиции, павшим смертью храбрых в Сталинградской битве. Гор. Волгоград.

ПОЛКОВНИК АБЕЛЬ РАССКАЗЫВАЕТ О СЕБЕ

Мой отец петербургский рабочий. Он и его друзья были связаны с революционно настроенными студентами. Они сгруппировались в кружок, получивший название «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». Этим кружком, как известно, руководил Владимир Ильич Ленин.

Когда царское правительство арестовало членов кружка, отец был сослан в Архангельскую губернию, а после ссылки переведен в Саратовскую губернию под гласный надзор полиции. Там он встретился с моей матерью. Постоянное преследование полицией и жандармерией вынуждало отца часто менять место жительства. Вместе с ним пришлось кочевать и нам.

Все это, естественно, сказалось на формировании моего мировоззрения. Целиком и полностью я был на стороне отца и его друзей и при каждом удобном случае помогал им распространять большевистскую литературу. На большее, по малости лет, тогда я еще не был способен.

В первые годы Советской власти мне довелось работать среди молодых политэмигрантов, вернувшихся на Родину. Это не только помогло мне в изучении иностранных языков, но и явилось впоследствии важным обстоятельством при определении жизненного пути.

В 1922 году я вступил в комсомол. Занимался агитацией в бывшем Хамовническом районе. В это время шла острая борьба с троцкистами за влияние на молодежь. Наша ячейка настолько активно участвовала в этой борьбе, что иногда дело доходило даже до драки с троцкистами.

Многие из нас увлекались в свободное время радиолюбительством. Это была пора детекторных приемников, искровых передатчиков — о радиотелефонии мы только слышали как о чем-то зарождающемся. Современной молодежи трудно себе представить изобретательность любителей того времени. Проволоку для катушек мы доставали, снимая ее со старых, неработающих квартирных звонков. Кристаллы для детекторов отыскивали в скалах или в геологических коллекциях. А конденсаторы для настройки! Какие только формы они не принимали! Помню, в 1923 году удалось достать лампу Р-5, пожирающую неимоверное количество энергии на накал. Помню, как изощрялись мы в изготовлении мокрых элементов для питания этой лампы, которая светила при работе не хуже хорошей горелки.

Службу в армии я проходил в радиочастях РККА.

В нашей роте было свыше ста москвичей, имевших среднее и высшее образование. Сам я по образованию инженер по радиотехнике.

После демобилизации, зимой 1926 года, мне предстояло устраиваться на работу. Было два предложения — научно-исследовательский институт и иностранный отдел ОГПУ. Меня привлекала и радиотехника, и романтика разведки. Товарищи доказывали, что мое знание иностранных языков необходимо использовать на службе Родине. Наконец выбор был сделан, и со 2 мая 1927 года я стал чекистом.

Ну, а дальше, как и в любой другой области человеческой деятельности, — вначале упорная, настойчивая учеба, за ней робкие, неуверенные самостоятельные шаги, первые успехи… А затем и зрелость, и умение, и мастерство, и все большие возможности в полной мере найти применение всем своим творческим способностям.

Успех разведывательной работы целиком и полностью зависит от того, какими кадрами располагает разведка.

На работу в разведку с большой охотой и с полным сознанием ее важности и значения идут лучшие представители нашей молодежи. Они проявляют исключительное упорство и настойчивость в достижении поставленной цели, перенимая опыт работы старших товарищей — настоящих мастеров своего дела.

Известно, что разведчику приходится действовать во вражеском окружении, постоянно подвергая свою жизнь опасности. Сложность и разносторонний характер задач, над решением которых трудятся советские разведчики, требуют творческого овладения марксистско-ленинской теорией, четкой ориентации в политической обстановке, умения разъяснять политику нашей партии и Советского государства, убеждать в ее правильности. Разведчик должен иметь хорошую общеобразовательную подготовку, широкий кругозор, знать иностранные языки.

Условия работы и обстановка в капиталистических странах обязывают разведчика постоянно быть бдительным, тщательно соблюдать правила конспирации. Преданность своей Родине, честность и дисциплинированность, самоотверженность, находчивость, умение преодолевать трудности и лишения, скромность в быту — таков далеко не полный перечень требований к деловым, политическим, личным качествам советского разведчика.

Разведка — это не приключенчество, не какое-либо трюкачество, не увеселительные поездки за границу, а прежде всего кропотливый и тяжелый труд, требующий больших усилий, напряжения, упорства, выдержки, воли, серьезных знаний и большого мастерства.

Помните, как говорил Дзержинский?

«Чистые руки, холодная голова и горячее сердце…»

В этих скупых, но точных словах заложен исключительно глубокий смысл. Они, если хотите, являются своего рода компасом для разведчика, помогают находить силы и мужество в любой обстановке. В этом я убедился на своем собственном опыте во время последней командировки в США, когда в результате предательства мне пришлось лицом к лицу встретиться с американской контрразведкой.

…Вечером в субботу 22 июня 1957 года я сидел на стуле в маленькой камере и с любопытством осматривал помещение, в котором находился. Слева от меня стояла армейская койка, покрытая одеялом. Она была придвинута вплотную к стене, а над нею выделялось окно с железной рамой, решеткой из стальных прутьев и армированным стеклом. Наружная стена здания была сложена из блоков. Прямо передо мною была третья стена, и на ее правом крае, скошенном под углом в 45 градусов, был укреплен стульчик. Ближе к двери камеры к стене была прикреплена небольшая раковина. Справа от меня стеной служила стальная решетка шириной в полтора метра, с дверью. Кое-где была отбита штукатурка. По всей вероятности, предыдущие обитатели тюрьмы проверяли прочность стен. Из-под штукатурки торчала такая же стальная решетка, как у двери. Я внимательно ее осмотрел. Она была изготовлена из куска стали примерно 5 миллиметров толщиной, с продолговатыми шестигранными просветами размером приблизительно 5×10 сантиметров.

Рисунки полковника Абеля.

За дверью камеры сидел лейтенант пограничной службы. Он явно скучал, считая, по всей вероятности, что быть надзирателем не соответствует его служебному положению. Я знал, что эти офицеры возглавляли небольшие группы солдат, патрулировавших вдоль границы. Они задерживали и затем допрашивали нарушителей. По всей южной границе США нарушителями были в основном мексиканцы, перебиравшиеся нелегально в Техас и Калифорнию в поисках заработка. Значительную часть времени эти лейтенанты проводили в зарослях вдоль реки Рио-Гранде, и, по-видимому, им не очень-то нравилось сидеть на стуле в коридоре темного помещения и сторожить меня.

Но положение лейтенанта меня меньше всего беспокоило в этот вечер. Прошедшие полтора суток были так насыщены событиями, что необходимо было во всем разобраться.

…Накануне, 21 июня, в семь часов утра, я спал в нью-йоркской гостинице «Лейтам». Послышался стук в дверь. Сразу проснувшись, я подошел к двери посмотреть, кто там. Но не успел ее приоткрыть, как она с силой распахнулась и кто-то оттолкнул меня в сторону.

В дверях стояли два человека. У них в руках были какие-то удостоверения. Скороговоркой объявив себя особоуполномоченными Федерального бюро расследований, они вошли в комнату. Следом вошел третий, а в коридоре остались еще несколько человек.

— Садитесь, — предложил мне один из них.

— Мы знаем, кто вы, полковник, зачем приехали и что делали здесь, — сказал другой.

Все стало ясно! Одна фаза моей работы кончилась — начиналась другая.

— Мы предлагаем вам сотрудничать с нами. Если не согласитесь, то уйдете из этой комнаты под арестом и в наручниках. В ваших интересах согласиться с нашим предложением.

— Мне непонятно, о каком сотрудничестве вы говорите! — сказал я.

— Вы прекрасно понимаете, о чем мы говорим, — возразил сотрудник ФБР.

— Разрешите одеться?

— Подождите, ответьте на наш вопрос.

— Я уже ответил.

— Повторяю, — заявил первый, — мы знаем, что вы полковник советской разведки, знаем, что вы здесь делали. Мы предлагаем вам сотрудничать с нами, иначе вы будете арестованы.

— Не могу что-либо добавить к тому, что я вам уже сказал, — в свою очередь повторил я.

Так мы беседовали около получаса. Наконец один из американцев встал и вышел в коридор. В комнату вошли еще три человека. Уполномоченные ФБР встали у двери.

Один из вошедших предъявил мне ордер на арест, выданный нью-йоркским отделом иммиграционной и натурализационной службы. В нем было написано, что я находился в стране нелегально и не регистрировался в отделах службы. Начался обыск.

До сих пор я не знаю, специально ли было выбрано утро пятницы для этой операции. Дело в том, что ночью у меня состоялся сеанс радиосвязи с Центром и, естественно, шифровальные принадлежности находились в номере гостиницы. Обычно я хранил их в потайном месте в городе, где помимо шифровальных материалов имелись и другие вещи. Но поскольку все было упаковано вместе, сейчас эти вещи также находились в моем номере.

Я знал, что на виду у шести агентов трудно будет все уничтожить, но как программу-минимум, наметил во что бы то ни стало избавиться от шифра и записи последней радиограммы, которую принял ночью.

От шифра избавиться оказалось нетрудно, так как он был небольшим. Я спрятал его в руке и сказал, что мне нужно сходить в туалет. Там под «бдительным» взором одного из обыскивающих я спустил шифр в канализацию.

Запись радиограммы лежала на столе под стопкой чистой бумаги. Когда обыск кончился, мне предложили упаковать вещи. В моем этюднике (я занимался живописью) осталась краска на палитре. Я вытащил запись радиограммы из-под стопки бумаг и начал соскабливать на нее краску. Когда палитра была очищена, скомкал бумажку и отправил ее в унитаз следом за шифром. Конечно, я очень сожалел, что не смог проделать то же самое с другими бумагами, но тем не менее успех с шифром и записью поднял мое настроение.

Хотя я избавился от двух улик, но остались другие. У меня не было иллюзий насчет моей дальнейшей судьбы. Не было и сомнений насчет того, как ФБР напало на мой след. Сами особоуполномоченные в стремлении убедить меня, что они «все знают», выдали свой источник — предателя.

Рисунки полковника Абеля.

Многие полагают, что, сживаясь с мыслью о возможном провале и аресте, разведчик перестает о них думать, а это приводит к потере бдительности. По правде говоря, постоянно думать об аресте нельзя. Нервное напряжение, несомненно, отразится и на психике, и на работе разведчика. Как солдат на фронте привыкает к мысли о возможной гибели, так и разведчик всегда сознает опасность, грозящую ему. Но разумный человек не дает этому сознанию довлеть над ним. Он принимает меры предосторожности, чтобы свести опасность до минимума, приучает себя больше думать не о своей безопасности, а о том, как лучше выполнить порученное задание. И в конце концов эти две задачи отождествляются, сливаются в единый принцип: правильное решение разведывательного задания одновременно обеспечивает безопасность разведчика.

Впоследствии я часто размышлял о том, почему в день ареста и в течение последующих месяцев и лет я не волновался за свою судьбу.

Самое главное, мне кажется, заключалось в том, что появление уполномоченных Федерального бюро расследований департамента юстиции США заставило прежде всего подумать, как сохранить от провала моих помощников. Поэтому-то вопрос о моей личной судьбе и отодвинулся на второй план.

Меня в наручниках провели вниз, к машине, посадили позади шофера. Рядом сел один из сотрудников иммиграционной и натурализационной службы (ИНС). Впереди сел другой сотрудник — видимо, старший. У меня появилась возможность избавиться еще от одной улики. В зажиме для галстука находился кусок тонкой пленки с текстом доклада по одному важному вопросу. Когда я стал поправлять галстук, старший заметил это и выхватил у меня из рук зажим. Но вместо того чтобы рассмотреть его в спокойной обстановке, он начал его разбирать. Когда же наконец ему удалось это сделать, пленка незаметно для него выпала. Он осмотрел вещь, ничего не нашел и вернул мне. Это происшествие меня развеселило, я сказал ему:

— Вы слишком подозрительны…

Меня занимал вопрос, почему не видно репортеров газет. Наверное, ФБР и ЦРУ надеялись так или иначе добиться моего согласия на сотрудничество, а поэтому не предавали дело гласности…

Чиновники ИНС могли задерживать только тех людей, которые нелегально въехали в страну. С точки зрения прессы, подобные дела не вызывали интереса читателей, и репортеры не следили за работой этого учреждения. ФБР, напротив, всегда пользовалось вниманием публики, и газеты зорко следили за всеми арестами, произведенными им.

В здании ИНС меня сфотографировали анфас и в профиль, сняли отпечатки пальцев и посадили в комнату, где, по-видимому, проводились лекции. Охраняли меня разные люди. Попался один, который ведал «внешними отношениями» отдела ИНС. В его обязанности входило распространение в прессе информации, благодаря которой читатели могли получить хорошее представление о работе этой организации и пользе ее деятельности. Таких «паблисити мэн» в США очень много. Их услугами пользуются кинозвезды, корпорации и прочие организации. Этот господин был очень разговорчивым и, помимо того что восторженно высказался об ИНС, не упускал случая похвалить себя. С другим охранником мы спорили о методах борьбы с детской преступностью…

Пока все это происходило, я еще раз проверил зажим для галстука и убедился, что ретивый служака потерял еще одну улику…

В пятом часу появились два человека. Они отрекомендовались сотрудниками ИНС и сказали, что я должен с ними ехать. Куда и почему, мне не сообщили. Опять надели наручники и вывели на улицу. Приехали на аэродром. Самолет вырулил к старту. Летели долго. Около одиннадцати вечера, после пяти часов полета, самолет сел на небольшой аэродром, заправился горючим и снова взлетел. Около четырех часов утра я заметил множество огней и понял, что это нефтевышки. Мы были в Техасе.

Мои стражи были поражены, когда я высказал предположение, что первая посадка была в штате Алабама и что мы приближаемся к югу Техаса. Мне было нетрудно определить по звездам направление полета, а зная приблизительную скорость самолета, — и его продолжительность.

Охранники старались быть внимательными и вежливыми. Тем не менее они не ответили на вопрос, куда и зачем мы летим, утверждая, что они ничего не знают.

Примерно в половине пятого мы приземлились на аэродроме в Браунсвиле. Там нас встретили, и на двух машинах мы поехали по пустынным дорогам до города Макален, к лагерю ИНС. Было темно. Мне предложили лечь спать и заперли в камере.

Разбудили в десятом часу, предложили одеться и повели на допрос.

За первым допросом последовали другие. И так до тех пор, пока наконец по моему категорическому требованию спустя более шести недель с момента задержания был оформлен арест в соответствии с существующими в США процессуальными нормами. Я был переведен в нью-йоркскую тюрьму. Ну, а дальнейшее известно из материалов моего процесса.

Отсидел я в общей сложности 4 года и 8 месяцев. Затем, как вы знаете, благодаря заботе нашего правительства мне была оказана помощь, и я вернулся домой. Находясь в тюрьме, я твердо верил в свое освобождение, и это придавало мне силы спокойно переносить тяготы тюремной жизни.

В самые трудные минуты жизни помогало мне также и то, что я умею рисовать, люблю художественную и научную литературу, увлекаюсь высшей математикой, столярным делом, играю на нескольких музыкальных инструментах. Все это давало мне возможность сравнительно легко находить способы для того, чтобы даже в американской тюрьме сохранить бодрость духа.

* * *

Он был исключительно мужествен и стоек на судебном процессе в США…

15 ноября 1957 года он был приговорен к 30 годам каторжной тюрьмы.

Все усилия ФБР получить от него нужные сведения окончились полным провалом…

Более 30 лет Рудольф Иванович Абель отдал работе в советской разведке.

Родина высоко оценила мужество, доблесть, безграничную преданность чекиста. Товарищ Абель награжден орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени, орденом Трудового Красного Знамени, орденом Красной Звезды, несколькими медалями.

Абель был обменен на американского летчика-шпиона Пауэрса.

Редакция московского журнала «Молодой коммунист» в канун XXIII съезда КПСС попросила прославленного разведчика высказать свои пожелания советской молодежи. Рудольф Иванович выслушал вопросы внимательно, задумчиво. Потом сказал:

— …Я отношусь к категории очень своеобразных и трудных объектов для интервью. Читателям журнала придется смириться с тем, что по соображениям служебного характера невозможно раскрыть многие подробности моей биографии и, конечно, особенно моей работы… Прежде всего я хотел бы пожелать нашей молодежи еще более смелых и полезных для нашего дела дерзании, мужества и упорства в труде, любви и дружбы, счастья и радости…

Я от души желаю, чтобы каждый юноша и каждая девушка нашей страны по возможности быстрее нашли свое призвание в жизни, а выбрав тот или иной путь, смело и упорно шли вперед, к достижению поставленной цели.

И еще одно. Мне очень хотелось бы, чтобы наша молодежь воспитывала в себе высокое чувство собственного достоинства, патриотизма и безграничной веры в правоту того дела, за которое боролись их отцы.

О. Шмелев, В. Востоков

ОШИБКА РЕЗИДЕНТА

Повесть

Краткое содержание первой части повести

Советским органам госбезопасности становится известно, что в Советский Союз будет заслан вражеский резидент по фамилии Михаил Кириллов, впоследствии Зароков (кличка — «Надежда»). Генералом Сергеевым и полковником Марковым принимается решение: при переходе нашей границы резидента не арестовывать, дать ему возможность осесть на нашей территории, чтобы затем выявить его преступные замыслы и связи.

Для выполнения этой операции назначается молодой контрразведчик старший лейтенант Павел Синицын, а связным к нему лейтенант Кустов.

Надежда обосновывается в одном областном центре в доме своего сообщника Дембовича и с его помощью устраивается на работу шофером такси. В таксомоторном парке знакомится с диспетчером Марией, которая вскоре становится ему близким человеком.

По замыслу руководителей операции Павел под видом вора-рецидивиста (кличка — «Бекас») удачно входит в контакт с резидентом и, выдержав тщательную проверку, добивается его доверия. Надежда через своего помощника Дембовича поручает Павлу привезти из глубинного района страны пробы земли и воды. Это одно из частных заданий, полученных резидентом от зарубежного разведывательного центра (основное — прочно легализоваться и стать своим человеком).

Второе задание — разыскать и организовать переправу через границу Леонида Круга, бывшего руководителя разгромленной советскими контрразведчиками подпольной банды, который скрывался и с которым потеряна связь.

Настоящая фамилия Надежды — Тульев, он сын бывшего царского генерала, работающего вместе с Виктором Кругом (братом Леонида Круга) в разведцентре.

Надежда приступает к выполнению второго задания. Он находит Леонида Круга, договаривается с центром о присылке катера и решает переправить с Кругом в разведцентр пробы земли и воды. Павлу поручается передать пробы Кругу, а заодно получить с катера запасную рацию и деньги для Надежды.

Катер должен прийти в точку недалеко от границы. Рядом расположен дом отдыха, в который отправляются по путевкам Круг и Павел.

В момент переправы произошел инцидент, который не мог предвидеть Надежда и который спутал все его карты. Пограничники обстреляли катер, Круг был ранен в ногу, упал в воду. Павел, спасая его, взобрался на борт катера, втащил Круга. Мешкать было нельзя, катер на полном ходу начал отрываться от пограничников, и Круг воспротивился попытке Павла прыгнуть за борт.

Так Павел вместе с Леонидом Кругом оказались на Западе.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ВОЗВРАЩЕНИЕ БЕКАСА

Глава I

ДОЛГОЖДАННАЯ ВСТРЕЧА

Небольшой «мерседес» свернул с бетонного шоссе на узкую асфальтовую дорогу, ведущую к морю, и вскоре остановился на берегу бухты. Из машины вышли двое, оба в одинаковых темных костюмах. Тот, что вел машину, был среднего роста, очень плотный. Лет под пятьдесят. Черные с проседью волосы, причесанные на косой пробор, блестели. Второй — высокий, худой и светловолосый. И намного моложе.

Оставив машину с открытыми дверцами, двое пошли к берегу — черный впереди, блондин сзади. У деревянного пирса они остановились. Черный поглядел на часы. Было десять. Утро стояло ясное. Солнце жарко грело их спины.

— Если все в порядке, должны скоро быть, — сказал блондин.

Черный кашлянул в кулак, но не отозвался. Он, прищурясь, глядел туда, где четкая цветовая межа отделяла гладь залива от темной взъерошенной громады открытого моря.

— Виктор обрадуется, — снова нарушил молчание блондин.

На этот раз черный разжал губы:

— Брат. Тринадцать лет не виделись.

Но словоохотливого блондина его тон не смутил.

— Мало ему хлопот и нахлебников… Думаете, этого оставят в системе?

— Монах любит Виктора… А его брат знает теперь Советский Союз лучше, чем все ваши умники во главе с Божьим одуванчиком… И вообще довольно об этом.

Они ждали и смотрели. И вот из-за мыса показалось маленькое судно. Оно пересекло цветовую межу и нацелилось на пирс.

Катер с низкой зализанной рубкой пересек залив на полном ходу и лишь у самого пирса резко убавил скорость. Буруны вскипели за кормой. Скрипнув обшивкой по сухому дереву, катер прильнул к пирсу. Человек в полуматросском одеянии вспрыгнул на дощатый помост, накинул петлю швартова на столбушок, обточенный в форме кнехта.

Двое на берегу не двинулись с места. От них до катера было метров тридцать.

На пирсе появилась фигура человека в морской фуражке. Это был капитан катера. Под мышкой он держал небольшой матово-серебристый мешок.

Приблизившись, капитан козырнул ожидавшим. Он был не молод и выглядел уставшим.

— Меня обнаружило пограничное судно. Стреляли, — сказал капитан.

На катере происходила какая-то возня. Черный спросил:

— Чего они тянут?

— Один ранен. Кажется, тяжело…

В это время из катера на белые доски пирса выбралась группа, выглядевшая странно в ярком свете солнца, залившего безмятежно тихий залив. Двое, стоя по бокам, поддерживали третьего.

Один из этой группы был в трусах и рубашке с короткими рукавами, босой, весь в крови. Другой, в сатиновых шароварах и баскетбольных кедах, еле держался на ногах. Третий был матрос.

— Черт знает что! — удивился блондин.

Группа медленно двинулась по пирсу. Тот, что в шароварах, обняв двух других за плечи, ступал только на правую ногу, а левую волочил беспомощно, охая и наваливаясь на своих спутников.

Достигнув берега, троица остановилась. Раненый поднял голову. Лицо у него было опухшее, воспаленное. В углах рта запеклись черные сгустки.

— Здравствуйте, — сказал он хриплым голосом.

— Вы Леонид Круг? — спросил черный.

— Да.

— Кто он? — черный кивнул на Павла.

— Должен был взять посылку, — ответил Круг. — Вышло не то… — Он передохнул, достал из-за пазухи флягу и непромокаемый пакетик, протянул и сказал: — Просили передать.

Черный взял флягу и пакетик в одну руку.

— Едем.

Под оханья Круга они двинулись к машине. Черноволосый остался на берегу с капитаном. Он догнал остальных уже возле машины.

Павел взялся уже за ручку задней дверцы, но черноволосый сказал сердито:

— Ждать!

Затем открыл багажник, вынул скатанный в трубку клетчатый коврик, дал его блондину. Тот расстелил коврик на заднем сиденье и жестом приказал им садиться.

…Асфальтовая лента взбежала на бетонное шоссе, и машина резко прибавила скорость. Леонид Круг с закрытыми глазами сидел, держа спину прямо, упираясь в мягкую подушку дивана вытянутыми руками. Павел положил ладонь под его запрокинутую голову.

Черноволосый поправил зеркальце, и Павел почувствовал, что на него пристально смотрят, но сам в зеркальце старался не глядеть.

Часы у Павла остановились, и он не мог определить, сколько времени они ехали. Во всяком случае, не меньше полутора часов.

Затем свернули с шоссе и углубились в лес. Лес был аккуратный и прибранный, словно весь его почистили пылесосом, а каждое дерево прошло через руки парикмахера.

Скоро деревья стали редеть, а потом машина выскочила на огромную поляну, на которой в строгом порядке стояли дачи. Возле одной из них, окруженной высоким забором, остановились.

Черноволосый вышел из машины, нажал кнопку у двери рядом с воротами, ему быстро открыли, он исчез и не появлялся минут десять. Вернувшись, распахнул заднюю дверцу и сказал как будто бы приветливее прежнего:

— Выходите. Оба. — И вместе с Павлом помог Леониду Кругу выбраться из машины.

Дача была из красного кирпича. Первый этаж имел по фасаду восемь окон, второй был вдвое меньше площадью, а над ним еще возвышалась башенка с ромбовидным маленьким окошком. Крыша из розовой черепицы.

От ворот к широкому парадному входу вела узкая дорожка, выложенная белыми изразцовыми плитками. Вокруг дачи росли розы. Участок был большой и весь засажен яблонями.

На верхней ступеньке крыльца стояла молодая гладко причесанная женщина в светлом полотняном платье. Увидев вошедших, она скрылась в доме. Навстречу им откуда-то из-за роз вышел высокий человек в клеенчатом белом фартуке и в шапочке с длинным узким козырьком. Он перехватил руку Леонида Круга, сменив черноволосого.

По внутренней лестнице все поднялись на второй этаж, черноволосый отворил обе створки двери, ведущей в большую комнату, Леонида Круга подвели к тахте, и он лег на спину, придерживая руками левую ногу.

Черноволосый исчез, а приблизительно через час явился врач, щеголеватый человек лет тридцати, с саквояжем в руке. Павел помог Кругу раздеться.

Женщина в полотняном платье принесла эмалированный тазик с водой.

Пока врач включал никелированный бокс, гремел иглами и щипцами, мыл руки, женщина успела сходить вниз и принести ворох одежды. Павел подобрал себе техасские брюки из тонкого брезента, они были ему немного длинны.

Осмотрев раны Круга, врач задумчиво посвистел. Потом быстро обработал их, наложил пластырь и сказал помогавшей ему женщине, что надо немедленно посмотреть раненого на рентгене и извлечь пулю из правого бедра. Еще он сказал: кости левого бедра, вероятно, расщеплены, ранение тяжелое.

За Кругом была прислана санитарная машина. Его увезли в длинном махровом халате и в домашних шлепанцах.

Пока он отсутствовал, Павел помылся в ванной на первом этаже, а потом женщина предложила ему пообедать на кухне. Оказалось, что она прекрасно, почти без всякого акцента, говорит по-русски. Зовут ее Клара. Павел, к которому постепенно возвращалось бесшабашное настроение, спросил, сколько ей лет, и она без всякого кокетства сказала, что двадцать восемь. Когда Павел как следует ее разглядел, он подумал, что вряд ли принял бы эту Клару за иностранку, встретив на улице в Москве. Типичное русское лицо, очень миловидное.

Павел поинтересовался, где он будет жить. Клара ответила, что пока не знает.

Обед она подала почти русский — холодный судак, тушеное мясо с овощами, компот. Только борща не хватало.

После обеда Павел поднялся наверх, прилег отдохнуть на тахту и заснул.

