Александр Дюма

МОНСЕНЬЕР ГАСТОН ФЕБ

Летописная история, в которую включен рассказ о демоне на службе у сира де Корасса

I

В восьмом часу вечера, в пятнадцатый день августа 1385 года, монсеньер Гастон III, виконт Беарнский и граф де Фуа, сидел за столом в одной из комнат своего замка Ортез, склонившись над листом пергамента, на который падали последние лучи заходящего солнца, пробивавшиеся сквозь украшенные его гербом оконные стекла, и дописывал шестьдесят третью главу своего сочинения об охоте на диких зверей и хищных птиц. Тот, кто знавал его давно, навряд ли узнал бы в нем изящного кавалера, кого пятнадцать лет назад называли прекрасным Фебом — потому ли, что золотые кудри его были подобны шевелюре Аполлона, как говорили некоторые, или потому, что он постоянно занимался астрономией и выбрал своим девизом солнце, как утверждали другие. За время, прошедшее между его юностью и теперешним зрелым возрастом, ему пришлось испытать немало жестоких горестей, посеребривших его волосы и избороздивших морщинами лоб. Хотя эти горести предшествуют началу нашей истории, они все-таки заслуживают краткого упоминания, поскольку случились на самом деле и достойны соболезнования. Для последующего повествования они будут тем же, чем служит для картины рама.

Между графами де Фуа и графами д’Арманьяк издавна существовали серьезные споры из-за области Беарн: оба знатных рода заявляли на нее свои права. Можно не напоминать о том, что в средние века такие споры находили разрешение не за судейским столом, а на поле боя и что решали дело не многоречивые адвокаты и лукавые судьи, а верные рыцари и свободные воины. И вот всякий раз, когда сторонникам де Фуа и приверженцам д’Арманьяков случалось где-нибудь встретиться, те и другие сразу же бросались друг на друга с копьем наперевес или с выхваченным из ножен мечом и бились, пока судьба не определяла, кому победить. Да будет известно, что благодаря мужеству и благоразумию прекрасного Гастона Феба победа почти всегда доставалась ему.

Зимой 1362 года в канун дня святого Николая граф де Фуа в одной из своих ночных вылазок возле Мон-де-Марсана захватил в плен д’Арманьяка, деда нынешнего графа, а с ним его племянника сеньора д’Альбре и всех дворян, что были с ними. Полный радости, гордясь этой удачей, он отвез пленных в башню своего замка Ортез, откуда им удалось выйти только после уплаты миллионного выкупа, что оказалось, в общем, не так уж трудно, поскольку все они были сеньорами богатыми и могущественными.

Но едва они освободились из плена и вырвались из рук графа де Фуа, ими овладело одно стремление — отомстить ему. Граф д’Арманьяк был уже стар, бессилен и потому препоручил отмщение своему сыну Жану, и тот вместе со своим кузеном сеньором д’Альбре возглавил отряд из двухсот человек. Им удалось неожиданно захватить город Кассере, принадлежавший графу де Фуа. Бесшумно подойдя к городу ночью, они поставили лестницы у валов и в темноте — никто об их замыслах не догадывался — взобрались на городские стены прежде, чем гарнизону пришло в голову, что на него могут напасть. Благодаря таким действиям они легко овладели городом.

Как только Гастон Феб узнал об этом, он призвал к себе двух своих незаконнорожденных братьев Арно Гийома и Пьера Беарнского, которым он дал звание капитанов в своем войске и в мужестве которых, как и готовности воевать он не сомневался, и сказал им: «Дорогие братья и друзья, вам известно уже, что виконт д’Арманьяк и сеньор д’Альбре захватили мой славный город Кассере, поднявшись на его стены при помощи лестниц. Возьмите же сотню вооруженных людей, скачите день и ночь, а по пути забирайте моих вассалов из всех городов и селений: нужно запереть наших врагов в городе. Доскакав до стен Кассере, с помощью местных жителей — а они все стоят за нас — завалите снаружи городские ворота камнями и подоприте бревнами, забейте вокруг стен колья и устройте заграждения, выройте рвы и траншеи, чтобы никто из вошедших туда не мог выбраться наружу. Пока вы будете всем этим заниматься, не пройдет и недели, как я прибуду к вам с такой подмогой, что враги будут рады отдаться нам на милость».

Оба рыцаря, храбрые и рассудительные капитаны, немедленно пустились в путь, точно выполняя полученные указания. Как и предполагал граф де Фуа, все попадавшиеся им на пути крестьяне и вилланы охотно следовали за ними, так что к воротам города Кассере они прибыли в сопровождении значительного отряда. Однако виконт д’Арманьяк и сеньор д’Альбре, увидев в этой толпе лишь сотню вооруженных людей, не обратили на них особого внимания и ограничились тем, что закрыли ворота, а затем занялись дележом захваченной в городе добычи. Проснувшись на следующий день, они оказались окружены и заперты. Люди, к которым они накануне отнеслись с таким пренебрежением, проработали всю ночь, подгоняемые ненавистью и жаждой мщения, так что к утру все было сделано. Тогда осажденные обеспокоились всерьез, особенно на четвертый день, когда они увидели, что к городу приближается граф де Фуа с пятьюстами воинами. Не спешившись и не отдохнув, он объехал все кругом, осмотрел рвы и заграждения и приказал места слишком узкие расширить, а недостаточно прочные — укрепить; закончив осмотр, он распорядился поставить себе палатку и спокойно улегся отдыхать, сказав, что дальнейшие военные заботы его не касаются и дело теперь за сеньорами д’Альбре и д’Арманьяком: пусть они приходят к нему, когда им надоест поститься раньше времени, ведь до Великого поста еще далеко.

Прошло две недели, и началось то, что и предвидел граф де Фуа: его враги, не успевшие запастись провиантом, стали голодать. У них не было никакой возможности выбраться из города ни по суше, ни по воде, поскольку беарнцы сторожили оба берега реки; необходимо было сдаваться, и нельзя было оттягивать это надолго, ибо тогда все умерли бы с голоду. Жан д’Арманьяк и сеньор д’Альбре решились отправить послов к неприятелю.

Граф де Фуа, пожелавший отнять у запертых в городе сеньоров не жизнь, а только их кошельки, вежливо принял послов и провел с ними переговоры, но только ни за что на свете он не хотел допустить, чтобы осажденные вышли из города через ворота; это была просто прихоть, но граф был сильнее противника и потому мог поставить на своем. Было решено, что в городской стене сделают пролом и осажденные с Жаном д’Арманьяком и сеньором д’Альбре во главе будут один за другим в простой повседневной одежде и без оружия пробираться через этот пролом и спускаться к подножию стены, а встречать их будет вся армия-победительница, выстроенная в боевом порядке, в полном вооружении и под предводительством графа де Фуа на коне. Как ни тяжелы были эти условия сдачи, побежденные не могли спорить. Условия были приняты, и в назначенный день осажденные оставили город именно так, как этого потребовал граф де Фуа. Простых рыцарей и воинов Гастон Феб отправил по различным кастелянствам и сенешальствам; своих же кузенов, мессира Жана д’Арманьяка и мессира Бернара д’Альбре, он велел отвезти в башню замка Ортез, откуда Жан д’Арманьяк вышел, лишь обязавшись уплатить выкуп в размере двухсот пятидесяти тысяч ливров. Что же до Бернара д’Альбре, то — или потому, что Гастон питал к нему личную вражду, или потому, что не мог верить его слову, — он распорядился оставить в заключении, пока не будет выплачено пятьдесят тысяч ливров (таков был определенный ему выкуп).

Когда все это происходило, король Англии Эдуард III передал в наследственное ленное владение своему сыну принцу Уэльскому за победы при Креси и Пуатье землю и герцогство Аквитании, где были два архиепископства и двадцать два епископства.

Черный принц отправился из Англии вместе с супругой принять эти земли и прибыл в город Бордо, столицу своих новых владений. Узнав о приезде принца, виконт Жан д’Арманьяк послал ему просьбу посетить вместе с супругой графство Бигор, расположенное между землями Фуа и Беарна. Принц Уэльский еще не знал этих краев, хотя укрепленный замок Лурд возле Баньера был в числе самых замечательных крепостей, отданных Иоанном, королем Французским, в виде возмещения английскому королю и теперь входивших в английские владения. Принц принял приглашение, пустился в путь с пышной и многолюдной свитой, прибыл в Бигор и остановился в Тарбе, городе, тогда очень красивом, окруженном стенами и башнями и находившемся в середине плодородного края, полного виноградников и оливковых рощ.

Принц и принцесса находились в Тарбе вместе с мессиром Жаном д’Арманьяком, а Гастон де Фуа в это самое время был всего в шести льё от Тарба — в городе По, где он строил крепость. Весть о прибытии царственных гостей в Тарб быстро дошла до него, и, так как его графство Фуа принадлежало к герцогству Аквитании, он решил явиться отдать честь своему сюзерену. Итак, он отправился в путь с шестьюдесятью рыцарями, множеством оруженосцев и дворян (всего в его свите было до шестисот всадников). Черный принц и его супруга очень обрадовались приезду графа Гастона; рад был и давний его враг Жан д’Арманьяк, понадеявшийся, что он найдет теперь способ, не развязывая кошелька, освободиться от долга в двести пятьдесят тысяч ливров.

И вот однажды, когда принц Уэльский благосклонно и милостиво, как он обычно держал себя с теми, кто был приближен к нему, вел беседу, мессир Жан д’Арманьяк стал просить его предложить графу де Фуа в качестве личной любезности, оказываемой ему, принцу, освободить д’Арманьяка от долга — от всей суммы в двести пятьдесят тысяч ливров или хотя бы от части ее.

Тут лицо принца, до этого веселое и открытое, стало серьезным и строгим, ибо сын короля Эдуарда был честным рыцарем, верным своему слову, и потому он ответил, что это требование представляется ему неуместным: раз граф д’Арманьяк попал в плен вполне законным образом, он должен честно уплатить выкуп за себя, ведь в этой осаде граф де Фуа рисковал и собой, и своими людьми, следовательно, поскольку фортуна оказалась на его стороне, никто не имеет права — и сюзерен еще меньше кого бы то ни было — лишить его того, что ему следует получить. Принц добавил:

— Это все равно как если бы от нас, от моего отца и меня, потребовали возвратить Франции то, что Франция отдала нам в качестве выкупа за короля Иоанна после нашей победы при Пуатье; мы — и отец и я — ни за что не сделали бы этого, кто бы ни обратился к нам с этим требованием.

Доводы эти были столь убедительны, что мессир д’Арманьяк больше не смел настаивать, однако он не признал своего поражения и решил взяться за дело с другой стороны.

Он обратился к принцессе, не столь хорошо знакомой с военными порядками, как ее супруг, и она, увидев в этой просьбе лишь случай оказать услугу графу д’Арманьяку, взялась добиться милости, о которой тот просил.

И вот как-то после обеда, когда прекрасный Гастон Феб, подав ей руку, завел любезную беседу, принцесса посмотрела ему в глаза тем взглядом, который женщины усвоили от Сатаны и к которому прибегают, когда хотят заставить нас подчиниться их воле, и проговорила:

— Граф де Фуа, я прошу у вас подарка; поклянитесь, что вы его сделаете.

— Мадам, — отвечал Феб, догадывавшись, о чем собирается просить принцесса, — моя рука и моя жизнь в вашем распоряжении; если речь идет о делах военных, прикажите только — и я отправлюсь воевать туда, куда вам будет угодно послать меня, хоть в Святую землю; но если дело касается денежных вопросов, я, к несчастью, не столь волен в решениях, ведь по сравнению с его высочеством принцем Уэльским я просто небогатый сеньор. Все же, если тот дар, о каком вы просите, не превышает пятидесяти тысяч ливров, можете считать, что уже получили его.

— Но я имела в виду нечто другое, — отвечала принцесса. — Я желаю полного доверия и возможности распоряжаться им неограниченно.

— Вы это получите, мадам, — сказал Феб, — клянусь своей жизнью и своей душой, как я уже сказал. Но что касается денег, вынужден повторить: я лишь простой рыцарь, который строит города и замки для блага своего графства и которому лишь с большим трудом удается поддерживать положение, подобающее ему по его рангу и происхождению. И то, что я обещал подарить вам, превышает вдвое ту сумму, какую благоразумие позволило бы мне отдать.

— Так вот, — отвечала принцесса, — я прошу вас, граф Гастон, освободить от уплаты выкупа мессира Жана д’Арманьяка.

— Мадам, я не изменяю сказанному, — сказал граф. — Я дал вам слово. Граф д’Арманьяк должен мне двести пятьдесят тысяч ливров. Одна пятая этой суммы, пятьдесят тысяч ливров, находится в распоряжении вашего высочества, вы можете потребовать ее у графа или отдать ему по своему усмотрению. Я же сделал для вас все что мог.

Через неделю Гастон Феб вернулся в свое графство, а долг д’Арманьяка так и оставался неуплаченным, как и до его поездки в Тарб, только уменьшился на пятьдесят тысяч ливров по милости принцессы Уэльской.

Оставался еще сеньор д’Альбре, находившийся в заключении в замке Ортез: ему пришлось расплачиваться и за то, что произошло в Тарбе. Гастон де Фуа, раздосадованный уступкой, которую он вынужден был сделать, не думал смягчиться и сразу же по возвращении заявил д’Альбре, что не выпустит его, пока тот не выплатит пятьдесят тысяч ливров или не найдет надежное поручительство — такого человека, кто взял бы на себя его долг и ответственность за него.

Сеньор д’Альбре не знал, к кому обратиться в этих обстоятельствах, и вспомнил наконец, что когда-то он воевал наемником на стороне Карла Злого против кастильцев и французов. На всякий случай он обратился к этому государю. Карл Злой склонился к его просьбе и написал графу де Фуа, чтобы тот освободил своего должника, поскольку он сам, король Наваррский, берет на себя ответственность за всю сумму — пятьдесят тысяч ливров.

К несчастью для сеньора д’Альбре, Гастон Феб знал Карла Злого и понимал, как мало можно полагаться на его слово, а потому отказал в этом ходатайстве: он предпочел держать в руках человека, а не верить слову, хотя человек был простой рыцарь, а слово было королевское.

Оказалось, однако, что графиня де Фуа, сестра короля Наваррского, очень обиделась на мужа из-за этого отказа. Она пришла к нему и стала горько жаловаться на то, что он не считает ее брата способным выплатить пятьдесят тысяч ливров, а ведь именно такая сумма причиталась бы ей в качестве вдовьей доли и должна была находиться в руках короля Наваррского, так что можно не опасаться обмана и дурного умысла. Гастона эти доводы жены убедили, и он уступил ей — не столько из любви к ней, как сам говорил, сколько ради их сына, тоже Гастона, которого Феб горячо любил.

Благодаря настояниям графини, а главное, письменному обязательству, выданному королем Наваррским графу де Фуа, сеньор д’Альбре освободился от долга и вышел, наконец, из заключения. Прямо оттуда он поехал во Францию и вступил в брак с Маргаритой, дочерью Петра I, герцога Бурбонского. Первой его заботой сразу после свадьбы было отослать королю Наваррскому пятьдесят тысяч ливров, которые тот обещал выплатить графу де Фуа. Но произошло то, что предвидел Гастон. Карл оставил эти деньги у себя, так что графу, человеку щедрому, но расчетливому и привыкшему соблюдать свои интересы, пришлось призвать свою жену и заявить ей:

— Вам надо отправиться в Наварру к королю, вашему брату, и сказать ему, что я им недоволен, так как он получил мои деньги и удерживает их у себя, нарушая свое слово и свое обязательство.

— Я охотно сделаю это, сир, — отвечала супруга, — ведь я помню, что граф д’Альбре был освобожден по моей просьбе, и обещаю вам, что не вернусь без его выкупа.

Так договорившись, Гастон отдал приказание готовить отъезд графини. Это путешествие было устроено в соответствии с ее положением. Она ехала не как сестра в гости к брату, а как посланница на переговоры с королем. Карла она застала в Памплоне и, едва обменявшись с ним приветствиями, сообщила ему, чем вызван ее приезд. Король Наваррский внимательно выслушал графиню и, когда она кончила говорить, заметил:

— Милая сестра, эти деньги принадлежат вам, а не графу де Фуа, вашему супругу, ибо по условиям брачного контракта он должен был передать в мои руки пятьдесят тысяч ливров, предназначенные вам. И вот, раз уж волею судьбы или Божьей милостью именно эта сумма попала ко мне, она не выйдет из королевства Наваррского, даю вам слово.

— Увы, монсеньер, — возразила графиня, — вижу, что говорить так вас побуждает не любовь ко мне, но ненависть к графу. Однако если вы поступите так, как сказали, я не посмею вернуться к нему: мой супруг не захочет принять меня и скажет, что я обманула его; вспомните, монсеньер, что он выпустил сеньора д’Альбре из заключения по моей просьбе, и если вы взялись отвечать за него, то я отвечаю за вас.

— Вернетесь вы или не вернетесь в графство Фуа, это ваше дело, а при моем дворе вас всегда ждет место, подобающее знатной даме и моей любезной сестре, — отвечал король Наваррский. — Деньги же, оказавшиеся у меня в руках, я оставлю у себя.

Так графине и пришлось поступить: зная, как может вспылить ее супруг, она не посмела возвратиться к нему и осталась в городе Памплоне, где находился двор короля, ее брата.

Граф де Фуа все ждал свою супругу, но она не возвращалась, и он отрядил к ней нарочного и отправил письмо с призывом возвратиться. Но она так и не смела вернуться, несмотря на его приглашение, а он принял ее боязнь за непокорство; получилось, что графиня опасалась недовольства супруга, а он еще сильнее разгневался на нее и ее брата.

А юный Гастон пока рос как деревце, посаженное в благодатную почву. Ему едва исполнилось пятнадцать лет; и лицом и храбростью этот красивый юноша был похож на отца и во всем как мужчина и рыцарь стремился подражать ему. Волосы у него были белокурые, что так высоко ценится в южных странах, такие же, как у отца (из-за них того и называли прекрасным Фебом), а глаза черные, как у матери, и контраст этот был особенно прелестен при бледном цвете его лица. Граф де Фуа обожал сына; в его полное распоряжение он предоставлял своих собак (а его пристрастие к ним уступало только привязанности к сыну) и свое охотничье снаряжение (дороже ему были только военные доспехи). Каждое утро любимому сыну выдавалось пять-шесть ливров для раздачи милостыни у дверей замка, так что окрестные бедняки обожали молодого наследника не меньше, чем его отец.

Как у Феба де Фуа был юный и прекрасный сын, так и у графа д’Арманьяка была юная и прекрасная дочь. Ее прелестное улыбающееся личико выражало столько радости и доброты, что ее всюду называли «веселая Арманьячка». Родители их, так долго находившиеся в разладе, видели в согласии своих детей возможность объединить оба рода, и дочь Жана была помолвлена с сыном Феба, а приданое ее составляли те двести тысяч ливров, которые граф д’Арманьяк оставался должен графу де Фуа. После помолвки юный Гастон стал смелее выражать свои желания и стремления. Он попросил и получил у отца разрешение съездить в Наварру повидаться с дядей и матерью. Граф Феб дал сыну подобающую свиту, и тот отправился в Памплону.

Графиня приняла его так, как мать может принять сына, которого не видела шесть лет, а король Наваррский — как орудие, которое можно использовать в своих интересах. Юный Гастон отвечал дружелюбием на то, что ему казалось благожелательством, не отличая истинного от притворного. Наслаждаясь добрым расположением матери и дяди, он прожил в Памплоне три самых счастливых месяца своей короткой жизни. Перед отъездом он сделал все что мог, чтобы убедить свою мать вернуться в Ортез. Она спросила, поручил ли ему граф привезти ее назад. Гастон, приученный к правдивости, вынужден был признаться, что они с отцом об этом не говорили. Тогда оскорбленная гордость супруги заставила умолкнуть сердце матери и все настояния Гастона никак уже не действовали на нее. Они распрощались в замке, находившемся в нескольких льё от столицы. Графиня обычно жила там, поскольку обстоятельства, в которых она находилась, вынуждали ее удаляться от общества.

