Наталья Павлищева

Трон любви. Сулейман Великолепный

В гареме все по-прежнему…

Косогор был белым от ромашек. Не белоснежным, потому что у этих цветов желтые сердцевины и темно-зеленые листья, но белым от лепестков.

Хотелось упасть и скатиться по нему, переваливаясь с боку на бок.

Но Настя понимала, что этого делать нельзя – не позволит большой живот. Она снова носила ребенка.

Какой живот, откуда у нее, девчонки, живот?

– Настя-а-а-а!..

Она хотела откликнуться и тут же испугалась: нельзя вспоминать прежнее имя! Она Хуррем, давно Хуррем. Хасеки, у которой дети, нет, откликаться на имя, данное при рождении, нельзя.

Пыталась оглянуться, чтобы увидеть, кто зовет, голос был знакомым, до боли знакомым, но оглянуться не удавалось. Ахнула и… проснулась.

Вокруг полумрак, в углу два светильника, пламя которых слегка колебалось от движения воздуха. Внутри требовательно толкнулся ребенок.

Сон пропал, тут же одолели мысли. Первое – дети, ради них жила, за них готова горло перегрызть любому. Улыбчивая девочка уступила место беспокойной матери. Иначе и быть не могло, Мехмед, за ним недоношенная из-за травли Михримах, Абдулла, потом Селим, а теперь вот внутри толкался следующий ребенок. Пятый год – пятый ребенок.

Роксолана устала, устала носить большие для своей хрупкой фигуры животы, ловить на себе неприязненно-удивленные взгляды, мол, что ж это за женщина, которая, словно дворовая сучка, без конца приплод приносит? Удивлялись, считали ведьмой, потому что не может быть, чтоб женщина беременела еще до окончания очистительного срока, причем уже который раз!

Но куда больше устала бояться – за детей, за себя, за очередную беременность. Отравить наложницу в гареме, даже если она кадина и Хасеки, не так трудно, не помогут никакие зеленые тарелки, якобы предостерегающие, что в еде на них есть яд. Ничто не поможет, даже султан не спасет, только Господь, а как его просить, если отреклась от веры предков, стала мусульманкой? Все равно просила: Бог един, он поможет.

Жизнь в гареме не сравнишь с жизнью в родительском доме, не бедствовали Лисовские в Рогатине, совсем не бедствовали, но все ж на золоте не ели и в шелках не ходили. А здесь было все – роскошь, о какой только в сказках слышала, слуги, самостоятельно шагу не ступишь, все норовят помочь, за детьми присмотрят, тебя оденут и обуют, остается только желания высказывать да капризно перебирать.

Но золотая клетка все равно клетка. Как часто Настя, еще не став Роксоланой, вспоминала ромашковый косогор и возможность побегать босиком по траве, как часто уже Роксоланой мечтала сбежать, вернуться в свой пусть не такой богатый дом, припасть к материнской груди, попросить у отца благословения… Когда стала Хуррем и до рождения Мехмеда приняла ислам, думала уже иначе: как к отцу подойдет, как в церковь войдет?

Нет, дом оставался там, за морем, за горами, за лесами… Не дойти, не доехать, только в мыслях и вернешься.

Но родилась крошечная Михримах, а потом Абдулла и Селим, потряслась Хуррем от страха за детей, пока султана не было в Стамбуле, а янычары били в днища котелков и разоряли столицу, и поняла – и в мыслях не вернется.

Где у человека дом, там, где он родился, куда тянет его сердце? Но теперь сердце Роксоланы было здесь, а она сама окончательно стала Хуррем. Не потому, что любила Сулеймана, любовь к мужчине преходяща, как и у него к ней, а потому, что здесь рождены и жили ее дети. Для женщины дом там, где дом ее детей.

Пока бунтовала в Летнем дворце, Повелитель взял на ложе Махидевран, словно возродившуюся из пепла, сильно похудевшую, жаждущую вернуть себе положение рядом с султаном. Пусть Сулейман быстро понял, что не та уже Махидевран, что былого не вернуть, эта минутная близость дала плоды – Махидевран родила девочку, названную Разие. Теперь у Повелителя была не одна принцесса Михримах, и хотя отношение разное – Михримах любимая принцесса, да и Разие пока слишком мала и криклива, конкуренция есть.

Бесконечные беременности вымотали Хуррем, хотя переносила их легко, но пятый раз… И все же сама не решалась пожаловаться, Фатима и Зейнаб поняли и без жалоб, посоветовались, и Зейнаб на правах старшей завела разговор:

– Госпожа, стоит ли так часто рожать?..

Хуррем рассмеялась:

– Да если так получается!

– Есть средство…

Махидевран просто светилась, хотя побывала у Повелителя на ложе всего раз, но, почувствовав, что беременна, ожила. И хотя Сулейман вернул из ссылки Хуррем и снова взял ее к себе, Махидевран надеялась, что после рождения ребенка снова станет для султана желанной. Она очень хотела родить дочь, потому что с завистью наблюдала, как Сулейман ласкает маленькую забавную Михримах.

Валиде с удовольствием наблюдала, как ожила старшая жена, как она снова почувствовала вкус к жизни, занялась нарядами и собственной внешностью, как похудела, несмотря на беременность…

У баш-кадины на эту беременность большие надежды. Родится красивая девочка, Повелитель полюбит ее больше Михримах, и тогда у Махидевран будут двое самых любимых детей – шехзаде Мустафа, которого не любить просто невозможно, и маленькая принцесса, наверняка красавица и умница.

Исполнилось только первое – родилась дочь. Красавица? Пока неясно, потому что ребенок слишком мал. Теперь у Махидевран было двое детей, но!.. Внимание отца все больше захватывал старший сын Хуррем Мехмед. И забавную Михримах, во всем копирующую брата, Сулейман предпочитал пока еще по-младенчески бестолковой Разие.

Дети все больше делились на «тех» и «этих». Умный и заботливый отец, Сулейман много времени уделял воспитанию Мустафы и общению с ним, тем более, что мальчик искренне увлекался верховой ездой и стрельбой из лука. Мехмедик для этого был еще мал. Но все же наследник больше времени проводил с янычарами.

Сначала это настораживало Махидевран, янычары не самая лучшая компания для шех-заде, но потом, поразмыслив, она решила, что ошибается. Конечно, янычары не способны облагородить ум Мустафы, поскольку сами нигде не учились, большее, что они умели, – владеть оружием и зачатками какого-то ремесла. Этого будущему султану мало, он должен быть образован, иначе придется во всем полагаться на визирей. Ну и пусть! На то и существуют визири. У Сулеймана есть образованный и умный Ибрагим, а знаменитый визирь Низам-аль-Мульк, о котором до сих пор ходят легенды!..

Кроме того, никакой визирь не спасет, если янычары восстанут. Янычары – вот сила, перед которой не устоит разум, значит, надо добиваться любви янычар.

Мустафа действительно был любимцем суровых воинов, которые видели в нем будущего султана и тоже умели просчитывать ситуацию. Конечно, они возились с симпатичным, приветливым мальчиком и просто так, потому что давно оторваны от дома, не имели собственных детей и не знали семейной заботы о себе. В янычары попадали по девширме – сбору дани «кровью», когда сообразительные и крепкие мальчишки из подвластных оттоманам территорий юга Европы забирались для службы на благо империи. Самых сообразительных отправляли учиться в дворцовую школу, которую окончил, например, Ибрагим, а просто крепкие учились владеть оружием, зубрили Коран, учили турецкий, забывая свой собственный язык.

Это происходило быстро, уже через полгода мальчики если и помнили что-то, то лишь песни своей родины. Их новой родиной становилась Османская империя, а домом – казармы янычар. Воинское братство для мальчишек заменяло семью, но для многих это было выходом. Часто родители, для которых прокормить каждого ребенка настоящая проблема, сами отдавали мальчиков султану, правда, по девширме забирали самых сильных, а хотелось отдать слабенького, сильные должны продолжать род…

У беспокойного братства на шех-заде был свой расчет: наследника нужно воспитать так, чтобы не хуже священных слов из Корана помнил, кому обязан своей силой и своим возвышением. Нет, не отцу, а им – янычарам. Особенно это проявилось во время бунта янычар, когда Стамбул просто трепетал от страха. Конечно, султан Сулейман сумел одержать верх, но хитростью, а не силой. А шех-заде испугался, детский ум схватчив на впечатления, в его памяти обязательно отложится испытанный ужас от силы янычар.

Возможно, не все янычары на это рассчитывали, но то, что наследнику нужно с детских лет внушить уважение к своей силе, понимали все. А еще любовь к тому, что любят они сами, – к оружию, походам. Султан должен водить янычар в походы каждый год, а не сидеть в гареме. У султанов предки через одного воевали. Прадед нынешнего Мехмед Фатих – Завоеватель – был грозным полководцем, сумевшим свалить заносчивую Византию и взять Константинополь. Конечно, Восточную Римскую империю практически уничтожили и до него, но Константинополь взял и назвал Стамбулом именно Фатих. Зато следующий – Баязет – был тихим и мирным, особенно в конце своей жизни, воевал только в случае необходимости. Отец Сулеймана султан Селим мог бы завоевать всю Европу, если бы не умер вдруг, готовясь к очередному походу.

Нынешний султан Сулейман воюет словно нехотя, хотя удачлив, сумел сделать то, чего не смогли его воинственные предки, – взял Родос, намного облегчив плавание турецким судам, и Белград, чего уж и вовсе не ожидали. Но дай ему волю, сидел бы дома со своими ювелирными побрякушками или книгами. Стихи пишет, беседы философские с улемами ведет, детей плодит. Себя окружил чужеземцами, один этот визирь-грек чего стоит…

А в походы если и ходит, то для янычар выгоды мало, до него падишахи сами в походах обогащались и воинам своим позволяли. Чего ради ходить в поход и головой рисковать, если вернешься, как с Родоса, таким же нищим, как и уходил? Янычар за саблю берется, либо чтобы научиться ею владеть, либо чтобы добыть себе что-то, но Повелитель запрещает грабить, на Родосе пальцем никого тронуть не позволил, всех осажденных выпустил с честью, у местных фураж покупал, пока крепость осаждали. Вот и получается, что бесполезно ходили.

Пусть бы и так, только тогда надо платить побольше, чтобы было на что себе покупать еду и одежду, а не латать старое. Вот султан Селим, тот понимал нужды янычар.