Его разбудил грохот на лестнице. В комнату вошел врач, за ним появились носилки, на которых двое несли Леонида Круга. Потом санитары притащили какие-то блестящие трубы и трубочки, колесики и шнуры и начали сооружать над тахтой некое мудреное приспособление. Они долбили стены, ввинчивали в потолок крючья, приворачивали шурупами к полу никелированные стойки. Когда все это было свинчено и подвешено, получилось что-то похожее на стрелу подъемного крана.

Круга уложили на тахту. Врач с помощью санитаров заключил его левую ногу в систему трубок, планок и ремней, а потом взялся за шнуры, свисавшие с блока на потолке, и подтянул ногу ступней вверх.

Павел наблюдал за всеми этими манипуляциями, стоя спиной к двери, и поэтому не заметил, как в комнату вошел черноволосый человек, привезший их сюда. Перекинувшись с врачом несколькими словами, он поманил Павла к себе и сказал, что на все время, пока Леонид Круг будет поправляться, Павел останется с ним, будет жить в этой комнате и исполнять обязанности сиделки.

Комната опустела.

Клара позвала Павла вниз и в одной из комнат показала ему кресло-кровать. Павел отнес его наверх, а Клара пришла следом с постельным бельем и подушкой. Она пожелала спокойной ночи и велела разбудить ее, если раненому станет плохо…

Так началась для Павла жизнь на чужой земле. К чему все это приведет, он не имел никакого понятия и не старался пока заглядывать вперед. Этой ночью он просто выработал для себя линию поведения на каждый день. Он останется Бекасом, но в новых условиях Бекас должен измениться. Пусть каждый, кто пожелает здесь общаться с ним, ощущает главное: неожиданный поворот в судьбе устраивает его как нельзя лучше. А там видно будет…

С утра, едва проснувшись, Павел приступил к обязанностям сиделки. И более заботливого ухода Леонид Круг вряд ли мог желать.

Прошло три дня, но никто ими не интересовался. Только однажды дачу посетил врач.

За все это время Павел ни разу даже не показывал носа на дворе, ни на минуту не покидал раненого. Клара постепенно снабдила его принадлежностями госпитальной палаты, в которой лежат люди, лишенные возможности двигаться, и Павел ухаживал за Кругом по всем правилам.

Они почти не разговаривали. Леонид нервничал и, по всей вероятности, с нетерпением ждал чего-то, но был замкнут и не желал делиться с Павлом своими думами. Во взгляде его Павел улавливал все нараставшую благодарность, смешанную с удивлением. По правде сказать, Павел и сам не ожидал, что малопривлекательная роль сиделки дастся ему столь легко.

К концу четвертого дня, перед наступлением сумерек, на дачу явился новый посетитель. Едва увидев его, Павел понял, что это брат Леонида. Они были очень похожи, только вошедший выглядел старше и намного грузнее.

Леонид сделал порывистое движение, хотел приподняться, но брат замахал руками и, быстро подойдя, припал щекой к его груди. Павел покинул комнату, неслышно притворив за собой дверь.

Спустя полчаса его позвала наверх Клара.

Леонид сказал:

— Познакомься, Паша. Мой брат Виктор. Мы ждали этой встречи тринадцать лет.

— Очень рад, — сказал Павел.

Глаза старшего Круга смотрели на него доброжелательно. Виктор Круг пробыл недолго. Пообещав наведаться завтра, он распрощался, поцеловал брата и пожал руку Павлу.

Уже со следующего утра они почувствовали, что отношение к ним изменилось. На дачу был привезен и установлен в их комнате телевизор. Клара объявила, что в холодильнике отныне всегда можно найти что выпить, а также фрукты. С Павла и Леонида сняли мерки и через день принесли костюмы, белье и обувь.

Леонид повеселел.

Внешне беспечный, Павел в глубине души сомневался, что и дальше все пойдет так удачно. Это было бы слишком большим везением. Не настолько доверчивы и благодушны люди, к которым он попал в гости.

И он был прав, конечно.

Глава II

РАЗГОВОР ШЕПОТОМ

На десятый день Виктор Круг приехал не вечером, как обычно, а перед обедом. Вид у него был озабоченный. Попросив Павла пойти погулять в саду, он подвинул стул к изголовью тахты и тихо, в самое ухо, сказал брату:

— Я задам тебе несколько вопросов. Но говори шепотом. Нас не увидят — пока что телеустановки в этом доме нет. А микрофоны есть.

Леонид кивнул. Виктор подошел к телевизору, включил его. Заиграла музыка.

Между братьями начался разговор, больше похожий на допрос, с той лишь разницей, что допрашивающий не желал допрашиваемому ничего, кроме добра.

— Ты лично встречался хоть раз с человеком по имени Михаил Зароков? — спросил Виктор.

— Нет, никогда.

— Кто явился к тебе с паролем?

— Дембович.

— Как ты познакомился с этим парнем?

— Через Дембовича. Он показал мне Павла.

— Как Дембович собирался прикрыть твое исчезновение?

Леонид облизал сухие губы, вспоминая детали.

— Я получил от жены телеграмму со срочным вызовом. Должен был дать ее Павлу. И записку к соседу по комнате, чтобы тот отдал Павлу вещи. Павел должен был показать телеграмму в дирекции дома отдыха, чтобы объяснить мой досрочный отъезд.

— Это было бы надежно?

— Вполне, — отвечал Леонид.

— Ты уверен, что все сделал так, как велел Дембович? Ни в чем не ошибся?

Леонид молчал.

Виктор вздохнул, опустил голову.

— Ну, я слушаю.

— Я забыл про телеграмму, — наконец признался Леонид. — И записку не писал.

Виктор снова припал губами к его уху.

— По сути дела, это не имеет никакого значения, раз Павел оказался здесь. Но это твоя ошибка, очень серьезная ошибка. Какие инструкции давал тебе Дембович о Павле на ту ночь?

— Он сказал так: что бы ни произошло, я должен попасть на катер. Если замечу какую-нибудь опасность, Павла в лодку не брать. Но пограничный катер появился в последнюю секунду.

Виктор махнул рукой.

— Надо, чтобы этот Павел, когда его спросят, излагал историю с телеграммой так, как должно было быть, а не так, как случилось на самом деле.

— Будут разбирать? — спросил Леонид.

— Следствие назначили бы все равно, в любом случае… Не в том дело… Надежда не вышел на связь после вашей переправы.

Леонид впервые услыхал это имя, но сразу догадался, какое отношение имеет оно к его переправе.

Братья помолчали, глядя друг на друга.

Потом Виктор заговорил:

— Не буду объяснять тебе подробно соотношение сил — это долго, и всего тебе не понять. Усвой основное: я на ножах со стариком Тульевым, отцом Надежды. Дембович лишь исполнял приказ, а устраивал твой побег именно Надежда. Если его расшифровали из-за этой истории, старик постарается раздуть дело. Шеф мне доверяет, но он очень любит сталкивать людей лоб в лоб при всяком удобном случае. У него на этот счет своя теория. Назначат следствие. А потом многое будет зависеть от Себастьяна — ты его знаешь, он тебя встречал, черный. Его можно не опасаться. Старик ему не нравится.

Виктор умолк, прикидывая что-то про себя. И снова склонился к брату.

— Ты на всех допросах должен твердо держаться одной линии — говори, что сделал все по инструкциям. Растерянность в той бухте простят — рана твоя не выдуманная. Значит, и Павла тебе простят. Ему скажи так: для его собственного благополучия выгодно быть с тобой заодно. Ему здесь цена — копейка. Я могу устроить так, что он исчезнет бесследно. Но нам он нужен. Как свидетель.

— Он не дурак, — сказал Леонид.

— Посмотрим. У него своя судьба. Шеф не исключает, что твой партнер — советский разведчик, а вся эта операция — хорошо разыгранный спектакль. Павлу придется доказать, что это не так.

Леонид скрипнул ремнями, оплетавшими его раненую ногу, вздернутую ступней к потолку.

Брат продолжал:

— Тебя тоже могут подвергнуть допросу на детекторе. Вещь вредная. Но все окажется не так страшно, если ты не будешь бояться и волноваться. Внуши себе, что ты сам попросил испытать тебя. Что тебе до смерти интересно узнать, как эта штука устроена. Все время будь настороже. На неожиданные вопросы отвечать нужно не раздумывая, очень быстро. Главное — но задумывайся. У тебя ладони потеют, когда волнуешься?

— Не замечал, — сказал Леонид.

— Я предупрежу тебя заранее. Накануне очень полезно напиться.

Затем они переменили тему. Виктору интересно было узнать подробности жизни брата за последние тринадцать лет на положении человека, скрывающегося от советской контрразведки. Об этом можно было говорить в полный голос, и они оставили шепот.

А Павел, пока братья разговаривали, успел сделать массу полезных вещей. Во-первых, он познакомился с долговязым садовником, которого звали Франц. Оказалось, что Франц побывал в плену в Советском Союзе и поэтому знал довольно много русских слов, однако соединять их в связную речь так и не научился, главным образом потому что не знал глаголов и прилагательных, а только имена существительные. По словарному составу Павел легко определил, на каких работах использовался пленный Франц. С улыбкой произнеся традиционное в конце войны «Гитлер капут!», Франц, морща лоб, одно за другим выложил перед Павлом трудные русские имена существительные: «кирпич», «стена», «кладка», «крыша», «дверь», «окно», «отвес», «мастерок», «раствор» и так далее. Вместо «дом» он произносил «том».

Павел сначала помогал Францу рыхлить землю вокруг цветов, а потом, ближе к вечеру, поливал из шланга яблони, стараясь, как показал Франц, лить воду в лунки вокруг стволов равномерно.

Франц угощал Павла сигаретами, они то и дело устраивали перекур.

В том, что этот милейший садовник приставлен к даче не только для того, чтобы ухаживать за яблонями и цветами, можно было не сомневаться. Так же как смешно было бы считать Клару просто экономкой. Павел сознавал, что вообще каждый человек, с которым ему отныне придется общаться, будет его прощупывать и испытывать. Любого такого испытателя, отдельно взятого, можно обмануть так или иначе, но беда в том, что результаты этих испытаний должны стекаться к какому-то одному, наверняка умному и хитрому, диспетчеру, и если он, Павел, где-то собьется с однажды взятого тона, начнет путать и, избави бог, вилять, подстраивать свой курс под каждого данного собеседника, его легко разоблачат. Поэтому он обязан решительно подавить в себе свое настоящее «я», чтобы оно не мешало существовать Бекасу ни наяву, ни во сне. Не думать, не вспоминать о Москве, о товарищах по работе. Иначе, как случилось сегодня ночью, будешь видеть сны, в которых старший лейтенант Павел Синицын, одетый в форму, допрашивает человека, похожего лицом на Виктора Круга. Не хватало еще просыпаться от собственного голоса и холодеть при мысли, что кто-то мог тебя подслушать…

Садовник Франц курил сигаретку, покашливал, моргал белесыми ресницами, когда дым попадал в глаза. Павел завел разговор на географическую тему. Его очень интересовал ближайший от этих мест город.

Франц кивнул.

— Город? Цванциг километер. — Он дважды потряс перед Павлом растопыренными пятернями.

Тут Павел подумал, что совершенно необходимо побыстрее освободиться от одного опасного чувства, которое он испытывает с тех пор, как ступил на эту землю. Всякий раз, когда он слышит разговор на чужом языке, ему кажется, что уши у него немеют, словно отмороженные, и что это заметно со стороны. Оказывается, очень трудно делать вид, что не понимаешь языка, который в действительности знаешь отлично. Насколько безопаснее было бы и вправду не знать…

Франц по-своему понял, что́ именно должно интересовать Павла в городе. Город — это значит женщины, рестораны, кино, вообще всякие развлечения. И вокзал, с которого можно уехать в другие города. Правда, у Павла совсем нет денег, но деньги — дело наживное.

Эту взаимоприятную беседу прервал голос Клары, звавшей Павла в дом. Брат Круга уже исчез, и Леонид требовал Павла к себе.

Телевизор в их комнате передавал вальсы, но экран не был включен. Музыка играла, тихо, под сурдинку.

Леонид был взволнован и, кажется, расстроен. Он показал рукой на стул, на котором только что сидел Виктор, попросил нагнуться и зашептал Павлу в ухо.

Очень скоро все стало ясно. Конечно, Леонид не хочет, чтобы его начальство узнало о том, что он нарушил данные Дембовичем инструкции относительно телеграммы и записки, но это голая формалистика, коль скоро Павел очутился на борту катера вместе с ним. И все же оба они должны строго держаться одной линии; все было сделано именно так, как предусматривалось. А насчет главного — подробностей тех десяти секунд в тесной бухточке — ни Павлу, ни Леониду ничего придумывать не надо. Требуется говорить чистую правду. Телеграмма и записка, которые Леонид якобы передал Павлу, естественно, потерялись во время их неожиданного купания… И должны же, сказал Круг, понять здесь, что этот удобный побег навредил не больше, чем могла навредить их поимка. Кому навредить, Круг не объяснил. Павел отметил про себя, что Круг, вероятно, и сам не подозревает, насколько справедливы его рассуждения и доводы, если рассматривать их с точки зрения советской контрразведки. Ведь попади они тогда в руки пограничников, резидентскому существованию Михаила Зарокова пришел бы конец. И всей игре тоже.

Павел поморщился: опять хоть и на одно мгновение, но Бекас улетучился из него. Леонид ничего не заметил.

— Ты встречался с человеком по имени Михаил Зароков? — спросил он.

— Не знаю такого, — ответил Павел.

— Дембович тебя ни с кем не знакомил? — Леонид передохнул и добавил: — Мы должны быть откровенны.

— С самого начала я узнал его старуху — Эмму. Был еще один ватный тип, по-моему, круглый идиот. А потом ты.

Леонид положил руку Павлу на плечо и прошептал:

— М-мы с тобой связаны. Держись. Дрогнешь — пропадешь.

— Поправляй, если что не так, — сказал Павел.

— Само собой…

Они замолчали, потом Круг попросил, кивнув на телевизор:

— Выключи эту бандуру.

Павел встал, повернул рукоятку, музыка оборвалась, он снова опустился на стул.

— Теперь всегда шептаться будем?

— Ты что, не понимаешь? — удивился Круг.

Павел сказал громко:

— Ну как, Леня? Когда мы смотаемся на городской бульвар? Здесь под боком есть город.

— У любой дачи город под боком. Но это пока не для нас, — серьезно ответил Леонид Круг.

Глава III

НЕСОСТОЯВШЕЕСЯ СВИДАНИЕ

28 июня 1962 года, около часу дня, Дембович стоял на тротуаре в узкой полосе тени от вокзала, поглядывая на небольшие, Львовского производства, автобусы, прибывавшие время от времени к павильону, на котором было написано: «Стоянка автомашин санаториев и домов отдыха». Дембович приехал в город, чтобы встретиться с Павлом. Он ждал автобуса с табличкой «Сосновый воздух». В руке у него был чемоданчик из искусственной кожи, очень похожий на тот, с которым уезжал в дом отдыха Павел.

Старик часто доставал из кармана светлого полотняного пиджака мятый цветастый платок и, сдвинув соломенную шляпу на затылок, вытирал мокрый лоб и щеки под глазами. Он не очень нервничал. Просто ему было жарко. Ночь он провел в поезде, спал плохо, вернее, совсем не спал, за завтраком в вокзальном ресторане ему подали несвежую рыбу, есть которую просто было невозможно, и вот теперь он чувствовал себя слабым и разбитым на этой тридцатиградусной жаре, на раскаленной, курящейся зноем площади. Тень от вокзала смещалась в сторону павильона, и вместе с тенью передвигался Дембович.

Наконец он дождался. К стоянке подошел автобус дома отдыха «Сосновый воздух». Скрипнув, разжались дверцы — передние и задние. Народу в нем было битком.

И тут к Дембовичу впервые за прошедшие две недели вернулось притупившееся было беспокойство. Ему представилось лицо Михаила, напутствовавшего его в эту поездку с заметным волнением, и в один момент открылась старику вся важность предстоящего.

Едва первые пассажиры автобуса, загорелые и веселые, с облегченными вздохами спрыгнули на горячий асфальт, Дембович повернулся и быстро-быстро зашагал к тоннелю, где размещались камеры хранения багажа. Хотелось бы посмотреть, как Павел со знакомым чемоданчиком в руке выйдет из автобуса, а потом уже поспешить к условленному месту встречи, и ничего страшного из этого не получилось бы, потому что никто за Дембовичем не следил. Но это было бы не по инструкции, а старик стал в последнее время менее самостоятелен и боялся в чем-либо отступать от инструкции. Они с Павлом должны обменяться чемоданами в камере хранения.

Остановившись у второго окна, он начал читать правила сдачи багажа. Шумные пассажиры автобуса ввалились в прохладный, как погреб, тоннель, женский звонкий голос сказал: «Уф, как тут хорошо!» Кто-то с кем-то обсуждал, как заполнить время до поезда, что посмотреть в городе. Кто-то смеялся. Кто-то пытался установить очередь. Но беспечные курортники столпились у трех окошек как попало, и любитель порядка умолк.

Дембович огляделся. Павла в тоннеле не было.

Нет Павла…

С растерянным выражением лица Дембович вышел под яркое солнце. Он уже не замечал жары.

Ноги сами подвели его к автобусу. Шофер, молодой курносый парень, в шелковой выцветшей рубашке с короткими рукавами, стоя возле машины, пил лимонад прямо из горлышка бутылки — лимонад был со льда, на бутылке сверкали капельки холодной росы.

Дембович подождал, пока парень допил до дна, и, улыбнувшись довольно натянуто, спросил:

— Вы из «Соснового воздуха»?

— Из него, — охотно ответил шофер.

— Вы сейчас будете возвращаться?

— Да уж будем. А что, папаша? Подвезти? Прошу, папа, садитесь.

У Дембовича мелькнула мысль тут же поехать в дом отдыха, узнать, что произошло. Ведь Павел должен был явиться к нему на свидание в любом случае — состоится операция или нет. Он мог не явиться только по одной причине — если его забрали.

Но, может быть, он появится позже? Дембович спросил у шофера:

— А вы сегодня больше не приедете?

— Нет, папаша. У нас два рейса в день — утром, к приходящему, и вот этот. Больше не будет.

Дембович не знал, что делать. Инструкция была четкая и ясная: не встретишь Павла — сразу домой.

Но больше всего на свете, больше даже чем прямой опасности, Дембович боялся неизвестности. И тут уж ничего не поделаешь. В последние годы дошло до того, что он не мог лечь спать; пока не посмотрит, нет ли кого за дверью его комнаты, хотя каждый раз отлично знал, что никто там быть не может. Он и сам понимал, что это глупости и малодушие, но справиться с собой не мог…

— Папаша, вам плохо? — услышал он голос шофера и ощутил его руку на своей руке. — Шли бы в вокзал. Жарища…

Дембович очнулся, смущенно отстранился от курносого парня, глядевшего на него сочувственно и серьезно. Так смотрят здоровые люди на больных. Дембовичу стало обидно за самого себя. Нельзя расклеиваться до такой степени…

Он решился нарушить инструкцию.

В доме отдыха, когда они приехали, был «мертвый час». Дембович вошел в главное здание. Кругом было тихо, дремотно. Никого не встретив, он направился на пляж. Народу на берегу было немного. Около одной компании он остановился, прислушался к разговору. Молодые люди болтали о пустяках. Дембович перешел к одиноко жарившемуся на солнце мужчине. Присел на корточки. Мужчина поднял голову, молча посмотрел на Дембовича и вновь принял прежнее положение.

— Вода теплая? — не придумав ничего более подходящего, спросил Дембович.

В конце концов разговорились. И покинул пляж Дембович в смятении: он узнал, что из дома отдыха «Сосновый воздух» пропали двое — Паша-лодочник и «Идемте гулять» и что ночью на границе стреляли…

…На поезд Дембович успел едва-едва. По счастью, в купе мягкого вагона он оказался один — известное дело, люди с курортов редко возвращаются в мягких вагонах. Дождавшись темноты, старик улегся, но уснуть не мог. Старался не думать о Павле, о Круге, о Михаиле, но получилось так, что больше ему думать было не о чем и не о ком. Ругал себя, что не удосужился захватить люминал. Гадал, спит ли сейчас Михаил, ожидая его возвращения. И только под утро незаметно для себя уснул…

Назавтра в полдень он подъезжал на такси к своему дому. Таран был голодный, — значит, Михаил не ночевал, значит, провел ночь у Марии, а сейчас, наверное, преспокойно возит пассажиров. Дембовичу стало горько и обидно оттого, что вот он, старый человек, сжигает свои последние нервы, а тот, ради кого приходится все это делать, даже и не ждет его. Как будто Дембович ездил на базар за редиской, не больше…

Но едва он успел войти в дом и снять с себя все дорожное, на улице, за оградой, послышалось короткое шуршание резко заторможенной машины, клацнула рывком захлопнутая дверца, и через секунду перед Дембовичем стоял Михаил.

— Ну? — спросил он грубо.

Дембович, глядя ему в глаза, пожал плечами:

— Он не явился. В доме отдыха его нет. На границе была стрельба.

Можно было ожидать, что это прозвучит для Михаила как гром с ясного неба, но Дембович смотрел и не видел, чтобы хоть подобие растерянности мелькнуло у Зарокова на лице.

Михаил подбросил на ладони связку ключей, протяжно произнес: «Та-а-к…» — и, обойдя застывшего посреди коридора Дембовича, прошел к себе в комнату.

Торопливо надевая пижаму, старик ждал, что Михаил сию минуту позовет его и по обыкновению задаст привычный вопрос: «Как вы думаете, дорогой Ян Евгеньич, что же это значит?» Но вдруг ему показалось, что щелкнул замок в двери, и неожиданно для самого себя он испугался. Уж не хочет ли Михаил покончить самоубийством?

Дембович босиком подошел к двери, дернул за ручку — заперто.

— Михаил! — позвал он. — Зачем вы заперлись?

Из-за двери ответил совершенно спокойный голос:

— Что вы так взволновались, Дембович? Подождите, имейте терпение, я вас позову.

Дембович был не в том состоянии, когда думают о приличиях. Он остался на месте, чтобы послушать, что делается в комнате.

Сначала шуршала бумага, потом он услышал какой-то хруст, словно от полена щеплют лучину или ломают что-то хрупкое.

Дембович отошел, поискал в коридоре шлепанцы, надел их и снова стал у двери.

Наконец Михаил повернул ключ и тихо, будто видел, что старик подслушивает, сказал через дверь:

— Ну, входите. Обсудим.

Старик давно научился без лишних слов понимать настроение своего постояльца, а теперь к тому же нервы у него были взвинчены, он все воспринимал обостренно. И, взглянув мельком на Михаила, Дембович уже знал: обсуждать нечего, Зароков все решил без него. Но что именно решил?

— Садитесь, — пододвигая стул, сказал Михаил.

Когда Дембович сел, Зароков стоя посмотрел на него сверху вниз внимательно, но, как показалось старику, отчужденно, как смотрит врач на безнадежно больного, и ровным голосом, словно читал лекцию, заговорил:

— Если даже принять без сомнений, что теперь контрразведка неминуемо выйдет на нас с вами, нет смысла заранее отпевать себя. Чему быть, того не миновать, и чтобы поберечь нервы для допросов, не надо давать волю собственному воображению.

— Вы говорите со мной, как с мальчишкой, — раздраженно заметил Дембович.

— А у вас и голос дрожит, дорогой мой Дембович, — как будто даже с удовлетворением сказал Михаил. — Распустили себя.

Он закурил папиросу, сел на кровать. Дембович, не мигая, глядел широко открытыми глазами в одну точку, куда-то за окно.

Михаил переменил тон:

— Скажите, Ян Евгеньич, там, где вы брали путевки в дом отдыха, вашу фамилию знают?

Дембович ответил не сразу. Резкий переход от общего к частному был ему труден.

— Я же писал заявление, чтобы мне их дали, — наконец произнес он.

— По номерам путевок быстро можно установить, кому они первоначально выданы? — был следующий вопрос.

— Совершенные пустяки, — устало отвечал Дембович.

Оба понимали, что могло произойти одно из трех возможных. Павел и Круг схвачены ночью во время переправы. Круг ушел на катере, а Павел арестован. Или, наконец, и Павел и Круг ушли… В любом из этих случаев в деле будут фигурировать путевки, по которым они отдыхали в «Сосновом воздухе». И следствие по прямой дороге выйдет на Дембовича.

Где-то в глубине сознания Надежда все еще не отказывался от подозрений, что Павел подставлен к нему контрразведкой. Но если это верно, то Павел должен был явиться на свидание. Исчезнуть ему нет никакого смысла.

Теоретически можно было себе представить еще один, последний вариант. Павел — контрразведчик и с самого начала имел целью переправиться за границу и вот теперь, используя оказию, вместе с Кругом уплыл на катере. В таком случае он, Надежда, с первого своего шага на советской земле служил лишь слепым инструментом в руках органов госбезопасности.

Этому Надежда всерьез верить не мог. Это выглядело слишком неправдоподобно…

После долгого тягостного молчания любое произнесенное слово Дембович готов был принять с благодарностью, но то, что он услышал, ударило его в самое сердце и заставило сжаться.

— Я дам вам пистолет, — сказал Михаил. — Он может пригодиться. Но, по-моему, с этим никогда не надо спешить.

Старик не шелохнулся.

Зароков встал, снял с гвоздя у двери новую кремовую куртку, которую не надевал еще ни разу, завернул ее в газету. Потом выдвинул ящик письменного стола, загремел какими-то железками, завернул их в другую газету и сунул сверток в карман брюк.

— Очнитесь, Дембович. Пистолет вот здесь, в столе…

Дембович встрепенулся. В глазах у него стояли слезы. Пальцы рук, лежавших на столе, заметно дрожали.

— Вы уходите? — тихо спросил он.

— Не навсегда, Дембович, не навсегда, — сказал Михаил успокоительно.

Глава IV

ДОПРОС БЕЗ ПРИСТРАСТИЯ

У Павла было такое ощущение, что до этого дня специально его особой никто не занимался. Конечно, он на виду у молчаливой, меланхоличной Клары и у этого долговязого садовника, но они могли играть лишь роль пассивных наблюдателей. Вероятно, в их задачу ничто иное и не входило.

Как-то вечером, в сумерках, когда Леонид Круг, проглотив снотворное, тихо заснул, отвернув лицо к стене, Павел почувствовал вдруг странное нетерпение. Ему показалось, что хозяева Леонида слишком долго его выдерживают. Хотелось ускорить события, побыстрее пройти сквозь все, что они там приготовили для него, хотелось двигаться им навстречу.

После он, вероятно, будет ругать себя за то, что собирался сделать, но менять решения не хотел. Впрочем, существовало одно соображение, которое вполне оправдывало этот почти импульсивный поступок: Бекас не должен проявлять столь положительный характер и выдержку, это было бы подозрительно. Бекас должен быть нетерпеливым и немного взбалмошным.