Когда юноша возвратился в Памплону, его лицо было залито слезами матери, а сердце отягощено неуспехом своих уговоров. Ему предстояло еще попрощаться с королем; тот обошелся с ним при прощании, так же как и при встрече, с отеческой лаской. Карл задержал племянника еще на десять дней, устраивая для него разные игры и празднества; когда же наступил час отъезда и Гастон собирался сесть на коня, король позвал его к себе в комнату и сказал ему:

— Гастон, я вижу, что ты печален и хмур, несмотря на все мои старания развлечь тебя. Я нежно привязан к тебе и потому задумался над тем, какая горесть может опечалить юношу твоих лет, красивого, богатого, сына графа и племянника короля. И тогда мне показалось, что причиной может быть только одно — недоразумение между графом и графиней.

— Увы, — ответил юноша, — вы правильно угадали, дядюшка.

— Ну, так вот, — продолжал Карл, — так как причиной их разлада был я, то я и должен, как полагаю, содействовать тому, чтобы они примирились. Я вызвал из Испании одного мавра, весьма известного тем, что он умеет изготавливать привораживающие напитки и составы. Он продал мне за золото порошок, что находится в этом мешочке; возьми его, любезный племянник, и примешай щепотку к вину в стакане твоего отца. У него сразу же проснется желание увидеть графиню, и он не успокоится, пока не убедит ее приехать домой. Тогда всем недоразумениям придет конец и они снова полюбят друг друга — уже навсегда, и так сильно, что им больше никогда не захочется расстаться, чего, думаю, ты и желаешь. Но, чтобы все так и было, никому про это не говори: все погибнет, если хоть один человек, кроме самого алхимика, тебя и меня, узнает о действии этого порошка.

— Будьте уверены, милый мой дядюшка, — сказал юноша, — что я все сделаю точно так, как вы говорите, и стану любить вас еще больше, если только это возможно.

Дав это обещание, Гастон вскочил на своего прекрасного парадного коня и вскоре прибыл в замок Ортез. Можно не описывать, как обрадовался граф возвращению сына, с которым он расстался впервые со времени его рождения, ибо теперь, когда в замке не было матери его сына, а мальчик тоже уехал, и замок и сердце графа казались опустевшими. Итак, отец радостно приветствовал сына, щедро угощал его, расспрашивал, что делается в Наварре, чем его там одарили, и юный Гастон показал отцу оружие, разные красивые и забавные вещицы, только ни слова не сказал о мешочке, как и было им обещано.

II

Кроме юного Гастона, у графа де Фуа был еще один сын, бастард, по имени Ивен, который тоже рос в замке Ортез. Оба мальчика очень обрадовались встрече; они были еще в том возрасте, когда не знают зависти и не думают о положении и происхождении; как им было привычно, вечером в день возвращения Гастона они устроились в одной комнате и улеглись в одной постели. Наутро Гастон, утомленный дорогой, спал дольше и крепче брата. Ивену захотелось посмотреть, пойдет ли ему красивый вышитый камзол брата. Надевая его, он нащупал мешочек, который король Наваррский дал племяннику, открыл его из любопытства и увидел в нем порошок. В эту минуту Гастон проснулся и непроизвольно протянул руку к одежде. Ивен поспешно закрыл мешочек. Гастон повернулся и увидел свой камзол на брате. Он тут же вспомнил о предупреждении дяди и, боясь, что все погибнет, если Ивен что-нибудь заподозрит, сердито потребовал вернуть ему камзол. Ивен быстро снял его и раздосадованно швырнул Гастону. Тот молча оделся и весь день ходил задумчивый, отчего граф несколько раз спрашивал сына, что его заботит, но мальчик тут же начинал улыбаться, встряхивая своей белокурой головой, словно желая избавиться от слишком тяжелых для него мыслей, и отвечал, что беспокоиться не о чем.

Спустя три дня Гастон с Ивеном играли в мяч и получилось так — словно сам Бог желал спасти графа де Фуа, — что они поссорились из-за спорного броска и Гастон, унаследовавший от отца горячую кровь и вспыльчивость, дал Ивену пощечину. Тот, сознававший свою слабость и подчиненное положение по сравнению с братом, не ответил ударом на удар, как сделал бы, если бы его обидел кто угодно другой из его товарищей, а убежал с площадки, где они играли, и со слезами бросился в комнату отца, который как раз был у себя: он только что вернулся из церкви, куда отправлялся каждое утро слушать мессу.

Увидев Ивена в таком расстройстве, граф спросил его, что случилось.

— Гастон ударил меня, — отвечал мальчик, — а если уж из нас кто-нибудь заслуживает побоев, это не я, Богом клянусь, монсеньер.

— Почему же? — спросил граф.

— Потому, монсеньер, что, с тех пор как он вернулся из Наварры, он носит за пазухой мешочек с каким-то порошком, никому его не показывает и прячет, наверное, с дурным умыслом.

— Ты правду говоришь? — вскричал граф, охваченный подозрением, тем более что он тут же вспомнил странную задумчивость сына.

— Это правда, клянусь своей душой, — отвечал Ивен, — и вы можете сами убедиться в этом, монсеньер, если пожелаете.

— Хорошо, — сказал граф, — только никому не говори о том, что ты мне сейчас рассказал.

— Монсеньер, все будет как вам угодно, — ответил мальчик.

Время графа де Фуа было таким, когда жизнь представляла собой непрерывную борьбу. Тысячеликая, постоянно грозившая смерть заставляла самого доверчивого от природы человека относиться с подозрением к самым верным слугам и самым близким родственникам. И вот все утро граф думал над тем, что он услышал от Ивена. Наступил час обеда.

Граф сел за стол. Гастон, как обычно, подал ему воду, чтобы помыть руки, а затем сел и стал резать мясо, чтобы подать его отцу, предварительно попробовав его. Граф внимательно смотрел на сына, занятого этим, и заметил завязки мешочка, выглядывавшие между пуговицами его камзола. Кровь тут же бросилась ему в лицо: он увидел доказательство истинности обвинения Ивена. Не желая откладывать дело, он решил тут же все выяснить.

— Гастон, — позвал граф, — подойди сюда, я хочу что-то сказать тебе на ухо.

Гастон, ничего не подозревая, поднялся и подошел к отцу. Граф, разговаривая с ним, расстегнул его камзол и, схватив одной рукой мешочек, а в другой держа нож, обрезал шнурки, так что мешочек оказался в его руке. Потом, указывая на него сыну, он спросил строгим тоном:

— Что это за мешочек и что ты собираешься сделать с порошком, который в нем находится?

Юноша ничего не отвечал, но смертельно побледнел, чувствуя себя виноватым, и задрожал. Беспокойство и ужас, охватившие сына, еще более убедили графа в его злых намерениях; он открыл мешочек, взял щепотку порошка, высыпал его на кусок хлеба, намоченный в мясном соке, и, свистнув находившейся неподалеку борзой, бросил ей этот кусок. Едва собака проглотила хлеб, как глаза ее закатились, она упала на спину, вытянув деревенеющие лапы, и тут же издохла.

Граф Гастон не мог более сомневаться; страшный гнев охватил его, и он закричал, повернувшись к ошеломленному и растерянному сыну:

— А, предатель! Ради того чтобы сохранить и увеличить наследство для тебя, я ссорился и воевал с королем Франции, королем Англии, королем Испании, королем Наварры и королем Арагона, и вот в благодарность за это ты хочешь отравить меня. Какая же злобная и подлая у тебя природа! Клянусь, я убью тебя на месте, как покончил бы с ядовитой змеей или хищным зверем.

С этими словами он бросился из-за стола с ножом в руках и хотел перерезать горло сыну, а тот не двигался, не пытался спастись от смертельного удара, а только смотрел на отца, проливая слезы. Но рыцари и оруженосцы, присутствовавшие в комнате, упали на колени, протягивая руки к графу с мольбой:

— Монсеньер, Бога ради, будьте милостивы, не убивайте Гастона, у вас ведь нет другого сына, кому вы могли бы оставить свое имя и наследство. Велите строго сторожить его и выясните, как и кем все это было задумано: может быть, он сам не знал, что носит на себе.

— Пусть так, — сказал граф, — мы выясним, в чем тут дело, раз вы все так просите об этом, а пока пусть его отведут в башню и бдительно сторожат, так чтобы можно было дать мне отчет о каждом его часе дня и ночи.

Слуги выполнили приказание, и юношу отвели в башню Ортез.

Затем граф распорядился арестовать всех, кого мог заподозрить в соучастии или недонесении, а таких было много. Пятнадцати оруженосцам отрубили головы, нескольких вилланов повесили. А юный Гастон и не знал о том, сколько крови пролилось из-за него.

Все эти расправы ничего не прояснили, и тогда граф де Фуа собрал в замке Ортез всех благородных баронов и всех прелатов из Фуа и Беарна. Когда они прибыли, он рассказал им о том, что сын намеревался отравить его, показал им мешочек с порошком и повторил опыт с несколькими животными: те умирали мгновенно, так же как и первая собака.

Однако Гастона любили все, и невозможно было поверить, что мальчик виновен в таком страшном злодеянии, поэтому все собравшиеся заступились за него. Мольбы чужих людей нашли сильный отзыв в сердце отца, поэтому граф де Фуа торжественно обещал — и с готовностью, которой даже не могли ожидать от него, — что юному Гастону сохранят жизнь. Его наказанием будет только несколько месяцев заключения, а потом он должен будет отправиться в путешествие на два или три года, пока возраст и приходящий с ним разум не принесут ему избавления от дурного инстинкта, так неожиданно проявившегося в нем.

Ну а пока бедный мальчик оставался в башне замка, в комнате, куда едва проникал дневной свет. На все вопросы, обращенные к нему, он ничего не отвечал, так как понимал, хотя и был молод, что попытки оправдаться приведут к обвинению его дяди и матери, которых граф ненавидел, и подумал, что лучше пусть весь гнев графа изольется на него, чем поразит дорогих ему родных.

А постигшее его самого несчастье казалось ему таким страшным, что он не видел возможности пережить его и решил уморить себя голодом. Когда ему приносили обед, он говорил слуге: «Поставь здесь», но не прикасался к еде, а когда слуга уходил, бросал ее в угол своей тюрьмы. А так как там было, как мы уже говорили, почти совсем темно, служители не могли заметить, что изо дня в день он становился все бледнее. Через день пришла очередь того из слуг, кто больше других любил его. Слуга подал ему обед как обычно, и Гастон велел ему, тоже как обычно: «Поставь здесь». Но в этот день голос Гастона звучал очень слабо, и старый слуга, который едва мог его расслышать, подумал, что юный узник непомерно предается мрачному унынию. Потому он поставил блюдо, как ему было сказано, и стал оглядываться кругом. Когда глаза его привыкли к темноте, он различил сваленные в углу куски хлеба и мяса, принесенные в последние десять дней. Воду и вино узник выливал на пол, и земля их впитывала. Слуга ничего не сказал и пошел к графу.

Граф был мрачен и молчалив (таким он оставался все это время, с тех пор как случилось несчастье, так и оставшееся для него непонятным); когда слуга вошел, он заканчивал свой туалет и чистил ногти ножичком с очень тонким и острым лезвием. Он услышал, как отворяется дверь, но не повернул головы, так что старому слуге пришлось подойти прямо к нему.

— Монсеньер, Бога ради! Пожалейте своего сына, нашего милого господина, — проговорил старик.

— Что он еще натворил? — спросил граф.

— Ничего, монсеньер, только он впал в слишком глубокое для его возраста уныние.

— Тем лучше, — заметил граф. — Значит, Бог дал ему благодать покаяния.

— Простите меня, монсеньер, но мне кажется, такому славному мальчику не в чем каяться, но дело в другом. Пожалуйста, монсеньер, обратите внимание: по-моему, ваш сын решил умереть от голода.

— Что вы говорите? — вскричал граф.

— Это правда, монсеньер, я очень боюсь, что он так решил: кажется, он ничего не ел с тех пор, как оказался в тюрьме. Я видел всю еду, какую ему приносили, брошенной в углу его камеры.

— А-а, я должен сам посмотреть, что там! — воскликнул граф.

И он заторопился вниз, не задержавшись даже, чтобы положить на место ножик, оставшийся зажатым между большим и указательным пальцем его правой руки, так что лишь самый кончик лезвия, размером не больше турской монеты (как сообщает Фруассар), выступал наружу.

Бедный узник, совсем ослабевший и почти умирающий, узнал походку отца и приподнялся с постели. Дверь раскрылась, и появился граф де Фуа. Входя, он сразу оглядел помещение и увидел принесенный обед на столе, стоявшем довольно далеко от постели; у мальчика не хватило уже сил встать и бросить еду в угол, как прежде, а воду и вино вылить на пол, чтобы казалось, будто он их выпил. Но вид отца придал ему сил, и он поднялся с кровати.

— Ах ты предатель! Мало того, что ты прогневил Бога, задумав отравить меня, ты еще хочешь уморить себя голодом! Почему ты не ешь?

— Отец, отец! — воскликнул мальчик, бросаясь в его объятия.

— Убирайся, — сказал граф, отталкивая его, — убирайся, ты скверный сын, и я с тобой поговорю не раньше, чем ты поешь.

Мальчик тихо вскрикнул, поднес руку к горлу и упал лицом к стене. Граф вышел.

Не успел он дойти до своей комнаты, как старый слуга, приходивший сказать ему, что сын ничего не ест, а потом сопровождавший его в башню, подошел к нему, еще более бледный и дрожащий, чем прежде.

— Что там еще? — спросил граф.

— Монсеньер, Гастон умер!

— Умер! — воскликнул отец, вскочив и, в свою очередь залившись бледностью и задрожав. — Как это умер?

— Увы, я не знаю, — отвечал старик, — но когда вы ушли, я подошел к нему; увидев, что он не подымается, я поднял его руку, которую он прижал к горлу, и нащупал под ней ранку, словно нанесенную кончиком шпаги.

Граф взглянул на ножик, что все еще был у него в руке: на лезвии виднелась капелька крови.

Граф Гастон Феб убил своего любимого сына, единственного наследника своего имени и своих владений.

Вот почему в то время, с какого начинается наше повествование, на голове его было столько седых волос, а на лбу столько морщин; вот почему у него была комната, полная молитвенных книг, где он запирался на час ежедневно, повторяя часы Богоматери, литании святым и заупокойные молитвы; вот почему он так вздрогнул, когда постучали в ворота замка Ортез, ведь дописывая шестьдесят третью главу своего сочинения об охоте на диких зверей и хищных птиц, он не переставал думать о своем бедном мальчике, покоившемся теперь в часовне францисканцев-миноритов в Ортезе, в то время как его брат-бастард Ивен воевал вместе с кастильцами против португальского короля Жуана I.

III

По шуму, раздававшемуся в замке, граф де Фуа догадался, что к нему приехал кто-то из соседних сеньоров. И действительно, дверь отворилась и вошел сир Реймон де Корасс в сопровождении пажа и двух оруженосцев. Это был один из самых верных вассалов и самых старых друзей графа, живший в замке неподалеку от Ортеза, всего в семи или восьми льё. Помимо соседства и феодальных отношений, их связывал еще один общий великий интерес: граф Гастон Феб занимался астрологией, а сир Реймон, как говорили, открыл такие тайны в этой науке, каких никто больше не знал.

Граф де Фуа принял барона де Корасса как старого друга, чьи посещения были привычны и всегда желанны; но на этот раз соседи не могли поговорить ни о делах, ни о науке, потому что вслед за оруженосцами вошли дворяне, постоянно обедавшие за столом графа. За обедом говорили о делах, занимающих всех, и между прочим о большой войне, что началась между двумя Иоаннами — Жуаном I, португальским королем, и Хуаном I, кастильским королем (почему она началась, читатель скоро узнает).

У короля Португалии Педру было два сына: законный, под именем Фернанду I вступивший на трон после отца и бастард по имени Жуан, получивший по воле своего брата положение гроссмейстера ордена Дария. Так как у Фернанду I не было потомков мужского пола, он выдал свою дочь Беатрису за Хуана I, короля Кастилии, надеясь, что португальский трон перейдет в руки внука, который родится от этого брака, или, за отсутствием внука, в руки зятя. Но прежде чем сделать распоряжения о наследстве, король Фернанду занялся приведением в порядок дел в своем королевстве. Как он действовал, мы сейчас расскажем.

Министром в королевстве был один знатный португалец, дон Жуан Андейру; он провел год 1375-й в Англии и приобрел там благосклонность графа Кембриджского, а вернувшись, получил от короля тайное поручение чрезвычайной важности, а именно: добиться от лондонского двора заключения союза Англии с Португалией против всех врагов, мавров или христиан, которые могли бы задумать нападение на Португалию. Андейру выполнил поручение успешно и в 1380 году вернулся в Лиссабон; но король Фернанду, по скрытности своего характера боявшийся, как бы не разгадали тайн его политики, сделал вид, что Андейру у него в немилости, и приказал заточить его в башне своего замка Эстремозш. В этот замок король нередко приезжал навещать своего министра вместе с королевой, Элеонорой Теллес, а иногда посылал туда королеву и одну. Эти частые и чересчур задушевные визиты привели к тому, что в сердце Андейру расцвела преступная любовь и фаворит короля стал любовником королевы.

Когда в скором времени должны были подписать договор с Англией, король выпустил Андейру из заключения и послал его в Лондон, куда тот прибыл со всеми полномочиями и успешно закончил переговоры. После того Андейру вернулся опять в Лиссабон и дон Фернанду сделал вид, что забыл прежнее неудовольствие и возвращает Андейру свою благосклонность (которой его на самом деле никогда и не лишал), а затем дал ему новое поручение: договориться с королем Кастилии о браке своей дочери Беатрисы. И это задание было выполнено к полному удовольствию короля, так что фаворит, продвигаемый королевой, не видел предела своему благополучию. Он получил звание графа и гранда Португалии, а затем стал заниматься государственными делами наряду с королем.

Так все шло, как вдруг неожиданно король Фернанду скончался.

Тогда король Кастилии Хуан I пожелал воспользоваться теми правами на Португалию, которые давало ему его супружество с Беатрисой, дочерью дона Фернанду; но ненависть португальцев к кастильцам была чрезвычайно велика, и едва Жуан, незаконнорожденный брат покойного короля, показал, что готов сопротивляться, как все гранды королевства объединились вокруг него. Эта поддержка позволила ему возмечтать о троне; так как королева опорочила себя уже не скрываемой любовью к министру, Жуан однажды вошел к ней в сопровождении двадцати пяти воинов и, застав у нее Андейру, убил его ударом кинжала, хотя королева защищала его как могла и даже заслоняла собой. Затем он воспользовался первыми минутами всеобщего возмущения после гибели фаворита, чтобы изгнать королеву из страны.

Элеонора Теллес отправилась в Кастилию, ко двору Хуана I, и нашла у этого короля поддержку и помощь, поскольку их интересы совпадали. Будущий узурпатор, уже названный регентом королевства, сумел, когда Кастилия стала вооружаться против Португалии, добиться того, что собравшиеся в Коимбре представители сословий единогласно решили отдать ему корону, не считаясь с правами Беатрисы и кастильского потомства.

Таково было положение дел, и обе армии уже противостояли друг другу (причем французы поддерживали Кастилию, англичане же — Португалию), когда сир Реймон де Корасс приехал в гости к графу де Фуа, как мы уже начали рассказывать.

Поскольку Ивен был в кастильской армии, а после смерти юного Гастона он остался единственным сыном графа, ясно, что гости в ожидании ужина подробно обсуждали последние события и предстоящие в самом скором времени сражения.

Когда пробил час ужина, двери раскрылись. Двенадцать слуг с факелами в руках шагали впереди и, войдя в залу, стали за спинами гостей, освещая им стол.