Воины надеялись, что и будущий султан тоже поймет, а для этого он должен знать эти нужды, как свои. Вот пусть и учится стрелять не у ненавистного грека, а у лучших стрелков янычарского войска… Заодно и плов с ними из одного котла поест, и суп похлебает. Что, жидковат супчик? Так густой не на что сварить… Вот пошли бы в поход, обогатились, был бы и суп гуще, и оружие лучше. А пока украшенная сабелька только шех-заде Мустафе, его янычары любят, ради него готовы последние монеты отдать, чтобы был подарок на загляденье. А шех-заде янычар любит? Понравился подарок?

Мустафе нравилось, даже жидкий суп тоже, он с восторгом раздавал обещания водить в походы, когда станет султаном, каждый год. И не в холодные северные земли Европы, куда раньше конца весны носа не сунешь из-за разлива рек и речушек, а в начале осени надо скорей возвращаться, чтобы не застрять в непролазной грязи или не подохнуть с голода в снегах. Оттоманам трудно быть победителями в Европе, они к теплу приучены, но султан совсем отвернулся от Персии, с которой испокон веку воевали, словно там богатств больше не осталось.

Но такого сильного противника, как персидский шах, в покое оставлять нельзя, он силы соберет и в спину ударит. С Персией воевать надо постоянно, чтобы не успевала голову поднять.

Шех-заде Мустафа обещал… Все чаще звучало: вот стану султаном.

Услышав о таком, первой испугалась валиде. Это сейчас внуку десять, и Сулейман не обращает внимания на его болтовню, но немного погодя и Мустафа подрастет, и кто-нибудь из янычар донесет, что тогда? Она не знала, как поступит сын – снесет ли мальчишке голову вместе с янычарами или ему все же оставит? Внука жалко, он еще совсем мальчишка, говорит с чужих слов, но и за сына тревожно, давно ли Стамбул был в руках этих смутьянов?

– Самира, позови ко мне Махидевран, только пусть одна придет, поговорить хочу.

Хезнедар-уста склонила голову, быстро скрылась за дверью. Она единственная, кому Хафса Айше могла доверять, знала, что не выдаст ни под плетью, ни если кожу полосами снимать будут.

Махидевран не шла – плыла, несла себя торжественно и красиво. Стан снова стройный, голова сидит горделиво. Вот так и надо было все время, а не с Гульфем грызться, чтобы не пришлось Хуррем султану подсовывать. Упустила свое время, а теперь пытается вернуть.

Хафса вздохнула: едва ли вернет. Она знала, что Сулейман снова подолгу ведет беседы с Хуррем, несмотря на то что она круглая, пятого ребенка носит, повитухи сказали – сын. Но сейчас валиде хотела поговорить со старшей невесткой совсем не о том.

Махидевран вошла, склонила голову, как положено, только глаза блестели, предчувствуя радость.

– Валиде…

– Проходи, Махидевран, присядь. Поговорить хочу.

Только сейчас баш-кадина заметила, что сама Хафса не улыбается.

– Как ваше здоровье, валиде? Ничего не случилось? У вас вид озабоченный.

– Есть о чем беспокоиться.

– Хуррем что-то натворила? Эта женщина никогда не угомонится, лучше бы ее шайтан забрал!

– Нет, Хуррем ни при чем. О тебе хочу говорить…

Махидевран чуть напряглась. Не такого тона она ожидала от разговора о себе, ведь, кажется, угодила Повелителю – родила дочь.

– …о тебе и о Мустафе. Как мой внук?

– Мустафа здоров, он не болеет, как эти недоноски Хуррем. Учится и много тренируется у янычар. Те его просто обожают.

– Вот об этом я и хочу говорить.

В темных глазах Махидевран мелькнула тревога, но она промолчала.

– Мне сказали, он все чаще произносит обещание «вот стану султаном…». И это перед янычарами.

Махидевран не сдержалась, всего на мгновение ее глаза триумфально сверкнули, блеск тут же погасила, глаза опустила, пролепетала:

– Он еще ребенок…

Но Хафса все заметила. Так и есть, это слова самой Махидевран. Глупая женщина забыла об осторожности!

– Он ребенок, Махидевран, но эти слова слышат взрослые. Что будет, если они дойдут до Повелителя?

Баш-кадина ахнула:

– Что? Повелитель не может сердиться на ребенка!

– Сердиться не будет, но в душе отложится. К тому же поймет, с чьих слов Мустафа такие речи ведет.

Махидевран испугалась, откровенно испугалась.

– Мустафу никто не учит, просто он слышит от янычар, что должен делать, когда станет султаном. Падишах должен уметь владеть оружием и не чувствовать слабости в походе, должен…

– Я знаю, что должен Повелитель. Постарайся, чтобы Мустафе не внушали, что он СКОРО станет Повелителем. Ты меня поняла? Всему свое время, пока пусть учится, но больше у отца, чем у янычар.

Баш-кадина не выдержала:

– У отца? Но как быть, если Повелитель все больше времени проводит не с шех-заде Мустафой, а с Мехмедом? Мустафа даже не обрезан до сих пор, а ведь ему десять!

Валиде нахмурилась, Махидевран права, Сулейману стоило бы много больше времени уделять наследнику, Мехмед второй, наследовать будет Мустафа. И про обрезание верно, давно пора устроить по этому поводу праздник. Плохо, что так сложилось, Сулейману все некогда, нужно выбрать время для старшего сына.

– Ты права, я поговорю с Повелителем. Но и ты осторожней с Мустафой и янычарами, это может довести до беды.

Когда за баш-кадиной закрылась дверь, стоявшая молча в стороне Самира подала голос:

– Неужели всегда так: сын против отца?

Хафса даже вздрогнула: хезнедар-уста озвучила самый большой кошмар ее жизни. Промолчала, но ответа не требовалось, Самира и без того понимала, что так.

Родившимся сыновьям радовались, желали их больше, но потом, когда сыновья подрастали, вставал тот же вопрос: власть, как ее делить? Селим, став султаном, а вернее, сместив отца, уничтожил не только своих братьев и племянников, но и собственных сыновей, могущих претендовать на престол, оставив одного Сулеймана. Хафса тогда поклялась мужу, что ее сын никогда не будет претендовать на власть при жизни отца. Только отец прожил после того недолго – всего восемь лет.

Сулейману никого не пришлось уничтожать, но что будет дальше? Мустафе сейчас десять, его отцу тридцать, Повелитель крепок и полон сил. Через десять лет Мустафе будет двадцать, в это время любого человека одолевают честолюбивые желания, а уж шех-заде особенно. Хафса знала, что годы летят очень быстро, пять лет правления Сулеймана промчались, как один миг, промчатся и эти десять лет, что тогда?

Она даже застонала от мысли о том, что должен чувствовать сам Сулейман, глядя на своего растущего сына. А на других? Сулейман любит Мехмедика, разумного, симпатичного, вечно улыбчивого, как его мать Хуррем. Что должен чувствовать Сулейман, зная, что ждет этих сыновей?

Хуррем внушает Мехмеду, что тот должен стать помощником брату, не пожалеть ради него своей жизни. Но это сейчас, а дальше? Что будет, когда они столкнутся между собой? И каково отцу понимать, что этого столкновения не избежать? Каково жить, зная, что предстоит борьба не на жизнь, а на смерть с собственным сыном и у сыновей между собой? А каково Хуррем, если она знает, что все ее сыновья должны быть уничтожены?

Как передавать власть, чтобы при этом не становиться братоубийцей? Иметь всего лишь одного сына опасно, смерть может не пощадить вдруг. А как в других странах?

Хафса почувствовала, что стало не хватать воздуха, сердце колотилось, словно намереваясь выскочить из груди. Так все чаще бывало после того проклятого бунта янычар, когда они с Махидевран сидели, трясясь, в гареме, а Хуррем с детьми на том берегу, ничего не знали о Хатидже Султан, Повелитель был далеко, и защиты почти никакой.

Хезнедар-уста засуетилась, открыла дверь, чтобы впустить свежий воздух, позвала лекарку, помогла прилечь, подала ледяного мятного шербета, он хорошо успокаивал. Эх, не стоит размышлять о таких вопросах, как власть, даже размышления ни к чему хорошему не приводят. Почему же люди так стремятся к этой самой власти, словно это лучшее в жизни, словно нет ничего дороже и желанней, словно без нее, проклятущей, невозможно счастье?

Устроив валиде, старательно укрыв ей ноги, пригасив пару светильников, чтобы не раздражали, Самира сидела, глубоко задумавшись. Она-то прекрасно знала, чего стоило Хафсе привести к власти Сулеймана, знала все секреты, все – от рождения нынешнего Повелителя до того дня, когда он опоясался мечом Османов. И теперь, как и Хафса, не знала, что дальше.

Она услышала, как валиде прошептала скорей для себя, чем для собеседницы:

– Махидевран своего не упустит…

А Хафса уже размышляла над словами башкадины о том, что Мустафе давно пора сделать обрезание. Махидевран права, пора, непонятно, чего Повелитель тянет. Но это означало, что шехзаде объявлялся взрослым, то есть способен стать султаном в случае чего… В случае чего… От этих слов едва снова не случился сердечный приступ, вернее, от понимания, что, может, потому Сулейман и тянет?

Валиде застонала…

Когда-то она сама выбрала для сына Хуррем, надеясь, что зеленоглазая пигалица хотя бы на время отвлечет Махидевран и Гульфем от свары меж собой и заставит больше внимания уделять собственному виду. Одалисок много, и куда более красивых, потому валиде могла не опасаться, что эта худышка слишком понравится султану, но ее необычность заставит жен поволноваться. А что вышло?

Пигалица захватила сердце султана надолго, так надолго, что Повелитель начал нарушать ради нее неписаные правила гарема. И даже долгое увлечение Сулеймана не помешало бы валиде, если бы не эти нарушения. Государство делилось на две части – огромную внешнюю, за стенами гарема, где Повелитель на виду, и внутреннюю – в гареме, за высокой оградой, в семье, скрытой от внешних глаз лучше, чем любое сокровище, с тысячами стражей, со своими законами и правилами. Эта часть, конечно, меньше, но ее влияние на султана огромно, это его семья, а там, снаружи, чужие люди.

Хафса Айше стала первой, кто получил официальный титул «валиде-султан» – «королева-мать», первая женщина империи. Именно она правила закрытой от чужих взглядов и таинственной частью – гаремом, в который вели Ворота блаженства. Она устанавливала законы этого государства в государстве, часто очень жесткие и даже жестокие законы. Она царила в этом мире, по праву считая себя и считаясь другими соправительницей султана. Да, соправительница, не вмешивающаяся в мужские дела вне гарема, но не допускающая вмешательство в дела женские внутри него. Повелителю позволительно увлечься какой-то наложницей, но ему непозволительно диктовать законы в гареме, это не его территория, это территория валиде.