Павел спустился вниз и постучался к Кларе.

Она смотрела телепередачу из Мюнхена. Павел попросил извинения за беспокойство, Клара выключила телевизор и предложила сесть.

Она не задала ему ни одного вопроса. Павел сам рассказал ей все о скитаниях Бекаса, о причудливых событиях последнего месяца, о сомнениях и необъяснимой тревоге, охватившей его в этот теплый, душный вечер. Она слушала и улыбалась, когда он, говоря о себе в третьем лице, ругал Бекаса за легкомыслие и непреодолимую тягу к бродяжничеству.

Павел просидел до половины двенадцатого. Он встал лишь тогда, когда заметил, что Клара подавила зевок.

Поднимаясь к себе на второй этаж, Павел подумал, что этот разговор сослужит ему службу. Ведь Клара доложит все кому следует. Но, рассуждая так, он, в сущности, старался оправдать свою нетерпеливость. И понимал это. И давал себе слово больше никогда не упреждать действий своих хозяев.

И вот настал день, которого он так издал.

Черноволосый плотный человек, встретивший их в бухте — Леонид звал его Себастьян, — приехал утром после завтрака, поговорил с Леонидом Кругом, а потом сходил к машине, принес желтый кожаный портфель, достал из него пачку чистой бумаги и авторучку и подозвал к себе Павла.

— Садиться и писать автобиографию, — сказал он, протягивая бумагу и ручку. — Мать. Отец. Своя жизнь. Детально. Не торопиться.

Павла с первого дня забавляло, что Себастьян употребляет русские глаголы только в неопределенной форме. Хотелось бы отгадать, почему он научился говорить именно так. Но сейчас момент был слишком неподходящим для лингвистических изысканий.

Себастьян ушел, а Павел сел к столу у окна. Леонид, запрокинув голову на подушке, поглядел на него и сказал дружески:

— Пиши как есть, не скрывай ничего. Потом легче будет. Это в первый, но не в последний раз.

— Ладно.

Павел подробно написал биографию Бекаса. Почерк у него был довольно разгонистый, и получилось десять страничек. Он умышленно сделал несколько грамматических ошибок, запомнив их как следует. Прием не очень остроумный, но верный.

Себастьян забрал написанные листки и авторучку и уехал.

Через три дня за Павлом прислали машину. Рядом с шофером сидел незнакомый молодой человек.

Ехали сначала лесом, потом минут сорок мчались по широкой, но не очень оживленной автостраде, а потом опять свернули в лес и остановились возле двухэтажной виллы. Молодой человек проводил Павла в большой пустой кабинет на первом этаже и ушел, прикрыв за собой дверь.

Минут через пять явился полный, добродушного вида дядя, в очках, с небрежно повязанным галстуком. Он поздоровался, пригласил к столу, положил перед Павлом стопу бумаги и ручку и предложил написать подробную автобиографию. Павел сделал удивленное лицо.

— Я уже писал.

Толстяк ласково улыбнулся, развел руками.

— Не знаю, не знаю, молодой человек. Для меня вы ничего пока не писали. Прошу вас. Я не буду мешать. — И он быстренько выкатился из кабинета.

Павел почти слово в слово изложил то, что уже писал для Себастьяна. И аккуратно вставил те же ошибки.

Толстяк вернулся, взял листки, поблагодарил Павла и проводил к машине. Через час Павел был на даче и рассказывал Кругу о поездке.

Еще через два дня за ним снова прислали машину с тем же шофером и сопровождающим. И привезли его на ту же виллу, ввели в тот же кабинет, где на этот раз он увидел вместо Себастьяна и добрягу-толстяка. Первый располагался на кожаном диване, перед которым стоял низкий овальный столик с огромной круглой пепельницей, куда Себастьян стряхивал пепел, — курил он непрерывно, Павел еще ни разу не видел его без дымящей сигареты. Толстяк сидел на широком подоконнике, беспечно болтая ногами чисто по-школьному. Они не изменили позы при появлении Павла. Только прекратили разговор.

— Ну-с, молодой человек, — приветливо начал толстяк, — садитесь к столу, и будем беседовать. Мы хотим, если вы не против, познакомиться с вами поближе.

Павел опустился на стул за большим круглым столом посреди кабинета. Когда он вошел под взглядами этих двоих, ему показалось, что лицо его утеряло выражение бесхитростного любопытства и беспечности, которое он как бы надевал каждый день в момент пробуждения и не снимал до поздней ночи. Он чувствовал все мышцы своего лица, они словно бы одеревенели. Сейчас, после слов толстяка, Павел улыбнулся, стараясь снять скованность.

— Я все жду, жду, — простодушно признался он, — хоть бы кто-нибудь побалакал со мной: мол, как живешь-можешь, не жмут ли ботинки? Зачем устраивать переписку, когда можно общаться натурально?

Толстяк подмигнул Себастьяну и, кивнув на Павла, сказал:

— Большой оригинал!

— Вы русский, да? — спросил Павел.

— Конечно русский. — И толстяк сочно расхохотался.

— А как вас зовут?

— Александр.

Себастьян не разделял их приподнятого настроения. Откинувшись на спинку дивана, он смотрел, как бы в задумчивости, на Павла, но Павел чувствовал ого неприязнь и враждебность.

Себастьян вмешался в разговор словно бы нехотя.

Спросил негромко:

— Где вы познакомились с Михаилом Зароковым?

Павел недоуменно повернулся в его сторону, будто не понимая, к кому обращен вопрос.

— Вы меня спрашиваете?

— Вас, вас…

— Зароков? Не знаю. Вообще фамилии такой никогда не слыхал. Какая-то выдуманная фамилия. — Павел улыбнулся, посмотрел на толстяка, ища сочувствия.

Тот грузно спрыгнул с подоконника, подошел к тумбе в углу, на которой стоял большой, в металлическом корпусе, радиоприемник, нажал на нем одну из белых, похожих на рояльные, клавиш. Но звук не включился. Вероятно, это был не приемник, а магнитофон.

Вернувшись к окну, толстяк задал вопрос:

— Итак, молодой человек, вы родились… в каком году?

— Тридцатом.

Дальше пошли вопросы по биографии — в хронологическом порядке. Они задавались так благодушно, словно это был не допрос, а заполнение анкеты для поступления на курсы кройки и шитья.

Монотонность этого диалога нарушил Себастьян:

— Где вы познакомились с Леонидом Кругом?

— В доме отдыха «Сосновый воздух».

Еще серия вопросов и ответов, касающихся жития Павла Матвеева — он же Корнеев, он же Бекас, — и снова реплика Себастьяна:

— Когда Круг сказал вам о переправе?

— Двадцать седьмого днем.

Себастьян, как говорится, стрелял вразброс, но в этом была своя система. Если потом очистить допрос от мякины их бодрой беседы с толстяком, получится довольно подробная картина переправы и обстоятельств, ей предшествовавших.

Павел отвечал одинаково охотно и любезно и толстяку, и Себастьяну, так что по тону вряд ли можно было уловить, как колеблется напряжение, испытываемое его существом.

— Прошу рассказать детально про переправу.

Павел изложил события ночи на 28 июня.

— Нарисуйте бухту, — приказал Себастьян. — Наш корабль. Пограничный корабль. Как стояли. И вашу лодку. В момент встречи.

Павел подумал и набросал схему бухты, расположение катера и лодки.

Пока Себастьян рассматривал чертеж, Павел попробовал отвлечь толстяка, чтобы самому отвлечься и отдохнуть.

— А у нас не так допрашивают, — сказал он тихо, чтобы не мешать сосредоточенному Себастьяну, — У нас следователь все записывает, чин чинарем. И потом расписаться дает.

Толстяк расхохотался.

— Во-первых, это можно не считать допросом, — объяснил он. — А во-вторых, он все записывает. — И показал на магнитофон.

Павел оценил такую откровенность. И подумал, что, пожалуй, ему было бы легче, если бы они ее не демонстрировали. Все заранее рассчитано, все должно давить на психику, в том числе и этот допрос без всякого видимого пристрастия. Значит, у них в запасе есть средства посерьезнее, чем старая песня на мотив «спрашивай — отвечаем».

Глава V

МИХАИЛА ЗАРОКОВА БОЛЬШЕ НЕ СУЩЕСТВУЕТ

План побега созрел быстро. Сейчас к Надежде вернулось то острое чувство опасности, которое прежде заставляло его больше доверять инстинкту самосохранения, а не разуму. А инстинкт требовал не доверять никому и ничему, даже собственным впечатлениям. Поэтому главным в его плане было проверить, следят ли за ним, а если да, то насколько бдительно. И потом, после проверки, действовать по обстоятельствам.

В путевке у него был записан рейс по телефонному заказу, который дала ему Мария. В два часа дня он должен подать машину по указанному адресу, а потом везти пассажиров в дачный поселок, за тридцать километров. Это кстати: на загородном шоссе легче обнаружить слежку.

Нужно сменить машину, что нетрудно: в парке всегда есть несколько запасных таксомоторов, стоят на площадке под открытым небом.

На новой машине, с новым номером, если обстряпать все за несколько минут, уже из парка можно, пожалуй, выехать без «хвоста» — ведь следящие, если они есть, знают его по машине и по ее номеру так же хорошо, как и в лицо, и так же привыкли к этому номеру. И еще одно соображение: если он действительно на крючке у контрразведки, то можно предполагать, что где-то в чреве его машины спрятан миниатюрный радиопередатчик, посылающий в эфир непрерывные сигналы, по которым оператор на пеленгующей станции в любой момент может определить, в каком районе находится машина. Искать передатчик сейчас нет времени. Пришлось бы распотрошить автомобиль до основания.

Надежда поехал в парк.

Поставив машину в угол к забору, чтобы никому не мешала, поднял капот, снял колпачок с трамблера, перепутал провода, один на них чуть зачистил, чтобы он замыкал на корпус, закрыл капот, быстро пересек двор и вошел в диспетчерскую.

Мария была на месте.

— Ты что приехал? — спросила она.

— Да понимаешь, что-то барахлит мотор, а у меня же рейс по заказу. Через пятнадцать минут. — Михаил поглядел на часы. — Как бы это к шефу подкатиться, чтобы дал другую?

— Все на обеде, — сказала Мария. — Хотя обожди, дядя Леша здесь.

Дядя Леша был дежурным механиком. Мария позвала его, и в пять минут все было улажено.

— Берн машину Сливы, у него сменщик не вышел, — предложил механик. — Машина на ходу. Заправлена, помыта.

— Спасибо, дядя Леша. — Михаил протянул Марии свою путевку. — Перепиши.

Мария зачеркнула на путевке старый и написала новый номер машины.

— Заезжай часов в пять, пообедаешь, — сказала она, глядя, как Михаил прячет путевку.

— Обязательно.

Он наклонился через перила, поцеловал ее.

Спустя несколько минут Надежда выехал из парка на таксомоторе водителя Сливы. Пиджак, в котором был до этого, он снял и положил под себя на сиденье, форменную фуражку тоже снял. На нем была теперь кремовая курточка на «молнии». Все шло пока строго по плану…

Часто меняя скорость, Надежда сделал большой круг по восточной окраине города. Улицы здесь были в дневные часы малолюдны, автомобили сюда заезжали редко.

За ним следом никто не ехал. Если с утра и был «хвост», теперь он его сбросил.

Надежда закурил и прибавил газу. Пора ехать по адресу — это в районе новостроек, который здесь называли по-московски Черемушками.

Он опоздал всего на десять минут. Те, что заказали машину, жили в только что отстроенном доме. Надежда поднялся на лифте, позвонил. Дверь открыла пожилая женщина. Его ждали, но сами готовы еще не были.

— Переезжаем на дачу, — объяснила женщина. — Осталось сложить посуду в корзинку — и поедем. Входите, входите!

В квартире стоял переполох, два молодых голоса — мужской и женский — переругивались без всякого вдохновения, автоматически. Иногда им мешал ругаться детский голосок, задававший какие-то вопросы. Видно, шла усиленная упаковка вещей.

— Может, хотите чаю? — спросила женщина просто из вежливости. — Я подогрею…

— Спасибо, — сказал Михаил. — Но беспокойтесь, занимайтесь своим делом, я на кухне подожду. Водички, с вашего разрешения, попью.

— Ради бога, ради бога. Стаканы там в шкафу, пожалуйста. — И ушла в комнату.

В кухне Надежда оглядел стены. Вытянув из кармана брюк бумажный сверток, откинул металлический клапан мусоропровода и хотел было выбросить туда из газеты детали радиопередатчика, но тут же передумал и быстро сунул сверток обратно в карман.

Взял из буфета стакан, спустил из крана воду, чтобы была холоднее, напился.

Тут и хозяева появились, вся семья. Все они улыбались, малыш в том числе.

— Вы нам поможете? — спросила молодая румяная мама.

— Давайте что-нибудь потяжелее, — сказал Надежда, бросив мимолетный взгляд на высокого худого папу в очках с толстыми стеклами. Вид у того был измученный, страдальческий.

Теща пригласила Надежду в комнату и показала на плетенную из прутьев корзину.

— Только осторожнее, тут посуда, — предупредила она.

— Не беспокойтесь.

Не прошло и получаса, как чемоданы и узлы были сложены в багажник и славное семейство в полном составе разместилось в машине. Впереди села мама с сыном. Она вздохнула и сказала:

— Даже не верится.

Надежда покосился на нее.

— Захлопотались? Но это, наверно, приятные хлопоты.

Больше он с ними не разговаривал.

Вырвавшись из путаницы улиц на загородное шоссе и отметив, что ни впереди, ни сзади нет других машин, Надежда выжал газ до предела и облегченно откинулся на спинку сиденья.

Разгрузка отняла совсем немного времени, и в четверть четвертого Надежда отъехал от дачи, пожелав дачникам хорошего лета.

На шоссе он повернул не к городу, а в противоположную сторону. Вдалеке синела зубчатая стена леса. Он ехал, все время держа стрелку спидометра на восьмидесяти, и скоро машина нырнула вместе с дорогой в прохладный тенистый коридор. Ели подступали с обеих сторон прямо к кюветам. Надежда сбавил ход. Заметив тележную колею, ответвлявшуюся от дороги в глубину леса, он свернул на нее и поехал не спеша, притормаживая, когда под колеса ложились особенно толстые корни. Полоска этой лесной дороги вся была переплетена корнями могучих деревьев.

Показался просвет. Это была знакомая большая поляна, а за нею молодой ельник. Как раз то, что ему нужно.

Надежда выбрал проезд поудобнее, чтобы не исцарапать машину, — впрочем, эти мягкие елочки вряд ли могли царапаться, — продвинулся в заросли метров на двадцать и выключил мотор. Вышел, отводя ветки от лица обеими руками, на чистое место.

В лесу пели и щелкали птицы. Над поляной струилось зыбкое марево, пропитанное дремотным стрекотанием кузнечиков.

Надежда вспомнил, что сегодня пятница. Он еще неделю назад договорился с Петром Константиновичем, своим сменщиком, поработать две смены подряд, в пятницу и субботу, чтобы в воскресенье быть свободным. Послезавтра они с Марией собирались поехать за город, погулять в лесу.

Он не удивился тому, что жалеет Марию. Удивительно было другое: собственное безоглядное бегство вдруг показалось ему паническим, а опасения, по крайней мере, преждевременными.

Но тут же подумал, что это говорит в нем его легализовавшийся двойник, привыкший к размеренной жизни, расслабившийся, умиленный шорохом бабьей юбки. И погода такая, что сейчас бы валяться в траве, напившись холодного пива…

Потом он представил себе Дембовича и подумал, что уже давно перестал считать его вздорным стариком, хотя старик и вправду отчасти вздорный. Что ж, жаль, конечно, но расставаться с ним придется. И не Надежда тут главный виновник, — во всяком случае, не с него началось.

И как ни странно, только после этого Надежда вспомнил об отце. В последнюю очередь. Может быть, оттого, что отец дальше от него, чем город и люди, с которым он был связан без малого год.

— Как перед дальней дорогой, — сказал Надежда вслух. — К чертям!

Из тайника у ели он достал бумажник, тяжелый, туго набитый, и раскрыл его. Денег пока достаточно. Паспорт на месте. Паспорт на имя Станислава Ивановича Курнакова, выданный в 1956 году милицией города Ростова-на-Дону, действителен по 1966 год.

Михаила Зарокова больше не существует. Он умер сегодня во второй раз и теперь уже не возродится…

Надежда присел на траву.

Если бы Мария увидела его сейчас, она бы, наверное, не узнала Михаила Зарокова. Лицо человека, сидевшего в задумчивости посреди заросшей цветами поляны, показалось бы ей чужим и неприятным.

Долгим было это раздумье. И важным. Надежда изменил первоначальный план исчезновения.

Поднявшись с травы, он посмотрел на часы. Было семь вечера. Он вывел машину из ельника, развернулся и поехал в город.

До наступления темноты он работал, как обычно, возил пассажиров. А ровно в одиннадцать ночи оказался около своего дома. Машину поставил на соседней улице.

Перелез через забор в сад. В комнате Дембовича и на кухне горел свет. Подумал с досадой: «Еще не спит».

Но Дембович спал. Он лежал на неразобранной кровати одетый, рука свисала к полу, как костяная.

На столе Надежда увидел пустую коньячную бутылку и кусочки выжатого лимона на коричневом блюдце.

Надежда постучал ключами по дверной притолоке. Старик не шевельнулся.

Надежда знал: в кухне у запасливого Дембовича всегда стоит бидончик с керосином. Бидончик оказался на месте.

Надежда облил углы комнаты и бельевой шкаф. Затем запер изнутри дверь дома, закрыл на два оборота дверь комнаты Дембовича с внутренней стороны и положил ключ в карман висевшего на стуле пиджака.

Потом тихо, без скрипа, растворил окно, вынул из кармана коробок, зажег спичку и сунул ее в шкаф. Не мешкая, вылез в окно и плотно притворил массивные ставни. Собака на секунду показалась из будки, но, увидев своего, нырнула обратно. Надежда перелез через забор, огляделся. Улица была пустынна.

…Жители больших городов привыкли к недозволенно быстрой езде таксистов. Поэтому запоздалые прохожие не удивлялись, видя мчавшуюся по улицам машину.

Выехав за город, Надежда увеличил скорость. Тридцать километров он покрыл за пятнадцать минут. Эта гонка в темноте его немного даже успокоила, хотя в принципе он не очень-то волновался. Голова была занята последним пунктом плана, созревшего там, на лесной поляне. Что бы ни произошло в будущем, он хотел дать всем людям, которые станут доискиваться, почему сбежал водитель Зароков, готовую причину.

Съехав на проселочную дорогу, он заметил впереди темное пятно. Включил дальний свет. Лучи фар высветили одиноко стоящую на обочине повозку. Надежда сбавил скорость…

Машина ударилась в заднее колесо телеги правой фарой…

Около пяти часов утра Надежда вышел на автостраду. Движение было оживленное. Много грузовых.

Он проголосовал перед порожним ГАЗом, машина остановилась. Спросил шофера, далеко ли едет. Оказалось, на узловую железнодорожную станцию, за полтораста километров отсюда. Повезло Надежде…

В восемь часов утра он был на станции. Побрился в парикмахерской, поел в станционном буфете.

Билет взял в общий плацкартный вагон, место его оказалось на верхней полке. В вагоне было душно, но он быстро уснул, отвернувшись лицом к переборке.

Глава VI

МАЛОУТЕШИТЕЛЬНЫЕ ПОДРОБНОСТИ

У Марии не возникло никакого беспокойства оттого, что Михаил не заехал в пять часов пообедать. И то, что он не пришел ночевать, тоже не удивило ее. Но когда утром в субботу она явилась в диспетчерскую и узнала, что машина, на которой уехал Зароков, в парк не вернулась, Марию охватили недобрые предчувствия. Она пошла к начальнику парка и рассказала о вчерашней истории с заменой автомобилей и о том, что такси Сливы в гараже до сих пор нет.

Начальник был человек несуетливый и понимающий. Он ограничился мягким выговором, приказал дать водителю Сливе другую машину, из запасных, а насчет Зарокова, которого он уважал и ценил как работника и об отношениях которого с диспетчером был хорошо осведомлен, посоветовал предпринять следующее: сейчас же послать первого попавшегося водителя к Зарокову домой, а если его дома не окажется, сделать официальное заявление милиции о пропавшей машине.

Мария адреса Михаила не знала, поэтому тут же побежала в отдел кадров.

Когда вернулась к себе, диспетчерская была полным-полна. Неприятные вести почему-то и распространяются и собирают людей гораздо быстрее, чем приятные. Многие водители отложили выезд на линию на неопределенное время — очень хотелось побыстрее услышать подробности.

А Марии не терпелось самой отправиться на розыски Михаила.

Как велел начальник, она попросила первого попавшегося шофера, Шахнина, съездить к Зарокову…

Когда остановились у забора, на котором был написан номер нужного им дома, и вышли из машины, Мария совсем пала духом: за забором тоскливо, как по покойнику, выла собака. Нехорошо звучал этот вой при ярком солнце бодрого июньского утра.

Шахнин, опередив Марию, положил руку на медное кольцо калитки, повернул его.

Они увидели пепелище. Залитые водой черные головешки бархатно блестели на солнце. Нелепо возвышались среди этой черноты остовы двух голландских печей, изразцы на них были закопчены.

Поехали в городское управление охраны общественного порядка.

Там им сказали, что пожар произошел ночью по неизвестным причинам, что хозяин дома Дембович был извлечен из горящего дома мертвым.

При поверхностном осмотре никаких признаков насильственной смерти на трупе не обнаружено. О причине смерти точно можно будет сказать только после вскрытия, но, вероятнее всего, покойный был сильно пьян и не смог выбраться из горящего дома, задохнулся…

Вернувшись в парк, Мария работать была уже не в состоянии.

Начальник распорядился вызвать подменного диспетчера, а Марии посоветовал идти домой. Но она не могла сейчас оставаться в одиночестве и, походив по улице туда-сюда, вернулась в диспетчерскую. Если что станет вдруг известно о Михаиле, то прежде всего здесь…

Мария ничего не дождалась в этот день.

Воскресенье она просидела дома, совершенно убитая, вздрагивая и выбегая в коридор при каждом звонке. Но то все были гости к соседям…

В понедельник из милиции сообщили в парк, что таксомотор найден на проселочной дороге. Он врезался в телегу, разбит, но не очень сильно.

Следов Зарокова обнаружить не удалось. Он исчез, как испарился.

Мария сходила в управление охраны общественного порядка, поговорила с работниками, занимавшимися поисками, но ничего сверх того, что было уже сообщено, они ей сказать не могли. Вероятно, Зароков скрылся, побоявшись, что его привлекут за аварию к ответу. Тем более, что у него уже был раньше неприятный случай — наезд на пешехода…

Мария потеряла покой. Обязанности свои на работе она по-прежнему исполняла исправно, но делала все автоматически.

…Шоферы такси возят много разного народа, поэтому и знают много, и вскоре в парке стало известно, что старик Дембович, у которого квартировал Зароков, страдал болезнью сердца, пить ему совсем было нельзя, а он, старый дурень, царствие ему небесное, то ли с горя, то ли на радостях напился и сгорел в собственном доме по глупости.

Все сочувствовали Марии, все с горечью замечали, что она тает на глазах. И никто пока не догадывался, что она беременна. Михаилу сказать об этом она не успела.

Гораздо позже, перебирая в памяти встречи и разговоры с Михаилом, она поняла, что он был с нею не таким беспредельно откровенным и правдивым, как ей казалось. Взять хотя бы квартиру. Он уверял, что живет на окраине, в страшно плохих условиях, даже стыдно пригласить в гости, а сам, оказывается, жил и не на окраине, и, как видно, не в развалюшке.

Глава VII

ДОПРОС НА ДЕТЕКТОРЕ

Долговязый Франц и Павел сидели на скамье в дальнем конце сада и разговаривали, поглядывая на небо. Облака густели, белый цвет быстро сменялся свинцовым, а с севера, от моря, наплывали чугунно-темные клубящиеся тучи. Собиралась гроза, но духоты не ощущалось, воздух был свежий, как ранним утром.

Поговорив о разных разностях, они в конце концов остановились на дежурной теме, которая с момента первого их знакомства больше всего интересовала Павла. Павел любил послушать о городе, который недалеко отсюда, о городской жизни. Франц рассказал об одной из своих прошлых вылазок, и, как всегда, Павел отметил, что по части развлечений уравновешенный Франц не проявлял особой фантазии. Развлекался и тратил деньги он самым примитивным образом. Но сегодня садовник внес новую деталь — он рассказал о встрече с друзьями по плену, серьезными людьми, которые, может быть, и не коммунисты, но честные ребята и настроены критически. Иронизируют по поводу нынешнего процветания и ругают политику правительства. Франц упомянул о них как бы мимоходом, безразлично, и Павел отнесся к этому упоминанию соответственно.

Начал накрапывать мелкий дождик, потом в листьях яблонь и кустов прошуршали первые тяжелые капли, словно небо пристреливалось. На минуту наступила тишина, дождь совсем прекратился, и вдруг хлынул сплошной ливень. Пока Франц и Павел добежали до дома, оба успели промокнуть насквозь.

Павел хотел подняться к себе, сменить рубаху, но тут возле ворот остановился автомобиль, калитка распахнулась, и на дорожке появился толстяк Александр. Он шел так, будто никакого дождя и в помине не было. Вельветовая курточка сразу потемнела у него на плечах.

Войдя на крыльцо, он плотно провел ладонью по своим светлым, коротко остриженным волосам, стряхнул с руки воду. Улыбнувшись и не поздоровавшись, сказал Павлу:

— А я за вами, молодой человек. Поедем.

— Сейчас другую рубашку надену.

— Да ничего, дождь теплый, не простудитесь. Нас ждут.

Павел слегка удивился такой спешке — не опаздывают же они к поезду, который отходит через пять минут! Но не стал спорить. Только заметил, вспомнив, как аккуратный Себастьян позаботился постелить коврик на заднее сиденье своей машины в то утро, когда встречал перемазанных в крови Павла и Леонида Круга:

— Не испорчу машину?

— Ничего, высохнет.

Они ехали тем же маршрутом, но остановились у другой виллы. Александр провел Павла по коридору и распахнул перед ним белую дверь. Они вошли в комнату, похожую не то на лабораторию, не то на врачебный кабинет. За белым столиком у окна сидел человек в белом халате и черной атласной шапочке, лет пятидесяти, худощавый, с нездоровым цветом лица, в очках с дымчатыми стеклами.

— Он не знает, зачем его привезли? — спросил врач по-немецки у Александра. Но глядел при этом на Павла.

У Павла мгновенно возникло уже хорошо знакомое ощущение, что уши онемели и что это заметно со стороны. Он непонимающе посмотрел на Александра, затем на врача.

— Я ничего не говорил, — ответил Александр. И по-русски сказал Павлу: — Это доктор, он займется вами. Раздевайтесь до пояса.