Гости без всякого стеснения отдали честь вкусным кушаньям, ведь граф Гастон принуждал себя скрывать свое горе, чтобы не омрачать настроение пирующих за его столом. Застолье проходило под звуки музыки, как это было обычно: граф любил музыку и поощрял своих служителей, склонных к пению рондо и виреле. Ему подавали множество закусок, никогда прежде не виданных и привезенных из-за моря, и кушаний, приготовленных его искусным поваром, а он, едва попробовав, передавал их на столы своих рыцарей и оруженосцев. Наконец, около часа ночи, он встал из-за стола и, отдав распоряжение отвести каждого из гостей в назначенные ему комнаты, поднялся в свои апартаменты в сопровождении своего соседа и друга, сира Реймона де Корасса, и четырех слуг с факелами.

Как только они вошли в комнату, где горел светильник и стояла чаша в меру подогретого гипокраса, граф запер дверь, чтобы никто его не потревожил, и усадил сира де Корасса по одну сторону стола, а сам сел по другую.

— Теперь, когда мы одни и ничьи нескромные уши не могут подслушать нас, скажите мне, мой любезный сир и друг, какие вести получены из Испании?

— Пока известно совсем немного, монсеньер. Кастильцы и португальцы встретились вчера в сражении под Альжубаротой; бой начался в два часа дня и закончился только в девять вечера. Кастильцы потерпели поражение; убиты родственники короля дон Хуан и дон Фернандо Кастильский, а также французский посол Жан де Ри.

— А что Ивен, — спросил после недолгого замешательства граф Гастон Феб, — он участвовал в этом бою?

— Да, участвовал, монсеньер, — отвечал сир де Корасс, — и держался как мужественный рыцарь, в чьем сердце течет благородная кровь, хотя в гербе его — повернутый влево шлем и левая перевязь.

— И какова же была воля Божья? Что с ним стало? — спросил с тревогой граф.

— Он был легко ранен, монсеньер, и вместе с остатками разбитой французско-кастильской армии отступил в город Сантарен.

— Не знаете ли вы каких-нибудь подробностей об этом сражении? — продолжал спрашивать граф де Фуа, избавленный от смертельной тревоги и мысленно благодаривший Бога, который сохранил ему наследника, в ком текла его кровь.

— Как же, знаю — отозвался сир де Корасс, — и охотно поделюсь ими, если вам, монсеньер, это угодно.

— Говорите же, — сказал граф.

— Позавчера, в пятницу, — продолжал сир де Корасс, — в восьмом часу утра, король Кастилии, находившийся в Сантарене, узнал, что англичане и португальцы с королем Жуаном во главе вышли из Лиссабона и направляются навстречу кастильцам. Эта новость сразу стала известна в войсках; кастильцы, гасконцы и французы очень обрадовались этому, и не только потому, что большинство из них были храбрыми рыцарями, но и потому, что они весьма полагались на свое превосходство: их число втрое превышает силы противника. Король Кастилии тут же послал глашатаев по всему городу Сантарену, где размещены были его силы, объявить, что в субботу утром все пешие и конные воины, как только король прикажет, должны быть готовы выступить против врага.

В назначенный час затрубили трубы и рога; кастильский король, причастившись и получив благословение архиепископа Герина Пражского, надел крест, спускавшийся ему на грудь; все рыцари последовали его примеру, словно отправлялись воевать в Святую землю; затем все вскочили на коней и в стройном порядке отправились к месту боя; впереди всех был мессир Реньо де Лимузен, маршал армии. Он выслал вперед троих гонцов, которые должны были выяснить численность и расположение воинов противника. Эти три гонца были Педро Фернандо де Медина со стороны кастильцев, мессир Гийом де Мондиньи со стороны французов, рыцарь Бертран де Бареж от гасконцев.

Король Португалии со своей стороны послал трех разведчиков с такими же поручениями. Из них двое были англичане, а один португалец. Англичан звали Джеймс Хартлбери и Филипп Брадстон, имя португальца было Фернанду душ Риуш. У всех были прекрасные кони, все они были храбрые дворяне и опытные воины. Они быстро вырвались так далеко вперед, что, поднявшись на небольшой холм, смогли увидеть перед собой за деревьями всю испанскую армию.

Они немедленно повернули назад и помчались к португальскому королю (он шел пешком вместе с войском) и доложили ему: «Государь король, мы были так далеко, что видели все войско противника. Знайте же, что враги идут в прекрасном порядке, а число их, насколько мы можем судить, не менее тридцати тысяч человек».

«Скачут ли они все вместе?» — спросил король.

«Нет, государь, — отвечали гонцы. — Они разделены на два отряда».

«Вы понимаете, господа, что битва может произойти сегодня, — сказал король. — Давайте же посоветуемся, что нам предстоит делать в этих обстоятельствах».

Тут же образовался совет, в котором, кроме короля, мессира Харстеля, мессира Нортбери, мессира Хартлбери, вошло еще несколько самых опытных и храбрых рыцарей. Положение оказалось трудным. Противник был вчетверо сильнее, однако португальцы не желали отступать. Тогда англичане, обратившись к опыту битвы при Креси, высказали такое предложение:

«Раз враг превосходит нас числом, надо найти такое место, где было бы много изгородей и кустов, а затем укрепить его так, чтобы состязаться с нами было труднее, чем если бы мы были на открытом пространстве».

Король отвечал:

«Это разумно. Пусть будет сделано, как вы сказали».

Португальцы остановились неподалеку от селения Альжубарота и там собрали все запасы, снаряжение и обоз, потому что решили вернуться туда вечером на ночлег, независимо от того, произойдет сражение или нет. В четверти льё от этого селения находится аббатство, куда ходят на богослужение жители Альжубароты и соседних деревень.

Монастырская церковь стоит со стороны дороги, почти на вершине холма, склоны которого покрыты большими деревьями, а также множеством изгородей и кустов; именно такой ретраншемент и требовался португальскому войску. Обнаружив его, они решили сражаться здесь и сразу начали валить деревья и укладывать их поперек дорог, чтобы не было прохода вражеским коням. Свободной оставили лишь одну дорогу, а по обе ее стороны, за деревьями и кустами, разместили арбалетчиков и лучников. Основной корпус составляли воины, вооруженные мечами. Король расположился в монастыре как в крепости и стал ожидать врага.

— Клянусь моей душой, — прервал рассказчика граф де Фуа, — вы говорите обо всем так, словно были там и видели своими глазами.

— Однако я там не был, — отвечал сир де Корасс.

— Тогда это просто чудо, — задумчиво произнес граф. — Но продолжайте же.

— Когда король убедился, что португальцы хорошо укрепились в прекрасном, удачно выбранном месте и могут долго отстаивать его и справиться с врагами, как бы много их ни было, он обратился к своим рыцарям со следующими словами:

«Славные сеньоры, мы пришли туда, откуда бежать нельзя: бегство было бы гибельным. Лиссабон от нас слишком далеко, а трое преследователей способны убить двенадцать убегающих. Вместо того чтобы думать об отступлении — оно невозможно, — представьте себе, что, если победа будет на нашей стороне (а с Божьей помощью так оно и будет), нас прославят как людей честных и о нас станут говорить везде, куда только проникнут вести о нашей победе. Вспомните, что вы сделали меня королем лишь несколько дней тому назад, и потому тем более требуется вам упорство и мужество, чтобы защищать меня; во мне вы можете быть уверены: пока эта секира в моих руках, я буду рубить ею непрестанно, если же она сломается, я не отступлю из-за этого, но схвачу другую и покажу, что в состоянии защищать и сберечь корону Португалии; я заявляю это и друзьям и врагам, ибо имею право на эту корону как наследник монсеньера моего брата».

Выслушав эти слова, один из португальцев отвечал от имени всех, понимавших язык, на котором они были произнесены:

«Государь король, спасибо вам от имени всех, потому что вы говорили с нами убедительно и доверительно. Вы можете рассчитывать на нас: что бы ни случилось, мы покинем выбранное нами место или мертвыми, или победителями. Станьте только повыше, чтобы все могли видеть и слышать вас, потому что не все видели и не все слышали вас. И затем, если среди нас найдется кто-нибудь, кому страшно вступить в бой, разрешите ему удалиться и пусть он уйдет, потому что один трус может лишить мужества две дюжины храбрецов».

«Хорошо, — отвечал король, — я сделаю так, как вы говорите».

И он тут же выбрал двух португальских рыцарей и поручил им пройти по всем рядам воинов и спросить, нет ли среди них кого-нибудь, кто не хочет участвовать в сражении. Эти рыцари вернулись к королю и доложили, что среди восьми тысяч воинов, которых они обошли, не нашлось ни одного, кто слаб духом.

«Все к лучшему», — сказал король.

В это время кастильские, гасконские и французские разведчики незаметно пробрались к месту укрепления португальцев и увидели, как подготовились к бою их противники. Вернувшись к своему королю, они сказали ему:

«Государь, мы видели португальцев. Насколько мы можем судить, их там от восьми до десяти тысяч. Возможно, они успели узнать о наших силах, потому что отступили к церкви Альжубароты, расположенной на холме, и укрепились там. Их легко будет найти тому, кто хочет этого».

Король Кастилии тоже собрал свой совет, как немного ранее сделал это король Португалии, и обратился прежде всего к французским баронам и рыцарям, спрашивая, что они считают нужным делать.

«Государь король, — отвечал по-испански мессир Реньо де Лимузен (он говорил на этом языке как на своем родном, потому что много лет прожил в Кастилии), — по моему мнению, следует напасть на врагов немедленно, иначе они могут, узнав, как нас много, отступить под покровом ночи; к тому же завтра могут набежать со всех сторон местные жители, которые ненавидят вас как кастильцев, а нас как французов, и увеличить ряды противника, так что их станет больше, чем нас. Итак, я советую вам, государь король, раз вы знаете, где противник, приказать готовиться к бою, и мы пойдем сражаться, пока все наши люди полны пыла и готовности победить».

«Я сделаю так, как вы мне советуете, — сказал король. — Если среди вас есть воины, желающие получить звание рыцаря, пусть они выйдут из рядов, подойдут ко мне и я дам им это звание в честь Господа Бога и святого Георгия».

Из рядов вышли мессир Бертран де Бареж, мессир Пьер де Баланс, мессир Жофруа де Партене и мессир Ивен де Фуа, ваш сын; король своей рукой посвятил их всех в рыцари.

Тогда к королю подошли сир де Линьяк, гасконец, и сир Гийом де Мондиньи, француз; оба были в полном вооружении, только сняли свои шлемы.

«Государь король, — сказали ему они, — мы происходим из чужих и далеких стран и пришли сюда, не думая ни о какой награде, а лишь стремясь завоевать честь и славу, ибо мы опытны и умелы в боевых делах. Угодно ли вам будет оказать нам милость и разрешить пойти в бой в самой первой атаке?»

«Я вам это разрешаю, — сказал король, — во имя Господа и монсеньера святого Иакова».

Тогда среди кастильцев раздался ропот:

«Смотрите, смотрите, как наш король доверяется французам и гасконцам: они первыми пойдут в бой, а нас так мало уважают, что даже и не зовут в первую атаку. Что ж, пусть они воюют по-своему, а мы будем воевать по-своему».

Такой ропот слышался повсюду, и потому шестеро знатных кастильцев приблизились к королю и один из них сказал за всех:

«Благороднейший государь, по разным явным признакам видно, что мы сегодня столкнемся с нашими врагами. Просим Бога даровать вам победу, как все мы хотим! Однако, прежде чем вступить в бой, мы хотели бы услышать от вас самого, с кем вам угодно быть в сражении, с нами, вашими верными подданными, или с чужаками, французами и гасконцами».

«Славные сеньоры, — отвечал король, — я действительно даровал право первой атаки французским рыцарям и воинам, чтобы оказать им честь, но вам я предоставляю свою особу, чтобы вы охраняли меня, так как у вас есть на то право».

«Так мы и сделаем, монсеньер, — отвечали они, — и останемся верны вам до смерти!»

Таким образом и вышло, что король остался со своими подданными, а первую стычку с неприятелем должен был возглавить мессир Реньо де Лимузен.

Когда все было решено, войско отправилось в путь и авангард подошел к церкви Альжубароты ко времени вечерни. В авангарде было две тысячи копий; увидев португальцев, воины сблизились и построились как опытные бойцы. Они ехали шагом, пока не оказались на расстоянии полета стрелы от укреплений. Тогда они подняли копья наперевес и, твердо держась в седле, пустили коней в галоп. Приблизившись к временному лагерю, умело укрепленному англичанами, они вступили в жестокую борьбу; английские лучники и арбалетчики забросали их таким множеством стрел, что кони французов и гасконцев поднимались на дыбы, метались в стороны от боли, сталкивались и опрокидывали друг друга. Те, кому удалось все же добраться до входа в укрепление, наталкивались там на английских воинов, вооруженных копьями с остриями из бордоской стали, самой прочной и надежной, какая только бывает, и заточенными так остро, что они пронзали насквозь щиты, панцири и тела. Первые же удары свалили сира де Жиака, которого взяли в плен, отняв его баннере, и мессира Жана де Ри, французского посла, который хотел участвовать в первой стычке, хотя ему было шестьдесят восемь лет; и это было не по их вине, не потому, что им не хватало храбрости, но потому, что в лошадей их попало столько стрел, что животные, обессилев, упали, можно сказать, под всадниками. Тут португальцы оценили разумность совета своих союзников, выигрывавших почти все свои победы благодаря подобной тактике. Это придало им и храбрости и подвижности. Во главе их сражался, как он и обещал, король Португалии; перед ним развевалось его знамя; под ним был мощный конь, увешанный оружием. При каждом новом броске французов и гасконцев он первый бросался им навстречу со словами: «За Богоматерь Португальскую! Вперед, мои храбрые воины! Мы их всех захватим, чтоб мне света не видеть! Пропустите их сюда, чем больше их соберется, тем больше мы захватим!»

И действительно, почти все противники, что скакали по оставленной незагражденной дороге, либо погибли, либо попали в плен, ведь король мужественно ободрял своих людей, а они со своей стороны мужественно поддерживали его.

Вот тут испанцы поступили так, как говорили перед боем: предоставили всю тяжесть сражения французам и гасконцам, за что их впоследствии жестоко упрекали. Ведь всего в одном льё от места стычки находился король и с ним двадцать тысяч кастильцев, и они могли бы, если бы атаковали португальцев с другой стороны, изменить ход сражения. Но они, напротив, держались смирно, говоря:

«Эти французы и гасконцы так хвастливы и надменны! Они хотели, чтобы им досталась вся слава сражения, пусть и завоевывают ее как знают, мы им мешать не станем!»

Итак, испанцы предоставили французам сражаться до пяти часов, не оказав им никакой помощи, и к тому часу те все были уже либо в плену, либо ранены, либо убиты. Король догадывался о том, что происходит, и хотел выступить вперед, но ему говорили:

«Монсеньер, это ни к чему; французские и гасконские рыцари поразили ваших врагов».

«Пусть так, — говорил король, — но надо идти вперед».

А они делали сотню шагов и опять останавливались, и невозможно было заставить их двигаться дальше.

Наконец к кастильскому королю пробился гонец с криком:

«Государь король, двигайтесь вперед, во имя вашей короны! Сражение под Альжубаротой идет плохо. Авангард почти весь погиб или в плену; у погибших одна надежда — на Бога, а у взятых в плен — на вас. Поймите это, государь король, скачите же скорее!»

Услышав эту весть, король Кастилии понял, что его обманывали. Он пустил своего коня в галоп, не слушая, что ему пытались возразить, и помчался к Альжубароте призывая:

«Скачите вперед, поднимите знамена! Во имя Бога и святого Георгия! Скорее! На помощь, на помощь!»

Но было уже поздно, солнце садилось, и те кастильцы, которым не хотелось спешить, чтобы успеть спасти французских рыцарей, отдающих жизнь за Кастилию, советовали подождать до завтра, поскольку уже наступает ночь. Король, однако, не желал ничего слушать и мчался вперед, а тем, кто уговаривал его вернуться, отвечал:

«Что же, мы дадим нашим уставшим врагам возможность отдохнуть и набраться свежих сил? Тот, кто советует это, не дорожит моей честью!»

И вот португальцы, полагавшие, что сегодня они кончили сражаться, увидели, что битва только начинается. К ним приближался король Кастилии с двадцатью тысячами воинов; исход боя был неясен: второй раз предстояло положиться на Божью волю. Оглянувшись, они увидели, что на руках у них тысячи две пленных, и подумали, что, если враги будут нападать спереди, а пленные в это время поднимутся сзади, сражение может быть проиграно в один момент. Королю пришлось принять жестокое решение, но необходимости противиться было невозможно. Был отдан приказ, чтобы каждый рыцарь предал смерти своих пленников.

Тогда началась уже не битва, а бойня. Никто из пленных не избежал смерти, как бы благороден, мужествен, знатен или богат он ни был. Рыцари, бароны, оруженосцы — все были убиты без жалости и сострадания. Ни мольбы, ни выкуп никого не могли спасти, ведь от исполнения приказа зависела жизнь убивавших. Когда некоторые португальцы хотели защитить тех своих пленных, с кем они уже договорились о сумме выкупа, англичане, особенно настаивавшие на этой мере, вырывали у них пленных из рук, говоря, что лучше жить, чем быть убитыми, и что в бою никто не может полагаться на слово врага. Фруассар пишет, что это было ужасно нерасчетливо: в тот субботний вечер португальцы лишили жизни столько пленных, что могли бы получить за них не меньше четырехсот тысяч франков.

Едва покончив с работой палачей, португальцы должны были вновь взяться за солдатский труд. Они как раз вовремя избавились от опасности сзади. Спереди к ним приближался на полном скаку кастильский король со всем своим войском, с развевающимися знаменами, на конях, одетых в броню подобно их седокам. Португальцы придерживались прежнего боевого порядка, поставив лучников и арбалетчиков по обе стороны дороги, лишенной заграждений, а в конце ее разместив испытанных воинов и самых смелых рыцарей под командой самого короля. От стрел кастильское войско пострадало меньше, чем французы, потому что его кони были укрыты броней. Итак, испанцы, воодушевленные надеждой на победу, прорвались в лагерь португальцев с криками «Кастилия! Кастилия!».

Они не знали исхода первой битвы, не знали о последовавшей за ней резне и полагали, что пленные воспользуются нападением, чтобы взбунтоваться и вступить в борьбу. В этом они ошибались: пленные уже были мертвы, они не могли ни дать помощи, ни принять ее.

Новый поток нападавших бился копьями и секирами, а лучники и арбалетчики с обеих сторон дороги осыпали их дождем стрел. Тогда-то король Португалии сдержал данное им слово: два раза он менял копье, два раза — меч и два раза — секиру. Испанцы поразились тому, что не видят никаких следов авангарда и ничего не слышат о нем, словно он разлетелся дымом.

Трижды их отбрасывали от укреплений, и трижды они бросались снова в атаку. Наконец король Португальский соскочил с коня и потребовал булаву. Ею он поразил дона Гомеса де Мендосу и гроссмейстера ордена Калатравы с братом, так что, когда опустилась ночь, испанцы были третий раз отброшены к подножию Альжубаротского холма.

Тогда король Кастильский и узнал о судьбе авангарда: что он целиком уничтожен, что погиб и его маршал Реньо де Лимузен, что не осталось в живых никого из славных французских рыцарей, приехавших помогать испанцам. И он увидел, что его люди бегут со всех сторон, а португальцы катятся на них подобно лавине. Самые преданные королю люди, окружавшие его, сказали ему: «Монсеньер, вам надо уйти отсюда: уже поздно, ваши люди бегут со всех сторон, каждый стремится спастись, фортуна сегодня против вас, в другой раз вам больше повезет, а теперь, монсеньер, удалитесь отсюда скорее, вот уже подходят португальцы».