Хафса создала свой мир, свое царство и не желала, чтобы кто-то, даже сын, даже Повелитель, Тень Аллаха на земле, вмешивался в правление этим миром.

Гарем не только жены или наложницы, это все женщины и дети семьи. Султаны давно перестали официально жениться, чтобы не повторить судьбу и позор несчастного султана Баязида I. Султан попал в плен к великому Тимуру, но, кроме того, попала в плен и его жена, Тимур сделал ее своей наложницей. Собственный плен Баязид еще мог пережить, но позор семьи нет, он лишил себя жизни.

С тех пор султаны предпочитали брать наложниц, не объявляя их официально женами. Они звались кадинами, имели много прав, кроме одного – воли. Все женщины султана, от башкадины (старшей жены, матери наследника) до служанки, стирающей белье, – рабыни султана. Не рабыни его кровные родственницы – валиде, сестры, тетки, если таковые имелись, дочери, племянницы…

Конечно, положение, содержание и возможности баш-кадины, той, что родила старшего сына, и даже гёзде – девушки, именем которой однажды поинтересовался Повелитель, – не сравнить, любая гёзде могла стать даже кадиной, женщиной, родившей султану ребенка, но баш-кадина только одна, та, которая станет следующей валиде-султан.

Сейчас это Махидевран, после смерти от проклятой болезни сразу двух сыновей – Махмуда, рожденного еще Фюлане, первой наложницей Сулеймана, и сынишки Гульфем Мурада, у Махидевран осталась одна соперница – Хуррем. Махидевран и соперницей ее не считала, ведь сын баш-кадины Мустафа был на шесть лет старше сына Хуррем Мехмеда, кроме того, Мустафа красив, умен и обожаем в Стамбуле, особенно янычарами.

Сулейман любил Мустафу, считал его прекрасным наследником и всячески подчеркивал это. Хуррем не оставалось никаких надежд, было ясно, что если не случится чего-то страшного, вроде той эпидемии, которая освободила дорогу к трону Мустафе, убив его братьев, то Махидевран станет валиде. И уж тогда Хуррем и ее отпрыскам придется совсем плохо.

Хафса Айше тоже любила красивого, умного мальчика, тоже считала его лучшим наследником, какого только можно найти, и хотя она видела, как на глазах растет и развивается такой слабенький сначала Мехмед, старший сын Хуррем, как он явно обгоняет в развитии Мустафу в том же возрасте, валиде предпочитала старшего внука.

Почему же сейчас вдруг стало не по себе?

Размышляя об этом, валиде поняла: из-за Махидевран. Баш-кадина, кажется, уже слишком откровенно примеряла на себя роль валиде. А вот это откровенная угроза не только самой валиде, но и султану. Хафса слишком хорошо помнила, как ее муж султан Селим пришел к власти. У Селима не было никаких шансов стать следующим султаном, ведь он был младшим из сыновей султана Баязида.

Из восьмерых своих сыновей Баязид предпочитал отнюдь не Селима. Судьба распорядилась так, что двое из принцев умерли уже взрослыми от болезней, один от пьянства, двух других вместе со всеми их сыновьями Баязид казнил за мятеж. Селим был третьим, кто мог сложить голову за выступление против засидевшегося на троне отца, но сумел бежать в Крымское ханство и тем спастись.

Но оставались еще двое, в том числе старший из шех-заде Ахмед, его право быть на троне. И хотя Ахмед не предъявлял пока своих прав, султан Баязид поспешил отправить его подальше от столицы, в чем и ошибся, потому что Селим вернулся с подкреплением, которое получил от тестя – крымского хана Менгли-Гирея, на дочери которого красавице Хафсе Айше женился, и с деньгами от него же. Подкрепление стало основой, а деньги переманили на сторону Селима янычар.

Другие сыновья были далеко, и Баязид отрекся от престола в пользу Селима, не купив тем себе ни свободы, ни даже жизни. Отрекшийся султан ответил на «великодушное» предложение сына остаться в Стамбуле:

– Двум клинкам в одних ножнах не бывать.

До Эдирны, куда просился на жизнь в родовом имении, не доехал, в Чорлу вдруг прихватили кишечные колики, которые и свели в могилу. В могилу неведомая болезнь свела и сразу нескольких придворных, которые позволили себе усомниться в естественности внезапной болезни, а также (на всякий случай) врача, который сопровождал бывшего султана.

Хафса не знала, читал ли ее муж книгу знаменитого визиря сельджукских султанов Низам-аль-Мулька «Сиясет наме» («Книгу о правлении»), но точно был согласен со словами визиря:

«Один преданный раб лучше ста сыновей: он желает господину жизни, а они желают отцу смерти».

Селим уничтожил двух сыновей и внуков от них, оставив одного – Сулеймана. Хафса тогда сделала все, чтобы ее сын был как можно дальше от трона, от Стамбула, от отцовского пристального взгляда.

Но Сулейман взрослел, а Селим не мог сидеть в Стамбуле, держась за трон, он сам твердил, что султан, предпочитающий гарем седлу, недолго остается султаном. Восемь лет правил Селим, опираясь на янычар, он был жесток и успешен, не зря прозван Явузом – Грозным. Явуз водил янычар в походы, Сулейман взрослел в Манисе…

Взрослый сын – это опасно, очень опасно… даже если он и речи не ведет о троне, а его мать покорно склоняет голову… Хафса, зная многое, боялась целых восемь лет, а потом приняла меры. Султан Селим, отложив намеченный, но пока не подготовленный поход на следующую весну, в месяце рамадан 926 года хиджры (сентябре 1520 года) внезапно скончался в… селении Чорлу от кишечной колики! Ох уж это Чорлу и эта колика… Всегда нападает на султанов в этом месте не вовремя… или вовремя?..

Колику не упомянули, свалив все на проклятую чуму. Никто не рискнул спросить, почему чума забрала одного-единственного человека из всей округи. Глупые не сообразили, а умные умели держать языки за зубами, оберегая головы на плечах.

Когда Сулейман взошел на трон, казалось, спокойствие обретено надолго, у него не было ни братьев, ни племянников, а сыновья еще совсем малы – сыну Фюлане Махмуду восемь, Мустафе пять, сынишка Гульфем Мурад и вовсе двухлетний живчик.

Но Махмуд, матери которого давно не было на свете, умер, как и его брат Мурад, старшим оказался Мустафа, а баш-кадиной его мать Махидевран. И это тоже не беспокоило, скорее радовало, потому что Мустафа прекрасный наследник.

Но незаметно шли годы, Сулейман правил уже пять лет, Мустафе исполнилось десять, и Махидевран стала совсем иначе смотреть на окружающих, даже на валиде. А уж когда оказалось, что она сыну внушает мысль о скором султанстве, да еще и привлекает к этому янычар… При одном воспоминании об этом Хафса обливалась холодным потом.

Совсем недавно янычары показали свою силу, перевернув котлы и подняв бунт, пока султана не было в Стамбуле. Пока их ярость была направлена на отсутствующего Ибрагим-пашу и Хуррем, которой, к счастью, тоже не оказалось в Стамбуле, но что будет завтра? Сулейман сумел справиться с бунтом и наказать виновных. Бунтари лишились своих командиров, получили задержанные денежные выплаты и на время успокоились.

Как надолго и чего они потребуют в следующий раз? Султан объявил поход в следующем 932 году хиджры (1526 году), поводом к бунту могло стать что угодно. Как долго сам Сулейман будет не замечать угрозы от старшего сына? Глядя на красивого совсем юного Мустафу, об угрозе думалось в последнюю очередь, но Хафса знала цену власти в этом мире, слишком хорошо знала…

Как скоро власть столкнет отца и сына? Как скоро понимание угрозы своей власти и жизни заставит Сулеймана посмотреть на Мустафу совсем иными глазами? А сам Мустафа, как скоро он поймет, что главное препятствие к власти собственный отец?

Когда-то Мехмед Фатих (Завоеватель) сказал, что лучше потерять принца, чем провинцию, и получил согласие духовенства на уничтожение любого претендента на власть, кроме самого правящего султана, будь это даже брат или сын.

Когда-то древний мудрец, кажется, его имя было Каутилья, но для Хафсы все равно, сказал, что правитель должен со дня рождения своих сыновей неотступно наблюдать за ними, потому что царские сыновья подобны ракам: они пожирают своего родителя. Если в сыне не проявится любовь к отцу, то его лучше убить.

Страшно, казалось, этого никогда не будет, а если и будет, то когда-то очень-очень не скоро, но теперь валиде вдруг поняла, что скорей, чем она надеялась. И дело не только в Мустафе или Сулеймане, дело еще и в Махидевран: желая получить власть над гаремом, она может перешагнуть через мешающего Сулеймана. Не потому, что Махидевран злодейка или безумно жаждет власти, не потому, что не любит Сулеймана или обезумела, а потому, что столкнуться им предстоит с Хуррем, с каждым днем набирающей влияние. И схватка эта будет не на жизнь, а на смерть. Ни одна из женщин не виновата в предстоящей схватке, у них просто нет другого выхода, потому что сын победительницы останется жить, а проигравшей погибнет.

Зачем рожать султану сыновей, кроме одного, старшего, если знать, что их убьют? Но как иметь всего лишь одного, если смерть каждый год собирает свой страшный урожай?

И так плохо, и эдак… Как же не будет болеть сердце у валиде, если это беда ее сына и ее внуков?

Хуррем скучала, она сидела, разглядывая вышивку, и вдруг попросила возившуюся со своими снадобьями Зейнаб:

– Расскажи еще о Нур-Султан?

– О ком, госпожа?

– О Нур-Султан, так ведь звали мачеху валиде?

– Да, госпожа, только к чему это вам?

– Расскажи! – строптиво потребовала Хуррем. Ей хотелось капризничать. Если спросила просто так, то теперь настаивала именно из каприза. Ее мало занимала какая-то там Нур-Султан, хотя уже слышала рассказы об этой замечательной женщине от Зейнаб.

Кажется, на нее хотела бы быть похожей валиде, но уж это Хуррем волновало мало.

– Я мало знала ее саму, к тому же давно это было… Но что знаю – расскажу.

– Только не пересказывай, как она в Москву ездила или хадж совершала, я и без того помню. Просто расскажи, какая она была.

Зейнаб начала говорить о том, чему НурСултан учила Хафсу: заботиться о сыне и надеяться на него, а не на мужа.