Врач воткнул себе в уши трубочки фонендоскопа, поманил Павла поближе и, приложив холодную целлулоидную мембрану ему к груди, стал слушать сердце.

— Поговорите с ним, — сказал он.

Александр по привычке присел на подоконник и спросил у Павла:

— У вас как вообще здоровье?

— Не жалуюсь.

— Спортом занимались?

— По роду занятий обязан быть в форме.

— Да, ведь вам приходилось бегать… — Александр имел в виду побег из тюрьмы. — А эту борьбу… как она называется… самбо знаете?

Это был не такой уж простой вопрос, хотя звучал вполне невинно.

— Самбо — ерунда… В тюрьме можно научиться кое-чему почище.

— А по-немецки так и не научились?

Мембрана фонендоскопа, как показалось Павлу, прижалась чуть плотнее. Павел развел руками.

— Warum? — спросил Александр.

Павел не колебался. Он решил покончить с этим вопросом просто и надежно. И ответил по-немецки:

— Darum.

— А все-таки учились? — Александр рассмеялся.

— В школе у нас был немецкий. Но я его не любил. С немецкого урока ребята смывались на стадион, играли в футбол. А потом старуха немка все равно выводила нам тройки. Чтобы не портить школьный процент успеваемости.

— А больше никакого языка не учили?

— А что, я похож на бывшего студента? — поинтересовался Павел.

— Но все же…

— Genug, — сказал врач.

Он взял Павла за руку, подвел к столу у противоположной стены, на котором стоял пластмассовый ящик, формой и величиной похожий на чехол для пишущей машинки с широкой кареткой. По дороге врач взял легкое кресло с плетеной спинкой и длинными подлокотниками, стоявшее посреди кабинета.

Щелкнув запором, врач снял пластмассовый чехол. Под ним оказался какой-то аппарат с рукоятками на передней стенке. На верхней крышке во всю длину был сделан вырез, и в нем виден валик, похожий на скалку для теста. От аппарата отходило три пары разноцветных проводов. Над валиком на одинаковых расстояниях друг от друга краснели длинные клювики трех самописцев. Из стоявшего рядом плоского ящичка врач достал толстую гофрированную трубку, напоминавшую противогазную, и другую трубку — тоньше первой и гладкую, затем два металлических зажима, похожих на разомкнутые браслеты, и две подушечки из пористой резины.

— Вы знаете, что это такое? — спросил Павла Александр, кивнув на прибор.

— Похоже на рацию, — сказал Павел.

— Это полиграф, в просторечии называется детектором лжи. У вас в Советском Союзе много писали по поводу этой машины. Никогда не приходилось слышать?

Павел ответил:

— Болтали раз в камере — я тогда под следствием сидел. Толком не понял.

— Этот аппарат умеет читать мысли.

Павел подмигнул толстяку: мол, будет трепаться, сами умеем.

— Не верите? — спросил Александр. — А вот сейчас посмотрим.

Врач присоединил к проводам аппарата обе трубки и зажимы, поставил кресло спинкой к аппарату и жестом пригласил Павла сесть.

Но Александр сказал:

— Подождите, доктор, покажем ему фокус. Он не верит.

Александр стащил с себя вельветовую куртку, закатал рукав рубахи на левой руке и сел в кресло. Врач обвил гофрированной трубкой его широкую грудь — гармошка сильно растянулась.

Гладкая трубка тугим концом легла на руку чуть ниже локтевого сгиба.

Металлические зажимы-браслеты врач надел на кисти рук Александра с тыльной стороны, потом взял пористые подушечки, отошел к раковине, в которой стояла банка с прозрачной жидкостью, окунул в нее подушечки, немного отжал их и вставил под зажимы так, что они плотно прижались к ладоням.

— Я вам после объясню устройство, — сказал толстяк.

Врач воткнул вилку в розетку, затем вынул из стола рулончик бумаги с мелкими делениями, как на чертежной миллиметровке, отрезал от него ножницами ровную полоску. Написав на полоске цифры от одного до десяти, он уложил ее на валик.

Павел с неподдельным интересом наблюдал за манипуляциями доктора, а толстяк, в свою очередь, наблюдал за Павлом.

Врач взял резиновую грушу наподобие пульверизаторной, приладил ее к соску гофрированной трубки и стал накачивать в нее воздух. Потом сделал то же самое с трубкой на руке и вышел в коридор, притворив за собой дверь.

Александр сказал:

— Вот там на бумаге записаны цифры. Загадайте одну и скажите мне, я тоже загадаю ее. Испытывать аппарат будет меня, но, чтобы вы не подумали, будто мы с доктором заранее сговорились, сделаем именно так… Ну, загадали?

— Да.

— Запишите на бумажке. Вон, возьмите на столе у доктора, там и карандаш.

Павел вывел на клочке цифру.

— Покажите мне.

Павел показал. Это была шестерка.

— Спрячьте в карман.

Павел спрятал.

— Готово, доктор! — крикнул Александр.

Врач вернулся в кабинет.

— Теперь будет вот что, — объяснил Александр. — Доктор станет называть все цифры подряд, а я должен на каждую цифру говорить «нет». В том числе и на задуманную тоже. А потом увидите, что получится.

Доктор повернул рукоятку на передней стенке детектора. Ровным голосом, не спеша, он стал называть цифру за цифрой. Валик с миллиметровкой чуть заметно двигался. Клювики самописцев прильнули к бумаге.

— Один? — вопросительным тоном произнес врач.

— Нет, — ответил Александр.

— Два?

— Нет.

— Три?

— Нет.

И так далее. Голос у толстяка был спокойный. И при цифре «шесть» он звучал совершенно так же уверенно, ухо не могло уловить никакой разницы, хотя это и была задуманная ими цифра.

Когда счет кончился, врач выключил детектор, извлек из него бумажную ленту и принялся изучать извилистые линии трех разных цветов, оставленные самописцами. Это продолжалось совсем недолго.

— Шесть, — объявил врач.

Теперь уже Александр подмигнул Павлу:

— Ну как?

Павел спросил:

— А еще можно?

— Давайте повторим, — согласился толстяк.

Опыт повторили. Павел задумал и записал девятку. И врач с помощью детектора быстро и четко ее угадал. Было чему удивляться.

Павел понимал: это психологическая обработка. Но оттого, что он понимал, но было легче. Детектор продемонстрировал свои возможности очень убедительно.

— Позовем Лошадника? — спросил врач у Александра.

— Зови.

Врач позвонил по телефону, сказал два слова: «Мы готовы».

Очень скоро пришел Себастьян. Вероятно, Лошадник — его кличка. Павел давно обратил внимание, что здесь вообще в моде прозвища. Он несколько раз слышал, как в разговорах упоминались цветистые клички явно неофициального происхождения: Монах, Музыкант, Цицерон, Одуванчик и так далее. Некоторые из прозвищ давались по принципу от обратного: Леонид Круг говорил Павлу, что шефа всего этого заведения зовут Монахом, а он, по слухам, был в свое время выдающимся бабником.

Стоило чуть отвлечься, и Павел почувствовал, что ему стало легче, словно его выпустили на минуту подышать свежим воздухом. Леонид говорил, что полезно перед испытанием на детекторе напиться как следует. Но если б знать…

Пока врач снимал с Александра чувствительные щупальцы детектора, Павел старался представить себе устройство аппарата: проявить любопытство к какому-то непонятному явлению — значит наполовину уменьшить страх перед ним.

Гофрированная трубка фиксирует дыхание и работу сердца. Гладкая трубка на руке снимает артериальное давление. А для чего пористые подушечки на ладонях? Леониду брат объяснял, что они реагируют на отделение пота у испытуемого. Три датчика — три самописца.

Можно было сообразить, что действие детектора основано на простом факте: нервная система, регулирующая деятельность человеческого организма, не подчиняется тому, что условно называется волей. Но все же она существует, воля. И не так уж она условна.

Себастьян, Александр и врач, стоя у окна, о чем-то посовещались. Потом Себастьян подвинул белый столик врача и поставил его против кресла.

Врач намотал на валик аппарата рулон миллиметровки и сказал Павлу по-русски:

— Садитесь в кресло, закатайте рукав.

На Павла были наложены трубки, врач приладил зажимы, предварительно окунув их в банку с раствором. И сел за стол напротив.

Себастьян и Александр встали у Павла за спиной так, что он их не видел.

— На все вопросы, которые вам зададут, отвечайте только «да» или «нет». — Врач говорил по-русски почти без всякого акцента. — Или «да», или «нот». Смотрите мне в глаза. Отвечайте, не раздумывая. Но и не торопитесь.

— Начнем с ключа? — спросил Себастьян.

— Можно с ключа.

Себастьян написал на ленте цифры от одного до десяти.

Врач снял с правой руки Павла зажим и подушечки, подвинул к краю стола листок бумаги и карандаш.

— Сейчас мы проделаем то, что вы уже видели, — сказал он. — Задумайте любую цифру. Запишите на бумаге и спрячьте. Мы отвернемся.

Все трое отвернулись. Павел вывел тройку, сложил и сунул листок в карман брюк.

— Можно, — сказал он заговорщически, как будто все они играли в какую-то занятную детскую игру.

Себастьян включил аппарат.

— Итак, во всех случаях, даже когда я назову вашу цифру, говорите «нет», — предупредил врач.

— Валяйте, — ответил Павел.

— Один?

— Нет.

— Два?

— Нет.

— Три?

— Нет.

После проверки ленты врач сказал небрежно:

— Вы задумали тройку.

Павлу сделалось не по себе. Значит, аппарат работает точно. Значит, эти чертовы самописцы дергаются, когда он говорит «нет» на задуманной цифре. И это послужит ключом для расшифровки записи допроса. Самописцы будут также дергаться всякий раз, как он произнесет неправдивое «нет»… Неужели нельзя их обмануть?

Павел посмотрел в окно. На улице как-то сразу потемнело. Тучи с моря успели приплыть и сюда. Пошел крупный прямой дождь. Но гроза все не начиналась.

Врач задернул шторы на обоих окнах, включил свет.

Себастьян и Александр снова встали у Павла за спиной, врач сел за столик напротив.

— Теперь вы будете отвечать на вопросы, — сказал он. — Говорите только «да» или «нет». Не раздумывайте. Смотрите мне в глаза.

Себастьян включил детектор, возникло легкое монотонное жужжание.

— Вы родились в Москве? — задал первый вопрос Александр.

— Да.

— Ваш отец жив?

— Нет.

— Вы коммунист? — Это спросил уже Себастьян.

— Нет.

— Вы сидели в тюрьме?

— Да.

— Вы коммунист?

— Нет.

— Вам нравится здесь?

— Да.

— Вы любите вино?

— Да.

— Вы служили в Советской Армии?

— Нет.

— Вы служите в органах госбезопасности?

— Нет.

— У вас есть дети?

— Нет.

Себастьян выключил детектор. Врач встал, подошел к Павлу, выпустил воздух из трубки, стягивавшей руку, подождал с полминуты и снова накачал ее грушей.

— Ну как, хорошо я отвечаю? — спросил Павел.

— Очень хорошо, отлично, — саркастически сказал врач.

Павел быстро перебирал в уме десять заданных ему вопросов, вспоминая их последовательность. Он отвечал спокойно. Он знал это, потому что ни разу не услышал ни одного толчка собственного сердца. Значит, не волновался. Раньше, давно-давно, иногда бывало так, что он начинал слышать свое сердце.

Он старался угадать в последовательности вопросов какую-то систему. Но ее, кажется, не было. Разве что расчет на неожиданность важного вопроса…

— Продолжим, — сказал врач.

У Павла затекли ноги, он разогнул и снова согнул их. Мышцы на плечах ныли, хотелось потянуться, но тут ничего нельзя было поделать. Привязанный к детектору тремя парами электрических проводов, он чувствовал себя скованным.

Началась вторая серия вопросов. Открыл ее Себастьян.

— У вас есть мать?

— Да.

— Вы любите ее?

— Да.

Он спрашивал размеренно, спокойным голосом. И вдруг Александр, нарушив привычный ритм, спросил скороговоркой:

— Зароков работает шофером такси?

Павел отвел глаза от лица врача, повернул голову к толстяку.

— Я не знаю, как тут отвечать. Не знаю никакого Зарокова.

Обернувшись, Павел увидел, что оба — и Себастьян, и Александр — держат в руках раскрытые блокноты. Значит, этот вопросник был составлен заранее.

— Ну ладно, пошли дальше, — сказал врач.

— Вы коммунист? — спросил Себастьян. Этот вопрос задавался в третий раз.

Павел крикнул что было сил:

— Нет!

— Не орите, молодой человек, — попросил Александр. — Спокойнее.

— Вы ездили за пробами земли? — спросил Александр.

— Да:

— Вы вор?

— Да.

— У вас есть жена?

— Нет.

— Леонид Круг получал телеграмму в доме отдыха?

— Да.

— Дембович познакомился с вами в ресторане?

— Да.

— Вы сегодня завтракали?

— Да.

— Вы рассчитывали попасть за границу?

— Нет.

Врач поднялся из-за стола и опять выпустил воздух из трубки на руке, вероятно, чтобы дать ей отдохнуть, потому что рука от локтя до ногтей онемела и сделалась синюшного цвета.

Вторая серия кончилась, и теперь уже можно было разглядеть определенную систему. Рядом с безобидными вопросами, ответ на которые им заранее известен — ведь Павел дважды давал письменные показания, ставился вопрос по существу. Лживые «да» и «нет» будут на миллиметровке отличаться от правдивых.

Врач накачал воздух в трубку. Значит, будет еще одна серия. В кабинете стало душно.

— Вас зовут Павел?

— Да.

— Вы Матвеев?

— Да.

— Вы умеете стрелять из пистолета?

— Нет.

— Вы чекист?

— Нет.

Павел смотрел на дымчатые стекла очков сидящего перед ним врача и начинал испытывать раздражение. Свет плафона отражался в очках двумя яркими бликами, резал глаза, хотелось увернуться в сторону, как от слепящего солнечного зайчика. Глаз врача не было видно.

— Sprechen Sie Deutsch?

— Нет.

Себастьян выключил аппарат.

— Почему вы отвечаете, если не говорите по-немецки?

Павел устало улыбнулся.

— Это выражение я понимаю. Я уже говорил: в школе проходил немецкий.

Врач ослабил трубку на руке, снял зажим.

— Поднимите руку вверх, — сказал он, — пошевелите пальцами.

За окнами шумел дождь. Стоило Павлу прислушаться к этому ровному шуму, и все происходящее представилось ему чем-то неестественным, не имеющим никакого смысла. Хотелось сбросить с себя эти сковывающие провода и сказать громко: «Довольно ваньку валять, пижоны!» Если б это была только игра…

Приступили к четвертой серии. Она заняла меньше времени, чем предыдущая.

После перерыва была пятая серия. Все вопросы оказались пустыми, кроме одного. Себастьян опять спросил, не чекист ли Павел.

Когда врач распахнул шторы, дождь еще продолжался, но стало заметно светлее. Тучи сваливались на юг, оставляя после себя редкие темные космы, которые быстро растворялись в молочно-белых легких облаках.

Александр взглянул на свои часы, и Павел успел увидеть, что было уже четыре.

Себастьян ушел, не попрощавшись, а толстяк позвонил по телефону насчет автомобиля.

— Поедем, отвезу вас домой. — В его тоне, когда он обращался к Павлу, совсем не было недоброжелательства. Даже трехчасовая вахта у детектора не испортила ему настроения.

Обратно ехали молча. Только раз Александр пожаловался, что страшно проголодался.

…Леонид Круг давно пообедал, но против обыкновения не спал. Видно, ждал возвращения Павла.

— Допрашивали? — спросил он, когда Павел устало опустился на свое кресло-кровать.

— Угу.

— Детектор?

— Угу.

— Похоже на то, что я говорил?

— Похоже. Но только намного хуже.

Павел сидел, глядя на свои сложенные в пригоршню ладони. Они высохли, и на коже был виден белый налет. Он лизнул правую ладонь, сплюнул, выругался.

— Соль, что ли? Фу, гадость. — Вытер ладони о брюки, стряхнул с брюк белую пыль.

Круга интересовало только то, что касалось переправы. Павел успокоил его.

— Насчет той ночи было несколько вопросов. Отвечал, как договорились.

— Иди пообедай.

Но есть Павлу не хотелось.

— Давай лучше поспим, — сказал он.

Сняв туфли и брюки, Павел лег, укрылся простыней. Круг не успел докурить свою сигарету, а Павел уже храпел — он действительно чувствовал себя очень уставшим.

Глава VIII

МУЗЫКАЛЬНАЯ ШКАТУЛКА

На следующий день приехал Виктор Круг. Павлу бросилось в глаза, что старший брат выглядит сегодня как будто моложе младшего. И голос вроде бы помолодел, стал как-то бодрее, громче.

Как обычно, оставил братьев вдвоем. Спускаясь вниз, он подумал, что, может быть, Виктор привез какие-нибудь вести о результатах вчерашнего допроса. Конечно, наивно было бы рассчитывать, что расшифрованные показания детектора станут достоянием большого количества людей, но Виктор-то должен был поинтересоваться, тем более что часть показаний имеет прямое отношение к его родному брату.

Виктор пробыл недолго. Когда его машина отъехала, Павел заставил себя побродить по саду еще немного, а потом поднялся на второй этаж.

Леонид, можно сказать, сиял и светился. Должно быть, старший брат передал ему свое бодрое настроение, как эстафетную палочку. Павел подумал, что было бы неплохо, если б братья и его включили в свою команду.

В последние дни Леонид частенько жаловался, что у него сильно чешется левая нога, и эти жалобы звучали жизнерадостно — раз чешется, значит, дело пошло на поправку. Но Павел про себя отметил, что гораздо больше у Леонида стал чесаться язык. Он сделался болтливым. И не мудрено: тринадцать лет вынужденного скрытничанья когда-нибудь должны же вызвать реакцию. Самое важное известие, услышанное Павлом, касалось Себастьяна. Леонид под большим секретом сообщил, что Себастьян и еще два сотрудника этого разведцентра — американцы. Себастьян здесь в качестве советника, но фактически второй хозяин…

Можно было не сомневаться, что Круг и сейчас выложит все, что узнал от брата. И даже не понадобится вызывать его на откровенность.

Едва Павел вошел, Леонид начал рассказывать новости.

Как стало известно Виктору, показания Павла в части, касающейся их обоих, признаны правдивыми. Насчет остального Виктор ничего не сказал. Но и это уже много. Значит, детектор можно одурачить. И вообще, кажется, этот аппарат бывает не мудрее обыкновенной кофейной мельницы, когда натыкается на твердого человека.

Еще Леонид сообщил, что от парня, который организовал его переправу, больше не было ни одной вести. У Виктора из-за этого возникли неприятности, потому что отец того парня, упрямый старик, считает Виктора виновным в провале сына. Но теперь все в полном порядке. Старика поставили на место, и он утихомирился.

Павел, за неимением других занятий, давно начал изучать Леонида.. Ему доставляло удовольствие предугадывать реакцию своего подопытного на те или иные явления их не слишком-то богатой событиями жизни. Когда Павел ошибался, он склонен был считать Круга личностью не совсем пошлой. В таких случаях Кругу нельзя было отказать ни в уме, ни в душевной оригинальности. Но бывали моменты, когда он выглядел примитивным, как тумбочка возле его постели. И Павлу становилось тоскливо и противно от мысли, что приходится делить судьбу, хотя и поневоле и, конечно, временно, с подобной скотиной. Так было сейчас.

А Леонид как на грех жаждал братского общения.

— Знаешь, — сказал он, — давай побреемся. Давно ты меня не брил.

Обычно они брились электрической бритвой, которую подарил им на двоих Виктор, но иногда Леониду приходила охота, как он говорил, используя флотское выражение, «срубить» бороду, то есть побриться старомодной опасной бритвой, — это напоминало ему времена лесной жизни. В таких случаях Павел брал у садовника Франца его бритвенные принадлежности и «срубал» Леониду бороду.

Едва Павел намылил ему одну щеку, как на лестнице послышались незнакомые шаги, и в дверях появился плечистый молодой человек. Он был выше Павла на целую голову. Посторонившись, он пропустил в комнату Клару.

— Вы поедете с ним, — сказала она Павлу.

Павел показал бритвой на намыленную физиономию Леонида, но гость покачал головой и постучал пальцем по часам.

— Придется тебе самому, — сказал Павел Леониду. — Не обрежься без зеркала. Или подожди меня.

Он вышел следом за Кларой и молодым человеком на улицу, они спустились по лестнице. Клара осталась на крыльце.

Когда Павел шагнул за ворота и увидел машину, которую за ним прислали, он подумал, что Леонид, пожалуй, долго будет ждать его на сей раз. Машина напоминала те малоуютные экипажи, в которых там, на родине, перевозят преступников.

Его провожатый открыл заднюю дверцу, выдвинул ступеньку и пригласил Павла садиться. В кузове по бокам тянулись узкие мягкие диванчики. Павел опустился на диванчик справа. Провожатый закрыл дверцу, щелкнул выключателем — на потолке зажегся свет — и сел слева, напротив Павла. Затем нажал кнопку на передней стенке, и машина тронулась.

Павел уже научился определять время без часов, так как его часы стояли с той самой ночи, а новых ему не дали. Но это было легко в нормальных условиях, особенно если день солнечный, а жизнь течет размеренно. В глухой коробке, мчащейся на шуршащих колесах неизвестно куда, течение времени изменяется, за ним очень трудно уследить.

Они ехали, может, час, может, два, а то и все три. И ехали быстро, хотя ощущение скорости тоже очень обманчиво, если едешь с закрытыми глазами.

Павел испытывал голод, — значит, время обеда уже давно прошло. А машина и не думала сбавлять ход.

Когда они остановились и провожатый распахнул дверцу, Павел убедился, что завезли его гораздо дальше, чем в прошлый раз. Солнце, казавшееся после сумрака камеры на колесах нестерпимо резким, уже висело низко над горизонтом.

Кирпичное приземистое одноэтажное здание, возле которого остановилась машина, было явно нежилым. Оно больше походило на казарму или на больничный барак. Часть окон по фасаду белела матовым стеклом. Рядом с домом были гаражи и еще какие-то строения. Вся территория, вплоть до окружающей ее высокой кирпичной ограды, залита асфальтом. Вокруг за оградой редкие сосны.

По сравнению с уже знакомыми Павлу местами это местечко выглядело крайне неприветливо.

Провожатый показал на входную дверь. Вошли в нее.

По коридору прямо, потом направо.

Лестница, ведущая вниз. Ступени железные и узкие, как в машинном отделении корабля.

Один марш, другой, третий, четвертый…

Под первым этажом дома, оказывается, есть еще три. А может, гораздо больше. Они сошли с лестницы в коридор на третьем, но лестница опускалась глубже.

Стены бетонные, сухие. Пол покрыт мягкой, пружинящей под ногами дорожкой. С потолка льет белый люминесцентный свет.

Тихо так, что слышишь дыхание идущего впереди.

Справа двери, странные для дома, даже если он и подземный. Они были овальной формы. Ручки, как у холодильника. Поверхность — гладкая голубоватая эмаль.

Молодой человек, шагавший, как автомат, остановился у двери, на которой черной краской была выведена римская пятерка. Потянув за ручку, как за рычаг, он открыл дверь, и Павел удивился: она была толстая, будто служила входом в барокамеру, с резиновой прокладкой.

За дверью оказался просторный тамбур, а за тамбуром другая дверь, обычной формы, но узкая и с вырезом на уровне лица, прикрытым козырьком из пластмассы.

Провожатый нажал одну из многих кнопок справа от двери, она беззвучно ушла в стену.

Не дожидаясь специального приглашения, Павел ступил в открывшееся перед ним замкнутое пространство, а когда оглянулся, дверь была уже наглухо закрыта.

Не сразу можно было сообразить, что находишься в комнате.

Пол, стены и потолок были неопределенного мутно-белесого цвета. Такое впечатление, будто попал в густой туман или в облако.

В длину — десять шагов, в ширину — шесть.

На короткой стене прямо против двери на высоте пояса — полка, которая, по всей вероятности, должна служить кроватью. На ней резиновая надувная подушка.

В углу, слева от двери, в пол вделана белая изразцовая раковина. Из стены торчит черная эбонитовая пуговка, — вероятно, для спуска воды.

Больше ничего нет.

Свет — белесый, как стены, — исходит из круглого иллюминатора на потолке.

Тишина…

У Павла зазвенело в ушах. Он сел на пол, прислонившись спиной к стене.

Ждал ли он, что с ним произойдет когда-нибудь нечто подобное? Ждал, безусловно. Уж слишком гладко шло все до сих пор, невероятно гладко.

Он не был бы удивлен, если бы его посадили в тюрьму сразу по приезде. Это выглядело бы вполне закономерно. Более удивительно как раз то, что они так долго его не сажали.

Почему же его заключили в тюрьму именно сегодня, а не вчера и не позавчера? Имеет ли это какое-то отношение к результатам вчерашнего допроса?

А может быть, содержание в подземной тюрьме — обычная, предусмотренная правилами мера, применяемая к каждому, кто волею судеб вошел с хозяевами тюрьмы в контакт, подобно ему, Павлу?

Долго ли его здесь продержат и какой режим приготовили ему? Судя по общему стилю тюрьмы, его ждет нечто достойное космического века.

Но что толку гадать? Ему придется принять здешние условия, что называется, безоговорочно. Для этих людей он вне закона. Его можно уничтожить в любой момент, и никто никогда не сумеет узнать об этом.

Павел встал, подошел к полке, потрогал ее. Полка обита губкой, спать на ней будет не так уж жестко. Он ртом надул подушку, прилег, чтобы примериться. Ничего, сойдет. Правда, нет одеяла. Но если все время будет тепло, как сейчас, то одеяло не очень-то необходимо.

Неожиданно Павел почувствовал, что хочет спать. И не стал сопротивляться дремоте. Придется Леониду бриться самостоятельно, подумал он, усмехнувшись.

Какое сегодня число? 3 августа. 3 августа 1962 года…

Мать на даче, наверное, уже собирает понемножку черную смородину, варит варенье. Что-то делают товарищи? Думают ли о нем? Конечно, думают, что за вопрос! Но им труднее представить его мысленно — они не знают, где он, что с ним, не знают обстановки, его окружающей. А он все знает, ему легко представить их живо, как наяву. Вспомнилось почему-то, как по воле Дембовича он сидел под домашним арестом, под надзором у старухи, которую зовут неподходящим для старух именем — Эмма, и тогдашняя тоска показалась ему праздником.

3 августа, тридцать седьмой день его пребывания на чужой земле. Вернее, теперь уже под землей…

Его разбудила музыка. Духовой оркестр играл траурный марш. В первую секунду он подумал, что слышит оркестр во сне, но, открыв глаза и увидев себя в этой словно бы насыщенной белесым туманом камере, вспомнил, где находится, и прислушался. Траурная мелодия звучала тихо, но очень отчетливо. Павел попробовал определить, откуда исходит звук, встал, прошелся вдоль всех четырех стен и не отыскал источника. Звук исходил отовсюду, он был стереофоническим, и это создавало иллюзию, что музыка рождается где-то внутри тебя, под черепной коробкой.