Королю подвели свежего коня, на которого в тот день еще никто не садился; это был арабский жеребец, легкий и быстрый как ветер. Король вскочил в седло, пришпорил коня и вернулся в Сантарен, оставив на поле боя десять тысяч лучших рыцарей Франции и Кастилии. Да примет Господь милостиво их души!

Всю ночь португальцы и англичане не снимали доспехов, а на рассвете португальский король разослал во все стороны разведчиков, чтобы выяснить, что стало с противниками. Но все они вернулись, ничего не узнав: то прекрасное войско распалось и исчезло, словно испарилось.

Вот, господин граф, — заключил сир де Корасс, — то, что я могу рассказать вам о сражении под Альжубаротой; вы можете считать это сообщение достоверным.

— Но, любезный сир и сосед, — сказал граф, — вы говорите, что это сражение произошло вчера.

— Да, вчера, оно началось в час вечерни, монсеньер.

— А сколько же льё отсюда до Альжубароты?

— Кастильских льё примерно двести пятьдесят, если счет вести по прямой линии — словно Бог дал людям птичьи крылья.

— И сегодня утром вы уже знали во всех подробностях то, что рассказали мне сейчас?

— Сегодня утром, незадолго до рассвета, и я велел повторить мне все дважды, так как подумал, что вам это будет интересно.

— Вы были правы, сир де Корасс: это большая и очень печальная новость для Франции и Гаскони. Но скажите мне, как же вы узнали это? У вас есть вестники, оседлавшие ветер?

— Да, есть, — отвечал сир де Корасс, — и они мчатся даже быстрее ветра, монсеньер.

— И как же вы заполучили их? При помощи некромантии?

— Нет, монсеньер.

— Скажите же мне, Реймон, как это делается, — настоятельно просил граф. — Клянусь, что никому на свете, ни одной живой душе я этого не открою, не скажу ни слова: ни почести, ни сокровища, ни пытка не заставят меня открыть рот.

— Не знаю, следует ли мне говорить, — отвечал сир Реймон.

— Вам совесть запрещает эти делать?

— Нет, монсеньер.

— Значит, вы вправе сказать, — решил граф. — Я вас слушаю.

— Ну, так слушайте, — отвечал сир де Корасс, — потому что, клянусь спасением души, я расскажу вам, монсеньер, как все было.

IV

Вот что рассказал сир де Корасс графу де Фуа:

— Лет десять тому назад была у меня перед авиньонским папой большая тяжба с одним каталонским клириком по имени Мартин, весьма искушенным в оккультных знаниях. Судились мы из-за десятины, которую он хотел востребовать с моего владения Корасс и которая могла составить до сотни флоринов в год. Папа признал справедливость его притязаний — то ли потому, что у Мартина все бумаги были в порядке, то ли потому, что считал нужным оказать предпочтение Церкви, — и присудил ему право взимать десятину. Клирик схватил копию судебного решения и помчался в Беарн, чтобы немедленно получить то, что считал уже своим. Но я, будучи предупрежден, вооружил всех своих воинов и слуг и встретил его с таким огромным сборищем, какое никогда еще не являлось почтить духовную особу. Он приближался, держа в руке папскую буллу. Я тут же показал ему зна́ком, что дальше идти не следует, и сам встал перед ним со словами:

«Метр Мартин, неужели вы полагаете, что ваши бумаги заставят меня отречься от оставленного мне отцом наследства, когда я в силах оборонить его своим мечом? Если вы так думаете, то делаете большую ошибку, мессир, а если станете упорствовать в своем злокозненном намерении, то можете и жизнь потерять. Отправляйтесь куда-нибудь подальше искать себе бенефиции, к моему же наследственному достоянию, любезный клирик, вы не прикоснетесь, пока я в силах носить латы на спине и шлем на голове, а я надеюсь, что умру в них и что погребут меня в моих доспехах. Поворачивайтесь побыстрее и отправляйтесь либо в Каталонию, либо в Авиньон — как изволите, только чтобы в беарнском краю ноги вашей не было! Я вас предупредил».

«Это ваше последнее слово?» — спросил клирик.

«Нет, предпоследнее, а последнее будет „убью“».

«Сир рыцарь, — заявил тот тогда с решимостью, которой я не ждал от человека в рясе, — вы не по праву, а силой отнимаете у меня доход моей церкви, опираясь на свою власть и вес в этом краю. Но имейте в виду, что, вернувшись в монастырь, я пришлю к вам такого ратника, каких вы еще не видывали».

«Убирайтесь к черту и присылайте кого хотите!»

Должно быть, он действительно отправился туда, куда я послал его, потому что месяца через три, ночью, когда я спокойно спал у себя в постели рядом со своей женой, в моем замке вдруг раздался страшный шум. Жена проснулась первая и схватила меня за плечо.

«Ты что?» — спросил я.

«Разве ты не слышишь?» — отвечала она.

«Ба, это ветер».

«Нет, сир, это не ветер, прислушайтесь. Похоже, дерутся или бьются на шпагах… О Господи, смилуйся над нами!»

Дрожа всем телом, она стала повторять молитвы.

Действительно, такого шума и грохота я в жизни еще не слышал. Казалось, что замок сейчас разрубят пополам от чердака до подвала; немного спустя в дверь нашей комнаты стали стучать, да так громко, что моя бедная жена каждый раз вскакивала с кровати. Мне пришлось признать, что происходит нечто необыкновенное, но я не решался подать голос, потому что боялся, как бы мои рыцари и слуги не сочли меня обезумевшим; я затаился и молчал. Как только колокол начал бить к «Анжелюсу», весь этот шум прекратился, мне удалось уснуть, и я поднялся в обычное время.

Оказалось, что все мои оруженосцы и слуги собрались и ждут меня — все они слышали адский шум, не прекращавшийся в течение ночи. Всюду были следы тех, кто производил этот шум: вся фаянсовая посуда была разбита, вся оловянная — измята и скручена, серебряная — почернела, словно ее обожгло люциферово пламя. И вся обстановка в замке была разбросана и переставлена: кухонная утварь оказалась в главном зале, а мебель из зала — в дровяном сарае, повсюду валялись дрова и щепки. Дня не хватило, чтобы привести все в порядок, а когда уже кончали, наступила ночь.

Эта вторая ночь была еще хуже первой: казалось, что начинается землетрясение, собаки на псарне выли, лошади в конюшне ржали, на деревьях вокруг замка кричали совы, в оружейной доспехи сорвались с мест и носились кругом, столы и стулья шагали на своих ножках, котелки и сковородки пустились в пляс — это было какой-то дьявольский шабаш. Жена моя рыдала, дрожала и молилась — все сразу. Я же сам соскочил с кровати как был, в одной рубашке, и, схватив меч, бросился в коридор, крича:

«Кто тут? Кто это шумит так?»

«Это я», — послышался голос.

«Кто ты?»

«Я Ортон»

«Кто же послал тебя сюда, Ортон?»

«Один клирик из Каталонии, по имени Мартин».

«А почему он прислал тебя сюда?»

«Потому что ты отказался платить ему церковную десятину, вопреки судебному решению папы Урбана Пятого. Я тебя не оставлю в покое, пока ты не отдашь Мартину то, что ему следует; он отпустит меня, когда удовлетворится полученным».

Я задумался, и мне пришла в голову одна мысль.

«Ортон!» — заговорил я вновь.

«Что?» — отозвался тот же голос.

«Слушай внимательно, что я тебе скажу».

«Говори».

«Служба у клирика не подходит такому молодцу, как ты; как я вижу, ты расторопный, предприимчивый и ловкий работник, а служба у клирика хлопотная и дохода не приносит; оставь ты его и поищи себе другое место».

«Не годится мне оставаться без места».

«Ну, я тебе отыщу другое, обещаю».

«Где же?»

«У славного рыцаря, который на своем веку зарубил больше врагов, чем у твоего монаха зерен в четках».

«А этот рыцарь богат?»

«Как король».

«И добрый христианин?»

«Как сам папа».

«Гм-гм… — протянул Ортон. — Его величество короле теперь без денег, папу отлучили от Церкви, а ты ничего не обещаешь всерьез».

«Так ты отказываешься?»

«Надо посмотреть».

«Ну, подумай…»

«А как звать этого рыцаря?»

«Реймон де Корасс».

«Так это ты?»

«Да, это я».

«Ты серьезно хочешь, чтобы я тебе служил?»

«Серьезно, только с одним условием».

«Каким?»

«Чтобы ты никому зла не делал ни внутри замка, ни снаружи».

«Да я не злой дух, — отозвался Ортон, — и не могу делать зло. Все, на что я способен, — это не давать тебе спать и тревожить тебя во сне, как мне приказал брат Мартин».

«Так вот оставь ты этого злого монаха».

«Я бы рад».

«И будь моим слугой».

«Договорились».

И вот с того самого дня, вернее, с той ночи, этот славный маленький дух так ко мне привязался в благодарность за вызволение его из-под власти злого клирика, что, не требуя никакого вознаграждения, посещает меня чуть не каждую неделю.

— А как же он вас посещает? — спросил граф де Фуа, очень внимательно слушавший рассказ сира Реймона.

— Только по ночам, когда я уже в постели. Я обычно лежу с краю кровати, а моя жена у стены. Он входит в комнату.

— Как он проникает к вам? — прервал сира де Корасса граф.

— Не знаю как, честное слово, — отвечал рыцарь.

— Это удивительно, — сказал граф. — Но продолжайте.

— И вот, он подходит к изголовью и тянет тихонько мою подушку. Я просыпаюсь и спрашиваю: «Кто там?», а он отвечает: «Это я, Ортон». Я говорю: «Отстань от меня, я хочу спать», а он отвечает: «Нет, хозяин, у меня есть новости для тебя, я несу их издалека». — «Откуда же?» — «Из Англии — либо из Венгрии, из Палестины, либо еще из какой-нибудь страны. Я уже два часа как оттуда, и вот какие события там случились». Жена моя закрывается одеялом, ее не видно, и Ортон рассказывает мне новости, а знает он все, что происходит на свете. Вот таким образом узнал я от него о необыкновенном сражении под Альжубаротой и, помня, что вы очень тревожитесь о своем сыне Ивене, поспешил сообщить вам, что он пока среди живых. А если бы оказалось, что он скончался, я бы велел отслужить заупокойные мессы и помолился бы о спасении его души, но предоставил бы слухам донести до вас известие о его кончине, а это случилось бы не так скоро, потому что отсюда до места, где произошла битва, добрых две недели пути.

— Чудеса прямо, — сказал граф де Фуа.

— Так оно и есть, — отвечал сир Реймон.

— А есть у вашего вестника еще хозяева?

— Чего не знаю, того не знаю.

— На каком же языке рассказывает он вам свои истории?

— На гасконском, самом чистом, какой только бывает.

— Повезло же вам заполучить такого вестника: и ничего вам не стоит, и не надо ему ни еды, ни одежды, ни жилья. Вот бы мне иметь такого! Только я бы хотел посмотреть на него. А вы когда-нибудь видели Ортона?

— Никогда.

— И вам не хочется на него посмотреть?

— Я об этом не думал.

— Обязательно надо вам взглянуть на него, сир де Корасс, а потом рассказать мне, на кого он похож: на четвероного зверя, дракона или птицу.

— Честное слово, вы правы, монсеньер. Теперь и мне захотелось, как вам, посмотреть на него.

— Правильно.

— Да, верно; при следующей же встрече я уж постараюсь взглянуть на него и увижу его, ручаюсь, если только христианские глаза могут разобрать, как он выглядит.

Так они порешили и, поскольку было уже три часа ночи, удалились каждый в свою спальню, а на следующий день, после завтрака, около девяти часов утра, сир Реймон распрощался с графом де Фуа и отправился в свой замок Корасс.

Прошло трое суток, и вот в середине ночи, когда сир де Корасс спал, как всегда, с краю постели, а жена его у стены, он почувствовал, что тянут его подушку, и спросил:

— Это кто?

— Я.

— Кто ты?

— Ортон.

— Что тебе нужно?

— Рассказать тебе важную весть.

— Какую же?

— Король Наварры умер.

— Не может быть!

— Это правда.

— Так он же совсем не стар еще.

— Ему было пятьдесят пять лет, два месяца, двадцать два дня, одиннадцать часов и семнадцать минут.

— А как же это произошло?

— Есть у тебя время слушать?

— Да, конечно.

— Ну, так слушай, сейчас расскажу.

Жена сира Корасса закрылась с головой одеялом, а Ортон начал:

— Да будет тебе известно, что король Наварры жил в городе Памплоне, когда пришло ему на ум обложить свое королевство налогом в двести тысяч флоринов; он собрал свой совет, изложил свое требование и объявил, что такова его воля. Совет не посмел возразить ему. Сейчас же были вызваны в Памплону самые именитые люди из больших и малых городов Наварры, и все они явились: ни у кого не нашлось мужества отказаться.

Когда все они прибыли в столицу и собрались во дворце, король объявил, зачем он созвал их, и сказал им, что ему нужно сейчас же, по настоятельной необходимости, получить двести тысяч флоринов, и потому он приказывает объявить о новом налоге, чтобы состоятельные люди платили по десять ливров, люди среднего состояния — по пять, а бедные — по одному ливру. Это требование привело нотаблей в большое смятение, потому что в минувшем году уже собирали срочный налог в сто тысяч флоринов по случаю свадьбы королевской дочери, мадам Жанны, выданной за герцога Бретани, и половина того налога до сих пор не была еще выплачена.

Представители городов попросили отсрочки, чтобы посоветоваться и обдумать дело. Король дал им две недели на размышление, и нотабли вернулись в свои города.

Слух об этом огромном налоге сразу распространился, и вся Наварра пришла в великое волнение, потому что даже самые богатые были уже сверх меры обременены небывалыми поборами, которые государь то и дело налагал на них. И все же в назначенный срок сорок нотаблей из всех частей королевства снова собрались в городе Памплоне.

Король принял их в большом дворцовом саду, окруженном со всех сторон высокими стенами; когда они вошли, он уселся на возвышении и приготовился слушать ответ своих городов. Ответ был у всех один: нотабли в один голос сказали, что невозможно назначать новый налог, когда прежний еще не взыскан целиком, потому что в королевстве не хватает средств. Король заставил повторить этот ответ, словно плохо расслышал его, а когда они кончили объяснять, сказал: «Плохо вы советовались, подумайте еще» — и вышел, заперев их в саду, куда им днем принесли хлеба и воды, причем столько, чтобы не умереть от голода и жажды. Там они просидели три дня, не имея никакого укрытия от солнца, и каждое утро он спрашивал их, нашли ли они решение, а они отвечали, что нет, и тогда он брал одного из них — первого, кто попадался под руку, — и тому отрубали голову.

На третий день, вечером, король угощал ужином красивую и любезную ему девицу в одном крыле дворца, и, когда он выходил из ее комнаты, направляясь к себе, его прохватило холодом в большом коридоре, так что до своей комнаты он добрался совсем продрогнув и повелел одному из слуг: «Нагрейте мне постель, потому что я дрожу от холода и хочу лечь и согреться». Слуга выполнил приказание, но, хотя он нагрел постель медной грелкой, этого было недостаточно: королю становилось все холоднее, он стучал зубами, и ему казалось, что мозг его костей замерз и обратился в лед. Тут он вспомнил про средство — о нем ему рассказывал знакомый врач: дать зашить себя в одеяло, смоченное спиртом. Он завернулся в одеяло, которое хорошенько пропитали крепким напитком, а затем один из пажей стал зашивать одеяло. Средство подействовало: королю стало гораздо лучше. А в это время паж, закончив шитье, хотел оборвать нитку, но она была очень крепкой и никак не поддавалась; тогда он поднес свечу, чтобы пережечь ее. Нитка тоже была пропитана спиртом и сразу вспыхнула, тут же загорелось и одеяло. В одно мгновение король Наваррский был охвачен пламенем, а так как и руки его, и ноги были стянуты словно саваном, он не мог ни освободиться, ни погасить огонь. Итак, он сгорел, испуская крики, и в ту же ночь преставился, провожаемый проклятиями.

— Да, — сказал сир де Корасс, — горькую историю ты рассказал мне.

— Это все правда, — отвечал Ортон.

— Надо мне завтра написать об этом графу де Фуа.

— А мне не хочешь ли ты что-нибудь еще сказать?

— Хочу.

— Что же?

— Я хочу спросить тебя, как это ты перемещаешься с такой скоростью.

— Правда, — отвечал Ортон, — я мчусь быстрее ветра.

— Значит, у тебя есть крылья?

— Нет.

— Так каким же образом ты летаешь?

— Больше тебе не о чем спросить?

— Послушай, Ортон, я бы хотел увидеть тебя, чтобы хоть немного представить себе, каков ты есть.

Тут жена сира де Корасса задрожала еще больше, чем обычно, и, не совладав со страхом, ущипнула мужа, а он обернулся и приказал ей тоном, не допускающим возражений:

— Лежите смирно, милая дама, потому что я тут хозяин и все будет так, как я хочу.

Дама покорилась и больше мужа не трогала, только слышно было, как стучат ее зубы от обуявшего ее ужаса.

— Ты меня слышал? — спросил рыцарь Ортона, видя, что тот не отвечает на его требование.

— Да, конечно, — отвечал дух, — но зачем тебе видеть меня? Довольно того, что ты меня слышишь, когда я приношу тебе важные и правдивые известия.

— Черт побери, — воскликнул сир Реймон, — я все-таки очень хочу увидеть тебя!

— Это бесполезно, — отвечал дух. — Лучше отпусти меня, и я улечу.

— Нет, — настаивал рыцарь. — Я очень люблю тебя, Ортон, но стану еще больше любить, как мне кажется, если увижу тебя.

— Что ж, если ты так хочешь этого, то первое, что ты увидишь завтра утром, когда встанешь с постели, буду я.

— Вот и хорошо, — сказал рыцарь.

— А теперь ты меня отпускаешь?

— Отпускаю.

И рыцарь повернулся к жене, не перестававшей дрожать, успокоил ее и сам уснул.

На следующее утро сир де Корасс рано проснулся и начал вставать, но жена его так и не уснула ночью, а потому сказала, что ей нездоровится и что она весь день пролежит в постели. Рыцарь, как ни настаивал, не мог убедить ее встать — так она боялась увидеть Ортона. Сам же сир Реймон, ожидавший исполнения своего желания, уселся на кровати и стал смотреть по сторонам, но ничего не заметил. Тогда он подошел к окну и раскрыл его, надеясь, что при дневном свете ему больше повезет, но все-таки не увидел ничего такого, что позволило бы ему сказать: «Ах, вот Ортон». Тогда, решив, что вестник обманул его, он оделся и отправился по своим делам. Жена его тоже не слышала никакого шума и не видела ничего необычного, а потому решилась наконец встать, и день весь прошел спокойно. Когда наступил вечер, рыцарь и его супруга улеглись спать, а в полночь сир де Корасс почувствовал, что его подушку тянут из-под головы.

— Это кто?

— Я.

— Кто ты?

— Ортон.

— Ну, Ортон, дай мне спать спокойно; я тебе больше не верю, ты обманщик.

— Почему ты так говоришь? — спросил дух.

— Потому что ты должен был показаться мне и не сделал этого, хотя и обещал.

— Так я же выполнил обещание.

— Неправда.

— Я не солгал, разве ты ничего не видел, когда сел на кровати?

— Где?

— На полу твоей комнаты.

— Да, — сказал рыцарь, подумав с минутку. — Правда, когда я сел на кровати, думая о тебе, я увидел на полу две длинные соломинки, крутившиеся и дергавшиеся, словно лапки паука-сенокосца, оторванные от тела.

— Это был я, — сказал Ортон.

— На самом деле? — поразился сир де Корасс.

— Да, мне захотелось воплотиться в таком образе.

— Хорошо, тогда завтра воплотись в другом, ведь мне так хочется узнать тебя, а значит, надо тебя увидеть.

— Ты можешь потерять меня, если будешь так упорствовать, — сказал дух.

— Почему же? — отвечал рыцарь. — Я ведь хочу увидеть тебя только один раз и больше просить не стану.