– Неправильно, потому что сама Нур-Султан так не делала.

Зейнаб вздохнула:

– Она не была валиде, ее сыновья после смерти их отца не могли ни на что рассчитывать.

– Почему хан Менгли-Гирей принял уже немолодую женщину с детьми и сделал ее своей женой?

– Не просто женой, госпожа, а настоящей советчицей. На ложе хан Менгли брал других красавиц, с которыми Нур-Султан уже не могла сравниться, потому что молодость ее прошла, но советовался всегда с ней. Никакого серьезного дела не начинал, пока с ней не обсудит.

– И военные?

– Военные нет, но переписку и с Московией, и со Стамбулом она вела. Умная женщина дружила с правителями! Здесь такое невозможно…

– Почему?

– Потому, госпожа, что Повелитель советуется только с Ибрагим-пашой, ему хватает.

Хуррем вдруг вскинула голову, задорно посмотрела на старую повитуху:

– А теперь будет со мной!

– Э… госпожа, чтобы с вами советовались, нужно знать столько, сколько знает Ибрагим-паша, а это очень много.

– Я тоже много знаю.

– Он другое знает.

Хуррем вздохнула:

– Я думала об этом, Ибрагим-паша умен, но он тоже знает не все. Думаешь, я зря купила Марию и столько с ней беседую? Повелителя интересует Европа, а Мария много знает, ее семья богата и влиятельна, в доме бывали многие художники, скульпторы, поэты…

– Кто?

– Ну, это те, кто рисует картины… Изображает людей на стенах или ткани.

– Повелитель интересуется этим?

Хуррем отмахнулась:

– Да, интересуется, но сейчас я хочу понять, почему правители переписывались с Нур-Султан. Что в ней было такое, из-за чего хан Менгли-Гирей не обращал внимания на ее возраст и внешность?

И снова Зейнаб повторяла все, что только знала и смогла вспомнить о Нур-Султан.

– Она писала письма сама?

– Не знаю, наверное, нет.

– Нужно самой! Я читаю хорошо, а вот пишу плохо. Найди мне переписчицу, умеющую красиво писать по-турецки и по-арабски.

– Можно у хезнедар-уста спросить или у кизляр-аги, в гареме есть переписчицы.

– Нет, у них я ничего спрашивать не буду! Найди переписчицу вне гарема.

Переписчица нашлась, она была в возрасте, но одного взгляда на маленькую, живую Пинар было достаточно, чтобы понять, что имя ей дали не зря, «Маленький источник» оказался весьма полноводным. Пинар не просто хорошо писала и ловко переделывала неуклюжие фразы, она еще и думала быстро и толково.

Пинар была бездетной вдовой, но брат, в доме которого женщина жила, вовсе не противился ее приработку написанием любовных посланий под диктовку знатных женщин.

Валиде и кизляр-ага, конечно, заартачились:

– К чему брать чужую, разве в гареме своих переписчиц мало? Вечно эта Хуррем чудит!

Но Хуррем только плечами пожала:

– Я буду платить Пинар из своих денег.

Сулейман удивился:

– Зачем тебе?

– Повелитель, я плохо пишу, приходится диктовать, а письма, написанные чужой рукой, все равно наполовину чужие…

Султан посмеялся:

– Ну, учись…

Она училась, высунув язык от старания, выводила букву за буквой. Но писала вовсе не письма, Хуррем переписывала книги и документы. Какие? А это была ее хитрость. Сулейман разрешил брать для переписки не только стихи, и подкупленный хранитель носил для Хасеки многие документы, о которых она и подозревать раньше не могла.

Хуррем не столько писала, сколько читала. Сначала она читала эти записки и письма, с трудом справляясь с зевотой, но потом стала понимать, о чем идет речь, вникать в суть. Первое время ей даже снились тысячи верблюдов из караванов с продовольствием, тюки с тканями и мешки с пряностями, просыпалась в холодном поту от того, что ничего не понимала в этих подсчетах.

Потом поняла: и не поймет. Ни к чему переписывать или зубрить цены на товары, запоминать, откуда что привозят, пытаться понять, какой товар в Бедестане для кого предпочтительней. Это все же дело Ибрагима, ему, как визирю, пристало заниматься организацией жизни в Стамбуле.

Постепенно Хуррем теряла интерес, по-прежнему училась красиво писать, но переписывала уже просто книги. Конкурировать с Ибрагим-пашой не получалось. Ибрагим прекрасно знал, что на деле привозится и продается, представлял, где находится та или иная провинция, чем славится и что собой представляет. А что она? Как можно изучать мир, не покидая пределов гарема?

Мария возражала:

– Есть монахи, которые не выходят из своих монастырей совсем, но пишут целые книги обо всем в мире. Госпожа, нужно читать не только записки бейлербеев или караванщиков, но и трактаты гуманистов, например.

– Кого?

– Тех, кто думает об организации государства.

Таких слов в лексиконе Хуррем не было, Марии пришлось снова и снова объяснять, в том числе и что такое государство. Это было тем более сложно, что служанка не знала таких слов по-турецки. На помощь пришла Пинар, она умела не только сочинять любовные послания от имени скучающих красавиц, но и разбираться в малознакомых текстах.

Зейнаб ужасалась: если кто-то узнает, чем занимается Хуррем вместо каллиграфии, им несдобровать. Когда люди не понимают происходящего, они начинают выдумывать гадости. Если увидят, что Хуррем читает и переписывает книги на чужом языке, непременно скажут, что это колдовские книги.

Она оказалась права, страстью Хуррем к необычным занятиям немедленно воспользовались.

В гареме знают все и обо всех. Конечно, бывают тайны вроде тех, которые хранила валиде, но обычно они зарождались вне гарема либо задолго до него. Скрыть что-то по эту сторону Ворот блаженства просто невозможно, кроме сотен любопытных глаз одалисок, готовых наблюдать просто от нечего делать, существовал еще присмотр евнухов, которые видели, слышали и даже улавливали носами все.

Хуррем что-то пишет!

Это не письма Повелителю, потому что они видятся почти каждый день, тогда что же? Разве может женщина так много писать, если она не переписчица? У самой Хуррем есть переписчица, тогда к чему ей умение водить каламом по бумаге? И воспользовались этим тоже быстро.

В гареме праздник – пригласили танцовщиц, надо же женщинам развлечься. Развлекаться намерены не только одалиски, но и сам Повелитель. Всех позвали смотреть. Хуррем одевалась с особой тщательностью, прекрасно понимая, что с нее глаз не спустят, разберут наряд по ниточке, а ее саму по косточкам. Все готово для выхода, осталось только тряхнуть головой, чтобы отбросить последние ненужные сейчас мысли и уверенным шагом направиться на всеобщее осуждение.

Этот лист, свернутый трубочкой и перевязанный красной ленточкой, Хуррем заметила сразу, едва бросив взгляд в угол, где обычно корпела над текстами под присмотром Пинар. Она не перевязывала свои бумаги красными ленточками, обычно это были зеленые или малиновые, такие любил Сулейман. Хуррем и сама не могла бы объяснить, что заставило стянуть, не развязывая, ленточку и надеть ее на один из своих листов, даже не глядя, какой именно, а тот, что был под ленточкой, бросить в жаровню и щедро присыпать сверху благовониями.

По комнате поплыл запах сандалового дерева и дурманящий аромат благовоний. Зато перебил запах горящей бумаги, лист занялся мгновенно.

Кивнув Фатиме: «Присмотри, чтобы сгорело полностью», Хуррем действительно тряхнула головой, вздохнула и вышла, гордо неся головку. Да, мала ростом, да, не щедра формами, лоб слишком высок, а глаза не слишком велики, но в глазах ум и смешинки, это гораздо привлекательней холодной безмозглой красоты.

Когда удалились от евнуха у двери, Гюль осторожно поинтересовалась:

– Госпожа, зачем вы это сделали?

Хуррем так же шепотом ответила:

– Не знаю. Что-то почувствовала. Это не мои записи, мало ли что в них…

Ей вдруг стало смешно: когда она попала в гарем, Гюль наставляла ее, кто есть кто, как к кому обращаться, как себя вести. Но вот теперь обращается «госпожа», потому что она действительно госпожа, а Гюль не стала даже гёзде. Не всем удается даже попасть на глаза Повелителю…

Хуррем вдруг решила, что Гюль нужно выдать замуж! Конечно, ей будет очень плохо без такой надежной служанки, но почему кальфа не может иметь мужа и детей? Хотя какой муж разрешит жене отсутствовать дома? Разве что евнух, который и сам все время в гареме…

Обычно кальфами становились уже немолодые служанки, приобретшие опыт и потерявшие надежду выйти замуж, но бывали и вот такие, как Гюль, – молодые, предпочитавшие посвятить жизнь своей госпоже, раньше бывшей подругой или подопечной. Гюль прекрасно понимала, что ее время прошло, в двадцать три года, не обладая потрясающей красотой, трудно надеяться на внезапную страсть Повелителя, к тому же она слишком ценила дружбу с Хуррем, чтобы даже подумать о таком. Нет, сердце Повелителя принадлежало Хасеки Хуррем, и этого Гюль даже в мечтах не посмела бы оспорить.

От мыслей о Гюль Хуррем отвлекло появление в зале султана. Повелитель всегда приходил последним, прекрасно понимая, что женщинам нужно дать время, чтобы обсудить (и осудить) наряды и поведение друг дружки. Конечно, Хуррем уже разобрали по косточкам, в очередной раз удивились странному вкусу Повелителя, избравшего Хасеки вот такую замухрышку. При этом перешептывании сам султан не осуждался, сплетницы неизменно приходили к выводу, что Хуррем просто околдовала Повелителя, с чем бороться, конечно, невозможно. Вывод: виновата она и только она!

Хуррем, как обычно, старалась не замечать завистливо-осуждающих взглядов, но все же почувствовала какое-то напряжение.

Стоило султану сесть на свое место, как в центр выбежала какая-то женщина. Все решили, что представление началось без разрешения на то Повелителя, и очень удивились. Но рабыня пала ниц с воплем:

– О, Повелитель!

– Что? – сдвинул брови Сулейман. Он даже не стал искать глазами кизляр-агу, которому давно пора было бы приказать евнухам убрать негодную с глаз падишаха.