Он попробовал зажать уши. Музыка стала тише, но все же ее было слышно.

Мелодия кончилась. Трижды ударил большой барабан — бум, бум, бум. И снова та же траурная музыка.

Павел начал ходить по камере, считая шаги. Досчитав до двух тысяч, сел на полку. Посидел. Потом прилег. Музыка не умолкала. Время от времени, через одинаковые промежутки, троекратно бухал барабан.

Он опять почувствовал дремоту и забылся.

Очнулся из-за легкого озноба. Хоть и тепло в камере, но без одеяла как-то зябко спать, непривычно. Траурная мелодия впиталась в него, и было такое чувство, что, выйди он сейчас наружу, все равно она будет звучать в голове, он вынесет ее с собой, он налит ею до краев, и сосуд запаян — не расплескаешь.

Павел одернул себя — не рановато ли психовать? Если это пытка, то она только началась.

Послышался посторонний звук.

Пластмассовый козырек, прикрывавший снаружи широкий вырез в двери, был откинут. На Павла смотрели спокойные глаза. Они исчезли, и в вырез вдвинулось нечто похожее на поднос. Павел вскочил, подошел и принял поднос из гибкого белого пластика. Он был голоден и обрадовался, что его собрались покормить, но содержимое подноса мало походило на съедобное. Со странным чувством глядел Павел на синюю булочку и на четыре синие сосиски. Поставив поднос на полку, он разломил булочку. Она была и внутри ядовито-синего цвета. Он отломил кусок, пожевал — по вкусу булочка была выпечена из нормальной белой муки. Пресновата немного, но есть можно. Сосиски тоже имели нормальный вкус. Но цвет, цвет…

Он съел все это, зажмурясь. Потом отдал через щель поднос и получил низкую широкую чашку с кофе. Кофе был настоящий, натуральный, натурального цвета.

Итак, теперь ясно, что ему предстоит: жизнь вне времени в обесцвеченной музыкальной шкатулке и причудливо расцвеченная пища. Это могли придумать только люди с воображением параноика.

Глава IX

СЕБАСТЬЯН НАВЕЩАЕТ ПАВЛА

Павел не мог бы сказать, сколько дней и ночей продолжается его заключение. Время можно было бы хоть приблизительно измерять промежутками между завтраком, обедом и ужином. Но ни завтраков, ни обедов, ни ужинов в привычном смысле слова здесь не было. Его кормили в неопределенные часы, никакой регулярности не соблюдалось. И пища была однообразна, как музыка.

Он оброс бородой и очень похудел.

Он отдал бы десять лет будущей жизни, чтобы только знать, какое сейчас число, сколько времени.

Он перестал делать зарядку, потому что это было бессмысленно. Зарядку нужно делать утром. А у него нет утра, нет дня, нет ночи. Ничего. Только похоронная музыка, барабан и белый люминесцентный свет.

…Павел шагал из угла в угол, когда музыка вдруг умолкла. Это испугало его сильнее, чем может испугать человека пушечный выстрел, раздавшийся в гробовой тишине.

Павел вздрогнул и застыл, напряженно приподняв плечи. Было невероятно тихо. Он слышал, как часто бьется у него сердце.

Вместо музыки возникло шипение, а потом он услышал русскую речь. Это было невероятно! Павел весь сжался, слушая.

Сначала он не осмысливал слов, просто слушал, впитывая их всем существом, и лишь постепенно сообразил, что скрытые в стенах динамики воспроизводят магнитофонную запись его допроса на детекторе. Свой голос он не узнал, зато хорошо узнал голос Себастьяна и Александра.

Снова шипение, и разговор повторился. Это была вторая серия вопросов. Павел слушал, боясь пропустить хоть звук.

«— У вас есть мать? — Да. — Вы любите ее? — Да. — Зароков работает шофером такси? — Я не знаю, как тут отвечать. Не знаю никакого Зарокова. — Ну ладно, пошли дальше. — Вы коммунист? — Нет! — Не орите, молодой человек. Спокойнее. — Вы ездили за пробами земли? — Да. — Вы вор? — Да. — У вас есть жена? — Нет. — Леонид Круг получал телеграмму в доме отдыха? — Да. — Дембович познакомился с вами в ресторане? — Да. — Вы сегодня завтракали? — Да. — Вы рассчитывали попасть за границу? — Нет».

От наступившей тишины Павел оглох. Он не мог понять, то ли действительно потерял слух, то ли тишина настолько глубока и безгранична, что можно слышать ток крови в жилах. Тревога начинала овладевать им. Он с сожалением отметил, что в эти моменты перестал наблюдать за своим настроением словно бы со стороны, как делал все время. Внезапная перемена вышибла его из колеи… Нельзя терять контроль над собой в его положении. Чуть ослабишь тормоза — и покатишься под уклон неудержимо.

Для чего им понадобилось напоминать ему о допросе? Хотят этим сказать: голубчик, ты попался?

Павел смотрел на дверь, когда она открылась. Впервые за… за сколько же дней?

В камеру вошел Себастьян. Внимательно оглядел Павла, и по выражению его красивого лица можно было понять, что он нашел заключенного именно таким, каким ожидал найти. Во всяком случае, не удивился. Одет Себастьян был безукоризненно. Он принес с собой запах табака и свежей зелени.

— Ну, как дела? — спросил Себастьян. Его голос доносился, как сквозь подушку.

В горле у Павла пересохло. Он не мог вымолвить ни слова, он, похоже, разучился говорить.

— Какое сегодня число? — наконец произнес он.

— Не имеет значения, — ответил Себастьян, но, подумав, прибавил: — Вы здесь уже пять дней.

Павел отказывался верить. Не может быть, чтобы эта нескончаемая пытка длилась так мало и измотала его за столь короткий срок так сильно. Он сообразил, что Себастьян врет с расчетом. Чтобы сбить с толку, подавить остатки уверенности. И больше решил ни о чем не спрашивать.

Но неожиданно вспышка гнева разбила спокойствие.

— Зачем меня здесь держат? Что я вам сделал? — закричал он.

Себастьян покачал головой.

— Не надо на меня кричать. Я могу уйти. — Сейчас в нем не чувствовалось его постоянной холодности. Скорее, он был снисходителен. — Прошу ответить: почему вы не желаете сказать, что знаете Михаила Зарокова?

Этот вопрос вернул Павлу равновесие. Если они считают его контрразведчиком или разведчиком, то должны понимать, что такой вопрос задавать бесполезно. Признаться, что он знаком с Михаилом Зароковым или догадывается, кого они имеют в виду, — все равно, что подписать себе приговор. Слишком просто все было бы. Не такие же они наивные. Значит, его подозревают, но сомневаются.

— Я не знаю такого человека, никогда не знал, — сказал Павел.

— Ну, хорошо. Можно еще посидеть — можно вспомнить. — Себастьян был совсем покладистым. — Будем говорить о другом. Садитесь.

— Я постою, — сказал Павел.

Себастьян присел на его полку.

— Вы можете хорошо вспомнить место, где брали землю и воду?

— Могу рассказать подробно.

— Я слушаю.

— Ехать надо так…

Рассказывая, он старался не выдавать голосом волнения. То, что они заинтересовались историей добычи проб, застало его врасплох. Не для протокола нужны им эти топографические подробности.

Выслушав, Себастьян дал Павлу блокнот и ручку и велел нарисовать план станции, ее окрестностей, отметить кружочком, где он брал землю и воду.

Уходя, Себастьян задержался в дверях, спросил не оборачиваясь:

— Так вы не знакомы с Михаилом Зароковым?

— Нет.

Дверь неслышно закрылась за Себастьяном.

Павел начал вышагивать по камере, глядя в пол и не видя его.

Неужели они настолько серьезно к нему относятся, что решили ради его разоблачения проверить подлинность проб? Если они возьмут повторную пробу — ему крышка. Ведь та земля и вода, которые они получили через его руки, были обработаны в лаборатории, а новые будут настоящими.

Глава X

ЖИТИЕ АЛИКА СТУПИНА

Собственно говоря, его уместнее называть по имени-отчеству — Альбертом Николаевичем, так как ему уже исполнилось двадцать семь. Но все друзья и знакомые обращаются к нему коротко — Алик. Так проще и удобнее. Фамилию свою он никогда не называет, отчасти потому, что считает неблагозвучной. В институтскую пору был такой момент, когда он хотел сменить ее, взять материнскую. Но по зрелом размышлении… счел фамилию матери еще менее благозвучной и решил оставить все как есть.

Отца своего Алик помнит, но довольно смутно. Он ушел в армию на второй день войны и погиб в сорок втором где-то под Сталинградом — мать делала попытки найти могилу, но ничего у нее не получилось. У Алика осталось одно яркое воспоминание: отец, умывшись после работы, берет его под мышки, подбрасывает к потолку, ловит и целует. Щеки у отца колючие, пахнет от него табаком и земляничным мылом…

Мать, когда отец ушел на фронт, стала работать машинисткой. Вернее, стенографисткой и одновременно машинисткой.

Жили не очень-то сытно. Как-никак их было трое: мать, Алик и Света, младшая сестренка.

После войны мать поступила работать в какой-то главк. Купила подержанную машинку и стала подрабатывать дома — брала рукописи для перепечатки у писателей. Машинка трещала в их комнате каждый вечер до тех пор, пока они со Светой не укладывались спать. Позднее, когда Алик вырос и научился острить, он придумал такую шуточку: если его отец родился между молотом и наковальней, то он сам, Алик, был отстукан на пишущей машинке.

Они стали жить не хуже других, все у них было.

В школе Алик учился хорошо, мать радовалась. Чуть ли не с первого класса увлекся марками, и эта страсть прожила в нем до поступления в институт.

В школе преподаватели отмечали некоторый интерес Алика к литературе. Дома у матери постоянно хранились еще не перепечатанные рукописи писателей, которые он иногда читал. И постепенно Алик выносил в себе убеждение, что его призвание — литературный труд.

Он подал документы на факультет журналистики Московского университета. Экзамены сдал прилично, но баллов для зачисления, увы, не хватило.

Один из коллег по несчастью надоумил податься в педагогический институт. Там приняли. Алик рассматривал пребывание в педагогическом как прозябание, не оставлял надежды впоследствии все-таки поступить в университет. Может быть, поэтому он относился свысока к своим сокурсникам, которые пришли в педагогический по той простой причине, что именно здесь и хотели учиться.

Дальше житие Алика Ступина, если изложить его схематично, сильно отдает трафаретом. Но тут ничего не поделаешь, ибо он шел к преступлению по трафаретному пути, который отлично знаком читателям газет и документальных повестей по биографиям-валютчиков, фарцовщиков и разных явных и скрытых тунеядцев.

Первую свою рюмку он выпил, еще будучи на первом курсе. Они собирались в квартире его приятеля, когда родители этого приятеля уехали на курорт.

Устраивали складчину, по полсотни с носа. Если с девушкой, то по семьдесят пять. У Алика таких денег сроду не было — откуда им быть? А те ребята о пятидесяти рублях говорили, как о семечках.

Но Алик скорее готов был бросить институт, чем отказаться от компании из-за отсутствия денег. Он вспомнил о своей коллекции, пошел и продал ее одному типу на Кузнецком. Тип явно его обжулил, но все же дал много — три тысячи.

Эти деньги и сам факт продажи Алик от матери скрыл. После той памятной вечеринки у него появились новые друзья. Они все хорошо одевались. Один из них помог Алику купить великолепные башмаки в комиссионном магазине — через знакомую девушку-продавщицу.

Однако эта компания скоро ему надоела. Он вдруг обнаружил, что перерос их всех, что они, в сущности, примитивны. Больше говорят, чем делают. А он уже по-настоящему ухаживал за самостоятельной женщиной.

Три тысячи скоро кончились, и тогда его знакомая сказала, что есть люди, которые умеют делать деньги из ничего. Одного такого она знала лично. И Алик пожелал с ним познакомиться.

Сначала он спекулировал почтовыми марками, и это давалось ему легко, потому что помогали старые познания в филателии. Затем круг деятельности расширился, операции с комиссионными магазинами требовали частых выездов в Ленинград и Ригу, и, не закончив четвертого курса, Алик оставил институт.

Для домоуправления, если бы оно поинтересовалось, у него имелась поддельная справка, что он работает нештатным переводчиком в издательстве. Матери он сказал, что на год прервет учебу, потому что его пригласили, как знающего английский, поработать переводчиком в «Интуристе».

В тот год, когда судили небезызвестных Рокотова и Файбишенко, Алик Ступин сделал крупные шаги на пути превращения в настоящего подпольного дельца. Процесс Рокотова напугал его и заставил убавить активность, но ненадолго. Он стал очень осторожным. И в его характере появилась еще одна черта — страсть к стяжательству. Не всепоглощающая, но достаточно сильная, чтобы подавить другие качества.

К этому времени сестра Света вышла замуж за военного моряка, уехала во Владивосток, а вскоре к ней перебралась и мать. Алик сделался совсем свободным человеком.

Операции становились все внушительнее, дело дошло до бриллиантов. И вот тогда-то с ним и случилось несчастье.

Алик перепродал одному своему постоянному клиенту, Николаю Николаевичу Казину, которого он за глаза звал Кокой, ворованный бриллиант, заработал на этом чистыми тысячу в новых деньгах. А через неделю Кока явился к нему домой, выложил камень и сказал, что он фальшивый. Пришлось идти к знакомому специалисту, и тот подтвердил: да, камень не настоящий, искусная подделка из горного хрусталя.

Возмущенный Кока потребовал деньги, но у Алика наличности не оказалось, договорились встретиться завтра. На следующий день он шел на свидание, как на свои собственные похороны. Не хотелось, обидно было отдавать назад деньги. К тому же он испытывал смутное подозрение, что его обвели вокруг пальца, он подозревал, что Кока просто-напросто подменил камень.

Якобы обманутый, Кока ждал его у себя дома на Большой Полянке. Дом у него был, что называется, полная чаша. В гостях у Коки сидел солидный дядя, похожий на старого антиквара, и они пили чай с вареньем.

Алик в буквальном смысле слова не узнал вчерашнего разъяренного Коку — тот встретил его, как лучшего друга. Не успел Алик заикнуться, что принес деньги, а хозяин уже и ему налил чаю и усадил к столу. И сказал, что, если у Алика сейчас трудно с деньгами, можно и подождать. Отдаст, когда будет легче. А пока может написать расписку, что взял заимообразно…

Добровольно расстаться с деньгами Алику было очень трудно. Он написал расписку и унес принесенную для отдачи сумму, условившись с хозяином, что будет к его услугам по первому требованию.

Это случилось полгода назад. С тех пор Алик не однажды встречался с Кокой, и всегда между ними происходил разговор на тему о задолженности, и каждый раз Кока проявлял поразительную любезность и соглашался подождать. В глубине души Алик считал, что он или редкостный добряк, или…

Оказалось именно второе «или». Добряк в один прекрасный день заявил, что настало время расплачиваться. И не обязательно деньгами. В погашение половины долга Алик может оказать небольшую услугу, связанную с недолгой командировкой в дальний город.

У Алика с финансами было туго. И он, не раздумывая, согласился.

Кока объяснил, что нужно в ближайшие дни съездить в район города Новотрубинска и привезти оттуда пакетик земли и флакон воды из речки. Чтобы не привлекать внимания местных жителей, надо одеться подходяще. Алик получил план окрестностей станции.

Глава XI

«БЕРИТЕ НА ЗАВТРА»

Он был одет, как охотник. Крепкие яловые сапоги с подвернутыми голенищами, брюки из плотной и прорезиненной ткани, с карманами на коленях, непромокаемая куртка бутылочного цвета. За одним плечом — ружье в брезентовом чехле, за другим — полупустой рюкзак.

Поднявшись по трапу ТУ-104 и оставив рюкзак и ружье в багажном отсеке при входе, Алик отыскал свое место — оно оказалось у иллюминатора — и уснул в кресле.

День стоял прохладный, на улице в куртке было в самый раз, а в самолете, когда он взлетел, стало жарковато, но Алик не замечал этого. Стюардесса разносила кислые конфеты, потом яблоки и печенье, потом лимонад — Алик ничего не взял. Он украдкой оглядел соседей в своем ряду — сзади и спереди из-за высоких спинок никого не видно — и больше не двигался.

Смешно было бы думать, что у Алика не хватило сообразительности понять, что за птица оказался этот велеречивый Кока и какого рода деятельностью он занимается. С того вечера, как они договорились, у Алика сразу появилось чувство, что за ним уже кто-то следит. Ночью у него созрело решение пойти в Комитет госбезопасности и выложить все начистоту. С этой мыслью он и уснул тогда.

Утром чувствовал себя странно. Накануне не пил совсем, а впечатление — как с похмелья. Будто свалился без сознания и провалялся в кровати бог знает сколько времени — сутки, а может, двое. Но вчерашнего страха он не испытывал. И желания идти в КГБ тоже.

Алик прикинул трезво, что будет, если он явится с повинной, и что — если не явится.

В первом случае — прощай привычная жизнь, берись за общественно полезный труд, денежки, что сколотил благодаря смекалке и тонкому расчету, выкладывай на бочку. Нельзя же полагать, что там удовлетворятся одним лишь фактом — заданием, полученным от Коки. Его обязательно спросят: а как дошел ты до жизни такой? И придется разматывать все от печки. Предположим, ему простят Коку. А все остальное куда девать? Идти каяться еще и в милицию, в прокуратуру, в органы правосудия? А после честно встать на путь исправления?

Такой выход казался чересчур сложным. А другой?

Алик привык называть вещи своими именами. На деловом языке просьба Коки называлась заданием иностранной разведки. Алику была известна статья, карающая за исполнение подобных просьб. Но велик ли риск?

Кока — его старая деловая связь. Правда, их бизнес карается законом, но, если бы кое-кто считал эту связь предосудительной, им давно бы дали понять. Вернее, их постарались бы разлучить, обособив в казенном доме.

Ехать на станцию, названную Кокой, — это хлопотно, и там могут произойти непредвиденные осложнения. Но зачем обязательно ехать? Горсть земли можно взять во дворе, а воды налить из-под крана. И потом к черту Коку, больше с ним никаких дел.

Решив так, Алик немного успокоился. Но в тот же день они случайно встретились на Петровке. Взяв Алика под руку, Кока предложил пройтись, они медленно двинулись к Большому. Кока противно шаркал ногами.

— Ну, как дела? — спросил он.

— Что вы имеете в виду?

Кока помолчал, а потом сказал очень ласково:

— Мне хочется предостеречь вас, Алик…

Алик удивился: что за странный человек — сначала сам втравил, а теперь предупреждает…

А Кока, пожевав губами, продолжал:

— Вы человек молодой, но, знаю, практичный… Товар, которого от вас ждут, всюду одинаковый, не так ли? И не было бы ничего удивительного, если бы вы подумали: зачем куда-то ехать, зачем рисковать? Еще не подумали так?

Алик прикусил губу. Он боялся выдать свое замешательство. Нет, ему еще рано считать себя мудрее Коки. Кого он хотел обмануть?

Кока не ждал его ответа.

— Я вас убедительно прошу, чтобы вы этого не делали. Это принесет только лишние хлопоты. И неприятности.

Кока раскланялся с какой-то женщиной, шедшей им навстречу.

— И не надо тянуть. Чем скорее, тем для вас же лучше.

Они дошли до Большого театра. Кока остановился. Алик так ни слова еще и не проронил.

— Вы сейчас не в кассу Аэрофлота? — спросил Кока.

— Пожалуй, пойду в кассу, — сказал Алик.

— Берите на завтра, — посоветовал Кока тоном, каким советуют приятелю посмотреть понравившийся фильм. — Это будет в самый раз.

Алик действительно отправился в кассу. Его не оставляло ощущение, что за ним следят, но не те, кто охраняет безопасность государства.

— …Просим вас застегнуть ремни! — услышал Алик голос стюардессы. Ему казалось, они только что взлетели, а уже посадка.

Чуть-чуть закололо в ушах. Самолет выровнялся. Свист турбин изменился, перешел в другой регистр. Легкий толчок. Пол под ногами завибрировал. Тише, тише, и, развернувшись, самолет стал.

Глава XII

«НАМ ЗЕМЛИ НЕ ЖАЛКО»

Приехав на железнодорожный вокзал, Алик узнал в справочном бюро, когда отправляется поезд до нужной ему станции, во сколько он туда приходит и каким поездом можно вернуться оттуда в город. Все оказалось очень удобно: приедет он на станцию в девять утра, а обратный поезд в 14.37. Лучше не придумаешь. У Алика даже поднялось настроение. Из Москвы все казалось так далеко и сложно, а, по сути дела, можно обернуться за два неполных дня.

…Почтовый поезд, составленный из видавших виды скрипучих вагонов, не старался казаться экспрессом. Все станции были ему одинаково милы, он не проезжал заносчиво, как курьерский, ни одну, везде стоял охотно и долго. Алику не приходилось прежде ездить в таких поездах, да еще по глубинной, так сказать, Руси. Поэтому интересно было наблюдать незнакомую жизнь на тихом ходу. Правда, ему, видавшему виды величественного Кавказа, здешние холмы представлялись несколько провинциальными. Рассеявшись, он и не заметил, как уснул…

Почтовый прибыл на станцию с небольшим опозданием, но по местным масштабам плюс-минус десять минут решающего значения не имели. Единственным человеком, который относился к опозданию небезразлично, был Андрей Седых, дизелист поселковой электростанции. Он заказал проводнику этого поезда, своему земляку, привезти из города двадцать пачек «Беломора», так как привык к этим папиросам, а в поселковом магазине они были с перебоями. Час назад он кончил дежурство и выкурил последнюю беломорину, а для заядлого курильщика, каким был Андрей Седых, час без затяжки — пытка. Поэтому Седых стоял на платформе, от души ругал про себя машиниста, расписание, автоблокировку, железнодорожное начальство и железнодорожный транспорт в целом. Сам он был человеком аккуратным и точным, в нем не выветрились привычки и понятия, выработанные во время службы на флоте, поэтому Седых имел моральное право критиковать, невзирая на лица. Однако, если есть рельсы, а по ним движется поезд, уж он обязательно когда-нибудь придет.

Когда поезд остановился, Седых подошел к третьему вагону, а из вагона ему навстречу выпрыгнул проводник. Седых взял у него авоську с «Беломором», вынул одну пачку, распечатал, закурил и сразу повеселел. Балакать им было некогда — поезд стоял две минуты, да к тому же проводник был некурящий.

Состав тронулся дальше, и Седых обратил внимание на пассажира, сошедшего с этого поезда. Точнее, сначала он увидел ружье в брезентовом чехле, а потом уже того, кто при ружье был. У него самопроизвольно возникло желание подойти к владельцу ружья, ибо все и вся, что имело хотя бы отдаленное отношение к охоте, вызывало у Седых непреодолимую симпатию. Страсть к охоте была у него в крови, а такой человек инстинктивно ищет себе подобных и скорее влепит по ошибке заряд в собственную подсадную утку, чем упустит возможность поговорить с товарищем.

Но что-то погасило в нем стихийный порыв. Что? Седых оглядел незнакомца с ног до головы. Сапоги, штаны, куртка — все было на нем прямо из магазина, только что лаком не крыто. Седых подумал, что, наверно, где-нибудь на штанах или на куртке еще и фабричный ярлычок не срезан. Не обмята одежонка, и нет в ней ладности. И образцово-показательный рюкзак за плечом топорщится, будто в нем не увесистый охотничий припас, а пяток ежей. А в чехле небось «зауэр» — три кольца в заводской смазке. Встречал Седых таких гусей. А на черта им «зауэр», никто не знает. У самого Седых была «тулка» двенадцатого калибра… И без шапки человек, а какой же охотник может быть без шапки?!

Одним словом, нюхом почуял Седых, что перед ним если и охотник, то из самых новичков, которые шмаляют без всякого понятия, пугают зазря дичь и зверье, а если что и подстрелят — боятся испачкаться кровью.

Испытав разочарование, Седых тут же подумал: этот долговязый тип вообще никакой не охотник. Человек, если он охотник, должен знать сроки. А сейчас всякая охота закрыта и откроется еще не скоро. Вот что главное… А так как Седых считался в поселке активистом Госохотинспекции и однажды разоружил двух залетных браконьеров, промышлявших по перу и пуху, то он счел не лишним приглядеться к незнакомому человеку, так сказать, и с этой точки зрения. Делать ему все равно было нечего, жена с сынишкой гостила у тещи в Иркутске, а дома сидеть одному до смерти скучно… Хотя, честно сказать, на браконьера-то обладатель таких капитальных сапог и такого рюкзака был похож меньше всего. Не те ухватки. Но все же не мешает посмотреть… Охотник пошел к кассам. Поговорил с кассиршей. Потом поинтересовался буфетом, но садиться к столу не стал. Вынул из бумажника какую-то бумажку, поглядел в нее, вышел из буфета, пересек пути и неторопливо зашагал к лесу, в сторону оврага.

Седых не пошел за ним следом. Он знал, что овраг заставит незнакомца повернуть влево, и отправился вдоль полотна наперерез.

Седых не боялся потерять охотника: он все время слышал шум шагов, потому что охотник ходить по лесу совсем не умел.

Впереди был высокий холм, поросший ежевикой, и на нем Седых увидел охотника. Тот забирал левее. За холмом по открытому месту течет ручей под названием Говорун, узкий, можно перепрыгнуть.

Седых двинулся в обход холма, рассчитывая зайти сбоку и дальше двигаться с охотником на параллельных курсах. Но, обогнув холм, остановился в удивлении.

Было бы понятно, если б он увидел, что охотничек достал из чехла и сложил ружье. Но долговязый, присев у ручья, раскрыл рюкзак и вынул из него маленькую карманную фляжку. Седых не мог не усмехнуться: если человек хотел запастись водой, то разве ж это запас? Фляжка на два хороших глотка, а сухари размочить уже не хватит.

Охотник опустил фляжку в ручей, наполнил ее, завинтил крышку и спрятал в рюкзак. Затем достал мыльницу, носком своего новенького подкованного сапога разрыхлил грунт, поддел половинкой мыльницы землю, накрыл другой половинкой, завязал рюкзак. Постоял, сполоснул в ручье руки. Закинул рюкзак и чехол с ружьем на одно плечо. И пошел обратно, к станции.

Ну, вода — это понять можно, думал Седых, быстро и бесшумно двигаясь по своим следам. Но зачем земля? Червей, что ли, хотел накопать? Так он их не искал. Черпанул разок и все…

Седых пошел на станцию, куда держал путь невиданный охотничек, — поглядеть, что будет дальше.

А дальше но было ничего. Долговязый прямым ходом проследовал в буфет. Взял большую бутылку белого кислого вина и сел у окна. И уходить куда-нибудь еще, по всему видать, не собирался. Уселся довольно плотно.