— Обещаешь?

— Клянусь.

— Так вот, первое, что ты увидишь, когда встанешь и выйдешь в коридор, буду я.

— Договорились, — отозвался рыцарь.

— А теперь ты позволяешь мне уйти?

— Да, и от всей души, я хочу спать.

На следующий день сир де Корасс проснулся в третьем часу, быстро оделся и открыл дверь в коридор, но ничего не увидел, кроме ласточки, пролетевшей через разбитое стекло к своему гнезду, прилепившемуся у одного из окон. Увидев сира де Корасса, птица стала кружить над ним. Он же терпеть не мог ласточек, потому что они будили его на рассвете своим щебетанием, и хотел ударить ее хлыстом, который был в его руке, но задел только кончик ее крыла. Птица издала жалобный крик и улетела через то же разбитое стекло. Сир де Корасс несколько раз прошелся по коридору, с одного конца до другого, оглядывая пол, и стены, и потолок, но не увидал ничего, что можно было счесть его вестником. Он очень рассердился и решил хорошенько выбранить Ортона следующей ночью.

И вот в обычный час рыцарь почувствовал, что из-под его головы тянут подушку, и, уже не спрашивая, кто это (он глаз не сомкнул, так был сердит), сразу накинулся с упреками на вестника:

— Так ты пришел, лгун и обманщик…

— Кому ты это говоришь? — спросил Ортон.

— Тебе, скверный дух, дающий обещания и не выполняющий их.

— Ты не прав, я выполнил то, что обещал.

— Разве ты не обещал мне, что я тебя увижу, выйдя в коридор?

— Да, так ведь ты меня видел.

— Ничего я не видел, кроме противной ласточки, чье гнездо я велю разрушить и выбросить подальше.

— Так я и был той ласточкой.

— Ба, не может того быть!

— Еще как может, ведь ты ударил меня хлыстом по крылу и у меня рука совсем онемела.

— Правда, — сказал рыцарь. — Прости меня, пожалуйста, мой бедный Ортон, я ведь не хотел сделать тебе больно.

— Я не держу зла на тебя, — отвечал дух.

— Хорошо, если так; тогда укажи мне, как мне увидеть тебя завтра.

— Ты все-таки настаиваешь? — прозвучал печальный вопрос.

— Как никогда.

— Смотри же, сир рыцарь, как бы я не перестал тебе служить: не буду больше являться к тебе и рассказывать, что творится на свете.

— Не может такого быть, ты всегда будешь приходить ко мне и станешь для меня еще дороже и любезнее, когда я тебя увижу.

— Надо исполнять то, чего ты хочешь, — проговорил Ортон.

— Да, надо — подтвердил рыцарь.

— Ну, что ж, пусть будет так.

— Ты согласен?

— Да. Первое, что ты увидишь завтра, когда откроешь окно столовой, выходящее на двор, буду я.

— Хорошо, иди теперь, занимайся своими делами, я еще глаз не сомкнул от досады, что не увидел тебя, а теперь очень хочу спать, — сказал рыцарь.

На следующий день он проснулся поздно, потому что накануне уснул лишь после полуночи. Он сразу испугался, как бы Ортону не надоело ждать его и не вздумалось убежать, а потому быстро соскочил с кровати, пробежал по коридору, влетел с разбегу в столовую и распахнул окно. И тут он очень удивился: во дворе среди сорняков, выросших на кучах навоза, паслась самка дикого кабана, такая крупная, каких он никогда не видел, с такими отвисшими сосцами, словно она вскормила не менее трех десятков кабанчиков, и такая худая — просто кожа да кости, да еще длинная морда, вытянутая словно охотничий рог и непрерывно издававшая странное хрюканье.

При виде этой твари сир де Корасс страшно поразился: он никак не мог представить себе, что его любезный вестник Ортон может принять такой облик, и решил, что это действительно дикое животное, изголодавшееся в лесу и прибежавшее во двор замка поискать пастбища посытнее. И так как ему неприятно было смотреть на такую жалкую тварь, он позвал слуг и псарей и велел им спустить собак и выгнать веприцу из сада, задав ей жару.

Псари и слуги выполнили его приказ и спустили собак со свор.

Увидев свинью, собаки помчались на нее, ощерившись, но схватить могли только ветер: когда они достигли ее, она вдруг исчезла — растаяла в воздухе.

Сир де Корасс так и не услышал больше своего любезного вестника Ортона, а вскоре и умер — ровно через год, час в час, минута в минуту после описанного только что происшествия.

Оставался друг его, по совету которого сир Реймон вздумал увидать своего вестника, граф де Фуа, чей сын Гастон почивал в часовне францисканцев-миноритов в Ортезе, тогда как Ивен, его брат-бастард, воевал в Испании.

V

Прошло шесть лет со времени рассказанных нами событий. Граф де Фуа, сотворив молитву в уединении своей комнаты, как он привык, спустился в столовую, где уже поджидал его мессир Ивен, ставший рослым и очень красивым рыцарем, а также мессир Эрнантон Испанский и хронист мессир Жан Фруассар, которого рыцарь Эспер де Лион встретил в Каркасоне и довез с собой до замка Ортез, где они нашли самый радушный прием со стороны хозяина замка.

Они уже садились за стол, когда в дверях появился слуга и, не смея войти без приказания своего господина, молча ждал, хотя явно принес какую-то весть. Граф заметил его лишь через несколько мгновений.

— А, это ты, Реймоне, какие же новости ты принес? Кажется, ты был далеко.

— В лесу Спасенной земли, на пути в Памплону, в Наварре, монсеньер.

— И какую же новость ты принес?

— Там видели веприцу, монсеньер.

— Вот как! — воскликнул граф, заволновавшись. — Ты полагаешь, она еще там?

— Да, монсеньер, она там уже пять дней бродит; если пробудет еще пять дней, вы успеете туда добраться и поохотиться на нее.

— Да, конечно же я поеду туда. Посмотрим, неужели ей и на этот раз удастся удрать от меня.

— А что это за веприца? — спросил Фруассар.

— Господин ученый, — ответил ему граф, — я знаю, вы любите военные, любовные и охотничьи приключения; может быть, из того, что вы здесь услышите, получится новая занятная глава в вашей хронике; пока же я только могу сказать вам, что готов признать эту веприцу заколдованной: она появляется в самых далеких концах моих владений, графств Фуа и Беарна, то в одном, то в другом; сколько бы эту веприцу ни преследовали, догнать ее не удается: когда охотник совсем близко к ней подскачет, она вдруг словно сквозь землю проваливается; поговаривают даже, что она расплывается дымом и кое-кто это видел; а всего удивительнее то, что все, кто видел ее и гонялся за ней, погибает недоброй смертью не позже чем через год.

— Да неужели! — воскликнул Фруассар, и глаза его загорелись от радости, что ему встретился случай волшебства. — А вы сами видели ее, монсеньер?

— Видел; завтра как раз будет год, как это произошло. Было это в каркасонском лесу, и мне повезло не больше, чем всем другим: я гонялся за ней безуспешно целый день, а когда наступил вечер, потерял ее из виду.

— Какова же она? — спросил Фруассар.

— О, прежде всего, более тощей свиньи я в жизни не видел — кожа да кости, да еще шерсть, стоящая дыбом, и большие обвисшие сосцы. Я всю жизнь, с пятнадцати лет — а сейчас мне уже пятьдесят девять, — охотился за дикими и хищными зверями, но никогда еще не встречал такого, с которым можно было бы сравнить эту веприцу.

— Послушайте меня, монсеньер и отец мой, — сказал Ивен, покачивая головой, — не надо вам туда ехать, поверьте мне.

— Почему же это, любезный сын мой?

— Вспомните, что случилось с моим дядей, монсеньером Пьером Беарнским, который загнал и заколол медведя.

— А что с ним случилось? — спросил Фруассар, всегда жадно интересовавшийся всякими историями.

— Глупости все эти сказки, — вмешался Гастон Феб, но в голосе его сквозило беспокойство.

— А случилось вот что, — продолжал не сразу Ивен (после слов его отца некоторое время царило молчание), — и это все, монсеньер, истинная правда, которую рассказала мне в Испании после Альжубаротской битвы жена Пьера Беарнского, графиня Флоренса Бискайская, племянница дона Педро Жестокого. Однажды, как к нам сейчас, к нему явился кто-то из его охотников и рассказал, что в одном лесу на Пиренеях видели огромнейшего медведя, который, когда его чуть не загнали, вдруг обернулся и заговорил с охотниками, отчего весь тот край пришел в такой ужас, что никто не смел больше охотиться на этого зверя и преследовать его. Тогда дядя мой Пьер, столь же пристрастный ко всяким опасным забавам, как монсеньер и отец мой, тем более что в них текла кровь общего предка, сказал: «Если никто за ним не охотится, я его загоню». И что бы ему ни толковали, отговорить его от этого решения было невозможно. Отправившись в лес со своими охотниками, псарями и собаками, он почти сразу наткнулся на этого медведя. Псари спустили собак, и охота началась; довольно скоро медведю надоело убегать от собак, он прислонился к дереву и прямо непостижимо заработал лапами; не прошло и минуты, как он задушил и растерзал треть всех собак, что привело моего дядюшку в ярость: он выхватил бордоский меч, который обнажал только в больших битвах — сталь была так остра, что рассекала самые толстые доспехи, приблизился к медведю и стал сражаться с ним один на один словно с разбойником; борьба эта шла долго, потому что мой дядюшка, угрожая проклятием, запретил своим людям помогать ему, если только он не будет повержен и брошен на спину страшным врагом. Но сражался он так умело, что сам опрокинул медведя и убил его; он вернулся, торжествуя победу, в свой замок, а сзади везли в знак триумфа мертвого зверя. И вот в первую же ночь после того придворные и слуги графа, спавшие в одной с ним комнате и в передней, увидели, что он поднялся среди ночи, пошел с закрытыми глазами прямо к своему мечу, оставленному на кресле; затем, вытащив его из ножен, направился к висевшему в комнате гобелену и с яростью набросился на изображенную там фигуру, словно это был египетский сарацин или испанский мавр. Все придворные и слуги тряслись от ужаса, боясь, как бы эта ярость не обратилась против них, но на этот раз они отделались лишь испугом. Исколов гобелен, мессир Пьер Беарнский вложил меч в ножны, вернулся к своему ложу и проспал остаток ночи, словно ничего не случилось.

На следующий день слуги графа, глубоко преданные ему, ни слова не проронили о ночном событии, надеясь, что мессира Пьера Беарнского мучали лишь сновидения или кошмары, вызванные его борьбой с медведем; но на следующую ночь все было гораздо хуже: на этот раз граф улегся в другой комнате, где не было гобеленов с человеческими фигурами, и, встав среди ночи, набросился на своего камергера и убил бы его, если бы на его крики и мольбы не прибежали на помощь два оруженосца, которые схватили графа, отобрали у него меч и отнесли спящего в кровать, где его удерживали на ней насильно часть ночи, хотя он, не раскрывая глаз, сопротивлялся, упирался и рвался из их рук.

— Хорошо еще, что он не был так силен, как вы, мессир Эрнантон, — прервал Гастон Феб, повернувшись к рыцарю, носившему это имя, — я должен рассказать вам, мессир Жан Фруассар, и мою историю, а ты, Ивен, потом будешь продолжать свою.

— Пожалуйста, монсеньер.

— Так вот, я расскажу вам, что однажды в день Рождества, в этом самом замке, где мы теперь находимся, собралось у меня множество рыцарей и моих гостей; после обеда мы поднялись на галерею по большой лестнице в двадцать пять ступеней; в этой галерее находится камин — в нем разжигают огонь только тогда, когда я бываю в замке. Так вот в этот день случилось так, что камин едва теплился, хотя Беарн богат лесом, и я громко пожаловался своим оруженосцам и слугам на холод, а мессир Эрнантон как раз подошел к окну и увидел, что внизу тянется вереница ослов, нагруженных дровами. «Ах, монсеньер, — воскликнул он, — у вас тут не хватает дров, подождите минутку, сейчас вы будете с дровами!» — и он побежал вниз, а мы все повернулись к дверям, ожидая веселой шутки, потому что хорошо знали нашего доброго и склонного к забавам приятеля. И действительно, через минуту мы увидели, что он поднимается к нам и тащит на плечах осла с двумя вязанками дров. «Пожалуйста, монсеньер, получите то, что вам нужно, я не хотел заставлять вас ждать, а дрова были привязаны к ослу, потому я и принес их вместе». Можно не спрашивать, как мы веселились, как восторгались его силой, тем, как он с такой тяжелой ношей на плечах поднялся на двадцать пять ступеней. Потому я имею основание сказать, и вы со мной согласитесь, мессир Жан, что слугам и придворным тогда очень повезло: им пришлось иметь дело с моим братом Пьером Беарнским, а не с мессиром Эрнантоном Испанским.

— Монсеньер, — отвечал Фруассар, — поскольку эту историю рассказывали мне вы, значит, она достоверна, и я включу ее в хроники, хотя она и кажется странной и невероятной; а сейчас нельзя ли нам вернуться к приключению Пьера Беарнского и медведя, которое меня также весьма заинтересовало?

— Так и поступим, мессир, и охотно; говори, Ивен, я разрешаю тебе продолжать рассказ.

— Итак, с вашего разрешения, монсеньер и отец мой, сообщу вам, что на следующий день мессир Пьер возвратился в замок, где его ожидала супруга, госпожа Флоренса Бискайская; увидев убитого медведя, она лишилась голоса и потеряла сознание, потому что узнала в нем того самого зверя, за которым ее отец охотился в том же самом лесу, где ее муж убил его. Тогда медведь, которого граф Бискайский загнал один, потому что все остальные охотники ускакали в другую сторону, вдруг обернулся и сказал человечьим голосом: «Ты за мной охотишься, но тебе от этого будет плохо, ты умрешь дурной смертью». И действительно, ровно через год, день в день, после этой угрозы граф Бискайский впал в немилость у дона Педро Жестокого и тот приказал отрубить ему голову — без всякой видимой причины, словно именно для того, чтобы сбылось предсказание проклятого медведя. Она рассказала об этом своему мужу; тот сначала посмеялся и распорядился было прибить к дверям голову и лапы медведя, но, когда слуги и придворные рассказали ему, что с ним творилось в предыдущие ночи, как его мучили какие-то сны и видения, он перестал упорствовать и разрешил закопать лапы и голову медведя в землю, вместо того чтобы прибивать к дверям. Это и было исполнено в тот же день, еще до вечера.

А вечером мессир Пьер Беарнский приказал своим рыцарям унести его меч и убрать из его комнаты всякое оружие; но все равно, ничего хорошего его не ждало. Ночью его слуги проснулись от страшных криков: мессир Пьер душил свою супругу, и им лишь с огромным трудом удалось вырвать ее из его рук. На следующий день она уехала из замка, сказав, что отправляется поклониться святому Иакову Галисийскому, и взяла с собой своего сына Пьера и свою дочь Адриену; но на самом деле она отправилась не туда, а к королю Кастильскому, чтобы просить у него защиту и укрытие, и ни в Бискайю, ни в Беарн она больше не возвращалась.

Что же до мессира Пьера, то видения продолжали посещать его еженощно, и утром он ничего не помнил из того, что творил во сне. Пробовали по-прежнему забирать его меч, но выходило еще хуже: не находя чем сражаться и в своем сонном состоянии ощущая потребность в оружии, он хватался за все кругом и так все переворачивал и разбрасывал, что казалось, будто все дьяволы преисподней при-, ходили ему на помощь.

Так продолжалось целый год; мессир Пьер не мог уже найти ни слуг, ни приближенных и послал тогда в памплонский монастырь францисканцев-миноритов за жившим там монахом, получившим известность тем, что он умел справляться с одержимостью и знал заклинания чудесной силы. Звали его брат Жан.

По просьбе мессира Пьера брат Жан согласился приехать в замок. Там он внимательно выслушал всю историю — что случилось в свое время с графом Бискайским И; что с Пьером Беарнским, расспросил обо всех подробностях, а потом пожелал узнать, что сделали с медведем, и ему ответили: труп медведя бросили собакам как часть их добычи, что же до головы и лап, то мессир Пьер принес их торжественно в замок и хотел прибить гвоздями к входным дверям, но потом по настоянию жены позволил закопать их под деревом в лесу. Брат Жан удовлетворился этими объяснениями и велел мессиру Пьеру начать девятидневное покаяние. И в течение девяти дней мессир Пьер молился и постился как в Великий пост, пил только воду, ничего не ел, кроме хлеба, и каждый день пять раз читал «Pater»[1] и пять раз «Ave»[2] — для утешения душ, находящихся в чистилище, и все это время брат Жан постился и молился вместе с ним, умерщвляя свою плоть, словно он сам совершил грех; когда срок покаяния кончился, призвали того человека, кому было поручено закопать лапы и голову медведя, и спросили его, хорошо ли он помнит, где он зарыл их, и тот отвечал, что помнит. Тогда собрали всех капелланов из замка и священников со всей округи, и все они вместе отправились в лес вслед за крестьянином, а мессир Пьер шел позади всех, в одной рубашке и босиком, со свечой в руке. Когда пришли на место, все хором твердили литании святым и молитвы о спасении, а когда кончили молиться, брат Жан велел крестьянину разрыть землю — и вот на том самом месте, где были зарыты голова и лапы медведя, оказались человеческая голова, а также руки и ноги человека.

Ошибиться тут нельзя было, потому что мессир Пьер, сражаясь с медведем, чуть не пополам рассек ему голову своим мечом, и такая же рана была на человеческом черепе.

— Вы видите, монсеньер и отец мой, — продолжал Ивен, — насколько лучше было бы оставить эту заколдованную веприцу и последовать примеру вашего брата мессира Пьера Беарнского.

— А что вы думаете об этой истории, любезный наш гость? — обратился граф де Фуа к Фруассару.

— Почтенный граф, — отвечал Фруассар, — я искренне верю, что все так и было: мне пришлось выслушать не одну историю такого рода. Из старинных писаний мы знаем, что боги и богини, по своей воле и своему капризу, превращали людей в животных и птиц, и не только мужчин, но и женщин тоже. Не может быть, чтобы вы, монсеньер, превосходя ученостью всех клириков на свете, не слышали истории рыцаря Актеона.

— Нет, не слышал, дорогой мой метр, — отвечал Гастон Феб. — Расскажите мне ее, прошу вас.

— Охотно, — отвечал Фруассар, — и сделаю это, монсеньер, немедленно, раз вам так угодно.

Так вот, в старинных писаниях говорится, что жил в Греции сеньор Актеон, благородный, смелый и учтивый рыцарь и, подобно вам, монсеньер, он больше всего любил охотиться. Однажды, когда он охотился в лесу в Фессалии, его собаки подняли прекрасного огромного оленя и Актеон гнался за ним целый день. Оруженосцы, псари, доезжачие — все отстали, он один мчался по следу и доскакал, наконец, до поляны среди больших деревьев. Оттуда слышались женские голоса и вскрики. Актеон сошел с коня, осторожно раздвинул кусты и увидел большой источник, в котором совершала вечернее купание дама поразительной красоты, окруженная служанками. Это была Диана, богиня целомудрия, а плескавшиеся вокруг своей повелительницы женщины были нимфы и наяды, обитательницы леса, где охотился учтивый рыцарь. Вы догадываетесь, конечно, монсеньер, что Актеон не отвернулся от этого зрелища. Богиня Диана заметила его, и у нее вырвался крик. Услышав этот крик, все нимфы и наяды повернулись и, увидев смотревшего на них мужчину, смущаясь и краснея, собрались вокруг своей госпожи, чтобы своей общей прелестью укрыть красоты ее одной. Из глубины этой изящной группы богиня Диана возвысила голос и произнесла:

«Актеон! Тот, кто послал тебя сюда, нисколько тебя не любит; я не могу позволить, чтобы уста человека похвалялись, что он видел меня и моих женщин купающимися, а потому я хочу, чтобы ты сейчас же принял облик того оленя, за которым ты сегодня охотился».