Но ни кизляр-ага, ни евнухи не торопились, то есть двое дюжих чернокожих молодца подхватили нарушительницу спокойствия, но не утащили мгновенно прочь, а позволили ей кричать:

– Повелитель, я нашла это в комнате Хасеки Султан! – Рабыня протягивала лист бумаги, свернутый трубочкой и перевязанный красной ленточкой, той самой…

Хуррем вспомнила и рабыню, ее купили несколько дней назад, и девушка старательно попадалась на глаза то кизляр-аге, то валиде, и что было на листе, которым заменила сожженный.

Евнухи наконец потащили девушку прочь, но та бросила свиток к ногам султана. Сулейман жестом остановил евнухов. По тому, с какой готовностью они замерли, все так же держа рабыню под руки, стало ясно, что все заранее подготовлено. Хуррем подумала, что и евнухи новые…

– Хуррем… – тихо окликнул ее Сулейман.

– Я не пишу ничего, что могло бы не понравиться Повелителю. Достаточно прочитать написанное.

Султан внимательно посмотрел на возлюбленную, потом сделал знак, и ближайшая рабыня почти ползком метнулась к свитку и так же ползком к султану с листком в руке. Хуррем стоило усилий спрятать довольный блеск глаз, когда рабыня, которую все так же держали евнухи, продолжила кричать:

– Это письмо хану сефевидов, Хасеки Султан переписывается с шиитами!

Сулейман раздраженно махнул рукой, чтобы рабыню убрали. Было слышно, как она завизжала, видимо расставаясь с жизнью. Хуррем не успела попросить, чтобы не казнили, не выведав сначала, кто послал. По залу снова пронесся ропот: как ни боялись женщины навлечь на себя султанский гнев, сдержаться не смогли, слишком страшными были обвинения, давно ли сефевидский шах Исмаил, отец нынешнего совсем юного шаха Тахмаспа, приказал уничтожать гробницы суннитских святых, их тела сжигать и прах развеивать по ветру, убивать суннитских улемов, суфиев и поэтов, а имена трех праведных халифов, Абу-Бакра, Умара и Усмана, проклинать и ругать на площадях.

Большинство одалисок понятия не имели даже об этих халифах, но все знали, что персы для османов – это плохо, с ними бесконечные войны и много неприятностей, потому переписка с кем-то из близких к персидскому шаху равноценна предательству.

Сулейман развязывал ленточку медленно, явно о чем-то размышляя. Хуррем старалась не подать вида, что чувствует, потому что уже поняла – в руках у Повелителя ее листок, это она поставила вон ту маленькую кляксу, когда расшалившаяся Михримах подтолкнула под руку.

Ленточка не поддавалась, все в зале замерли, вытянув шеи в ожидании. Стараясь, чтобы голос не выдал разбиравший ее смех, Хуррем предложила:

– Я могу помочь Повелителю?

Тот фыркнул:

– Нет!

Сулейман просто сорвал ленточку и швырнул ее на пол, развернул свиток… Вокруг стало так тихо, что легкое журчание воды в маленьких фонтанах вдоль стен казалось грохотом водопада. Шеи у одалисок удлинились в полтора раза.

Брови султана недоуменно приподнялись, он хмыкнул и вдруг… разразился почти хохотом:

– Да, если это письмо шаху Тахмаспу, то Хасеки Султан выдала страшную тайну! Я прочту… Сливочное масло, мука, молоко, мясной бульон, тертый миндаль, желтки яиц…

Женщины обомлели, первой подала голос валиде:

– Что это?!

– Хасеки Султан, что это? – Сулейман обернулся к Хуррем.

Та чуть пожала плечами:

– Это рецепт миндалевого супа, Повелитель. Я упражнялась в переводе на персидский разных текстов, попался этот – перевела…

Глаза султана смотрели внимательно, он что-то понял, но вслух говорить не стал. Хуррем почувствовала, как по спине потек противный липкий пот. Только сейчас она осознала, какой опасности чудом избежала. Не замени она то письмо, едва ли сумела бы доказать, что это не ее рук дело. Даже если бы Сулейман поверил, остальные нет.

– Повелитель, у меня очень болит голова, вы позволите мне не присутствовать на празднике, будет слишком шумно…

Он кивнул:

– Да. Я тоже не буду смотреть. Приди ко мне, когда голова перестанет болеть, хочу поговорить. – И обернулся к все такому же притихшему залу: – Наслаждайтесь выступлением.

В полном молчании Повелитель удалился из помещения, следом шла Хуррем. Она гордо несла свою умную головку, насмешливо улыбнулась валиде и Махидевран, сидевшим рядышком, а за дверью немедленно вцепилась в кизляр-агу:

– Почему чужая рабыня входит в мои комнаты?! А если бы она отравила или убила шех-заде?!

Сулейман, слышавший, как Хуррем распекает кизляр-агу, на мгновение остановился, но потом понял, что Хасеки справится сама, и с легкой улыбкой зашагал дальше.

А Хуррем и впрямь наседала на кизляр-агу:

– Почему сегодня у моих дверей два чужих евнуха?! Где мои Бану и Каплан?

Тот с трудом отбивался, понимая, что сегодня Хуррем может позволить себе все, даже кричать на главного евнуха.

Уже возле своих комнат Хуррем вспомнила:

– А где была Фатима? Я же ее оставила в комнате?

Фатима стояла перед дверью в ожидании.

– Ты где была? Почему чужая смогла войти в комнату?

– Она вошла и сказала, что вы срочно зовете меня, госпожа. Она не оставалась в комнате, вышла следом за мной, а потом вдруг бросилась вперед, бежала, точно при пожаре. А потом…

Хуррем бессильно опустилась на подушки, сегодня она случайно избежала страшного обвинения. Что же теперь, самой не делать из комнат ни шагу?

Она проверила сгоревший листок, пошевелила пепел, убедилась, что ничего нового не добавлено, и вздохнула:

– Повелитель сказал, чтобы я пришла для разговора.

Гюль не выдержала:

– Госпожа, он так опасливо раскрывал листок…

– Мне показалось, что даже если бы там было действительно письмо, Повелитель не стал бы его читать вслух. И вообще не сказал бы о письме. О чем он хочет поговорить? Вдруг запретит писать совсем, чтобы не навлекать новую беду? Нужно подумать, кто мог подослать эту служанку? Кажется, кизляр-ага все знал, иначе как могли евнухи позволить ей подобраться к самому Повелителю?

– Вот и скажите об этом ему, когда будете беседовать, – посоветовала Фатима. – А еще нужно попросить Зейнаб, чтобы нарисовала перед дверью знак.

Праздник явно не удался, потому что, когда немного погодя Хуррем шла к покоям Повелителя, из-за каждой двери или занавеси на нее пялились любопытные, настороженные глаза. Да, сегодня она вышла победительницей, да и то только в этом сражении, еще неизвестно, что скажет султан. А что будет завтра? Она устала от постоянной ненависти, зависти, подглядывания, подслушивания, слухов, сплетен, чьего-то желания уничтожить, унизить, растоптать. Смертельно устала, но знала, что никуда не денется, будет бороться, пока жива.

А сейчас нужно улыбаться, улыбаться во что бы то ни стало, в ответ на эту самую ненависть и зависть, словно не замечая смертельной опасности для себя и детей, веря в свою счастливую звезду.

– Эвелл Аллах! Я стану валиде-султан!

Этот шепот услышала только Гюль, даже не услышала, скорее поняла по губам, по выражению лица Хуррем.

Ой-ой… чтобы Хуррем стать следующей валиде-султан, одного Хасеки мало, нужно еще, чтобы султаном стал Мехмед, а это невозможно, потому что старший шех-заде Мустафа. Гюль поежилась от понимания, что предстоит схватка между Хуррем и Махидевран не просто за внимание Повелителя, схватка смертельная. Выживет только один из сыновей, а значит, матери сделают все, чтобы сын соперницы погиб.

Стало по-настоящему страшно…

Сулейман сидел за столиком, разложив инструменты для ювелирной работы. Каждый из султанов владел каким-то ремеслом, это считалось обязательным. Султан Селим и Сулейман были хорошими ювелирами.

Евнух открыл дверь, впуская Хуррем, привычно пятясь задом, исчез, словно его и не было. Что за непостижимые люди! Они есть, но их словно нет, все видят, все слышат, всегда где-то рядом, двигаются бесшумно, появляются из ниоткуда и исчезают никуда.

Увидев, что султан занимается своим любимым ремеслом, Хуррем даже чуть воспрянула духом: может, Сулейман решил показать новое украшение? Но он поднял голову, кивнул на диван:

– Присядь, поговорим.

Присела на краешек в тревожном ожидании. Некоторое время Сулейман доделывал начатое, потом поднял голову:

– Ты ведь знала, что на этом листе?

Хуррем постаралась сдержать ухмылку, но это не получилось. Стрельнув на нее глазами, султан тоже усмехнулся. И вдруг…

– А что было в настоящем письме?

Хуррем растерялась:

– Не знаю… я сожгла, не успев прочитать…

Теперь султан нахмурился:

– Это было письмо от Тахмаспа?

– Я не знаю…

Пришлось рассказать обо всем подробно. Султан смотрел недоверчиво:

– Но почему же ты все-таки сожгла то письмо, не прочитав?

– Я не знаю, было ли это вообще письмо, просто лист, перевязанный красной ленточкой, я такой никогда не перевязываю. Испугалась, что там что-то негодное, и сунула в жаровню, а взамен надела ленточку на первый попавшийся свой лист.

Некоторое время султан размышлял, потом усмехнулся:

– А переписываться с кем-то из дома сефевидов можно…

– С шахом Тахмаспом?!

– Он еще ребенок, одного с Мустафой возраста. К тому же живет в изгнании, родственники прячут. С ним еще рано, но у него есть старшая сестра, заметно старше – Перихан-ханум. Эта знает все и обо всем, о ней отзываются как о девушке с очень твердым характером и способностью к управлению. Если наладить переписку с ней, то можно многое узнать из первых рук.

– Но с персидскими шахами все время война?..

– Да, османов и персов всегда старались столкнуть лбами, чтобы у османов не было сил воевать на два фронта – с Персией и с Европой. Но после смерти шаха Исмаила наследником остался десятилетний Тахмасп, сейчас они дерутся между собой за влияние на юного шаха, им не до нас. Но знать, что там происходит, нужно…

– У вас нет шпионов?

– Полно. Но иногда то, что не сделает десяток мужчин, может легко сделать одна женщина. Придумай, о чем можно попросить Перихан-ханум, о какой-нибудь женской хитрости, притирании, мази, духах…

Хуррем даже замерла от неожиданности. Повелитель дает ей задание, о каком она сама могла только мечтать, – переписка! Наладить отношения с противником, пусть даже с его сестрой, переписываться, как это делала Нур-Султан!