Седых поглядел-поглядел на него через стекло и окончательно понял, что этот тип ему не нравится. Нормальные люди так себя не ведут.

На платформу из станции вышел в это время Дородных, лейтенант милиции, поселковый уполномоченный, тоже, как и Седых, из охотников. Посмотрев по-хозяйски направо-налево, лейтенант, увидев Седых, сказал:

— Здорово, Андрюха. — И, кивнув на авоську с папиросами, поинтересовался: — Дальний встречал? Новичков не было?

Дородных задал этот вопрос не из праздного любопытства. Дело в том, что еще в первых числах июля к нему приезжал из города сотрудник Комитета госбезопасности. Он просил лейтенанта внимательно следить за всеми незнакомыми приезжими и, если кто-нибудь из них будет вести себя странно, необычно, — например, захочет набрать кулечек земли или бутылку воды из речки, — взять его под строгое наблюдение и немедленно сообщить в КГБ.

Лейтенант, конечно, не знал, что эта просьба-приказ исходит от полковника Маркова, который был озабочен безопасностью Павла, ибо лейтенант не знал ни Маркова, ни Павла. Но он догадался, что дело серьезное, и не оставлял без сугубого внимания ни одного новоприбывшего, — правда, они бывали в поселке очень редко.

Сейчас Дородных немного задержался, так как в момент прихода поезда разговаривал по телефону со своим непосредственным начальством. Однако он не сильно беспокоился: на станции всегда есть кто-нибудь из коренных поселковых, так что новенький незамеченным не останется.

— Слушай, лейтенант, тут такое дело… — Седых подошел ближе, покосился на окна буфета и попросил: — Идем-ка в дежурку. Что скажу…

Немного погодя, лейтенант, оставив Седых в дежурке, заглянул на минутку в билетную кассу, а затем отправился в буфет. Он вошел, остановился в дверях, поприветствовал буфетчицу, добродушно оглядел знакомых посетителей, которых было человек шесть-семь, сказал: «Ну что, идет торговля?» и, посчитав предисловие достаточным, прямо подошел к столику, за которым сидел охотник.

— Здравствуйте, товарищ! — вежливо сказал Дородных.

— Здравствуйте.

— В гости к нам? Надолго ли?

— А что?

— Да так. А то я думал — проездом…

— Вы угадали. — Он не был расположен к дружеской беседе.

— Документики есть? — спросил Дородных менее любезно.

Оскорбленный охотник полез в карман, достал паспорт.

— Так, так, все в порядке, — сообщил Дородных, посмотрев и возвращая документ. — Где работаете?

Появилась справка, удостоверяющая, что податель ее является нештатным переводчиком.

— А это что в чехле? Не ружье ли?

— Да.

— Охота еще запрещена. Вам известно?

Ему скорее всего не были известны сроки охоты. Он сказал:

— Я не стрелял.

— Не стреляли? — удивился Дородных. — Разрешите посмотреть!

Охотничек неумело извлек из чехла ружье. Дородных принял его в руки почти с благоговением.

Андрей Седых ошибся ненамного: стволы были еще в заводской смазке, но это оказался не «зауэр», а ижевская двустволка шестнадцатого калибра.

— Спасибо, благодарю вас. — Он вернул ружье. — Правильно, не стреляли. Все в порядке.

Дородных заранее сам с собой договорился, что выходить за пределы охотничьей темы не будет, чтобы охотник не догадался об истинных причинах особого интереса, проявленного к его личности. Это было бы тактически неграмотно.

То, что хотел выяснить, он выяснил: фамилия — Ступин, Альберт Николаевич. Москвич, прописка в порядке.

Полагалось бы спросить охотничий билет, но Дородных уже и без того видел, что билета наверняка нет. Еще напугается, навострит уши. В общем тактика — великая вещь.

Через полчаса, когда Алик, успокоившись, допивал свое вино, лейтенант Дородных говорил по селектору с городом. Вот какой произошел разговор после того, как лейтенант сообщил сведения, почерпнутые из паспорта, и внешние приметы подозрительного гражданина по фамилии Ступин.

Город: Почему он вам показался подозрительным?

Дородных: Набрал в мыльницу земли, а из ручья налил воды во флягу.

Город: Любопытно. Спасибо, что позвонили. Что он собирается делать дальше?

Дородных: Сидит в буфете, легко выпивает. Интересовался поездом четырнадцать тридцать семь в вашу сторону.

Город: Вы спрашивали, зачем ему вода и земля?

Дородных: Воздержался.

Город: Хорошо, товарищ лейтенант. И не трогайте его больше. В какой вагон у него билет?

Дородных: Билет еще не брал. Поезд проходящий, продают за полчаса.

Город: Как сядет, вызовите меня, скажите вагон.

Дородных: Слушаюсь.

Город: Найдется у вас кто-нибудь свободный, чтобы прокатиться до города?

Дородных: Могу сам.

Город: Нет, вам лучше не надо, вас он запомнил. Кого-нибудь нейтрального.

Дородных: Есть под рукой товарищ… Он мне и сказал про этого гражданина. Дизелистом у нас на электростанции, зовут Андрей Седых. Если попросить — сделает.

Город: Устройте его в тот же вагон и проинструктируйте как следует. Надо смотреть, чтобы где-нибудь на промежуточной не сошел. Если что — задержать силой.

Дородных: Понял. Желаю благополучно встретить.

Город: Постараемся. Ну, жму лапу, лейтенант. Жду насчет вагона.

За полчаса до прихода поезда Алик купил билет. Вагон номер шесть, купированный. А место даст ему проводник. Вообще же, сказала кассирша, этот вагон всегда полупустой, так что о месте беспокоиться нет причин.

Лейтенант Дородных, быстро найдя начальника поезда, договорился об Андрее Седых, и тот поместился в шестом вагоне, в пустом купе по соседству с тем, которое указал проводник Алику Ступину.

Седых за всю дорогу не прилег, не вздохнул. Как сел у открытой двери купе, так уже и не вставал, кроме одного раза. И напрасно. Охотник не имел ни малейшего желания сойти на промежуточной станции, а тем более спрыгнуть на ходу. Только раз и отлучился из купе. В половине одиннадцатого ночи поезд прибыл в город.

На перроне вокзала Седых вышел из вагона следом за Аликом. Он видел, как двое рослых молодых людей подошли к Ступину, что-то коротко ему сказали, а потом все втроем ушли через служебный ход.

Обратный поезд отправлялся в двенадцать тридцать. Андрей устроился опять в купированный вагон. Только теперь он почувствовал себя уставшим, и не потому, что порядком намотался, а главным образом оттого, что ему пришлось долго писать о подозрительных действиях охотника. Седых было бы легче отработать две смены подряд. Но, слава богу, все это позади. Уплатив рубль, он взял у проводника белье, постелил постель и завалился спать. На душе у него был полный покой. Правда, на смену он явился с опозданием, но Дородных обещал все уладить…

Андрею Седых было вовсе невдомек, какую услугу оказал он сегодня одному незнакомому парню по имени Павел Синицын.

А в областном управлении Комитета государственной безопасности в это время допрашивали Альберта Николаевича Ступина. Он очень нервничал и на все вопросы старался отвечать самым исчерпывающим образом. Когда его попросили вкратце рассказать о последних годах жизни, он рассказал не вкратце, а подробно, со множеством деталей. И о махинациях своих говорил вполне откровенно. Как будто бы треснул и развалился потайной ящичек.

Но на вопрос, зачем ему понадобились земля и вода, и не откуда-нибудь, а именно с этой станции, Алик ответить не мог. Когда этот вопрос был задан в третий раз, а Алик продолжал молчать, допрашивавший сказал:

— Вы поймите: нам земли не жалко. Мы народ добрый, берите хоть целый самосвал. Но просто по-человечески любопытно знать: зачем молодому интересному москвичу понадобились земля и вода с этой маленькой станции? А?

Голос его звучал прямо-таки задушевно, но глаза, смотревшие на понурившегося Алика, были холодны и понимающи. Алик предпочитал не смотреть в эти глаза.

И вдруг он словно очнулся. Если его здесь задержали сразу, едва он сошел с поезда, если, еще не осмотрев содержимое рюкзака, они попросили показать мыльницу и флягу, — значит, за ним следили с самого начала. Иначе все это необъяснимо.

Какой же смысл запираться? Ведь его чистосердечное признание должны будут учесть… И Алик выложил все. А потом те же двое, что встретили его на вокзале, пригласили сойти вниз. Быстрая езда на машине, аэродром, самолет незнакомых Алику очертаний, и в пять часов утра он был уже в Москве.

Глава XIII

ПРОБЫ ОТПРАВЛЯЮТСЯ ПО НАЗНАЧЕНИЮ

Около шести Алика ввели в небольшой кабинет, где за столом сидел пожилой человек с усталым лицом, явно невыспавшийся.

Алик совсем пал духом, и было от чего.

Специальный самолет. Двое сопровождающих. Тут ждут, не спят. И все это из-за него одного. Из-за того, что кому-то понадобились горсть земли и стакан воды. В какую же историю втравил его Кока? Алику только теперь стало по-настоящему страшно.

Допрос скорее был похож на беседу. Невыспавшийся человек не проявлял раздражения, в его голосе не чувствовалось неприязни. Были интерес и терпеливое внимание.

Первые вопросы носили формальный характер, но, когда дело дошло до истории с фальшивым бриллиантом, официальность исчезла, и Алику сразу стало легче. Его собственная персона как бы отодвинулась на второй план, а в фокусе оказался Кока.

Давно ли Алик его знает? Часто ли виделись? Где он живет? Какова у него семья? Когда он ждет Алика? И последний вопрос:

— Встречали вы у него кого-нибудь, знакомил ли он вас с кем-нибудь?

— Нет.

Алик не хотел врать ни в чем и ответил правду.

— Это очень важно. Вспомните хорошенько. Может быть, вы с кем-нибудь его видели?

Алик никогда ни с кем Коку не видел, но он стал перебирать в уме свои встречи с Кокой и вдруг вспомнил, что в тот несчастный вечер у него сидел гость. Алик был тогда в таком состоянии, что не мудрено и не запомнить постороннего.

— Да, простите, — сказал он. — В тот раз, когда Кока взял с меня расписку, он был дома не один.

— А с кем?

— Такой старый, седой. Лицо красное. В очках.

— Кто он, чем занимается, не знаете?

— Мне показалось, что он похож на антиквара. Может, на старого учителя…

— Вы ничего не убавили?

— Можете верить.

Алика попросили побыть в другой комнате, где стоял большой диван. Он провел там несколько часов. Два раза ему приносили поесть, но он выпил лишь компот. А вечером произошла сцена, которая одновременно и ободрила его и потрясла, так как он неожиданно понял, что оказался в самом центре каких-то неведомых ему, но, безусловно, очень серьезных событий.

Когда Алика снова пригласили в кабинет, где его допрашивали, он увидел на столе свой рюкзак и чехол с ружьем. А тот, кто допрашивал, сказал:

— Сейчас вы отправитесь домой. Но прежде садитесь и выслушайте меня.

Алик повиновался. Он был оглушен.

— Я не буду читать вам мораль. — Пожилой человек, стоявший перед ним, секунду подумал, отвернулся к окну и продолжал ровным голосом, очень внятно выговаривая каждое слово, как будто диктовал текст машинистке: — Вы не юноша. Вы должны отдавать себе ясный отчет в каждом шаге, в каждом поступке. Вся ваша прошлая жизнь, исключая, разумеется, школу, — дрянь. Вы идете по пути предательства и дошли до крайней черты. Вы не переступили ее не по своей воле. Вас вовремя удержали. Это самое главное, что вы должны отныне знать и помнить. Вас следует привлечь к ответственности. Пока этого не будут делать, но не потому, что вы заслуживаете какого-то особого отношения или снисхождения. Вы их не достойны. Вам дается возможность решительно изменить образ жизни — используйте ее. Дальше все будет зависеть от вас.

Он снова повернулся лицом к Алику.

— Это были советы. То, что я скажу дальше… Но сначала один вопрос. Если вы прекратите всякие отношения с вашим Кокой, это его не удивит?

Спокойствие и серьезность этого человека делали все простым и ясным, снимали нервозность.

— Я собирался с ним порвать. По-моему, он об этом догадывается, — сказал Алик.

— Но вы еще останетесь должны?

— Отдам. — Алик опять опустил голову.

— Не забудьте взять расписку. Не захочет вернуть — погрозите, что пожалуетесь куда надо.

— Пожаловаться… — Алик не знал, как выразиться. — Он не поверит. Так отдаст, думаю.

— Ну, слушайте, Ступин. — Пожилой человек сел напротив, облокотился о стол. — Сегодня же вечером или завтра — как вам удобней — вы отнесете Коке мыльницу и флягу. Надо, чтобы он по вашему состоянию не догадался о происшедших с вами неприятностях. Это не значит, что вы должны изображать восторг и умиление. Будьте самим собой. И запомните крепко: не болтать. Ни с кем, ни с одним человеком, кто бы он вам ни был. И порвите с Кокой.

— Понятно.

— А теперь идите. Вас проводят…

Алик, очутившись на улице, отправился не к себе домой. Он поехал на Большую Полянку.

Кока был дома, очень обрадовался. Обратил внимание на усталый вид, посочувствовал, советовал теперь отдохнуть, предлагал посидеть, выпить чаю.

Алик держал себя с ним не более вежливо, чем тогда на Петровке, при последнем свидании. Чай пить он отказался, а выложив из рюкзака мыльницу и флягу, сказал решительно и мрачно.

— Не рассчитывайте, что я поеду куда-нибудь еще раз. Завтра принесу деньги.

Кока развел руками.

— Ну что вы, Алик! Куда ехать, зачем ехать?

— Завтра я отдам деньги, а вы вернете мне расписку.

— Ну хорошо, хорошо, — согласился снисходительный Кока. — Только не надо приходить сюда, милый мой, меня завтра трудно застать. Приходите после пяти на почтамт.

На том и порешили. Алик ушел.

…На следующий день полковнику Маркову стало известно, что так называемого Коку посетил некий иностранец, по приметам похожий на того Кокиного гостя, которого Алик принял за антиквара. При проверке выяснилось, что антиквар — атташе по вопросам культуры одного из посольств, аккредитованных в Москве.

Не составляло труда установить, что пробы воды и земли, доставленные Аликом, были переданы Антиквару, — эта личность теперь фигурировала в деле и величалась с большой буквы, — потому что после его визита мыльница и фляга исчезли из комнаты Коки.

У генерала Сергеева собралось небольшое совещание, обсуждались вопросы, возникшие в связи с появлением на арене новых лиц. Решено было, что Кока и Антиквар не должны ощущать на себе пристального внимания.

Глава XIV

АГЕНТ С ОГРАНИЧЕННЫМИ ПОЛНОМОЧИЯМИ

Павла продержали в подземной тюрьме больше месяца. Себастьян еще дважды допрашивал его. В последний раз Павел бросился на Себастьяна с кулаками, но был сбит коротким точным ударом в подбородок, а когда поднялся с пола, Себастьян уже ушел. Бунт выглядел несерьезно — слишком много сил потерял Павел за это время.

Освобождение произошло таким же будничным порядком, как и арест. Тот же молодой широкоплечий гигант однажды открыл дверь, кивком приказал Павлу выйти и, следуя впереди, вывел его на поверхность. Павлу сделалось плохо, закружилась голова, он вынужден был присесть на ступеньке крыльца, а тюремщик — или кто он там был — терпеливо ждал, стоя рядом.

Дорога показалась Павлу короткой. Слава богу, думал он, что везут в легковой машине, а не в том ящике, в котором доставили сюда. Он принял такую дозу замкнутого пространства, что даже небольшая добавка могла натворить с ним беды. Контроль над собой — похвальная вещь, но наступает такой момент, когда и железным нервам нужна разрядка.

Когда Павел начал узнавать знакомые места и понял, что его везут домой, к Кругу, все опасения окончательно развеялись. Уже давно, с той поры, как сделался Бекасом, он отучил себя загадывать вперед хотя бы на день и незаметно научился радоваться благополучию сиюминутного бытия. В его положении невозможно было строить какие-либо планы, заранее рассчитывать ход события. Встреча с Леонидом была трогательной. Круг даже прослезился, хотя не был пьян. Приспособление для перебитой ноги уже убрали, и их комната перестала походить на госпитальную палату. Леониду выдали пару костылей, скоро он начнет вставать.

По испуганному лицу Круга в первую минуту Павел мог догадаться, что выглядит после подземной тюрьмы не лучшим образом. И зеркало подтвердило это. Борода какая-то сивая, виски и щеки ввалились, волосы косматые. Такими показывают в кино беглых каторжников.

Клара разговаривала с ним так, словно он никуда не отлучался. Франц посочувствовал и успокоил: мол, ничего, все пройдет, бывает и хуже.

Франц, между прочим, оказался заправским парикмахером. Он с помощью расчески и ножниц подстриг Павла под польку. Бороду Павел сбрил сам. И без бороды показался себе еще более изможденным.

Леонид и Павел проговорили весь вечер, часов до одиннадцати. Оказывается, Леонид тоже допрашивался на детекторе. Специально привозили аппарат сюда. И Леонид тоже был поражен, как точно могут они определять задуманную цифру. Результатов допроса Леониду, само собой, не докладывали, но после Виктор сообщил, что, кажется, все в порядке. Да Леониду и не пришлось врать ни в чем, кроме истории с телеграммой.

Леонид приблизительно знал, что произошло с Павлом. Виктор называл это строгой изоляцией. И это тоже входило в систему специальной проверки.

Леонид склонен был полагать, что содержание в тюрьме преследовало не одну только эту цель. Вероятно, Павла испытывали, так сказать, на прочность. Выдержав испытание, можно считать себя не просто свободным от подозрений. Виктор дал понять, что прошедший через строгую изоляцию может пользоваться доверием в самом широком смысле слова.

Павел рассказал Кругу о разговоре с Себастьяном по поводу поездки за пробами. Но Леонид насчет повторных проб ничего не знал. Нужно будет закинуть удочку Виктору.

Нетрудно было заметить, что Леонид искренне соболезнует Павлу, удручен из-за того, что ему пришлось принять столько лиха. Круг как будто бы считал себя отчасти повинным в этом. В речах его проскальзывали такие нотки, что, мол, старший брат делал все, что мог, но раньше у него были связаны руки. Он не имел права открыто проявлять но отношению к Павлу покровительства. Ему и за одного Леонида пришлось проглотить немало упреков.

Теперь — другое дело. Теперь никто не мешает. Кстати, самый активный враг Виктора, тот старый хрыч из бывших, вышиблен окончательно и бесповоротно. Кажется, убрался в Париж.

Леонид распространялся бы и дальше, но Павла сморило как-то вмиг, и он уснул, не дослушав фразы…

Наутро он испытал такую острую радость пробуждения, какая бывает только в юности. У этой радости нет видимых причин. Просто открывает человек глаза, вздыхает полной грудью, и у него такое настроение, что хочется подкинуть на ладони земной шарик.

Потекли безмятежные дни. Павел отъедался на Клариных харчах, а готовила она очень хорошо. Поговорка «не в коня корм» к нему явно не относилась. Уже через неделю ремень застегивался на старую дырочку.

Виктор Круг, навестивший их как-то под вечер, нашел Павла посвежевшим, а они не виделись с конца июля.

Старший брат привез младшему добрые вести. Леониду после выздоровления дадут должность инструктора по диверсионной подготовке. Судьба Павла пока не определена, но он может рассчитывать на самые благоприятные перспективы. В доказательство того, что отношение к Павлу в корне изменилось, Виктор Круг сказал, что тот может, когда пожелает, съездить в город. Одному будет с непривычки трудно, поэтому лучше взять Франца гидом. У него есть малолитражный «фольксваген», и вдвоем они отлично прокатятся.

Виктор оставил немного денег и пожелал Павлу повеселиться как следует.

Из солидарности с прикованным к постели Леонидом Павел заявил, что не имеет желания развлекаться, но Леонид сам настоял, чтобы его друг не упускал такой приятной возможности. «Поезжай, поезжай, — сказал он. — Потом расскажешь — мне легче станет».

Франц идею поездки приветствовал. Выбрали день среди недели, потому что, объяснил садовник, по субботам и воскресеньям в городе бывает такая бестолковщина — ничего, кроме головной боли, не добьешься. Особенно теперь, в сентябре, когда все только что съехались после дачного сезона.

Ранним утром, позавтракав на скорую руку, Франц вывел из жестяного гаража свой вишневый маленький «фольксваген» — словно извлек ягоду из консервной банки, залил бак бензином и после этого покричал Павлу в окно.

Они ехали не спеша. Практичный садовник вообще не торопился жить. Он как бы смаковал каждую переживаемую минуту. И от этого рядом с ним было очень уютно. Вот и сейчас Павел смотрел, как спокойно лежат его узловатые длинные пальцы на баранке, и испытывал невольное уважение к этому уравновешенному долговязому садовнику. Если бы еще не знать, что кроме основных у него есть и побочные обязанности, было бы совсем хорошо…

Город, особенно центр, сразу поправился Павлу. Чисто, много стекла и алюминия. Ультрасовременные здания не задавили своими многоэтажными громадами домов старинной архитектуры. Все это разностилье как-то уживалось в гармонии.

Оставив машину на платной стоянке в центре большой площади, они отправились в недорогой ресторан пообедать.

По пути оказался газетный киоск. Павел бросил беглый взгляд на широкий прилавок и неожиданно для себя остановился, словно его что-то зацепило, а что именно, он не сразу сообразил. Окинув глазами пестрые ряды газетных заголовков, он увидел короткое русское слово и, как ему показалось, покраснел. На прилавке среди английских, немецких, французских газет лежала «Правда».

Странное ощущение испытывал Павел, взяв ее в руки. Словно встретил в чужой разноплеменной толпе старого друга, который все про него знал, знал да помалкивал. Павлу казалось, что «Правду» положили на прилавок специально для него, только его она и дожидалась, хотя было ясно, что это обычный киоск с обычным набором изданий.

Газета была вчерашняя. Франц, улыбаясь, глядел на него добродушно. Павел еще раз оглядел прилавок, заметил две газеты, напечатанные по-русски, взял и их. Эти оказались эмигрантскими листками из Парижа. У Павла не было мелочи, поэтому расплатился Франц. Он взял себе какую-то немецкую газету.

За обедом Павел прочел «Правду» насквозь, от передовицы до радиопрограммы, потом принялся за парижские газеты. Франц читал свою.

После обеда погуляли по старым улицам, а затем Франц предложил зайти посидеть в пивную. Пиво было свежее и прохладное.

Они уже собирались уходить, когда в пивную ввалилась шумная компания, человек пять. Двое из них, как оказалось, знакомы Францу.

Сдвинули столы, заказали дюжину пива. Франц, улучив минуту, спросил Павла, помнит ли тот, как он, Франц, рассказывал о своих друзьях, которые, может быть, и не коммунисты, но… Так это они и есть.

Друзья Франца, раскрасневшись от пива, несли такую околесицу, а Франц, переводя ее, так неудачно старался подправить, что эта беседа сразу приобрела вид откровенной и неумной провокации. Павлу было как-то неудобно — неужели, думал он, считают его настолько глупым, что не нашли другого способа? В разговор он не вступал, а только слушал. Под конец стало совсем противно, и он потянул Франца на улицу, чему садовник не сопротивлялся.

Погуляли, заглянули в кинотеатр, но попали на какой-то нудный фильм, в котором актеры были наряжены в пышные одежды восемнадцатого века и все время пели очень громко, поэтому Павел с Францем быстро ушли. Гулять было интереснее.

Павел купил у уличного торговца для прозябавшего в одиночестве Леонида Круга игрушку. Это была трубочка, устроенная по принципу калейдоскопа, но вместо причудливых цветных орнаментов она показывала женские фигуры.

Довольные проведенным днем и друг другом, слегка уставшие, но веселые, они вернулись, когда совсем стемнело. Павел описал Кругу поездку в город самыми яркими красками. Игрушка понравилась. «Правду» Круг читал потом целый день, а эмигрантские газеты просмотрел с пятого на десятое.

Больше никаких выдающихся событий в их жизни не происходило до октября.

Круг понемногу начал вставать. Он в буквальном смысле слова учился ходить заново.

Октябрь принес крупные перемены. В первых числах дачу посетил Себастьян. Он приехал не один. Павел был представлен пожилому господину с карими внимательными глазами. Этот господин поселился в комнате на первом этаже и прожил на даче две недели. Каждый день Павел являлся к нему утром, как на службу, и рассказывал обо всех городах и селах Советского Союза, где ему удалось побывать за тридцать с лишним лет жизни. От Павла требовалось вспомнить топографию виденных им мест как можно детальнее. Особенно интересовали господина состояние дорог и приметы расположения воинских частей.

Павел мешал истину с ложью, не очень-то беспокоясь о правдоподобии.

Наконец достойный господин исчез со своим магнитофоном.

После него Себастьян познакомил Павла с инструктором парашютного дела. Это был парень, постоянно пребывавший в отличном расположении духа. По-видимому, он расценивал жизнь как один долгий затяжной прыжок без раскрытия парашюта в конце и поэтому смотрел на вещи философски. В нем не было той фанаберии, которой в избытке обладал модный Себастьян.

Инструктор, как всякий человек дела, иронически относился к теории, поэтому теоретические занятия продолжались всего три дня. Переводчиком служил Франц. Хотя Павел прежде подозревал, что садовник знает русский язык лучше, чем демонстрирует, все же переводил он плохо. Например, заключительную фразу теоретического курса, которая звучала в устах инструктора так: «Вообще же нормальному человеку лучше с парашютом не прыгать, а если уж ему приспичило сломать себе ноги или шею, то для этого есть более простые способы», Франц перевел в крайне невыразительной форме.

Практикой занимались на летном поле, расположенном далеко в стороне от больших дорог. Они прожили там полмесяца. Павел прыгал трижды из спортивного самолета, пилотируемого самим инструктором, с высоты полторы тысячи метров и приземлялся на ровном поле. Затем были два прыжка с приземлением на смешанный лес. А после этого — серия ночных прыжков из военного транспортного самолета на неизвестную заранее местность. Старая практика сослужила Павлу службу, и все сошло благополучно. Лишь однажды при ночном прыжке он немного не рассчитал момент соприкосновения с землей и вывихнул левую ногу в голеностопном суставе. Но инструктор оказался мастером и в этом деле, он быстренько вправил сустав, так что помощи врача не понадобилось.

Когда вернулись на дачу, инструктор преподал урок, как лучше и быстрее спрятать парашют после приземления. Это у Павла получалось хуже, но инструктор сказал: ничего, нужда научит. Он заполнил какой-то длинный формуляр, попрощался и уехал, пожелав напоследок Павлу, чтобы ему не пришлось воспользоваться приобретенными знаниями.

Из всех, с кем судьба сталкивала Павла на чужой земле, этот остряк-парашютист был единственным симпатичным парнем, хотя его можно было считать циником. О нем у Павла остались приятные воспоминания.