И тут же Актеон обратился в животное, как велела богиня Диана, и пустился бежать по лесу, а собаки его, потерявшие след того оленя, за которым он гнался, теперь бросились на него и с тех самых пор гонят его днем и ночью неустанно, но догнать не могут, и ему не удается спастись от их преследования. Нет сомнения, монсеньер, что медведь, которого убил мессир Пьер Беарнский, был прежде рыцарем, прогневившим, подобно Актеону, какого-нибудь бога или богиню своей страны, а те превратили его в медведя, и он отбывал свое наказание, когда его убили. И либо срок его покаяния окончился, либо брат Жан вымолил ему освобождение, но в земле поэтому оказались голова, руки и ноги человека вместо медвежьих лап и головы.

— Мессир, — сказал граф, — ваше объяснение ясно и убедительно, но с вашего позволения, и Ивеноватоже, оно не помешает нам поохотиться завтра на веприцу, если только Бог дарует нам жизнь. Мы отправимся завтра, и пусть все будут готовы ко времени «Анжелюса».

VI

Было общеизвестно, что если монсеньер Гастон Феб принял решение, то он никак не отступится от него, а потому все оказались в указанное время в указанном месте; не было только мессира Жана Фруассара: он не слишком любил охоту и остался в замке, записывая разные истории, что ему рассказывали на пути из Каркасона в Памье и позднее в замке Ортез.

Кавалькада пустилась в путь, а вслед за ней — доезжачие с собаками. На коней сели все домочадцы графа, его придворные рыцари, оруженосцы, слуги. Собак было более полутора тысяч, потому что граф бессчетно тратил деньги на охоту. В восемь часов утра показался вдали лес Спасенной земли, находящийся на пути в Памплону. На опушке леса сделали привал, и Гастон Феб решил испробовать собак, присланных ему графом де Блуа: он приказал четырем доезжачим с псами Тристаном, Гектором, Брюсом и Роландом выследить веприцу. Через четверть часа Гектор напал на ее след. Доезжачие собрались вместе, наметили ограждение, и один из них отправился к графу с известием, что веприца в загоне. Получив эту добрую весть, граф приказал всем садиться на коней; когда прискакали к тому месту, где тропа уходит в глубь леса, спустили собак, и все они с громким лаем бросились по следу. Не прошло и минуты, как из чащи выскочила веприца, в ярости, с поднявшейся щетиной. Увидев ее, граф закричал и затрубил в рог, а затем пустил своего коня в галоп и помчался за собаками, а вся охота — вслед за ним.

В течение пяти часов все шло как нельзя лучше: веприца металась в пределах намеченного охотниками круга в четыре-пять льё в поперечнике. Но ко времени девятичасовой молитвы она, словно придя в отчаяние, перестала кружить и побежала прямо вперед. Граф понял, что до конца охоты еще далеко, а собаки и лошади начали уставать; он пересел на свежего коня и велел подхлестнуть лошадей и псов, включая ищеек. Доезжачие повиновались, и погоня возобновилась при громких криках и гудении рогов. Через три часа погоню продолжало не более сотни собак, среди которых творили чудеса Брюс, Тристан, Гектор и Роланд; граф Гастон Феб скакал за ними, а его сопровождали, напрягая последние силы, несколько охотников, у кого лошади были получше, и с ними мессир Ивен; все остальные всадники и псы либо сбились со следа, либо отстали, утомившись.

Прошло еще два часа, а охота все продолжалась с таким же напряжением. За это время пало девяносто шесть собак, потерялись два охотника, так что у графа оставались только четыре ищейки, привезенные Фруассаром, и мессир Ивен, пересевший, как и отец, на свежую лошадь и потому сумевший не отставать от него; но к концу этих двух часов новая лошадь мессира Ивена выбилась из сил, упала и не могла уже встать. Тогда он подумал, нет ли какого волшебства в этой дьявольской гонке, и стал звать отца, умоляя его вернуться и дальше не скакать; но, то ли граф, увлеченный погоней, не слышал криков сына, то ли ветер унес в сторону его ответ, мессир Ивен не мог ничего поделать и лишь с печальной тоской смотрел, как отец скрывается за поворотом тропы.

Граф же продолжал, уже в одиночестве, гнаться за проклятой веприцей, и собаки следовали за ней все на том же расстоянии, словно не уступая ей в энергии. Конь же графа, казалось, был одарен чудесным инстинктом: через какие бы рощи и заросли ни пробиралась веприца, он всегда находил тропы, сокращающие путь, так что чуть ли не каждые десять минут графу удавалось заметить, как она перебегает то дорогу, то поляну, и он принимался трубить в рог, чтобы вызвать туда остальных охотников; только никого уже нельзя было собрать — ни рыцарей, ни доезжачих, ни собак. Никто не отзывался, и, надо сказать, очень печально это было все: собаки бежали, не подавая голоса, крики и фанфары глохли в лесу без отзыва, даже эхо их не повторяло.

Наступили сумерки, но и темнота не могла остановить графа, ожесточенного погоней; к тому же глаза веприцы горели, как огни, и потому, хотя она была темного цвета, граф видел, как она мчится в ночной тьме, а за ней, словно тени, несутся четыре упорно преследующие ее собаки. Потом их осталось только три, потом — две, потом — одна. Тристан, Брюс и Роланд один за другим бросили погоню, только Гектор продолжал мчаться за добычей, все на том же расстоянии от нее, а за ним граф, чей конь скакал все так же упорно, не сбавляя скорости.

Наконец веприца стала как будто уставать, так что Гектор оказался ближе к ней; это придало благородному животному больше пыла и еще сильнее воодушевило графа: он затрубил в рог последний раз, а затем, выпустив его из рук, продолжил фантастическую скачку сквозь заросли и чащи, пока перед ним не открылась большая поляна с единственным деревом посредине. Гектор догонял уже веприцу, конь графа скакал за Гектором вплотную, и граф все пришпоривал его; веприце уже некуда было деться, и она прижалась к дереву. Гектор смело бросился на нее и уже ощерился, чтобы вцепиться в нее, но она испустила громкий крик, поднялась дымком в воздух и исчезла. Конь графа упал в эту минуту и больше не поднимался — истощились и силы его, и жизнь. Граф высвободил ноги из стремян, выхватил из чехла свой охотничий нож и побежал туда, где только стояла веприца, еще не веря, что она исчезла, но у подножия дерева он нашел только Гектора: лишившись добычи, тот отчаянно поднял голову и жалобно завыл.

При всей своей многократно испытанной храбрости граф не мог избежать мгновенного приступа страха, и дрожь пробежала по его телу; Гектору, продолжавшему уныло выть, он приказал замолчать, затем огляделся и понял, что этой части леса совсем не знает. Тогда он залез на дерево в надежде увидеть неподалеку какой-нибудь замок, дом или хотя бы хижину. И действительно, с самой вершины он увидел какой-то огонек, звездочкой светившийся среди деревьев, что очень его обрадовало, ибо ему вовсе не улыбалась мысль провести ночь на голой земле под открытым небом. Он постарался запомнить направление огонька, слез с дерева и пошел в ту сторону в сопровождении Гектора — тот растерял весь свой пыл и тащился позади с опущенной головой и обвисшим хвостом.

Сделав сотню шагов, граф подошел к краю поляны и опять углубился в лес; направление он заметил так хорошо, что, не сбиваясь ни вправо ни влево, следовал прямо к огоньку и через полчаса ходьбы увидел его за листвой деревьев; ободренный этим, он пошел быстрее и примерно через полтысячи шагов оказался перед замком; лишь в одном окне его горел свет, и ничто больше не свидетельствовало о том, что замок обитаем, но графу ничего больше и не требовалось: он был уверен, что на всем пути до замка Ортез, куда бы ни постучался монсеньер Гастон Феб, любая дверь откроется перед ним и всюду его примут с радостью и почетом.

Одно только удивляло графа: навряд ли он мог удалиться более чем на тридцать льё от своего замка, даже если допустить, что веприца не кружила, а бежала прямо вперед; а между тем он не имел представления об этом замке, который теперь, при свете восходящей луны, казался поразительно прочным и красивым. И нельзя было считать, что его недавно построили и что весть о нем еще не успела дойти до Ортеза, поскольку по своей архитектуре он явно относился к первой половине двенадцатого века, то есть насчитывал уже не менее ста шестидесяти лет.

Но как бы граф ни удивлялся, нерешительности он не проявил и, отложив размышления над этой тайной, видя, что мост поднят, громко затрубил в рог, извещая, что путник просит гостеприимства. Рог прозвучал печально, но произвел нужное действие: мост опустили, хотя и не было видно, чьими руками это было сделано. Но граф не обратил на это внимания: ему нужен был ужин и ночлег, и больше ничего.

Монсеньер Гастон Феб вступил на мост и, уже пройдя его, заметил, что собака не следует за ним; обернувшись, он увидел, что Гектор сидит по ту сторону рва и не решается идти дальше. Граф два раза свистнул ему, но пес все не двигался и лишь после третьего свистка решился в свою очередь перейти мост.

У входа в замок не было ни слуг, ни пажей, ни лакеев; граф напряг слух, но не мог различить никаких звуков; двери были открыты, и он вошел в галерею, освещенную лампой, стоявшей в дальнем ее конце, откуда свет доходил ослабленным, растекаясь по стенам. Граф прошел под сводом, удивляясь, что шагов его не слышно, что он двигается бесшумно, как тень. Это странное явление его не остановило. Дойдя до лампы, он увидел, что она освещает большую лестницу, а лестница ведет в комнату, из окна которой и пробивался замеченный им издали свет. Он понадеялся, что там найдется хоть кто-нибудь, и, не колеблясь ни минуты, стал подниматься по лестнице. Гектор же опять остановился, и только когда граф вторично позвал его тихим голосом, борьба в нем между инстинктивным страхом и привязанностью к хозяину закончилась победой благородного чувства и он тоже стал подниматься по лестнице, правда медленно и неохотно.

Дойдя до дверей комнаты, монсеньер Гастон Феб увидел, что на столе приготовлен ужин; это убедило его в гостеприимстве владельца замка и прогнало опасения, которые он мог прежде испытывать. Зал этот был очень велик, и, так как он освещался только одной люстрой, подвешенной над столом, углы помещения утопали в темноте.

Хотя странное отсутствие людей удивляло графа, он подошел к столу и обратил внимание на то, что угощение подано, должно быть, для него одного: кушаний было много, а прибор только один. Он еще раз огляделся в надежде обнаружить кого-нибудь, но никто не появлялся, и монсеньер Гастон Феб сел за стол; видя, что пес остался у двери, он ударил рукой по колену, приказывая ему подойти. Преданный пес повиновался, подошел и лег у ног своего господина, но всем своим телом выражал отвращение и крутился как уж.

При всем мужестве монсеньера Гастона Феба это безлюдье и ничем не прерываемая тишина так подействовали на него, что он не мог сдержать внутренней дрожи и зажал в руке служивший ему охотничьим ножом короткий меч, чтобы удостовериться, что тот на месте; но, убедившись в этом и не замечая ничего подозрительного в приготовленном угощении, он быстро приободрился, как подобает храброму человеку, а найдя возле своего прибора серебряный свисток, решительно взял его и, так как в обычаях того времени было не начинать ужин, не помыв рук, поднес ко рту и свистнул, призывая какого-нибудь слугу, или оруженосца, или пажа, чтобы ему дали кувшин воды и таз для омовения рук.

Свисток прозвучал так резко и тревожно, теряясь в темных концах зала, что граф невольно вздрогнул, обернувшись и уже не желая, чтобы кто-нибудь услышал этот зов и явился, потому что такой мрачный звук мог вызвать столь же мрачного служителя. Гектор, видимо, испытывал то же и, когда в темном конце зала приподнялся гобелен, прикрывавший другую дверь, завыл так жалобно, что граф наступил ему на спину ногой, приказывая замолчать, но на этот раз Гектор не был так покорен и не переставал потихоньку подвывать.

Глаза графа не могли оторваться от той задней стены, где приподнялся гобелен; сначала там мелькнуло что-то вроде человеческой фигуры, потом среди колеблющихся теней стало видно, что фигура подходит все ближе, но она двигалась совершенно беззвучно, без того шума, который производят шаги на каменном полу; Гектор в это время умолк, но весь задрожал.

Как бы то ни было, тот, кого вызвал свисток, продолжал приближаться; скоро граф мог уже разглядеть, что это юный изящно одетый паж с серебряным кувшином и тазом в руках и перекинутым через руку полотенцем. И все же при его приближении графа охватила невольная дрожь: ему показалось, что в походке и осанке пажа есть сходство с несчастным мальчиком, которого он убил шесть лет назад и которого не переставал оплакивать. Вскоре юноша подошел совсем близко, так что подвешенная над столом лампа осветила его и сомневаться уже нельзя было — это был Гастон!

Граф застыл неподвижно, не спуская глаз со страшного видения и чувствуя, как волосы его встают дыбом, а пот заливает лоб. Юноша приближался все так же медленно и беззвучно. Вот уже граф стал различать его бледные и печальные черты, неподвижные безжизненные глаза и маленькую ранку на шее, через которую вылетела его юная душа. Наконец, обойдя стол, юноша приблизился к монсеньеру Гастону Фебу и не сказав ни слова тому, кого он так любил, и не подымая на своего отца мертвых глаз, подал ему таз и поднял кувшин. Граф, онемевший и застывший, как привидение, которое он видел перед собой, непроизвольно протянул руки. Юноша наклонил кувшин; граф ощутил смертельный холод, хотел вскрикнуть, но голос замер у него в груди, он откинулся назад и потерял сознание.

Мальчик вымолил у Бога милость — ему разрешено было смыть свою кровь с рук отца.

На следующий день охваченные тревогой охотники с Ивеном во главе отыскали монсеньера Гастона Феба мертвым под деревом посреди поляны; возле него был пес Гектор, лизавший его лицо. Что же касается замка — то он исчез бесследно.

Господи, будь милосерден ко всем раскаявшимся грешникам!

КОММЕНТАРИИ

Повесть «Монсеньер Гастон Феб» («Monseigneur Gaston Phoebus. Chronique dans laquelle est racontée l’histoire du démon familier du Sire de Corasse») создана по мотивам «Хроник Франции, Англии, Шотландии и Испании» Жана Фруассара. Многие реальные исторические персонажи известны лишь по упоминанию в указанных «Хрониках», и в этом случае они здесь не комментируются.

Время действия — с 15 августа 1385 г. по 1391 г.

Повесть впервые публиковалась в газете «Век» (Le Siècle) с 14 по 19.08.1838.

Первое книжное издание: Paris, Dumont, 1839, 8vo.

Перевод сверен Г. Адлером по изданию: Paris, Calmann-Lévy, 1882.

Это первая публикация повести на русском языке.

I

… в пятнадцатый день августа 1385 года, монсеньер Гастон III, виконт Беарнский и граф де Фуа… — Гастон III Феб (1331–1391), граф де Фуа, виконт Беарнский, Лотрекский, Кастийон и др., владел многими территориями на юге Франции (Фуа — в нынешнем департаменте Арьеж, Беарн — в департаменте Нижние Пиренеи). В эпоху Столетней войны он принял сторону Франции, хотя часто конфликтовал с французскими королями из-за виконтства Беарн, считая его, в отличие от графства Фуа, совершенно независимым, а не подвассальным французской короне.

… сидел за столом в одной из комнат своего замка Ортез… — Главной резиденцией Феба был замок Ортез в Беарне на берегу реки Гав-де-По.

… изящного кавалера, кого пятнадцать лет назад называли прекрасным Фебом… — Прозвище Феб (одно из имен Аполлона) граф получил (или присвоил себе) как за красоту, так и за поэтический дар: Гастон III был талантливым поэтом и известным меценатом.

… Между графами де Фуа и графами д’Арманьяк издавна существовали серьезные споры из-за области Беарн… — Гастон III вступил в длительную распрю с другими союзниками Франции — графами д’Арманьяк, чьи земли лежали к северу от его территорий (в основном в нынешнем департаменте Жер).

… верные рыцари и свободные воины. — «Верными» в средние века называли не только лично преданных людей; слово это имело также социальный смысл: «давшие клятву верности», т. е. вассалы.

«Свободные воины» (francs hommes d’armes) — в позднесредневековой Франции особая категория неблагородных подданных, простолюдины, обязанные с собственным вооружением служить в войске государя (здесь — графа де Фуа) в качестве пеших бойцов: лучников, копейщиков и т. п.; за это они и их семьи освобождались от податей — отсюда и название.

… в канун дня святого Николая… — День святого Николая — 6 декабря.

… в одной из своих ночных вылазок возле Мон-де-Марсана… — Мон-де-Марсан — город во владениях сиров д’Альбре (в XIV в. эта династия южнофранцузских феодалов не имела титула), в 50 км к северо-востоку от Ортеза; ныне административный центр департамента Ланды.

… захватил в плен д’Арманьяка, деда нынешнего графа, а с ним его племянника сеньора д’Альбре… — Имеются в виду Жан (Иоанн) I д’Арманьяк (1311–1373), его внук Жан (Иоанн) III (1363–1391) и племянник Жана I по женской линии Аманьё VIII (Арно-Аманьё; унаследовал владения отца в 1358 г.; ум. в 1401 г.), сир д’Альбре и виконт де Гарга.

… им удалось выйти только после уплаты миллионного выкупа… — Фруассар, как и другие средневековые хронисты, был весьма неточен в отношении цифр, а Дюма принял его слова на веру. Годовой доход Франции в хорошие годы составлял 500–800 тыс. ливров; выкуп за взятого в плен в битве при Пуатье (1356 г.) короля Франции Иоанна II Доброго (1319–1364; правил с 1350 г.) был назначен в 2,5 млн. ливров, но его так и не смогли собрать.

… Граф д’Арманьяк был уже стар, бессилен и потому препоручил отмщение своему сыну Жану… — Имеется в виду Жан II (не ранее 1327–1384), сын Жана I, граф д’Арманьяк с 1379 г.

… призвал к себе двух своих незаконнорожденных братьев Арно Гийома и Пьера Беарнского… — Арно Гийом (годы жизни неизв.) и Пьер (после 1320–1374) — незаконные сыновья отца Гастона Феба, графа Гастона II де Фуа (1308–1343).

… которым он дал звание капитанов в своем войске… — В средние века слово «капитан» значило не воинское звание, а должность командира отряда, состоящего не из его собственных вассалов, а либо из наемников, либо из людей, подвластных сюзерену этого капитана.

… виконт д’Арманьяк… — Дюма употребляет титул в привычном ему и утвердившемся лишь в XIX в. значении: виконт как сын графа; в средние века титул виконта был самостоятельным. Жан II в описываемое время носил титул графа Шароле.

… до Великого поста еще далеко. — Великий пост — семинедельный пост перед Пасхой. Описываемые события происходили летом-осенью 1363 г.; в 1364 г. Пасха приходилась на 24 марта, а Великий пост начинался с 4 февраля.

… отправил по различным кастелянствам и сенешальствам… — Феодальные владения делились на части, одни из которых управлялись вассалами владетеля земли, владельцами замков — кастелянами, или шателенами (от лат. castellum, фр. château — «замок»), другие — назначенными этим владетелем наместниками, которые назывались в Северной Франции бальи, в Южной — сенешалями (в Северной Франции сенешаль — лицо, осуществляющее судебную власть от имени государя на всей подвластной ему территории или части ее).

… мессира Бернара д’Альбре … он велел отвезти в башню замка Ортез… — Неточность Фруассара, повторенная Дюма: в плену у графа де Фуа находился уже упомянутый Арно-Аманьё. Бернар, точнее, Бернар-Эзи IV, сир д’Альбре, — отец Арно-Аманьё, умерший в 1358 г., примерно за пять лет до описываемых событий.