Глаза загорелись, но она помотала головой:

– Нет, принцесса юная девушка, нелепо было бы выпрашивать у нее секреты женской обольстительности. Пойдут слухи, что у султана Сулеймана жены сами не умеют красить ладони хной… Нет, не то…

Сулейман с интересом наблюдал за Хасеки, он не ошибся, предлагая стать помощницей хотя бы в таком деле. Все письма будут под контролем, зато узнать и впрямь можно многое.

– Я знаю, о чем можно попросить!

Теперь уже улыбку сдержать стоило большого труда, Сулейман даже поднялся, чтобы это не так бросалось в глаза. О, да, если Хуррем возьмется за дело, то сестра Тахмаспа обязательно станет ее подругой на расстоянии.

– Я попрошу у нее «Восемь райских садов» Амира Хосрова Дехлеви на фарси! Якобы у меня есть только на арабском…

Сулейман все же улыбнулся. Кому еще из наложниц он мог предложить такое, и кому еще пришла бы в голову мысль просить у иностранной принцессы поэму Хосрова, да еще и на фарси!

– Умница. Напиши письмо, дашь мне почитать. Ты сумеешь на фарси?

– Не знаю… Персидский знаю, но больше в виде стихов.

– Попробуй, я помогу.

– Вы хотите, чтобы я стала вашим шпионом?

– Почему бы нет? Иногда слово предпочтительней меча.

– Но меня не обвинят в переписке с шииткой?

– К хорошему человеку плохое слово не пристанет. К тому же я оповещу, что ты делаешь это с моего разрешения. Инш Аллах!

– А как найти эту принцессу, ее не прячут, как маленького шаха?

– Нет, принцесса им не опасна.

– Сколько ей лет?

– Четырнадцать-пятнадцать, не больше.

Отпуская Хуррем к себе в комнату, султан вдруг посоветовал, лукаво глядя на нее:

– И не жги бумаги, не заглянув в них.

Хуррем, возбужденная данным поручением, не сразу обратила внимание на эти слова. Сообразила уже у своей двери, встала столбом, даже губу закусив, чтобы не выдать посетившую мысль. Гюль осторожно поинтересовалась:

– Что, госпожа?

К себе Хуррем вошла молча, только убедившись, что дверь закрыта, зашептала:

– Почему кизляр-ага так медлил, не приказывая схватить служанку? Почему Повелитель не наказал евнуха за промедление? Кизляр-ага знал, что она скажет и покажет, но не только не остановил сам, он не боялся, что остановит падишах!

– И… что?

Хуррем только загадочно улыбнулась…

– Повелитель не сердился на вас, госпожа?

– Нет, напротив, он поручил мне начать переписку с сестрой шаха Тахмаспа, придумать повод для первого письма и написать его.

Только твердое знание правил поведения не позволило Гюль плюхнуться на подушки от изумления. Она слишком хорошо знала, что сесть, когда стоит госпожа, категорически запрещено.

– Зейнаб, ты слышала? Я буду переписываться с сестрой шаха, как Нур-Султан, – окликнула советчицу Хасеки Султан.

Старуха покачала головой, но глаза ее довольно блестели:

– Добилась своего?

– Пока еще нет, но обязательно добьюсь.

Вот в этом ни Гюль, ни Зейнаб не сомневались…

Поздно вечером в спальне Хуррем, прижимаясь к груди Сулеймана, вдруг тихо спросила:

– Как вы заметили, что я подменила лист?

– По чернильному пятнышку. Но я не думал, что подменила ты.

– А что вы написали на том листе, который я сожгла?

Султан тихонько рассмеялся:

– Догадалась? Там были стихи о любви.

– Прочтите?

– Если вспомню.

– Значит, сочините новые… У вас получается куда лучше, чем у Хосрова Дехлеви…

– Ах ты, лиса!

Вот этого не понимал никто! Женщина на султанских малиновых матрасах и зеленых шелковых простынях нужна для услады плоти, а не бесед в ночи. В том, что услада была, сомневаться не приходилось, результаты бурных ночей появлялись на свет каждый год, а в один год даже дважды… Зачем еще и вести беседы по полночи?

Вывод был единодушным: виновата околдовавшая Повелителя Хуррем. Только ведьма могла заставить такого мужчину так потерять голову.

В тот вечер в спальне долго звучали стихи, не все они были Мухибби, то есть самого султана Сулеймана, он прекрасно знал поэзию и хорошо читал, вкладывая в написанные другими слова собственную душу. Хуррем млела.

Это ли не счастье – рядом любимый мужчина, в комнате спали дети, рожденные от него, она получила поручение, достойное не всякого визиря и которое, уж конечно, Сулейман ни за что бы не дал Махидевран… Вот если бы Махидевран с ее сыном не было рядом…

Хуррем даже испугалась собственных мыслей, но внутренне поняла, что теперь они будут приходить постоянно.

Она начала переписываться с Перихан-ханум, задумка Сулеймана удалась. От умной принцессы, тоже преследовавшей собственные цели, султан знал о положении дел у соседей иногда лучше тамошних шпионов, удивляя всех своей осведомленностью. А для Хуррем такое задание было настоящим подарком, теперь она чувствовала себя не просто Хасеки, а помощницей Повелителя, его опорой. Сбывалась мечта быть нужной не только как мать его детей, не только женщиной для ночных услад, но и как советчица, много знающая и на многое способная.

Но одного так и не смогли понять ни Сулейман, ни Хуррем.

О ней ходили дурные слухи из-за стараний освоить каллиграфию. Это нелепо, потому что красиво писать учились многие, правда, никто с таким упорством, как Хуррем. Сулейман решил продемонстрировать, как относится к стараниям Хасеки стать по-настоящему грамотной, избрав для этого столь изощренный способ. Ведь если бы он просто объявил, что доволен Хасеки, это снова приписали бы ее чарам, а так…

Рабыня должна принести в зал письмо, отдать при всех султану с обвинениями в том, что Хуррем вообще что-то пишет. Служанка новенькая, пристрастий Хасеки могла не знать. Сулейман планировал отдать письмо валиде, чтобы вслух прочла она, но служанка стала кричать о переписке с шиитами, это подсказало Повелителю не отдавать лист, заглянув туда самому. Даже если бы там действительно было письмо к Тахмаспу, он не подал бы вида, но хитрая Хуррем подменила лист, подсунув рецепт супа.

Все получилось эффектно, но оставался вопрос: что же действительно было на листе, который Хуррем сожгла в жаровне, ведь теперь уверенности в том, что там стихи Повелителя, быть не могло. Кто научил рабыню кричать о шиитах? Почему ее убили сразу после выхода из зала?

Вызванный Сулейманом кизляр-ага клялся самыми страшными клятвами, что все сделал, как приказано, и ни о каких намерениях рабыни не знал.

– Кто и по чьему приказу убил рабыню?

– Евнухи, только безо всякого приказа, сами.

– Где они? Приведи.

Когда через минуту кизляр-ага вернулся, Сулейману показалось, что даже кожа его черного лица посветлела, видимо, это означало смертельную бледность:

– Повелитель, оба исчезли, вернее, один найден мертвым, а второй исчез. Я же нарочно сменил евнухов на новых в тот день, как вы приказали…

Главный евнух гарема был перепуган настолько явно, что сомневаться в его искренности не стоило. Султан устало махнул рукой:

– Иди и молчи об этом. Даже Хасеки не го вори.

В гареме есть враг Хасеки, враг сильный и хитрый, которому к тому же известны все шаги самого Сулеймана. Это плохо, очень плохо. Если бы Хуррем пытались просто отравить, можно уберечься, хотя и очень трудно. Но если вместе с ней пожелают запачкать султана…

Кому нужно опорочить не только имя Хасеки, но и Повелителя? Будь Мустафа постарше или Махидевран поумней, Сулейман мог бы заподозрить наследника и его мать, но мальчик совсем мал, а Махидевран способна только выцарапать глаза сопернице, но не создавать столь хитрую схему ее гибели.

Кто?

Страшней всего тот враг, о котором знаешь, что он рядом, но которого не видишь. Такой враг, кроме угрозы, порождает страх – худшее из человеческих чувств. Это из страха родятся остальные дурные чувства, против того, кого не боятся, не замышляют предательства; ненавидят тоже только тех, кого боятся; страх лишает человека осторожности и даже разума, делает безвольным, беспомощным.

Сулейман впервые задумался, каково жить Хуррем, ведь она вынуждена опасаться каждый день, каждый час за себя и детей. Опасается и он сам, но у него больше возможности защититься, и меньше врагов имеет возможность добраться до султана.

Вопрос «кто?» остался неразрешенным…

Султан Сулейман умен и красив, он высок, худощав, с орлиным носом и пронзительными голубыми глазами, то насмешливыми, то яростными, то спокойными, словно море в штиль… Лицо Повелителя не портит даже излишняя бледность кожи. От одного взгляда Тени Аллаха на Земле женщины теряют головы, Сулейман и сам любит женщин, умеет ценить женскую красоту, об этом говорят его стихи, написанные под именем Мухибби. Наложницы гарема никогда не страдали без внимания Повелителя.

Раньше не страдали, до того, как появилась эта роксоланка. Пигалица с маленькими глазками, маленькими губками, маленькими ручками захватила этими самыми ручками сердце султана и не выпускала. Одно радовало: Хуррем то и дело вынашивала очередного ребенка, а потому проводила на султанских зеленых простынях не так много ночей. Беременную Хасеки Повелитель звал только для бесед, иначе нельзя, можно повредить будущему ребенку.

Никто не задумывался о том, каково Хуррем видеть, как в спальню к Повелителю почти каждую ночь ведут какую-то красавицу. Да кому бы пришло в голову об этом задумываться? Это удел наложницы – побывать у Повелителя, в лучшем случае родить ему ребенка, в худшем и вовсе остаться ненужной.

Рабыня плачет? Рабыня не имеет права плакать, кому нужны ее слезы?

Рабыня ревнует? Как может рабыня ревновать?

То, что она названа Хасеки и носит пятого ребенка Повелителя, не значит, что она имеет права на Повелителя. Он хозяин, она рабыня…

Хуррем плакала, ревновала, изводилась, видя, как в его спальню ведут новую красавицу. Сулейман понял, коротко посоветовал:

– Будь мудрей, не ревнуй. Это неизбежно, но ты у меня самая любимая.