Следующим был инструктор по подводному плаванию, человек лет тридцати, но уже лысый. Он приехал с аквалангом, привез резиновый костюм и прочие необходимые принадлежности. Прежде всего он спросил, умеет ли Павел плавать, и, получив утвердительный ответ, велел закаляться, то есть обтираться холодной водой по утрам, постепенно приучить себя к холодным душам. Павел сказал, что давно так и делает.

Павлу раньше не приходилось держать в руках акваланг, и занятия были ему интересны. Леонид Круг, ставший наконец мобильным, принимал в них участие, и надобность во Франце, как переводчике, отпала. Круг успел отвыкнуть от немецкого, однако его знаний хоть с грехом пополам, но хватало.

Седьмое ноября, годовщину Октябрьской революции, Павел отметил крещением в ледяной воде. Лысый инструктор привез его и Круга на берег знакомой им бухты, велел Павлу надеть резиновый костюм, маску, акваланг, ласты и мановением руки двинул его в море. Если бы не новизна впечатлений, от такого купания удовольствия было мало.

Тренировки продолжались в течение недели ежедневно. Было бы преувеличением сказать, что Павел научился чувствовать себя в воде как рыба, но кое-чего он все же достиг. Он мог плавать с грузом и без груза на нужной глубине и с нужной скоростью. Большего от него не требовалось.

Когда подводник убрался с дачи, приехал специалист по тайнописи, его сменил радист, а затем наступило затишье, и Круг организовал экскурсию в город. Франц сопровождал их.

Эта поездка была похожа на предыдущую, с той лишь разницей, что в пивной не оказалось провокаторов. Круг был возбужден, порывался кутнуть на всю катушку, но Павел сдерживал его напоминаниями, что у них нет для этого денег.

Как и прошлый раз, Павел купил в киоске газеты. Вечером, читая их в постели, он обратил внимание на некролог, помещенный парижской эмигрантской газетой. Фамилия усопшего была ему известна из дела резидента Михаила Зарокова. В некрологе сообщалось о кончине на семидесятом году жизни Александра Николаевича Тульева, «верного сына России».

За завтраком газеты просматривал Леонид Круг. Павел ожидал, что он как-то среагирует на это сообщение, и не ошибся. Увидев некролог, Леонид сказал: «Отлетался, божий одуванчик. Вечная память!» И объяснил Павлу, кто такой этот Тульев. У Павла мелькнула мысль сохранить газету, может быть, вырезать некролог. Но это было рискованно. Как он объяснит свою прихоть, если она обнаружится?

Подошло рождество. Клара испекла огромный пирог, но сама уехала на целый день, и они выпили под пирог втроем.

Минул Новый год, а затишье все продолжалось. Погода на дворе стояла отвратительная. Заморозки бывали только по утрам, днем земля расквашивалась. Снег падал редко, а выпав, тут же таял. Ветер с моря дул влажный, зябкий.

Однажды за Леонидом приехал брат и увез его на три дня. С тех пор отлучки Круга стали повторяться все чаще, и жизнь Павла сделалась совсем тоскливой. Куда ездит и что делает, Круг не рассказывал.

Задумываясь о дальнейшей своей судьбе, Павел терялся в предположениях.

Появление инструкторов позволяло догадываться, если не о цели, ради которой с ним возятся, то по крайней мере о способах доставки. Но последовавшее затем бездействие его хозяев все опять затуманило. Вряд ли в этом был какой-то умысел.

Скорее, им попросту не до него…

Однако всему приходит конец.

В один прекрасный день явился давно не показывавшийся Себастьян. Он изъяснялся в обычной своей бесцеремонной манере, но содержание беседы было необыкновенно ново.

Для приличия был задан вопрос, не желает ли Павел вернуться в Советский Союз, на что последовал ответ: хоть к черту на рога, лишь бы не торчать больше на этой опостылевшей даче. Себастьян сказал, что у Павла будет относительно легкое задание. Ему дадут маленькую рацию и немного денег. Он должен найти одного человека, передать ему рацию и деньги. Разумеется, его снабдят безупречными документами. А способ засылки будет не трудным.

Павел был согласен на все, и Себастьян уехал, сказав, что ждать теперь недолго.

Это произошло в начале марта. А через месяц Павла перевезли в другое место. Он покинул дачу, ни с кем не простившись, так как думал, что еще вернется. Однако не вернулся.

Ему выдали костюм, туфли, белье — все советского производства, велели сразу надеть, чтобы обносились. Вручили паспорт на имя Павла Ивановича Потапова. Затем показали «Спидолу» — рижский транзисторный приемник. Но это не «Спидола», хотя может служить и обычным приемником, — в корпусе смонтирована портативная рация. Павлу объяснили, как настраивать ее на передачу. Дали подержать в руках микрокатушку. Он вставит эту катушку в гнездо рации и проведет краткий сеанс передачи, о дате которого ему скажут перед отправкой.

А задание предельно простое, обязанности его ограниченны и необременительны.

В городе К. или в городе Я. Павел разыщет человека, которого зовут Станислав Курнаков. Паролем послужат советские денежные знаки — он предъявит Курнакову вот эти две бумажки: пятерку и трешницу. Они не поддельные, Дальше Павел должен исполнять приказания Курнакова.

Может случиться, что Павел его не найдет. Тогда-то и следует воспользоваться передатчиком. После этого рацию надежно спрятать. Павлу обосноваться в городе К., устроиться на работу и жить мирно, ни о чем не думай. Когда понадобится, его найдут.

Глава XV

ВОЗВРАЩЕНИЕ БЕКАСА

Теплым и дождливым майским вечером новенький сухогрузный теплоход под иностранным флагом отдал якоря на внешнем рейде Батумского порта.

В ожидании таможенного досмотра капитан и его помощники собрались в офицерской кают-компании, а команде было разрешено заняться личными делами.

Капитанская каюта не пустовала в это время. В ней сидели Себастьян и Павел. Света не зажигали.

Когда совсем стемнело, Себастьян приказал готовиться.

Павел разделся, остался в плавках, застегнул на груди пряжки акваланга, приладил маску. Себастьян достал из шкафа резиновый мешок, чемоданчик со «Спидолой» и деньгами. Сунув в мешок одежду Павла, Себастьян туго перетянул резиновым жгутом горловину, сделал на жгуте две петли, чтобы можно было продеть в них руки, и помог Павлу закинуть мешок за спину, поверх акваланга.

Павел взял в руки ласты, но Себастьян попросил не спешить. Он один вышел из каюты.

Минут через десять вернулся и приказал следовать за собой. Они быстро достигли кормы, никто не встретился им по пути.

С кормы свисал веревочный трап. На море был полный штиль.

— Давай! — шепнул Себастьян и хлопнул Павла по плечу.

Павел спустился по трапу до последней перекладины, вдел ноги в ласты и окунулся в теплую, темную, плотную воду.

Под водой он услышал тихий мелодичный звон — это дождь заставлял звенеть задумавшееся в штиле сонное море.

Плыл медленно. Это было очень странно, но теперь, когда желанный миг возвращения на родную землю оказался так близок, хотелось продлить неповторимое ощущение…

Раньше всего поутру прибегают на берег моря мальчишки. Нахватавшиеся солнца, шоколадные, они презирают благоустройство цивилизованных пляжей, они выбирают для купания такие местечки, которые рассудительным взрослым представляются не только неудобными, но даже опасными. Если из воды торчит причудливый, похожий на горный пик, обомшелый у подножия огромный камень, окруженный камнями поменьше, а берег в этом месте обрывистый и море выточило в нем грот, — тут-то и самое раздолье.

Вот в таком укромном уголке ребята, ныряя на спор — кто глубже, и обнаружили необыкновенный клад. Под большим выщербленным камнем, увязанные резиновым жгутом в одну охапку, были спрятаны доспехи аквалангиста. Полный комплект!

После того как были высказаны самые фантастические предположения, летучее совещание на берегу вынесло деловое решение. Конечно, ребята, обитающие на морском берегу, — романтики и фантасты, но это не мешает им быть реалистами до мозга костей, ибо берег моря — государственная граница и они дышат воздухом границы.

Раз человек спрятал такие бесценные сокровища под водой, значит, он не хотел, чтобы его видели выходящим на берег с аквалангом, он хотел притвориться обыкновенным купальщиком. А зачем ему было притворяться? Да очень просто: это шпион!

И ребята, по очереди взваливая на плечо важный груз, отправились к пограничникам…

А Павел в это время ехал в поезде, глядел в окно и думал об удивительных совпадениях, происходящих в жизни.

Он начал эту операцию в поезде № 52 «Сухуми — Ленинград» и сейчас, завершая большой этап, попал в этот же — № 52. Отправлялся за кордон, можно сказать, прямо с пляжа и вот вернулся в страну через пляж.

…Павел сидел, облокотившись о столик и подперев подбородок кулаками. Так и задремал.

Проснувшись вскоре, Павел понял, что тащиться поездом будет невмоготу. В Адлере он сошел и поехал в аэропорт…

Во Внукове хотелось позвонить своим из автомата, но он решил на вокзале не мельтешить, сразу поехал на такси в город. На Калужской площади, отпустив машину, зашел в телефонную будку.

Сначала позвонил домой матери. Затаив дыхание, считал редкие гудки — долго не подходили. Услышал родной голос, сказал:

— Здравствуй, мама! Как поживаешь?

— Жив, здоров? — Она волновалась, но не хотела этого показать. — Здравствуй, сынок мой!

— Как твои дела? Здоровье как?

— Да какие у пенсионеров дела! Мы народ бодрый. Ты-то как?

— Я постараюсь заехать хоть на минутку, тогда поговорим.

— Не передумаешь?

— Нет, родная, подожди немного, скоро буду…

Потом он набрал номер Маркова. Когда полковник поднял трубку, Павел сказал, изменив голос на солидный руководящий баритон:

— Здравствуйте, Владимир Гаврилович. Как поживаете?

— Не обманешь… — Полковник вздохнул с облегчением. — Мне же пограничники сказали…

— Ну, значит, не вышло! — Павел рассмеялся.

— Когда?

— Только что.

— Ты где?

— На Калужской площади.

— Спускайся к парку Горького, ко входу. Я сейчас за тобой приеду…

Марков повез его домой, на Садово-Кудринскую, повидаться с матерью.

Павел посидел дома минут тридцать, а потом спустился к машине. Марков сказал тихо:

— Вот такая у наших матерей судьба. Полчаса в год сына видит.

— И то хорошо, — откликнулся Павел.

— Ну ладно, у тебя все же несколько дней свободных будет. Порадуй ее…

Они поехали за город, на ту самую дачу, где беседовали в последний раз перед расставанием.

Павел принял душ, а потом сели обедать. Владимир Гаврилович не спрашивал у Павла, как он себя чувствует, только поглядывал на него украдкой, стараясь, вероятно, подметить перемены. Но их не было. Перед ним сидел тот же Павел, серьезный, но всегда готовый пошутить человек. Разве что появилась некая задумчивость, мимолетная, легкая, едва уловимая. Но так, может быть, кажется оттого, что не виделись давно, да и устал ведь он.

Марков не собирался с места в карьер требовать от Павла полного отчета. Наоборот, полковник ждал, не попросит ли он сам о чем-нибудь, что необходимо сделать немедля, что не может быть отложено на завтра.

Вкратце изложив суть полученного задания, Павел сказал:

— Время у нас есть. Если б я сам искал Станислава Курнакова, сколько б мне потребовалось? Минимум дней десять. И сроков они не устанавливали.

Марков согласился, что не меньше, и спросил:

— А тебе не приходило в голову, что Курнаков — это Зароков?

— Была такая мысль.

— Зароков-то исчез, — сказал Марков. — А твой друг Дембович, он же Куртис, к сожалению, помер. Сгорел в собственном доме. И как говорится, унес с собой в могилу все, что знал. А знал он немало.

Владимир Гаврилович встал, поправил съехавший набок галстук.

— Ладно, я ушел. Отдыхай. Завтра приедем с Иваном Алексеевичем. — И вместо «до свидания» сказал свою любимую поговорку: — На неделю не напьешься, а на год не насмотришься…

— Между прочим, — остановил его Павел, — все хотел вас спросить: чемоданчик-то тем моим симпатичным вагонным жертвам вы вернули?

— Что, совесть мучает? — с шутливой суровостью спросил Марков и успокоил: — Давно. Не мы вернули — милиция. Теперь органы охраны общественного порядка имеют в лице пострадавших супругов самых горячих почитателей.

Они посмеялись от души, и Марков уехал, захватив с собой «Спидолу».

Оставшись один, Павел вышел побродить, но скоро захотелось спать, и он лег, распахнув перед этим все четыре окна в комнате.

Иван Алексеевич Сергеев и Марков приехали на следующий день в обед. Генерал побыл часок и уехал, а Владимир Гаврилович остался до утра.

Полковник сказал, что Станислав Курнаков, он же Михаил Зароков, он же Тульев, обнаружен в городе К. Работает мастером в ремонтной радиомастерской.

Специалисты, тщательно изучив содержимое «Спидолы», установили, что заключенные в ней таблицы являются только частью шифра. Ясно, что ключ к шифру надо искать у Курнакова.

Павел подробно рассказал о своих закордонных днях. Магнитофон терпеливо фиксировал его повествование. Потом подытожили.

Первый тур закончился. Начинался второй.

Частный план, выработанный ими на ближайшие два месяца и являвшийся фрагментом общего плана, рассчитанного на более отдаленное будущее, исходил из того, что Зароков-Курнаков, восстановив связь со своим центром, должен активизировать разведывательную деятельность.

— Что же у нас получается? — самому себе задал вопрос полковник Марков. — Он, конечно, обрадуется посылке, но… — полковник поднял глаза на Павла, — но обрадуешь ли его ты?

— Вы думаете, все-таки подозревает? — спросил Павел.

— Предположим.

— Лично меня он вряд ли опасается. Я всю дорогу бегал от него без оглядки, он скорей считает, что я сам его боюсь.

— Это верно. Но нам не будет известно, какие инструкции насчет тебя даст ему центр. Ведь, судя по твоему рассказу, они там не очень-то тебе доверяют.

— Тоже верно, — согласился Повел. Добавить ему было нечего.

После недолгого раздумья полковник продолжал:

— Будем исходить из худшего. Скажем, так… У тебя задача одна — добыть ключ к шифру. А Курнаков не хочет приблизить Бекаса, предпочтет держать на расстоянии. Как ты его отыщешь?

— Придется Бекасу переквалифицироваться в домушники, — сказал Павел.

— Пожалуй, придется. — Марков улыбнулся, но тут же снова стал серьезным. — Задача твоя ближайшая — легче всего, что было, но всегда учитывай одну неприятную возможность: вдруг он решит избавиться от тебя.

— Ну-у, Владимир Гаврилович, в его-то положении — да на такое дело…

— Рассуждай как хочешь, а Дембовича-то он собственной рукой подпалил. Так что будь начеку.

Замолчали. Павел, рассеянно перекатывая в губах спичку, глядел в окно. Потом сощурил глаза, вынул спичку изо рта, посмотрел на Маркова как-то вопросительно.

— Знаете, Владимир Гаврилович, я забыл вам одну вещь сказать. Может, сыграть роль…

— Так говори.

— Отец нашего подопечного умер.

— Как ты об этом узнал?

— Видел некролог в парижской газете на русском языке.

Маркова эта весть явно заинтересовала. Он спросил:

— Покойный был уже не у дел?

— Да. Насколько знаю, его съели.

— Интересно, интересно, — оживился полковник. — Газету запомнил?

— Да.

— И число?

— Четырнадцатое сентября.

— Обязательно добудем. Определенно пригодится.

Павел встал, прошелся, остановился перед Марковым.

— Владимир Гаврилович, тогда у меня просьба…

— Имеешь право.

— Дайте мне вырезку из газеты, когда найдете. Некролог.

— А тебе зачем?

— Вы же когда-нибудь покажете ее ему?

— Пожалуй.

— Так давайте покажу я. В подходящий момент. Это будет выстрел в десятку. Я постараюсь.

Марков засмеялся.

— Психологические этюды покоя не дают? Ох, Павел, Павел!

— Нет, серьезно! — как будто опасаясь, что Марков сочтет его просьбу недостойной внимания, воскликнул Павел.

Но Владимир Гаврилович, кажется, понял его.

— Ладно, получишь. Только не пускай ее в ход преждевременно…

Было уже очень поздно. Они пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по спальням.

Утром Марков уехал в Москву.

У старшего лейтенанта Павла Синицына образовалось дней девять-десять, которые он мог использовать по личному усмотрению. Они пролетели очень быстро.

Глава XVI

СТАРЫЕ ДРУЗЬЯ

Взяв из окошечка справочного бюро листок с адресом, который был ему известен без того, Павел отправился на квартиру Курнакова. Все следовало делать естественно. Вдруг спросит, как Павел узнал адрес…

Хозяин ветхого деревянного домика, седой низенький дядька пенсионного возраста, но выглядевший гораздо крепче своего домовладения, сообщил, что Станислав Иванович сейчас на работе, и объяснил, как найти мастерскую.

Судя по всему, работа в этой мастерской была, что называется, не бей лежачего. Либо в городе радиоприемники не ломались, либо их вообще не было по причине поголовного увлечения телевизорами. Так или иначе, но Павел целый час дежурил поблизости, ожидая, не выйдет ли Курнаков на улицу, и ни одного клиента не увидел.

В чемодане у него лежала «Спидола», и можно было предложить себя в качество удрученного клиента, но если окажется, что мастер там не один, и если предположить, что они изголодались по ремонту, то это не годится. Лучше будет организовать сцену встречи старых друзей. Станислав наверняка подхватит.

Павел вошел в мастерскую.

В первой комнате, разделенной надвое широким барьером-прилавком, никого не было. За хлипкой фанерной дверью слышались мужские голоса. Павел постучал по прилавку костяшками пальцев.

Дверь открылась. За нею стояли рядом двое в синих халатах, один помоложе и пониже, другой постарше и повыше. Павел глянул на высокого, развел руки во всю ширь и закричал как в лесу:

— Стасик! Дорогой!

Стасик даже вздрогнул, глаза у него сделались круглые и испуганные. Но в этом сонном царстве можно было испугаться просто от крика. Надежда моментально освоился, так что его коллега не успел ничего заметить. А старые друзья уже обнимались, делая это неуклюже и не совсем естественно, ибо их разделял прилавок.

— Кого я вижу! Друг! Какими судьбами? — кричал Надежда. Он не знал, как ему называть Павла.

Сцена встречи развивалась по нарастающей. Закончилась она словами Надежды, обращенными к его сослуживцу:

— Слушай, Коля, ты иди обедать сейчас, а я потом.

Коля оставил их вдвоем.

Лицо у Надежды сразу потемнело.

— Так действительно можно сделать заикой, — сказал он, глядя Павлу в глаза. — А теперь говори — какими же судьбами?

Павел вынул бумажник, покопался в нем и положил на прилавок пятерку и трешницу. Надежда взял их, долго смотрел на номера, и складки у него между бровями постепенно разгладились.

— Привез что-нибудь? — спросил он, пряча деньги в карман.

Павел похлопал по стоявшему между ними чемодану.

Надежда сказал:

— Знаешь что? Сейчас этот телок вернется, и пойдем отсюда. Все равно работы нет. Ты иди по этой улице к центру, я догоню. — Он снял халат, повесил его на гвоздик.

Направляясь к городскому саду, Павел и Надежда шли по теневой стороне. Было жарко.

— Ты уверен, что пришел без хвоста? — спросил Надежда.

— Не опасайся. В чем, в чем, а в этом опыт есть.

— Что в чемодане?

— Рация, деньги.

— Где бы нам поговорить? — Надежда подумал и решил: — Занесем домой чемодан, а потом погуляем.

Надежда представил Павла хозяину и его старушке жене, как лучшего друга, с которым не виделся бог знает сколько, и сказал, что Павел, возможно, поживет у него день-другой. Старики ничего не имели против.

Комната у Надежды была с низким потолком, но большая и чистая. Едва вошли, Надежда раскрыл чемодан, взял в руки «Спидолу», нежно погладил. Потом обвел комнату взглядом, прикидывая, где ее можно спрятать.

— Она работает и как приемник, — сказал Павел.

Надежда кивнул на стену:

— Народ деликатный, без стука не заходят. Но знаешь…

Решено было взять «Спидолу» с собой — сейчас многие шляются по улицам с транзисторами, как ходячие громкоговорители. Видно было, что Надежде не хочется выпускать рацию из рук. Слишком долго был лишен возможности обладать такой необходимой вещью.

Часть денег рассовали по карманам, а другую Надежда убрал в ящик комода. И вышли на улицу.

Надежда начал с того, что было для него самым главным:

— Они назначили срок первой передачи?

— В любую среду от двадцати трех до двадцати четырех по московскому времени.

— А прием?

— Сказали, что сам сообразишь.

— О шифре речь была?

— Просили передать тебе «Спидолу», остальное меня но касается.

— Тебя учили работать с ней?

— Мне дали маленькую приставку, показали, как включать рацию на передачу.

— А когда ты должен воспользоваться этой приставкой? — спросил Надежда.

— Семнадцатого июля в те же часы. Если бы тебя не нашел.

— Они допускали?

Павел пожал плечами:

— Значит, допускали.

— Ты как будто не доволен, что я тебя расспрашиваю? — деланно удивился Надежда. — Или я спросил что-нибудь лишнее?

— С чего ты?

— Ну ладно. Говори, какие инструкции получил, кто их давал.

— Найти Станислава Курнакова. В городе Я. или в городе К. Вручить «Спидолу», деньги. Дальше слушать Станислава Курнакова. Сказал мне это Себастьян.

— И все?

— Больше ничего.

— А если бы не нашел?

— Включить приставку и передать в эфир. Рацию спрятать. Устроиться здесь и ждать.

Надежда замолчал. Было понятно, что он хотел выяснить, какой степенью доверия облекли Павла в центре, посылая сюда. Теперь он все узнал и был удовлетворен. Нервозность исчезла. Надежда успокоился.

Они вышли к скверу. Надежда предложил посидеть на скамейке.

— Сменим пластинку, Паша, — сказал он, когда сели. — Или ты не Паша?

— Фамилия другая. Потапов.

— Так что же мы с тобой будем делать, Потапов? На работу устраиваться надо, а?

— Надо бы.

— Ладно. Была бы шея, хомут найдется. Скажи, Потапов, ты знаешь мое настоящее имя?

Видно, Надежде показалось, что пластинку менять еще рано.

— Догадываюсь, — сказал Павел.

— Как же?

— Зароков Михаил.

— Тебе Себастьян сказал? Или Дембович?

— Нет.

— А кто?

— Сам сообразил, когда тебя в мастерской увидел.

— Не пойму…

Павел объяснил:

— На допросах, как «Отче наш», все время твердили о двоих — Дембович и Зароков, Зароков и Дембович. Эти фамилии у меня теперь в одном ящике лежат. Ну, с Дембовичем-то мы почти что родные, а Зарокова я в том городе не слыхал. Но зато был знаком с одним фраером, который предлагал мне кататься бесплатно на такси. И вот я вижу этого самого фраера в радиомастерской и почему-то сразу вспоминаю Дембовича. И думаю себе: или Бекас стал психом, или он имеет перед собой человека по фамилии Зароков. Непонятно?

— Соображаешь. — Надежда как будто был удивлен. — А еще никаких фамилий в ящике нет?

Павел знал, что имеется в виду фамилия Тульев. Но как бы не так…

— Нет…

Теперь Надежда счел, что можно перейти на другую тему, и попросил рассказать, каким образом Павла забросили.

Павел описал все но часам, по минутам.

История раскручивалась в обратном порядке.

Надежда заинтересовался подробностями жизни Павла и Леонида Круга в разведцентре, людьми, с которыми Павел сталкивался. Почти всех он хорошо знал. Портреты, нарисованные Павлом, были карикатурны, но обладали поразительным сходством. Надежда все время улыбался.

Павел мимоходом упомянул о букете прозвищ, слышанных им, и тогда Надежда спросил, не приходилось ли ему также слышать об Одуванчике. Павел сказал, что Леонид Круг часто говорил с крайней неприязнью о каком-то старце, который якобы вредит его брату, и иногда называл старца божьим одуванчиком. Надежду при этих словах прямо-таки перекосило. В бумажнике у Павла лежал некролог об отце Надежды, но вынимать его еще не настал срок.

А затем последовали долгие расспросы о ночи на 28 июня, о переправе.

По пути домой зашли в продуктовый магазин. Надежда накупил всякой еды, взял бутылку водки. Он сказал, что первое готовит ему жена хозяина, борщ у нее получается отменный. У хозяев сын служит в армии. Надежда живет в его комнате и даже тапочки его старые донашивает.

Пообедали, покурили. Отнесли тарелки на кухню.

Надежде не терпелось заглянуть внутрь рации, и, дождавшись темноты, он задернул тюлевые занавески, повернул ключ в двери, зажег настольную лампу и верхний свет. Затем достал из комода брезентовую сумку, в которой хранились набор отверток, сверл, напильников, маленькая электродрель, молоточки, и нетерпеливо снял маскировочный корпус «Спидолы».

Ее внутренности состояли из двух самостоятельных блоков. Полюбовавшись компактностью аппаратуры, Надежда принялся изучать цифры и буквы, выдавленные на черной блестящей поверхности эбонитовой оболочки, составленной из продолговатых пластин. Потом взял маленькую отвертку и отвинтил одну пластину. Под нею открылась ниша, из которой Надежда извлек две картонные таблички, формой и размером похожие на маленькие игральные карты, которые принято называть атласными, хотя делаются они не из атласа. И рубашка у них была карточная. А на лицевой стороне отпечатаны календари на 1963 год. Разграфлено по месяцам и но дням недели, воскресенья выделены красным. Но числа в календарях перепутаны. Это был шифр. Вернее, половина шифра.

Надежда взял из брезентовой сумки шильце и спросил у Павла иронически:

— Я тебе не мешаю?

— А что, нельзя? — Павлу не надо было притворяться, чтобы изобразить, как ему не хочется отходить сейчас от Надежды.

— Иди погуляй, что ли… С полчасика…

Павел повиновался. Во дворе, прохаживаясь под окнами, он обратил внимание, что свет в их комнате как будто бы уменьшился. Кажется, Надежда выключил настольную лампу. А через минуту-две снова зажег.

Павел сел на ступеньки крыльца. Ночь была беззвездная, темная. Поднимался ветер.

Наконец скрипнула дверь. Надежда подошел, опустился на ступеньку рядом с Павлом, закурил.

— Сегодня вторник? — спросил он, и голос у него был усталый.

— Сегодня уже среда.

— Ну, отбой. — Надежда погасил папиросу. — Спать.

Он поделился с Павлом простынями и подушками. Павел лег на диване. Кровать Надежды была очень высокая, выше стола, он взгромоздился наверх, чуть ли не под самый потолок, и было смешно глядеть на него снизу. Шпион на горе перин в кровати с никелированными шарами, было на что посмотреть…

— Свет-то забыли, — как-то по-домашнему проворчал Надежда.