… король Англии Эдуард III передал в наследственное ленное владение своему сыну принцу Уэльскому за победы при Креси и Пуатье землю и герцогство Аквитании… — Речь идет о событиях первого этапа Столетней войны, периода успехов Англии, во главе которой стоял Эдуард III (1312–1377; правил с 1327 г.). В битвах при Креси (26 августа 1346 г.) и Пуатье (19 сентября 1356 г.) французские армии были наголову разбиты. Старший сын Эдуарда III, Эдуард, принц Уэльский (1330–1376), прозванный за цвет своих вороненых доспехов Черным принцем, принимал участие в битве при Креси (командовавший войском король Эдуард III настаивал, что именно наследному принцу Англия обязана победой) и возглавлял англичан в битве при Пуатье. С XII по XV в. юго-западная часть Франции, герцогство Аквитанское (иначе: Гюйеньское), принадлежало английской короне. Принц Уэльский получил от отца герцогство Аквитанское в 1362 г.

… где были два архиепископства и двадцать два епископства. — В средневековой католической церкви не существовало четкой градации епископских званий. Формально сан архиепископа был более почетным, нежели простого епископа, но права и полномочия в их епархиях были одинаковы. В реальности же архиепископский сан получали либо главы наиболее значимых епархий (примасы, т. е. руководители, но не первосвятители, как в православии, местных церквей — например, архиепископ Кентерберийский в Англии), либо главы наиболее крупных, делившихся на особые округа — викариаты, которые возглавляли епископы (так, до 1622 г. Парижская, столичная епархия во главе с епископом была викариатом архиепископства Сансского); кроме того, местные государи добивались учреждения архиепископств на своих землях по престижным политическим причинам.

В Аквитании существовало две епархии, главы которых были в архиепископском сане — Бордоская (Бордо — см. ниже) и Ошская (Ош — ныне административный центр департамента Жер). Архиепископ Бордоский был главой церковной администрации всей Аквитании, в Оше архиепископская кафедра была учреждена в 879 г. после того, как в 872 г. герцогство Аквитанское распалось на собственно Аквитанию и герцогство Гасконь (они снова объединились в XI в.) и герцоги Аквитанские возжелали иметь собственный церковный центр.

… Черный принц отправился из Англии вместе с супругой… — Женой Черного принца была его двоюродная тетка Джоан Кентская (1328–1385).

… и прибыл в город Бордо, столицу своих новых владений. — Бордо — древняя столица Аквитании (ныне — административный центр департамента Жиронда); до 57 г. до н. э. — небольшой галльский укрепленный пункт Бурдигала, затем — административный центр римской провинции Аквитания; в 414 г. захвачен германским племенем вестготов; в раннее средневековье — столица герцогов (иногда королей) Аквитанских; с 1154 г. вместе с герцогством отошел к английской короне и при англичанах стал крупным центром морской торговли; в конце Столетней войны, в 1451 г., захвачен французами, в 1452 г. отбит англичанами и в 1453 г. окончательно отошел к Франции.

… виконт Жан д’Арманьяк послал ему просьбу… — Имеется в виду Жан II, в то время граф Шароле (см. примеч. выше).

… посетить вместе с супругой графство Бигор, расположенное между землями Фуа и Беарна. — Находившиеся на границе с Испанией графства Бигор и Комменж (приблизительно территории нынешних департаментов Верхние Пиренеи и Верхняя Гаронна), разделявшие Беарн и Фуа, с 1292 г. принадлежали французской короне, в 1360 г. по миру в Бретиньи отошли к Англии, а в 1368 г. были переданы Черным принцем наемнику на английской службе гас-конскому авантюристу Жану де Грайи (ум. в 1372 г.), прозванному Капталь (юж.-фр. «владетель») де Буш.

… укрепленный замок Лурд возле Баньера… — Лурд — ныне город в 15 км к северо-западу от города Баньер-де-Бигор (в нынешнем департаменте Верхние Пиренеи) и в 18 км к юго-западу от города Тарб; прославился в XIX в.: в 1858 г. в гроте Масавьель в известковой горе на окраине города детям-пастухам будто бы явилась Богоматерь, и с того времени Лурд стал центром паломничества. Лурдский замок частично сохранился доныне.

… был в числе … крепостей, отданных Иоанном, королем Французским, в виде возмещения английскому королю и теперь входивших в английские владения. — В 1360 г. в городе Бретиньи, в 40 км к югу от Парижа, был заключен мир между Англией и Францией. Франция соглашалась на резкое, почти в четыре раза, расширение принадлежавшего английской короне герцогства Аквитанского.

… прибыл в Бигор и остановился в Тарбе… — Тарб — город в Южной Франции (департамент Верхние Пиренеи); в описываемое время — главный город графства Бигор.

… был всего в шести льё от Тарба — в городе По, где он строил крепость. — По — город в Южной Франции (департамент Нижние Пиренеи), в 35 км к северо-западу от Тарба; в описываемое время — главный город виконтства Беарн.

… его графство Фуа принадлежало к герцогству Аквитанскому… — Дюма вслед за Фруассаром не вполне точен. Графство Фуа не входило в состав Аквитании, а виконтство Беарн, по мнению как французских, так и (после мира в Бретиньи) английских королей, — входило, и Гастон Феб, категорически с этим несогласный, вынужден был считаться с реальной силой англичан: отказавшись в свое время принести вассальную присягу за Беарн французскому королю, он принес ее за графство Фуа наследнику английского престола, оставаясь при этом сторонником Франции и ее вассалом.

… он решил явиться отдать честь своему сюзерену. — Сюзерен — в Западной Европе в средние века верховный государь той или иной территории (король, герцог, граф), господствующий над своими вассалами.

… то, что Франция отдала нам в качестве выкупа за короля Иоанна после нашей победы при Пуатье… — См. примеч. выше.

… воевал наемником на стороне Карла Злого против кастильцев и французов. — Наемничество распространялось в Западной Европе еще с XII в. и нередко заключалось в том, что некий феодал со своими вассалами шел на службу к некоему сюзерену не в результате вассальной присяги, но за плату.

Карл II Злой (1322–1387; король Наварры с 1343 г.), тонкий политик и беспринципный интриган, балансировал между Англией и Францией, заигрывал с вождями народных восстаний во Франции, сам пытался домогаться французского престола. В 60-е гг. XVI в., т. е. именно в описываемое время, а не ранее, Карл вмешался в борьбу за кастильский престол на стороне поддерживаемого Англией претендента, воюя против французского ставленника.

Наварра — здесь: королевство на севере Пиренейского полуострова; образовалось ок. 880 г. в результате распада Испанской марки, территории по обе стороны Пиренеев, завоеванной Карлом Великим у арабов в 778–810 гг., и первоначально занимало всю западную часть Испанской марки до Бискайского залива, но в XIII в., теснимое сильным западным соседом — Кастилией, утратило выход к морю. В 1284–1328 гг. Наварра принадлежала Франции (точнее — французский король был также королем Наваррским), затем вновь обрела самостоятельность. В 1512 г. большая часть Наварры была захвачена Испанией, меньшая, лежавшая на северных склонах Пиренеев, оставалась независимой, но в 1589 г., когда король Наварры Генрих I стал королем Франции под именем Генриха IV, вошла в состав Франции, хотя монархи этого государства до 1790 г. носили титул королей Франции и Наварры. Южная часть королевства образовала существующую доныне испанскую провинцию Наварра.

… графиня де Фуа, сестра короля Наваррского… — Агнесса Наваррская (1330 — после 1387/1391) — супруга Гастона Феба с 1349 г., сестра Карла Злого; разошлась с мужем в 1382 г. после смерти их сына Гастона.

… ради их сына, тоже Гастона… — Гастон Фуа (1356/1357–1380/1382) — сын Гастона Феба и Агнессы Наваррской.

… поехал во Францию и вступил в брак с Маргаритой, дочерью Петра I, герцога Бурбонского. — Маргарита Бурбонская (ум. в 1401 г.) — дочь герцога Петра (Пьера) I Бурбонского (1311–1356; герцог с 1341 г.); в брак с Арно-Аманьё д’Альбре вступила в 1368 г.

… Карла она застала в Памплоне… — Памплона — в X–XVI вв. столица Наваррского королевства; находится примерно в 110 км к юго-западу от Ортеза; ныне главный город испанской провинции Наварра.

… пять-шесть ливров для раздачи милостыни у дверей замка… — Ливр — основная денежная единица средневековой Франции, золотая монета. В XIV в. один ливр представлял собой ежедневный доход высококвалифицированного ремесленника; семья из четырех человек могла кормиться на ливр 4–5 дней.

… у графа д ’Арманьяка была юная и прекрасная дочь. — Дочь Жана II, Беатриса д’Арманьяк (точные годы жизни неизв.), обручилась с Гастоном Младшим в 1377 г. и обвенчалась в 1379 г.

… вызвал из Испании одного мавра, весьма известного тем, что он умеет изготавливать привораживающие напитки и составы. — Первоначально маврами именовали население Мавретании — племена, говорившие на берберских языках, затем — мусульманское население Пиренейского полуострова, образовавшееся из смешения берберов, арабов и местных жителей; оно исповедовало ислам, говорило на местном диалекте арабского языка и использовало в качестве языка культуры литературный арабский.

… все погибнет, если хоть один человек, кроме самого алхимика, тебя и меня, узнает о действии этого порошка. — Алхимия — наука о превращении неблагородных металлов в золото, о создании «эликсира жизни», панацеи (лекарства от всех болезней) и т. п., т. е. знание об «облагораживании» материи: металлов и человеческого тела, — зародилась в начале нашей эры в Египте (сами алхимики, впрочем, возводили свое искусство к древнейшим временам); в Западную Европу проникла с Востока, и арабов вообще, а мавров в частности считали в ней особо искусными.

II

… у графа Фуа был еще один сын, бастард, по имени Ивен… — Слово «бастард», т. е. «незаконнорожденный», в средние века не имело уничижительного смысла, во всяком случае в применении к внебрачным отпрыскам знати; бастарды принадлежали к аристократии, носили титулы и т. п., хотя и были, как правило, лишены права наследовать титул отца (во многих странах, например в Испании, это правило не было незыблемым).

Здесь имеется в виду сын Гастона Феба Жан де Фуа (ум. в 1392 г.), прозванный Ивеном, вероятно по имени героя многочисленных рыцарских романов. Ивен умер страшной и нелепой смертью. В 1391 г., после кончины отца, он переехал во Францию ко двору молодого короля Карла VI (1368–1422; правил с 1380 г.). Придворная молодежь во главе с братом короля герцогом Людовиком Орлеанским (1371–1407) задумала устроить костюмированный бал, на котором они, в том числе сам король, герцог и Ивен, вырядились дикарями, надев на себя просмоленные шкуры. Кто-то из придворных, желая получше рассмотреть эти наряды, поднес к ним факел. Одежда вспыхнула, пламя охватило нескольких ряженых; Карл и Людовик спаслись, но Ивен сгорел заживо. Король Карл VI из-за шока получил психическое заболевание, как оказалось, неизлечимое; началась борьба за регентство, вылившаяся в гражданскую войну, распад страны и временный захват ее англичанами.

… я ссорился и воевал с королем Франции, королем Англии, королем Испании, королем Наварры и королем Арагона… — Стремясь сохранить самостоятельность, Гастон Феб лавировал между государями, владения которых граничили с его собственными, поддерживая одних, конфликтуя с другими, переходя от одних к другим и ссорясь даже с королем Франции, хотя, как правило, был его союзником. Здесь упомянуты монархи, с которыми у Гастона III бывали распри: Франции — Иоанн II Добрый (см. примеч. к гл. I);

Англии — Эдуард III (см. примеч. к гл. I);

Кастилии (именно она здесь имеется в виду, т. к. Испании как единого государства еще не существовало) — Петр (Педро) I Жестокий (1334–1369; король с 1350 г.);

Наварры — Карл II Злой (см. примеч. к гл. I);

Арагона — Петр (Педро) IV Церемонный (1319–1387; король с 1336 г.).

…размером не больше турской монеты… — Имеется в виду ливр (см. примеч. к гл. I), чеканившийся в Туре; в описываемое время диаметр этой монеты был несколько менее 1 см.

Тур — древний (существовал еще с дорийских времен) город во Франции, на Луаре; с кон. IX в. стал столицей графства Турень, в 1206 г. вместе с графством вошел в состав королевских владений, ныне — административный центр департамента Эндр-и-Луара.

… как сообщает Фруассар… — Фруассар, Жан (ок. 1337 — после 1404) — французский хронист и поэт. Главный его труд — «Хроники Франции, Англии, Шотландии и Испании», охватывающие период с 1325 по 1400 гг., — представляет собой не только и даже не столько историческое сочинение (хотя о многом из той эпохи мы знаем лишь благодаря этой хронике), сколько подробное и восхищенное описание рыцарских деяний. Дюма широко использовал его «Хроники» в романах «Изабелла Баварская», «Графиня Солсбери» и «Эдуард III», «Бастард де Молеон» и в повести «Монсеньер Гастон Феб».

… Граф Гастон Феб убил своего любимого сына… — Так описывает смерть юного Гастона Фруассар, явно симпатизировавший Гастону Фебу и посвятивший ему свой стихотворный рыцарский роман «Мелиадор». По другим версиям, впрочем дошедшим до нас от более позднего времени, граф то ли сознательно, а вовсе не случайно заколол своего сына, то ли приказал уморить его голодом (именно с этой версией полемизирует Фруассар, говоря о добровольном отказе юного Гастона от пищи).

… повторяя часы Богоматери… — Имеются в виду молитвы, обращенные в католической обрядности к Пресвятой Деве и читаемые в 6 часов утра, в полдень и в 6 часов вечера; молитва эта начинается со слов «Angelus Dei» (лат. «Ангел Божий») и называется «Анжелюс» (фр. «Angélus»); сигнал к ней подается особым колокольным звоном, также именуемым «Анжелюс».

… литании святым… — Литания (от гр. litaneia — «просьба», «моление») — короткая католическая молитва, обращенная к святым, Христу и Богоматери.

… в часовне францисканцев-миноритов… — Имеются в виду члены основанного в 1209 г. святым Франциском Ассизским (настоящее имя — Джованни ди Бернардоне; 1182–1226) нищенствующего монашеского ордена. Члены этого ордена, как и многих других, созданных по подобию францисканцев, помимо обычных монашеских обетов бедности (т. е. отсутствия личной собственности; общая монастырская собственность допускалась), целомудрия и послушания, давали обет нищеты. Это означало, что они не могли иметь ничего и в коллективной собственности, т. е. ни жилья, ни одежды (кроме одной рясы), ни обуви (отсюда иное название нищенствующих монахов — «босоногие братья»), не могли даже прикасаться к деньгам и должны были постоянно скитаться и жить подаянием, причем принимать можно было лишь пищу, но ни в коем случае не средства для ее покупки. Довольно скоро после смерти основателя ордена такие жесткие правила были смягчены, появились францисканские монастыри и многое иное. Официальное название францисканцев — «Орден меньших братьев» (или «миноритов» — от лат. minor — «меньший»), ибо по завету Франциска его последователи должны были служить всем христианам.

… воевал вместе с кастильцами против португальского короля Жуана I. — Жуан (Жоан, Жоао, Иоанн) I, Отец отечества (1357–1433) — основатель Ависской династии в Португалии; в 1383 г. стал главой государства с титулом «правитель и защитник королевства»; официально короновался в 1385 г.

III

Сир Реймон де Корасс — исторический персонаж, упоминаемый в хрониках Фруассара, но, кроме сказанного там, нам о нем ничего не известно. Ниже сир Корасс назван бароном, но неясно, имелся ли в виду баронский титул либо это слово употреблено в одном из принятых в средние века значениях: 1) любое титулованное лицо; 2) средний слой знати, не высшая аристократия, но и не просто рыцарство.

… о большой войне, что началась между двумя Иоаннами — Жуаном I, португальским королем, и Хуаном I, кастильским королем… — Жуан I — см. примеч. к гл. II.

Хуан (Иоанн) I (1358–1390) — король Кастилии с 1379 г.

… У короля Португалии Педру было два сына… — Педру (Петр) I Суровый и Справедливый (1291–1367) — король Португалии с 1357 г.

… законный, под именем Фернанду I вступивший на трон после отца… — Фернанду (Фердинанд) I (1340–1383) — король Португалии с 1367 г.

… и бастард по имени Жуан… — Имеется в виду будущий Жуан I.

… получивший по воле своего брата положение гроссмейстера ордена Дария. — Ошибка или опечатка: ордена Дария (Darius) не существовало; Фруассар упоминает об ордене Ависы (Davis, правильнее — d’Avis, но в средние века апострофа не существовало, частицы «de» и «d’» писались слитно с основным словом), иногда, впрочем, называет его орденом Дениса (Denis), возможно путая с орденом Христа, основанным в 1318 г. королем Португалии Денисом (Динишем) I (ум. в 1325 г.; правил с 1279 г.) и папой Иоанном XXII (Жак Дюэз, или д’Эз; ок. 1244–1334; папа с 1316 г.). Так что здесь имеется в виду духовно-рыцарский орден Ависы. Этот орден (его официальное название — «Орден рыцарей святого Бенедикта Ависского»; Ависа — город и замок на севере Португалии) был основан королем Португалии Альфонсом I (Афонсу; 1095–1185; правил с 1139 г.), согласно орденским преданиям, в 1147 г. (первое упоминание — 1162 г.). Орден, как и другие духовно-рыцарские ордена, возглавлялся советом высших орденских сановников — капитулом; главою ордена, с почти неограниченными полномочиями, был избираемый пожизненно великий магистр (на немецкий лад — гроссмейстер). В 1213–1385 гг. орден Ависы подчинялся кастильскому духовно-рыцарскому ордену Калатравы (основан как чисто монашеский в 1158 г.; преобразован в духовно-рыцарский в 1175 г.; назван по замку Калатрава на севере Кастилии); в 1789 г. фактически упразднен. Его орденская эмблема — зеленый крест, составленный из геральдических лилий, — стала орденом в современном смысле: знаком, даваемым за заслуги; окончательно отменен с установлением в Португалии республики в 1910 г.

Обычай возводить королевских бастардов на высшие церковные (великий магистр — духовное лицо!) должности был широко распространен в средние века, и, хотя в указанное время главу ордена Ависы назначал великий магистр Калатравы, король Фернанду вполне мог добиться этого для своего побочного брата.

… он выдал свою дочь Беатрису за Хуана I, короля Кастилии… — Беатриса (1372–1390) — дочь Фернанду I Португальского, жена Хуана I Кастильского с 1387 г.; в описываемое время была помолвлена с ним, но официально их брак еще не был заключен.

… Министром в королевстве был один знатный португалец, дон Жуан Андейру… — Имеется в виду Хуан Фернандо д’Андейро (ум. в 1383 г.), испанский эмигрант (в литературе его имя обычно дается в португальском варианте), главный советник короля Фернанду I (министр в средние века — это скорее премьер-министр в современном словоупотреблении), фаворит королевы.

… он провел год 1375-й в Англии и приобрел там благосклонность графа Кембриджского… — Имеется в виду Эдмунд (1342–1402), пятый сын Эдуарда III; при рождении получил титул графа Лэнгли, в 1361 г. — графа Кембриджского, с 1385 г. герцог Йоркский, родоначальник Йоркской династии, правившей в Англии в 1461–1470 и 1471–1485 гг. Особое влияние при английском дворе он получил, впрочем, несколько позднее описываемых событий, с 1377 г., когда на престол взошел его малолетний племянник, сын Черного принца (см. примеч. к гл. I) Ричард II (1365–1400; король в 1377–1399 гг.); утерял это влияние после свержения Ричарда II.

… приказал заточить его в башне своего замка Эстремош. — Эстремош — город и замок в португальской провинции Алту-Алентежу в 150 км к востоку от Лиссабона.

… приезжал навещать своего министра вместе с королевой, Элеонорой Теллес… — Элеонора Теллес (ум. в 1445 г.) — испанка, родственница короля Кастилии Педро Жестокого (см. примеч. к гл. II); после его свержения в 1369 г. бежала с мужем в Португалию и пыталась претендовать на кастильский престол; в 1371 г. развелась с мужем и вышла замуж (в 1371 или 1372 г.) за Фернанду I.