Она понимала, что когда каждый день новая, значит, нет ни одной. А он принял меры, от которых Хуррем стало еще хуже. Если раньше Повелитель прилюдно выбирал ту, которая придет к нему в спальню, и все видели, кто это, даже если потом о девушке просто забывалось, то отныне доставлять красавиц в спальню стали почти тайно. И теперь, обводя взглядом наложниц гарема, Хуррем должна была гадать: кто из них ночью побывал у султана?

Мало того, она быстро поняла, что для удобства водили не разных, а некоторых по несколько раз. Стало еще тошней, что делать: каждый вечер следить за султанской спальней, снова и снова заглядывать в лицо каждой одалиске, гадая, не она ли, или вообще спросить у кизляр-аги? Была минута, когда Хуррем уже решилась на последнее, даже перстень для евнуха заказала ювелиру, но потом остановилась.

В тот же день гарем будет знать о такой просьбе Хасеки, даже если сам кизляр-ага промолчит, это непостижимое сообщество – гарем – будет знать. Да и зная, что можно сделать? Расцарапать лицо, как когда-то сделала ей Махидевран? Без конца рыдать?

Бывали минуты, когда рождалось отчаянное желание схватить детей и бежать куда глаза глядят. Пусть в простую лачугу, пусть на погибель, но бежать от этой каждодневной, еженощной муки, когда заснуть не удавалось почти до утра от горя, от сознания, что в объятьях любимого другая. Но понимала, что, как бы ни было велико отчаянье, не побежит. Даже если Ворота блаженства откроют, не побежит. И потому, что не имеет права лишать детей того, что им уготовано во дворце, лишать царственного отца, а себя лишать любимого. Хасеки, Хуррем, Роксолана, Настя, кем бы она ни была, она уже всем сердцем полюбила этого непостижимого человека, не могла жить без его пронзительных голубых глаз, его рук, его ласкового, а временами насмешливого голоса…

А вот при мысли о судьбе детей во дворце становилось не по себе, потому что она могла быть счастливой только при жизни их отца либо если султан отменит страшный закон Фатиха. Падишах имел на это право, любое его слово само по себе становилось законом, Сулейман мог издать свой фирман против фирмана Мехмеда Фатиха, и брат больше не был бы обязан убивать брата, а дядя племянников.

Но когда однажды завела разговор об этом с Сулейманом, тот досадливо поморщился:

– Нет никакого закона Фатиха, он просто высказал собственную угрозу убить любого, кто попытается захватить власть, даже если это будет собственный брат. Улемы и муфтии согласились, что это разумно для империи. Султан Баязид тоже не убивал принца Джема, просто держал его подальше от своих границ.

Хуррем тогда прикусила язычок, чтобы не спросить еще о двоих: отце Сулеймана султане Селиме, который легко расправился и с братьями, и с собственными сыновьями, кроме одного, а еще о сыне Джема Пьере-Махмуде, которого вместе с его малолетним сыном приказал казнить на Родосе сам Сулейман.

Повелитель словно услышал ее мысли, усмехнулся:

– Но в одном Фатих был прав: лучше потерять принца, чем провинцию. Стоит одному поднять голову, как предъявят права на власть и остальные, повод всегда найдется. Знаешь, какой повод нашел Джем, чтобы опротестовать власть султана Баязида? То, что старший сын Мехмеда Фатиха рожден в тот период, когда Мехмед был временно отстранен своим отцом от власти. Понимаешь, якобы он, Джем, рожден султаном, а Баязид всего лишь шех-заде! Братья перестают быть братьями, а племянники готовы перегрызть горло дяде, когда речь идет о власти.

– Клянусь, мои сыновья не сделают и шага против законного султана, пока я жива!

Это было произнесено так горячо, что Сулейман на мгновение замер. Потом усмехнулся:

– Им это не грозит, они не старшие…

Страшная правда, которую не изменить, не исправить… Но Хуррем заметила, что султан все же задумался. Это хорошо, вода по капле камень точит, если постоянно напоминать об этом, можно приучить к мысли, что ее сыновья не опасны Мустафе и закон Мехмеда Фатиха можно отменить. Однако для этого нужно быть рядом с Повелителем постоянно.

Ее мысли тут же разрушил сам султан:

– Но все равно решать будет следующий султан…

– Мои сыновья никогда не поднимут руку на своих братьев!

Сулейман как-то недобро усмехнулся:

– Никогда не ручайся за других.

– Если я пойму, что это так, то скорее сама лишу их жизни.

– Хуррем, прекрати эти разговоры.

Сулейман просто не позволял снова говорить на эту тему, Хуррем поняла, что на время его нужно оставить в покое, но замысел свой не бросила.

А вот из-за любовниц однажды не выдержала, поняв, что спальню Повелителя готовят для ночи любви, расплакалась. Сулейман жестом отослал евнухов, показал, чтобы закрыли двери.

– Что, Хасеки, что случилось?

Хуррем старательно вытирала слезы, но те лились рекой, не останавливаясь, еще чуть, и ее начнут сотрясать настоящие рыдания.

– Простите, Повелитель, простите…

Но он заметил взгляд, брошенный в сторону спальни, все понял. Кликнул кизляр-агу:

– Скажи, чтобы приготовили спальню во дворце, я не буду сегодня ночевать в гареме.

Тот, привычно пятясь, исчез за дверью.

– Довольна?

– Повелитель…

– Говорил же: будь мудрей, не ревнуй.

Хуррем звучно хлюпнула носом, прикрылась рукавом, чтобы не увидел заплаканных глаз, покрасневшего лица.

– Довольна? Ради тебя я постоянно нарушаю правила.

И снова она с трудом сдержалась, чтобы не попросить нарушить всего одно: не брать больше никого к себе на ложе.

Великий визирь Ибрагим-паша

Ибрагиму не до Хуррем, то и дело рожавшей султану детей и воевавшей за свое положение в гареме. Конечно, он не забыл о зеленоглазой колдунье, она то и дело возникала в разговоре самого султана, но беседы о личном у хозяина и раба велись не так часто, закрутили другие события.

Став Великим визирем, Ибрагим присматривался недолго, он помнил многие высказывания Великого визиря Низам-аль-Мулька, в том числе о том, что без умного правителя возможен умный визирь, а вот наоборот нет. Ибрагим-паша был визирем умным, очень умным. Будучи правой рукой и вторым «я» шех-заде Сулеймана, он готовился к положению советчика Сулеймана-султана. Это положение означало, что придется настойчиво руководить поступками царственного друга исподволь, одновременно осторожно воюя с визирем.

Став султаном, Сулейман не спешил менять визиря, оставив многоопытного Пири-пашу, Ибрагим этому только радовался, но до поры… Пири-паша старой закалки, мудрость и опыт – это очень хорошо и полезно для визиря, но жизнь требовала другого. Отец Сулеймана султан Селим не сумел старыми методами взять ни Белград, ни Родос, а Сулейман с Ибрагимом новыми одолели и тех и других. Первые же годы правления Сулеймана показали, что им под силу воевать с Европой, как и Мехмеду Фатиху, хотя Европа тоже стала другой. Но победы молодого султана приписывали простому везению, пока еще не разглядев в его поступках большого разума.

Жизнь требовала перемен, еще будучи советчиком наследника престола, Ибрагим старательно изучал положение дел в империи, организацию управления и торговли, понимая, что этим придется так или иначе заниматься. Но когда Сулейман стал султаном, душа Ибрагима изошла кровью, потому что дела требовали другого темпа, другого размаха, быстрого решения, а Пири-паша действовал по-старому, по привычке, выработанной десятилетиями до него. Умный, опытный, он не желал замечать изменившегося мира.

И когда Сулейман сделал шаг, который был очень рискованным, – назначил визирем вместо Пири-паши Ибрагима, – тот был испуган и благодарен одновременно. Все знали, что Ибрагим даже отказывался от такой чести, а Сулейман поклялся не карать своего ставленника из каприза. Считали, что новый визирь проявил скромность, а султан настойчивость. И едва кто понял, что причина такой договоренности еще в одном – Ибрагиму был нужен карт-бланш, возможность поступать по-своему, не всегда прибегая за разрешением к султану, уж тем более не советуясь на каждом шагу с Диваном.

Для Ибрагима это было очень важно, потому что забалтывать какую-то ситуацию на заседаниях многолюдного Дивана, рискуя тем самым выдать ненужную информацию противникам и многочисленным соглядатаям, значило заранее обречь дело на провал. Ибрагим предпочитал действовать тайно даже от собственных соратников. Не во всем стоило советоваться с пашами и другими визирями. Не во всем даже с султаном.

Было ли это опасно для Сулеймана? Конечно. Опасно для самого Ибрагима? Тем более, ведь любой его неудачный шаг десятикратно приумножился бы в слухах, сплетнях, осуждении. Вчерашний раб, грек-выскочка, мгновенно вознесенный на вершину власти прихотью Повелителя, мог так же мгновенно скатиться еще ниже, чем был. Ибрагим прекрасно понимал, что даже клятва Сулеймана не помеха, можно получить фетву – освобождение от клятвы в обмен на щедрые пожертвования. Наверное, он даже подозревал, что этим и закончится, но такова притягательность власти, что не каждый сумеет выбрать между ней и жизнью философа.

Ибрагим выбрал власть не только потому, что желал ее, он был готов к огромной власти не хуже, если не лучше, самого султана. Воспитывая наследника престола, мудрый визирь Ахмед-паша заодно воспитывал и визиря ему. Место Ибрагима было предопределено, но все же он мог отказаться. Не отказался, потому что чувствовал: это по силам. И сам Сулейман чувствовал, что другу по силам, а потому, выждав время, когда Ибрагим освоится, сделал его главным визирем. Теперь оставалось оправдывать надежды.

Никто не ждал, что нового Великого визиря примут с восторгом, это вообще было опасно, даже янычары считали Ибрагима выскочкой и терпеть его не могли, хотя должны бы, наоборот, радоваться, что новый визирь – толковый молодой бывший раб. Ибрагим вовсе не был заносчив. Не презирал янычар и в походах вел себя подобающе, для Сулеймана оставалась загадкой нелюбовь янычар к греку.

Самому Ибрагиму было просто некогда замечать чью-то нелюбовь, от открывшихся возможностей у него кружилась голова, и приходилось делать усилия, чтобы не поддаться этому кружению.

Первым большим самостоятельным делом для Ибрагима оказался поход в Египет, где обиженный его возвышением один из пашей – Ахмед – объявил себя султаном и решил отделить провинцию от империи. Сулейман отправил нового Великого визиря разобраться с непокорным. К тому времени самого Ахмед-пашу уже не только изловили, кстати, собственные сторонники, но и отдали на расправу. Ибрагим ехал не за головой самозванца, а за данью, которую тот прекратил присылать в столицу, а также чтобы расставить своих людей на всех постах, строго наказав всех поддерживавших негодного самозванца.