Павел встал, выключил лампу.

— Черт те что, — сказал Надежда, ворочаясь. — Надо попросить хозяев, пусть уберут эти проклятые перины. — И добавил без всякой связи с предыдущим: — Надоело мне в этом городе. У тебя документы в порядке?

— По-моему, нормальные.

— А ну-ка покажи.

Павел встал, снова зажег свет, подал Надежде паспорт. Тот нашел, что сделано чисто.

Они лежали в темноте молча, и каждый думал о своем.

— Не спишь? — спросил Надежда.

— Не могу.

Тикали часы. На улице ветер шелестел листвой. Слышно было, как покашливает за стеной хозяин.

— Хотел бы я знать, что с Дембовичем, — сказал Надежда.

— А если забрали?

— Должны были забрать.

— Старик расколется, как орех.

— А может, и не расколется. — Надежда повернулся на другой бок. — Ладно, бог с ним, с Дембовичем. Тут вот что… Завтра подыщешь себе жилье, тут это довольно легко. В одной конуре нам жить нельзя.

«Ну вот, все правильно», подумал Павел. Он не очень-то и рассчитывал, что Курнаков разрешит ему неотлучно находиться рядом с собой, но все-таки это заявление немного огорчило его: при совместном житье было бы намного проще выполнить последнее задание — найти недостающую половину шифра.

Больше они не разговаривали…

Утром Надежда ушел на работу, а Павел, посоветовавшись с его хозяином, отправился искать жилье. Подходящая комната нашлась на параллельной улице, в пяти минутах ходьбы от Надежды. Столковавшись о цене, Павел заплатил за месяц вперед. Прописку решил пока что не оформлять, благо с этим делом тут просто.

Вернувшись часа в три, Павел сообщил хозяевам Надежды, что все в порядке, отказался от предложенного обеда — мол, подожду друга — и пожелал немного отдохнуть.

В комнате Надежды, прибранной после их ухода, царили чистота и порядок. Павел пригляделся, прикидывая, откуда целесообразнее всего начать обыск, но ничего определенного решить не мог. Вещей, нужных и давно отслуживших, было очень много, тайник при необходимости можно устроить в двадцати разных местах. Так что Павел отверг мелькнувшую было мысль приступить к розыскам шифра немедленно. С минуты на минуту должен был прийти с работы ого друг.

Надежда явился бодрый, в приподнятом настроении. Доклад Павла его порадовал.

К обеду он принес бутылку водки, и они сидели за столом часа полтора.

Был выработан, так сказать, кодекс взаимоотношений. Они будут встречаться но вечерам. Павел несколько дней может побездельничать, побродить по городу, осмотреться, почитать объявления о найме рабочей силы, а потом они что-нибудь придумают.

В среду Надежда вышел в эфир, в четверг работал на прием.

Минуло еще три дня, а Павел не сумел найти ни одной подходящей возможности произвести у Надежды обыск. Хозяева сидели дома крепко, как медведи в зимней берлоге, незамеченным в комнату Надежды не проникнуть, да и он сам мог нагрянуть в любую минуту. Рисковать тут Павел не имел права.

Наконец он придумал выход и по телефону, который у него имелся, попросил у лейтенанта Кустова явку.

…Во вторник к хозяевам Надежды пришла из собеса девушка. Поинтересовавшись, как живут старики пенсионеры, не скучают ли, она предложила им две путевки на экскурсию в Москву, на ВДНХ. Завтра за ними заедет автобус, в Москве они будут на полном содержании — трехразовое питание и так далее. Группа их состоит из двадцати пяти человек, все люди пожилые, как они сами… Старики с радостью согласились.

В среду, когда они уехали, в комбинате бытового обслуживания, которому подчинялась радиомастерская Надежды, было созвано совещание с обязательным присутствием заведующих производственными точками. Надежда, разумеется, тоже должен был участвовать в нем, и оно продолжалось три часа.

Павел проник в дом так, что соседи не видели его. Ключи хозяева оставляли под крыльцом.

Не мешкая, начал методично и тщательно осматривать комнату, ища тайник. Долгое время его попытки были тщетными. Потом он обратил внимание на настольную лампу. Это была, так сказать, капитальная конструкция канцелярского типа. Массивная, как пьедестал, круглая мраморная плита, к ней привинчена ребристая ножка-колонна, а над колонной на проволочном каркасе покоится большой матовый плафон. Вдруг Павел вспомнил, что, выпроводив его на улицу, перед тем как сесть за шифровку, Надежда почему-то на несколько минут погасил настольную лампу.

Сняв абажур и отвернув легко завинченную гайку на нижней поверхности мраморного основания, он отделил полую ножку. Хорошенько запомнив расположение витков, размотал изоляцию на проводе, и в руках у него очутился плотно скатанный ролик. Развернул его и увидел три колонки цифр. Это было то, что он искал — ключ к шифру.

В глубине ножки белел кусок ваты. Павел вытянул его, и на ладонь упала автоматическая ручка, размером несколько крупнее принятого стандарта. Это был пистолет. Любопытно, почему Надежда не носит его при себе? Неужели перестал бояться?

Пересняв цифры, Павел снова устроил все, как было.

В тот же день после ужина Надежда завел речь о женщине, которую зовут Мария, — казалось, Надежда угадывал и исполнял желания полковника Маркова. Он говорил, что тоскует по ней, что ему ее страшно не хватает. Эта исповедь завершилась настоятельной просьбой: Павел должен съездить в тот город, негласно разыскать и повидать Марию. И как-то вручить ей деньги. Может быть, заодно удастся что-нибудь узнать о Дембовиче.

Надежда отлично отдавал себе отчет, насколько это небезопасно, — ведь Павла многие знают в городе, контрразведчики, безусловно, не забыли историю с переправой, он может быть опознан, выслежен, может привести «хвоста». Но никакие соображения безопасности не останавливали его.

Павел сначала подумывал, что это просто способ отправить его подальше, а самому скрыться. Но было непохоже, чтобы Надежда хитрил.

Сообщив своим по телефону, что он должен исчезнуть на несколько дней, Павел попросил явку. Он встретился с лейтенантом Кустовым и передал ему добытый у Надежды ключ к шифру.

А потом отправился в город, где жила Мария.

Глава XVII

ПРИВЕТ И ПОДАРОК

В феврале у Марии родился сын. Она назвала его Александром. Когда была в роддоме, каждый день под окно, возле которого стояла ее кровать, приходили ребята из таксомоторного, передавали через няню апельсины и яблоки, однажды написали записку: «Цветов пока нет. Но как будешь отсюда выходить, найдем вот такой букет». И правда, в день выписки явились с целой охапкой мимозы.

Подруги, которых Мария как-то незаметно растеряла с появлением в ее жизни Михаила, снова были с нею, а Лена Солодовникова буквально не отходила ни на шаг, часто оставалась ночевать. Короче говоря, чувство одиночества, которое Мария так тяжело переживала в первые месяцы после исчезновения Михаила, постепенно развеялось, и от тех времен в душе остался лишь осадок горького недоумения.

О причинах бегства шофера Михаила Зарокова судили и рядили в парке по-всякому. Нашлись и такие, кто объяснял дело, по их мнению, мудро и просто. Мол, чего тут непонятного — все они таковы, холостые мужики: заморочил девке голову, а увидел, что будет ребенок, — удрал.

Одна Мария знала, что это не так. Она же не успела сказать Михаилу о беременности… Она по винила Михаила ни в чем и не жаловалась на судьбу. Причиной, заставившей его бежать из города, Мария считала какие-то неведомые ей события, грозившие Михаилу очень серьезной опасностью. А события эти могли быть последствием прошлого. Она сопоставила историю, поведанную Михаилом в тот далекий зимний вечер, когда первый раз пригласила его к себе, и свою поездку в Москву, к матери друга Михаила. Вспомнилось странное впечатление, оставшееся от поездки.

Михаил был в плену, бежал, служил в армии под чужой фамилией. Друг, которого Михаил считал погибшим, оказался живым и сделался бандитом. Наконец, она знала, что Михаил кое в чем врал ей. Например, насчет жилья.

Мария складывала все вместе, и получалась зловещая сеть, в которую, вероятно, и попал Михаил. Во всяком случае, она не сомневалась, что дело связано с уголовным миром. Сознание этого отравляло воспоминание обо всем хорошем, что принесла ей любовь Михаила, но его она любила по-прежнему. С сожалением перестала она носить подаренный им медальон. Однажды хотела даже выбросить — ведь эта вещь была ворованная, мать Мишиного друга отказалась ее принять. Но, поколебавшись, Мария спрятала медальон в старую сумочку, которой давно но пользовалась, — с глаз подальше. Все-таки это была единственная память о Михаиле. Для себя она твердо решила: вернется — примет его и не упрекнет ни словом. Если, конечно, он не преступник…

Заботы о сыне отодвинули в сторону все другие мысли, Мария понемногу окончательно пришла в себя. И вдруг одно непонятное происшествие вновь нарушило покой.

Мария так рассказывала Лене Солодовниковой:

— Понимаешь, до сих пор руки дрожат, не могу успокоиться… Вот слушай но порядку. Сегодня утром я повезла Сашку в консультацию. Что-то у него с желудочком неладно. Коляску оставила в скверике, против входа, ну, ты же знаешь… Все так делают… Пробыли мы у доктора полчаса, не больше, ничего страшного у Сашки не оказалось, просто перекормила. Выхожу, держу его одной рукой, а другой клеенку в коляске поправляю. Разгладила ладонью — кирпичик какой-то под клеенкой. Отвернула — представляешь, что оказалось? Пачка денег. Новенькие, в упаковке. Под ленточку вложена записка. Всего несколько слов. «Ваш друг передает вам привет и просит принять подарок». Почерк не Мишин… Ты знаешь, Ленка, у меня прямо сердце оборвалось. Думаю: ну вот, дождалась. Их там, наверно, целая шайка. Награбили, и он мне от своей доли прислал. Даже не хотела Сашку в коляску класть после этих денег. Иду и думаю: что же делать? Деньги у меня в сумке, и будто я сама воровка. Куда их девать? Пошла в милицию. Ну, конечно, расспросы, допросы. А что я могла им сказать? Говорят, не можете ли вы предположить, кто подкинул эти деньги. Говорю, нет. Не буду же я замешивать Михаила. А потом они сами в конце концов соображать должны, им же о его пропаже известно. В общем не стала я ничего предполагать. Говорю, возьмите эти деньги, а сказать мне больше нечего. Составили протокол, и я ушла.

Мария недаром считала Лену фантазеркой. Выслушав, она спросила таинственным шепотом:

— А записка? Надеюсь, ты ее не отдала?

Мария вздохнула.

— Конечно не отдала. — Она вынула из сумочки записку.

Подруги долго рассматривали ее, даже на свет. Начитанная Лена высказала догадку, что, может быть, на бумаге есть тайнопись, и предложила прогладить горячим утюгом. Это было очень смешно, и Мария сказала с грустной улыбкой:

— Ленка, Ленка, какая же ты девчонка…

Однако отговаривать ее не стала и сама включила стоявший на подоконнике электрический утюг.

Пылкое воображение обмануло Лену: на бумаге, кроме чернильных букв, ничего не было, и Мария спрятала чуть поджарившуюся, ставшую ломкой записку в сумочку.

Лена спросила:

— И все? И дальше ничего?

— А что же еще? Думаю, как же они меня разыскали? Ну, положим, Михаил адрес знает. Но ведь на дом ко мне не пришли. Значит, следили, выбирали удобный момент. От самого дома следили… Ужасно неприятно… И откуда узнали, что я дома сижу, в декрете? Значит, справлялись на работе. Пошла в парк. Там, как всегда, крики, шуточки: «Покажи-ка шофера Сашку». А мне не до шуток. Спрашиваю у Нины, у новенькой, не интересовался ли кто мной. Сказала, звонил мужской голос, спросил по имени. Нина ответила, что меня нет, в декретном отпуске, и поинтересовалась, кто спрашивает. Ответил: знакомый. А какой там знакомый… Прямо не знаю, что делать. Хоть на улицу не выходи.

— Да что ты, Маша? — воскликнула Лена. — Не хватало еще — в родном городе жить и бояться.

— Я и не боюсь, — сказала Мария. — Просто неприятно. Один раз подбросили — могут и еще.

Они условились, что Лена пока поживет у Марии.

Глава XVIII

АРЕСТ

Павел признался Надежде, что Мария понравилась ему. И это была правда. Он сразу узнал ее по описанию Надежды. Необыкновенно свежий цвет лица. И очень женственная. Ему неизвестно, какая она была прежде, но сейчас просто хороша, ничего не скажешь.

Не опуская ни единого штриха, Павел начал рассказывать, как нашел Марию, как дежурил возле ее дома, следовал но пятам до детской консультации.

— При чем здесь детская консультация? — перебил Надежда.

— Фу, черт, забыл, — спохватился Павел. — У нее же ребенок, сын. Четыре месяца.

Понадобилось подождать немного, чтобы дать Надежде переварить эту новость. Павлу еще не приходилось наблюдать, каким образом проявляется у Надежды радость. Но сейчас выражение лица у него было приблизительно такое, как в тот момент, когда он держал в руках рацию. Это было похоже на тихое ликование. Он сказал:

— Это мой сын, Паша.

Павлу оставалось только поздравить, что он и сделал.

— Ну, дальше, — попросил Надежда.

А дальше Павел поведал довольно грустную для Надежды историю. Как были положены в коляску деньги, как Мария обнаружила их, что с нею сделалось после этого и как она, не раздумывая, отправилась прямо в милицию.

И опять пришлось сделать перерыв, еще более долгий. Отчет Павла походил на процесс закалки: сначала металл раскаляют докрасна, а потом бросают в холодную воду.

Ни один из оттенков в смене чувств, владевших Надеждой, не ускользнул от внимания Павла.

— Продолжай.

— Больше я ее не видел. То есть, конечно, дождался, пока не вышла из милиции, проводил немножко, вижу, топает до дому, и отстал. Разузнал кое-что о Дембовиче, да не стоит сейчас говорить…

— Брось-ка ты, психолог, — мрачно сказал Надежда.

— В общем помер Дембович, вот что. Сгорел вместе с домом.

— Как узнал?

— От таксиста. Соседи сказали, какая-то старуха на пепелище два раза приходила. Скорей всего, Эмма.

— Больше некому. — Задумавшись, Надежда машинально мял папиросу, пока из нее не высыпался табак. — А Эмму, значит, не взяли… Черт, неужели зря я порол горячку?

С того дня Надежда редко разговаривал с Павлом по душам. Вечерами он читал книги, которые брал у хозяина. В хорошую погоду ходили на ту сторону купаться.

Павел по настоянию Надежды поступил на курсы шоферов и занимался каждый день с утра до обеда. Надежда правильно рассудил, что Павлу надо иметь крепкую профессию, — не работать же всю жизнь грузчиком или экспедитором в пекарне. Сам он тоже с великим удовольствием сел бы снова за руль, но опасался это делать: если его ищут, то в первую очередь среди шоферов.

Надежда попросил Павла завязывать знакомства с железнодорожниками, с военными, с речниками. И свободную от занятий половину дня не велел болтаться без дела. Надо ходить по ресторанам, на вокзал, на пристань, ездить за город подальше. Смотреть, какие грузы проходят, особое внимание обращать на воинские части, вооружение. Все это пригодится, а кроме того, общение с людьми полезно, так сказать, для общего развития.

Надежда был словно в ожидании.

Наконец наступил очередной четверг. Сразу после двенадцати ночи Надежда включил «Спидолу», что-то записывал, а потом целый час занимался расшифровкой.

На следующий день, когда Надежда кончил работу, они вместе пошли на почтамт. Там Надежда получил открытку, посланную на его имя до востребования. Они прочли ее вместе, не отходя от окошечка. Содержание было немногословным:

«Дорогой Станислав! Очень рад, что ты благополучно доехал. Все наши передают тебе большой привет. Напиши, как устроился. Жду с нетерпением».

Подпись неразборчива. На лицевой стороне есть обратный адрес: «Москва, Большая Полянка…»

Надежда тут же написал ответ. Павел знал, что это контрольная почта. Если Станислав Курнаков действительно в К., он должен получить открытку и ответить. Если его здесь нет, открытка через месяц вернется к отправителю за неявкой адресата.

Надежда немного оттаял, словно эта открытка была приветом от друзей.

В воскресенье — это было на следующий день после того, как столица встретила космонавтов Валентину Терешкову и Валерия Быковского, — он очень рано разбудил Павла и попросил съездить в Москву, купить кое-какие радиодетали для нужд мастерской.

Это оказалось как нельзя кстати, потому что Павел собирался просить у своих явку, а раз он едет в Москву, то все складывалось проще.

Операция завершалась. Михаилу Тульеву, бывшему Зарокову, а в настоящем Курнакову, настало время давать показания.

В Москве Павел встретился с Владимиром Гавриловичем Марковым.

— Будем брать, — выслушав доклад, сказал полковник. — День назначишь ты. И место тоже. Но прежде ему необходимо переехать на новую квартиру. Надо, чтобы там, где ты будешь потом жить, никто не знал в лицо прежнего Станислава Курнакова.

— С переездом будет сложнее.

— Уговори его как-нибудь.

— Да нет, уговоры тут не помогут. — Павел задумался, склонил голову к столу. И вдруг оживился: — Есть, Владимир Гаврилович! Но для этого придется провести кратковременную демобилизацию.

Полковник Марков был слегка удивлен.

— Понимаете, — объяснил Павел, — у его хозяев сын в армии служит. Надо устроить ему отпуск, скажем на месяц, отпустить домой на побывку. А где же он будет жить? Комнату его Стасик занимает.

Владимир Гаврилович записал в блокнот фамилию и имя солдата, которые назвал ему Павел, и сказал:

— Брать будем в день переезда. Чтобы новые хозяева не успели разобраться, кто из вас Станислав.

— А насчет некролога как, Владимир Гаврилович? Показать?

— Это можно бы сделать и после, что называется, в стационарных условиях. Но раз сам придумал, сам и покажи.

— Ну, кажется, все?

— Все. Кустов будет у тебя под рукой. И последнее. Прошу тебя, не зарывайся, будь предельно осторожен и смотри за ним строго. Это все же не игра. И пистолет у него заряжен не холостыми патронами. Слышишь, Павел?

— Ну что вы, Владимир Гаврилович… Вы ж меня знаете.

— Потому и говорю. Это самое творчество по вдохновению — оно у меня вот где сидит. Не смей гусарить!

— Пистолет он не носит, а авторучка в лампе.

— Все равно.

Они попрощались, и Павел ушел.

…Спустя четыре дня на стариков, хозяев Надежды, свалилась неожиданная радость: приехал на побывку сын. Они не хотели стеснять жильца, думали разместить своего Сашу у себя в комнате — так даже лучше, сынок-то поближе будет, — но Надежда решительно воспротивился. Во-первых, ему не улыбалось быть целый месяц на виду у молодого солдата. Во-вторых, он и раньше уже подумывал сменить квартиру: с появлением рации и партнера вообще следовало позаботиться о более глухой изоляции от соседей.

При очередной встрече Надежда сообщил Павлу, что должен срочно менять квартиру, и просил подыскать на окраине подходящий домик, чтобы хозяев было поменьше и чтобы ход был отдельный. Павел уже на другой день нашел то, что нужно, но Надежда отверг его предложение: оказывается, он сам подыскивал себе новое жилье. И уже договорился с хозяевами, что переедет в воскресенье, 14 июля, со всеми вещами.

В субботу, 13 июля, Павел пришел вечером к Надежде и завел разговор насчет того, что неплохо, мол, завтра съездить на озеро поудить рыбу. На курсах шоферов, где он занимается, подобралась веселая компания, едут на автобусе, а механик, с которым у Павла дружеские отношения, берет казенную «Волгу». «Я же завтра переезжаю», — напомнил Надежда. Но в принципе идея ему нравилась, он за все время своего пребывания в К. никуда не ездил, совсем закис.

Павел предложил удобный вариант: он сейчас же позвонит механику, чтобы тот завтра утром заехал за ними, — забросят вещи на новую квартиру, а оттуда отправятся к озеру. Автобус уйдет раньше, но они его нагонят.

…Утро 14 июля было солнечным и теплым. Весело прозвучал на тихой улочке мажорный сигнал «Волги», вызывавший Павла и Надежду. Расставание со стариками хозяевами не было ни долгим, ни грустным. Объяснили им, что Станислав переезжает в другой город. Когда уселись, Павел представил Надежде своего друга-механика. За баранкой был лейтенант Кустов.

Отвезли вещи, заперли входную дверь, и опять в машину.

Выехав на шоссе Москва — Ленинград, Кустов сказал, что минут через сорок будут на озере. Больше он не заговаривал, нужно было смотреть в оба — горожане на всех видах моторного и безмоторного транспорта ринулись на лоно природы, движение — как в Москве на улице Горького в часы «пик». У Надежды тоже не было настроения болтать. Ехали молча.

Километрах в двадцати от города Кустов свернул влево и грунтовой наезженной дорогой повел машину к видневшейся невдалеке березовой рощице.

— Вон за теми березками и наше озеро, — сказал Кустов.

Это значило, что минут через десять Павел и Кустов увидят своих.

Павел был совершенно спокоен. Надежда ничего не подозревал. Вряд ли следовало опасаться, что он окажет какое-нибудь сопротивление. Во всяком случае, не успеет оказать. Финал будет сугубо прозаическим. Ни тебе побега, ни погони, ни стрельбы. Все произойдет так, как обычно бывает в жизни и как никогда не бывает в кино.

Павел мог бы оглушить Надежду двумя словами: «Я контрразведчик» — или просто, не говоря ни слова, скрутить ему руки, когда выйдут из машины. Но эту выстраданную им операцию не грех было закончить так, как хотелось ему.

Машина въехала в молодую березовую рощицу. Сквозь редкие тонкие стволы просвечивалось небольшое озеро. На берегу стоял черный ЗИЛ.

Павел достал из лежавшего на сиденье пиджака бумажник, вытянул из него узкую газетную полоску, развернул и подал Надежде.

— Взгляни, Михаил, что у меня есть.

Это был заголовок некролога из парижской русской газеты — имя, отчество и фамилия отца Надежды.

Надежда протянул руку без интереса, но, взглянув, рывком подался вперед, словно машина резко затормозила, и застыл, упершись глазами в сжатую пальцами бумажку. Лицо его мгновенно побелело.

Не поворачивая головы, не глядя на Павла, Надежда произнес тихо и совершенно спокойно:

— Ты все-таки знал. Но когда же… — он не договорил, оборвал себя.

Машина выезжала из рощицы. До берега, где их ждали, осталось метров сто. Надежда поднял глаза, посмотрел через ветровое стекло на стоявших возле автомобиля людей.

— За мной? — спросил он. И вдруг резко повернул голову, пытаясь схватить зубами воротничок рубашки.

Павел ударил его в лицо, навалился, прижав в угол.

— Тихо, Михаил, без фокусов.

Машина остановилась. Надежда сник и сидел с безучастным видом, как будто все это не имело к нему никакого отношения.

Павел открыл дверцу.

— Ну, выходите, Тульев, — сказал Владимир Гаврилович. — Поедем в Москву.

Надежда поглядел на Павла, перевел взгляд на Маркова, прищурился и, словно стряхнув оцепенение, вылез из машины, встал перед полковником.

— В большую, — приказал Марков.

Надежду повели к черному ЗИЛу.

— Поезжайте, я догоню, — сказал Марков шоферу большой машины.

ЗИЛ медленно двинулся вдоль берега, а потом свернул к роще.

Полковник подошел к воде, нагнулся, зачерпнул горстью и плеснул на лицо. Потом вынул носовой платок, не спеша утерся. Павел стоял рядом. В руке он держал ампулу, вырванную вместе с кусочком воротника.

— Как, ты говорил, зовут его шефа? — спросил Владимир Гаврилович.

— Монах.

— Значит, будем работать на Монаха. Отныне Надежда — ты.

Глава XIX

ДВЕ РАДИОГРАММЫ

Радиограмма из разведцентра:

«Надежде. Операция «Уран-5». Космическая разведка отмечает, что в квадрате БС 72—48 развертывается новое строительство. Судя по характеристике района, речь может идти об объекте исключительно важного значения.

Попытка наших официальных представителей в Москве проникнуть в этот район не увенчалась успехом.

Стройка развернута на большом удалении от железной дороги и недоступна для визуального наблюдения и технического контроля. Стратегическая служба придает большое значение стройке и надеется, что вы примете меры для того, чтобы уточнить:

— место и объем строительства, координаты на карте обязательно привязать к местности;

— наличие подъездных путей, характер и интенсивность поступления грузов (особое внимание обратите на объект квадрата БС 72—44);

— какая организация строит объект, фамилии начальника строительства и главного инженера. По возможности их подробная характеристика и места работы в прошлом;

— желательно в этой стадии строительства добыть пробы воды, земли и растений.

Сообщите о мерах, которые предпочтете принять по этому делу. Впредь при переписке ссылайтесь на шифр операции. Вам кланяются друзья и ваш отец. Желаем успеха. Да поможет вам бог».

Ответ Павла:

«Уран-5. Нащупал подходы. Детали через месяц. Надежда».

Примечания

1

Друг (исп.)

2

«Красная звезда», 23 декабря 1959 года.

3

Агаи — господин (перс.).

4

Немецкие фашисты, чтобы польстить религиозным чувствам мусульман, распространили слух, что Гитлер принял магометанство, и называли его мусульманским именем — Гейдар.

Content

Солдаты невидимых сражений

М. Казаков ПРОЛЕТАРСКИЙ ЯКОБИНЕЦ (Рассказ)

А. Марченко В ГРОЗУ

А. Марченко СПРАВЕДЛИВОСТЬ

М. Смирнов ОСОБОУПОЛНОМОЧЕННЫЙ

М. Колесников ЯН КАРЛОВИЧ БЕРЗИН

В. Дроздов НОЧНОЙ ГОСТЬ

И. Лебедев РОЗОВЫЙ ЖЕМЧУГ

И. Григорьев ПОРТУГАЛЬСКОЕ КАПРИЧЧИО

М. Колесников РИХАРД ЗОРГЕ

А. Цессарский В ШАХТИНСКОМ УЕЗДЕ

А. Прокопенко ОПЕРАЦИЯ „ЗОЛОТОЙ КЛЮЧ“

П. Ласточкин ПРОВАЛ

Д. Медведев ПОДВИГИ НИКОЛАЯ КУЗНЕЦОВА

Я. Цветов СИНЬ-ОЗЕРЫ

В. Егоров ЗАГОВОР ПРОТИВ „ЭВРИКИ“

ПОЛКОВНИК АБЕЛЬ РАССКАЗЫВАЕТ О СЕБЕ

О. Шмелев, В. Востоков ОШИБКА РЕЗИДЕНТА Повесть

Примечания