… получил звание графа и гранда Португалии… — Андейру получил титул графа д’Утен в 1381 г., до этого указанный титул носил умерший в том же году брат королевы Элеоноры Альфонсо Теллес.

Гранды — высшее дворянство в христианских государствах Иберийского полуострова; гранд считался почти равным монарху и имел право не снимать шляпу в его присутствии.

… Будущий узурпатор, уже названный регентом королевства… — Регент — в монархических государствах лицо, замещающее короля, неспособного к правлению ввиду малолетства или болезни. Строго говоря, Жуан регентом не был.

… собравшиеся в Коимбре представители сословий единогласно решили отдать ему корону… — Коимбра — город в Средней Португалии, с 1139 по 1256 гг. столица страны. В описываемое время Коимбра столицей уже не была, но место созыва кортесов — высшего законосовещательного органа, состоявшего из выборных представителей сословий, — определял правитель государства, и этим местом не обязательно должна была быть столица.

… поощряя своих служителей, склонных к пению рондо и виреле. — Рондо (рондель) — распространенная в позднее средневековье стихотворная форма: строфическое стихотворение с обязательным повторением первого стиха в середине и в конце и с ограниченным числом (2–3) рифм.

Виреле — строфическое стихотворение, заканчивающееся первой строфой. Следует заметить, что в средние века стихотворения на народных языках (не на латыни) предназначались для пения, а не декламирования.

… чаша в меру подогретого гипокраса… — Гипокрас — здесь: красное вино с пряностями; гипокрасами также называли ликеры.

… Кастильцы и португальцы встретились вчера в сражении под Альжубаротой… — 14 августа 1385 г. 30 тысяч кастильцев под командованием Хуана I, выступившего в поддержку претензий на португальский престол своей невесты Беатрисы (см. примеч. выше), были близ города Альжубарота, в 100 км к северу от Лиссабона, наголову разбиты много меньшим (6880 человек) войском под командованием Жуана Ависского; после этой битвы правитель Португалии был коронован.

… в гербе его — повернутый влево шлем и левая перевязь. — Имеются в виду элементы герба: шлем на верхней кромке гербового щита и перевязь — полоса, идущая наискось через герб от верхнего угла (справа налево — левая перевязь, слева направо — правая); нормальное расположение этих элементов — повернутый вправо шлем и правая перевязь. Бастарды знатных лиц имели право на родовой герб, но их незаконное происхождение подчеркивалось повернутым влево шлемом и левой перевязью: с глубочайшей древности и чуть ли не доныне правая сторона считалась лучшей, левая — худшей.

… вместе с остатками разбитой французско-кастильской армии отступил в город Сантарен. — Сантарен — город в Средней Португалии, в 75 км к северо-востоку от Лиссабона, на берегу реки Тежу (исп. Тахо), ныне — административный центр португальской провинции Рибатежу; находится в 45 км к юго-востоку от Альжубароты.

… получив благословение архиепископа Герина Пражского… — Этот упомянутый у Фруассара персонаж не поддается идентификации. Фруассар (и вслед за ним Дюма) назвал его Герином Пражским (de Prague). Исследователи высказали предположение, что имеется в виду архиепископ города Брага (Brague), древней (кон. XI в. — 1139) столицы графства (тогда еще не королевства) Португалии, но, во-первых, в 1385 г. не было архиепископа Браги с таким именем, а во-вторых, тогдашний архиепископ сражался на стороне португальцев, а не испанцев.

Маршал армии — здесь: не воинское звание (в средние века подобных званий вообще не было), а должность заместителя главнокомандующего.

… обратившись к опыту битвы при Креси… — 26 августа 1346 г. в битве при городе Креси в Пикардии (Северная Франция) английские войска во главе с Эдуардом III наголову разбили французскую армию под водительством Филиппа VI. Дюма подробно описал эту битву в романе «Эдуард III».

… именно такой ретраншемент и требовался португальскому войску. — Ретраншемент — здесь: вспомогательное фортификационное сооружение (или естественная преграда), вторая линия оборонительных позиций. Впрочем, подобное словоупотребление характерно для XVII–XIX вв.; в XIV в. ретраншементом называли внутреннюю ограду позади крепостной стены.

… во имя Господа и монсеньера святого Иакова. — Имеется в виду святой Иаков, брат Господень, согласно преданию умерший мученической смертью в Иерусалиме; мощи его чудесным образом были в VIII в. перенесены в Галисию (Северо-Западная Испания) в местечко Компостела. Святой Иаков Компостельский (Сантьяго-де-Компостела; таково же полное название города Компостела) считался небесным покровителем христианских государств Испании (особо — Кастилии и Леона) в борьбе с маврами.

Баннере — знамя, которое имел право разворачивать рыцарь, если у него были собственные вассалы и отряд из них он возглавлял в военных действиях.

… гроссмейстера ордена Калатравы… — В XIV в. этот орден (см. примеч. выше) стал одним из крупнейших землевладельцев Кастилии: ему принадлежали свыше 350 населенных пунктов с более чем 200 тыс. жителей. В 1489 г. его великим магистром стало впервые светское лицо — король Фердинанд II; в 1529 г. орден был официально подчинен короне; в 1808 г. преобразован в высший военный орден в современном смысле; в 1873 г. упразднен, в 1874 г. восстановлен как орден за заслуги, не обязательно военные. В 1385 г. великим магистром Калатравы был Гонсальво Нуньес де Гусман.

… сколько же льё отсюда до Альжубароты? — Кастильских льё примерно двести пятьдесят… — Кастильское льё (кастильская лига) в описываемое время составляла 5572,7 м.

В действительности от Ортеза до Альжубароты около 800 км, т. е. приблизительно 140 кастильских льё, но, во-первых, в средние века расстояние никогда не отсчитывали по прямой, а лишь по длине дорог, а во-вторых, Фруассар, которому следует здесь Дюма, отличался своей неточностью.

Некромантия — в собственном смысле гадание по трупам или вызывание душ умерших; в средние века это слово нередко значило черную магию вообще.

IV

… перед авиньонским папой… — В 1308 г. длительный конфликт между папами и французским королем Филиппом IV Красивым (1268–1314; правил с 1285 г.) закончился победой последнего, и под его давлением папский престол был перенесен из Рима в город Авиньон в Южной Франции, формально неподвластный французской короне, но со всех сторон окруженный ее владениями. Во времена, о которых повествует Корасс (за 10 лет до описываемых событий, т. е. ок. 1375 г.) папский престол занимал Григорий XI (Пьер Роже де Бофор; ок. 1329–1378; папа с 1370 г.). Ко времени, к которому приурочено действие повести, т. е. к 1385 г., в католической церкви произошел раскол, именуемый также Великой схизмой: в 1378 г. часть кардиналов переехала в Рим и там избрала папой архиепископа южноитальянского города Бари Бартоломео Приньяно (1318–1389) — под именем Урбана VI, а другая часть, оставшаяся в Авиньоне, избрала кардинала Робера Женевского (1342–1394) — под именем Климента VII (антипапу!). Ряд стран, в том числе Англия, признавали главой церкви римского первосвященника, другие, в том числе Франция и испанские государства, — авиньонского. Многопапство прекратилось лишь в 1417 г.

… каталонским клириком по имени Мартин, весьма искушенным в оккультных знаниях. — Некий Мартин, клирик из Каталонии (княжество в составе Арагонского королевства; ныне — автономная область Испании, на северо-востоке Пиренейского полуострова), упоминается в хронике Фруассара, но какие-либо подробности его биографии неизвестны.

Оккультные знания (от лат. occultus — «тайный», «сокровенный») — общее название учений, признающих существование в природе тайных сил, в широком смысле — магия.

Десятина — существовавший с V в. и введенный в Западной Европе как обязательный в VIII в. налог в пользу церкви — десятая часть доходов населения (должен был идти на содержание священнослужителей, храмов, богоугодных заведений и т. п.); в протестантских странах отменен в XVI в., в католических сохранялся до кон. XVIII в.

Флорин — золотая монета высокого достоинства, чеканившаяся во Флоренции с сер. XIII в. и имевшая широкое хождение по всей Европе. На монете была отчеканена лилия — геральдический цветок Флоренции. Название монета получила то ли от места чеканки, то ли от лат. flos — «цветок».

Булла — послание римских пап (иногда, но редко — императорский указ), получившее название от позднелат. bulla («шарик»; в данном случае круглая печать, подвешивавшаяся к свитку).

… Отправляйтесь куда-нибудь подальше искать себе бенефиции… — Бенефиции — здесь: пожалования в виде земельных угодий, доходных должностей, отчислений от церковных сборов и т. п., дававшиеся духовному лицу в вознаграждение за исполнение церковных обязанностей.

… колокол начал бить к «Анжелюсу»… — См. примеч. к гл. II.

… почернела, словно ее обожгло люциферово пламя. — То есть дьявольское пламя. Здесь Люцифер (лат. «светоносный») — одно из имен Сатаны.

… отказался платить ему церковную десятину, вопреки судебному решению папы Урбана Пятого. — Урбан V (Гийом Гримо де Бове; 1309–1370) — папа с 1362 г. В повествовании Фруассара имя папы не упомянуто (Дюма пересказывает «Хроники» не буквально). Урбан V умер лет за пять до описываемой судебной тяжбы.

… Его величество король теперь без денег… — Имеется в виду король Франции Карл V Мудрый (1338–1380; правил с 1364 г.), который в начале своего правления испытывал значительные трудности с финансами ввиду разорения страны в ходе Столетней войны. К концу его царствования экономическое и военное положение Франции значительно улучшилось, и это было основанием для присвоения королю столь лестного прозвища.

… папу отлучили от Церкви… — Оба папы, римский и авиньонский, взаимно отлучали друг друга, но это никак не могло происходить в ту пору — при едином папе.

… Да я не злой дух… — В средние века, по меньшей мере с XII в., распространяются рассказы о «добрых демонах». Один из них служил некоему рыцарю, спас его жену от опасной болезни, в мгновение ока доставив ей необходимое для лечения молоко львицы из Аравии и, будучи уволен рыцарем, узнавшим, что его слуга — черт, полученное жалованье пожертвовал на колокола для местной церкви. Другой был приказчиком у купца, приумножил его богатство, женился на дочери хозяина, но через год предстал перед тестем в истинном обличье и заявил, что возвращается в преисподнюю, ибо лучше вечность в аду, чем год жизни со сварливой женщиной. И т. д., и т. п.

… На гасконском, самом чистом, какой только бывает. — Язык жителей Гаскони, исторической области на юго-западе Франции, весьма сильно отличался от собственно французского языка. Он образовался путем эволюции латыни, распространившейся после римского завоевания в I в. до н. э. и смешавшейся с языком аборигенных народов — басков (слова «баски» и «гасконцы» — диалектные варианты одного и того же названия народа), относительно немногочисленные потомки которых (ок. 2 млн. человек; родным языком владеют не более 700 тыс.) ныне живут на крайнем юге Гаскони и в большинстве в припиренейских регионах Испании (ныне автономная область Страна Басков). Гасконский язык сегодня превратился в распространенный лишь в сельской местности и не имеющий литературных форм диалект французского.

… Король Наварры умер. — Имеется в виду Карл Злой (см. примеч. к гл. I).

… Ему было пятьдесят пять лет… — Карл Злой умер в возрасте 65 лет.

… Это требование привело нотаблей в большое смятение… — Нотабли (фр. notable — «знатный», «почетный») — в общеупотребительном значении — уважаемые люди; в более узком — представители местных органов власти; в специальном, государственно-правовом, — назначаемые государем (а не избираемые, как это имело место при созыве законосовещательных органов, называвшихся в Англии парламентом, во Франции — Генеральными штатами, в испанских государствах, в том числе в Наварре, — кортесами) члены консультативного собрания страны или ее части, представляющего все сословия.

… по случаю свадьбы королевской дочери, мадам Жанны, выданной за герцога Бретани… — Имеется в виду Жанна (1370–1437), дочь Карла Злого; первым браком с 1386 г. замужем за Иоанном V Добрым (он же Жан де Монфор де Вайан; до 1338–1399), герцогом Бретонским с 1364 г.; вторым браком с 1402 г. замужем за королем Англии Генрихом IV (1366–1413; правил с 1399 г.); после смерти второго мужа, при царствовании пасынка, Генриха V (1387–1422; король с 1413 г.), обвинена в колдовстве, с 1419 по 1422 гг. находилась в тюрьме.

… проснулся в третьем часу… — В средние века весьма долго, в том числе и в церковном обиходе, существовал счет времени, при котором сутки начинались не с полуночи, а с рассвета, приходившегося в разных местах и в разное время года на разное время; при этом на 12 часов делились светлое и темное время суток каждое по отдельности. Таким образом, час светлого времени не был равен часу темного, час в январе — часу в июне и т. п. Стремясь ввести единое время богослужения, католическая церковь с X в. установила деление суток на 24 равных часа, начало первого часа (нулевой точки отсчета не было) приходилось на 7 утра по сегодняшнему времяисчислению; таким образом, третий час — это 9 утра.

V

Эрнантон Испанский (годы жизни неизв.) — приближенный Гастона Феба и, по некоторым сведениям, его сводный брат, сын Гастона II (см. примеч. к гл. I).

… хронист мессир Жан Фруассар, которого рыцарь Эспер де Лион встретил в Каркасом и довез с собой до замка Ортез… — Фруассар (см. примеч. к гл. II) посетил Гастона Феба в 1388 г., т. е. не через шесть лет после рассказанных событий, приходившихся, согласно Дюма, на 1385 г., а через три года.

Фруассар упоминает некоего рыцаря по имени Эспер де Лион (что могло означать происхождение из данного города не самого рыцаря, а его предков), но более о нем ничего не известно.

Каркасон — город на юге Франции; ныне административный центр департамента Од.

… В лесу Спасенной земли, на пути в Памплону, в Наварре… — Упомянутый у Фруассара топоним — лес Спасенной земли — не идентифицирован исследователями.

… монсеньером Пьером Беарнским… — См. примеч. к гл. I.

… жена Пьера Беарнского, графиня Флоренса Бискайская, племянница дона Педро Жестокого. — Пьер Беарнский был женат на Флоренсе Арагонской (ум. после 1388 г.), дочери сестры короля Кастилии Педро Жестокого (см. примеч. к гл. II); Флоренса (Флоренция) не носила титула графини Бискайской — он принадлежал ее брату Хуану (ум. в 1390 г.).

Бискайя — область на испанском побережье, у юго-восточного края Бискайского залива; в описываемое время графство в составе Кастилии, ныне провинция Бискайя в испанской автономной области Страна Басков.

… направился к висевшему в комнате гобелену… — Гобелен (шпалера) — в широком смысле тканый ковер-картина; подобные ковры появились в Западной Европе (первоначально в Фландрии) на рубеже XIII и XIV вв. Название «гобелен» возникло много позднее. В 1440 г. красильщик Жан Гобелен (ум. в 1476 г.) основал в Париже мастерскую. Эта мастерская была в 1601 г. продана его потомками фламандским ткачам, присоединившим к красильной мастерской ткацкое предприятие. В 1662 г. на базе этой ткацко-красильной фабрики, продолжавшей носить имя основателя, была организована правительством «Королевская мануфактура по изготовлению ковров для короны», в просторечии «Мануфактура Гобеленов», под этим названием и в том же месте — ныне авеню Гобеленов, № 42 — существующая и сейчас. Так что «гобелен» в узком смысле (но не здесь) — шпалера из числа изготовленных только на этой фабрике с 1662 г. по настоящее время.

… словно это был египетский сарацин или испанский мавр. — Сарацины (букв. араб. «восточный») — средневековое европейское название арабов, но иногда и мусульман вообще.

… граф Бискайский впал в немилость у дона Педро Жестокого и тот приказал отрубить ему голову… — Отцом Флорансы был Хуан Мануэль, маркиз де Виллана и сеньор (он не носил графский титул) Бискайский (до 1303–1351); маркизат Виллана был спорной территорией между Кастилией и Арагоном, и Хуан Мануэль, приносивший присягу верности кастильским королям, задумал переметнуться на сторону Арагона, но был схвачен Педро Жестоким и казнен.

… отправляется поклониться святому Иакову Галисийскому… — Имеется в виду святой Иаков Компостельский (см. примеч. к гл. III). По преданию, святой Иаков оказал помощь христианскому войску в битве с маврами при Ковадонге, лично чудесным образом вмешавшись в сражение. Сантьяго-де-Компостела считалась одной из самых почитаемых святынь средневековой Европы, третьим по значимости местом паломничества после Иерусалима и Рима.

… взяла с собой своего сына Пьера и свою дочь Адриену… — О детях Пьера и Флоренсы ничего не известно, кроме имен.

… отправилась … к королю Кастильскому… — Имеется в виду король Кастилии Генрих II Трастамарский (1333–1379), побочный брат Педро Жестокого, в 1369 г. свергнувший и убивший (по некоторым сведениям, собственноручно) брата.

… каждый день пять раз читал «Pater» и пять раз «Ave»… — «Pater» — имеется в виду молитва «Pater noster», т. е. «Отче наш».

«Ave» — популярнейшая католическая молитва «Ave Maria», соответствующая православной «Богородице, Дево, радуйся».

… не слышали истории рыцаря Актеона. — В средние века античные мифы были известны в пересказах поздних латинских авторов, а также перелагались на современный лад. Герои мифов и эпоса оказывались рыцарями, прекрасными дамами, королями и императорами. Ниже достаточно точно излагается наиболее распространенная версия (были и иные) древнегреческого, но принятого и в Риме мифа об охотнике Актеоне и богине охоты Артемиде (рим. Диане).

Фессалия — область в Северной Греции.

Доезжачий — старший псарь.

… нимфы и наяды, обитательницы леса… — Нимфы — в древнегреческой мифологии божества природы, ее живительных и плодоносных сил. Различались нимфы рек, ручьев и источников (наяды), морей (нереиды и океаниды), озер и болот (лимнады), гор (орестиады), деревьев (дриады) и др.

VI

… разные истории, что ему рассказывали на пути из Каркасона в Памье и позднее в замке Ортез. — Памье — город в графстве Фуа, в 60 км к западу от Каркасона (см. примеч. к гл. V) и примерно в 220 км к востоку от Ортеза; ныне в департаменте Арьеж.

… решил испробовать собак, присланных ему графом де Блуа… — Имеется в виду Ги II де Шатийон (после 1331–1397), граф Блуаский и Суасонский с 1346 г.

… с псами Тристаном, Гектором, Брюсом и Роландом… — Псы носят имена прославленных героев. Тристан — герой рыцарских романов, известный своей любовью к Изольде.

Гектор — герой «Илиады» (впрочем, в оригинале еще неизвестной в Западной Европе XIV в.) и ее поздних латинских пересказов, образцовый рыцарь в представлениях средневековья.

Брюс — шотландский король Роберт Брюс (1274–1329).

Роланд — имеющий реальный прототип центральный персонаж «Песни о Роланде» и ее позднейших переложений, славный рыцарь, павший в битве с маврами.

… по своей архитектуре он явно относился к первой половине двенадцатого века… — То есть принадлежал к эпохе романского зодчества (X–XII вв., вне Франции это X — первая пол. XIII в.). Следует впрочем отметить, что, во-первых, архитектурные стили четче выражены в соборах, нежели замках, а во-вторых, человек XIV в., за исключением, может быть, чрезвычайно малочисленных кружков ранних гуманистов в Италии, совершенно не разбирался в архитектурных стилях.

Примечания

1

«Отче [наш]» (лат.).

2

«Аве [Мария]» (лат.).

Content

Александр Дюма
МОНСЕНЬЕР ГАСТОН ФЕБ
Летописная история, в которую включен рассказ о демоне на службе у сира де Корасса

I

II

III

IV

V

VI

КОММЕНТАРИИ

Примечания