Но были несколько попутных дел, очень занимавших Великого визиря в этой части империи.

Он вырос на берегу, постоянный шум накатывающихся морских волн был для маленького Георгидиса колыбельной, став Ибрагимом, море не разлюбил. Но сейчас оно интересовало Великого визиря не как источник приятного шума или воспоминаний о детстве, а как источник дохода – империи, султана и своего собственного.

Морем шла основная торговля османов с Западом: если на восток, юг и юго-восток ходили караваны, то на запад практически только суда. Отправлять товары сушей через горы, леса, множество разливающихся весной рек, зимние снега и осенне-весеннюю распутицу просто невозможно. На том всегда стоял Константинополь, тем же жил и Стамбул – торговля, перевалочный пункт, место, где встречался Восток с Западом. На востоке суша с караванами верблюдов, на западе морская гладь с караванами судов.

И когда османы основательно заперли для европейских стран свободный проход на восток, европейцы стали искать другие пути – в обход. Особенно старались португальцы и испанцы, на разведку в разные стороны отправлялись талантливые мореходы. Результаты их трудов не замедлили сказаться.

Это была эпоха Великих географических открытий, когда Европа вдруг выяснила, что она не одна в мире. Поскольку двигаться морями проще и быстрей, основные открытия и были сделаны именно так.

Морские карты – вот что интересовало Великого визиря Ибрагима в последние годы особенно сильно. Умный грек прекрасно понимал, что прежние времена, когда достаточно было сидеть в изоляции, запершись от всех, прошли, нужно не просто выходить в мир, но навязывать ему свою волю. Так же думали все султаны Османской империи; завоевывая сушу, Ибрагим решил, что Сулейману нужно и море.

Неизвестно, кто из них больше на кого повлиял – тогда еще будущий Великий визирь бывший раб Паргалы Ибрагим (Ибрагим из Парги) или молодой султан Сулейман. Когда Сулейман пошел на Родос, его мало кто понимал, даже верного, умного Ибрагима раздражало упорство Сулеймана, половину зимы просидевшего в осаде на острове, пограбить который не удалось. Не все понимали, что Родос – ключ к этой части морских путей.

Возможно, тогда Ибрагим осознал важность моря для будущего Османской империи. Осознал и озаботился теми, кто это море изучил лучше собственного дома, для кого море было домом, кто линии побережья помнил лучше линий на своей ладони. Прежние султаны Баязид и Селим уделяли флоту немало внимания, Сулейману предстояло продолжить дело деда и отца, но Ибрагим понял, что просто строить флот мало, нужно еще и знать, где он будет действовать.

Кто лучше других знает все острова, мысы, морские течения и направления ветров? Те, кто проводит жизнь на море, прежде всего пираты, потому что от их знаний зависят их жизни. Появиться ниоткуда и исчезнуть в никуда на морских просторах можно, только зная, где есть удобные бухты, а где опасные скалы. Но это было практическое знание, а существовало еще одно – теоретическое, которым владели картографы.

Ибрагима с детства занимали эти таинственные рисунки на бумаге с обозначением суши и воды, удивляло, как смог человек словно подняться над землей на крыльях птицы, взлететь настолько высоко, чтобы увидеть землю всю сразу. Конечно, маленький мальчик со скрипкой в Парге не имел возможности изучать карты и вообще видеть их, но правая рука сначала наследника престола, а потом и султана Османской империи – совсем другое дело. Великий визирь Ибрагим-паша познакомился с теми, кто создавал карты.

Хаджи Мухиддин Пири Реис, как все талантливые люди, был талантлив во всем. За что бы ни брался. Он создавал бомбочки, разбрасывавшие вокруг многочисленные шипы, был хорошим моряком, но главной страстью Пири оставались карты. Любой корабль ограничен в своих возможностях, слишком трудно побывать всюду и своими глазами увидеть то, что видели нечестивые Васко да Гама или Коломбо, но перед Пири Реисом ложились разрозненные куски карт, и казалось, он путешествует.

Пири Реис не просто рисовал линии побережья, он добавлял рисунки животных и птиц, позаимствованные из воспоминаний путешественников. Еще при султане Баязиде Пири создал «Книгу морей» – великолепный атлас, сборник карт. Почему султаны Баязид и Селим не обратили должного внимания на этот шедевр, непонятно. Ибрагим подумал, что именно из-за узости и традиционности мышления их Великих визирей. Даже редкий умница Великий визирь Ахмед-паша, служивший двум султанам по очереди и воспитывавший будущего правителя Сулеймана, не интересовался морскими картами, ему хватало мудрости на суше.

Получив возможность поступать по-своему, Ибрагим немедленно засадил Пири за совершенствование карт из атласа, а саму информацию о нем засекретил, насколько это было возможно.

В своем атласе Пири разместил и подробные карты совсем далеких от Стамбула территорий – Нового Света и даже Антарктиды! Описания путешествий Васко да Гамы и Коломбо сами по себе потрясающи, но Ибрагим в данном случае проявил практический подход к делу. Новый Свет – это хорошо, но для османов совершенно недоступно, просто потому, что португальцы и испанцы заперли проход через Гибралтар так же, как сами османы – Босфор.

Ничего, пока османам хватит и Средиземного моря.

А для того чтобы хозяйничать на нем хотя бы в своей части, куда важней карта побережья Африки и роза ветров на море. Ибрагим понимал, что такие карты должны существовать. Кто ищет, тот найдет обязательно. Ибрагим нашел.

Никто не знал, каких средств и какой хитрости ему стоило раздобыть карту португальского придворного картографа Педру Рейнела, с подробной береговой линией африканского побережья и картой ветров юга и запада Средиземного моря. Эту карту сами португальцы берегли как зеницу ока, она помогала избегать бесконечных ловушек штормов у африканского побережья.

Португальцы боялись того, чтобы ценная карта не попала к многочисленным пиратам, промышлявшим по всему морю.

Вообще, португальцы с их стремлением достичь по морю тех территорий, куда их не пускали по суше, начинали серьезно вмешиваться в расклад торговых путей на континенте. Еще в конце XV века Васко да Гама обогнул мыс Доброй Надежды, распечатав таким образом путь в Индийский океан вокруг Африки. Долго, опасно, дорого, но такой путь появился! Для португальцев это было не дороже, чем возить товары через Турцию. Создавалась прямая угроза давним торговым путям.

Конечно, османский флот никоим образом не мог помешать португальскому огибать Африку, но вот поближе к Индии помешать можно. На эту мысль Ибрагим-пашу натолкнул доклад, который ему прислал… из тюрьмы Сельман Реис. Сельман был опытным корсаром, состоявшим на службе у османских султанов, много воевавшим с португальцами на стороне османов, но за какие-то провинности посажен султаном Селимом в тюрьму. Прочитав умную записку опытного пирата, Ибрагим возблагодарил судьбу, что султан Селим не казнил Сельмана.

Сельман Реис знал район вокруг Аравийского полуострова так же хорошо, как другие знали Ионическое море. Он указывал, что помешать португальцам можно, но для этого нужно вытеснить их из Красного моря. Собственно, на Красном море хозяйничали турки, но выход из него был практически заперт португальцами. Сельман доказал, что для ликвидации такого положения нужен захват побережья Йемена и создание более сильного флота в Красном море.

Эта идея так впечатлила Ибрагима, что Великий визирь приказал немедленно начать переоснащение флота в Красном море и перебросить его ближе к югу, а самого Сельмана назначил адмиралом, вытащив из тюрьмы. Для поддержания морских сил с суши был сформирован и отправлен на юг Йемена четырехтысячный пехотный корпус. Османская империя завоевывала не только Балканы…

Далеко не все в Стамбуле знали об этой стороне деятельности неугомонного Великого визиря Ибрагим-паши, не все можно и стоит делать достоянием гласности. Многим казалось, что бывший раб отправился в Египет пополнять казну – султанскую и свою собственную. Собственную прежде.

И еще одна забота была у Ибрагим-паши. Если султан Селим сумел привлечь к борьбе с португальцами корсара Сельмана Реиса, то почему нельзя сделать это же с другими пиратами в Средиземном море? Эта мысль не давала Великому визирю покоя.

В Средиземном море хозяйничал Азор Барбаросса, под рукой которого воевали тысячи корсаров. Когда погиб его старший брат Арудж, бывший правителем Алжира, Азор подхватил власть в свои руки, признал себя вассалом турецкого султана, от которого тут же получил титул бейлербея и 2000 янычар в помощь. С этими силами Азор Барбаросса успешно отбивал нападения испанцев на Алжир, но был предан местными, почему из Алжира пришлось уйти.

Ибрагим-паша решил, что пришло время отвоевать Алжир обратно, предоставив Барбароссе необходимую помощь еще раз. С помощью корсаров Барбароссы можно было держать в руках почти все побережье Африки. Барбаросса помощь принял и взялся за Алжир снова.

У Азора Барбароссы был замечательный принцип: на румах его судов никогда не сидели рабы, корсар считал, что успешно воевать могут только свободные люди, а те, кому все равно погибать под плетью, не станут хорошо грести в нужный момент. Вообще, этот выдающийся пират отличался своеобразным характером – был веселым и даже доброжелательным, редко выходил из себя, но если уж это происходило, то щели в палубе бросались искать все, рука у главаря пиратов была тяжелой.

Как такое почти добродушие сочеталось с холодной жестокостью к тем, кто противился Барбароссе, не мог понять никто, и одно упоминание коренастого предводителя морских разбойников, обладавшего знаменитой рыжей бородой, приводило тех, кому приходилось пересекать морские просторы, в трепет. Конечно, не всех, были и те, кто воевал против Барбароссы, но таких меньшинство.

Держать под рукой Барбароссы Алжир значило не подпустить к побережью ни испанцев, ни французов. Это вполне устраивало султана Сулеймана и его Великого визиря Ибрагим-пашу. Копия карты Педру Рейнела с розой ветров, купленная за огромные деньги через венецианцев, очень пригодилась Барбароссе и его корсарам. Ибрагим не сомневался, что окупятся эти вложения скоро.

Великий визирь мог быть доволен: территория Османской империи не просто расширялась, важнее то, что она расширялась за счет прибрежных территорий, что позволяло успешно противостоять морским державам.

Строился и новый флот, переоснащались суда, обучались воины.

Теодор в который раз, стоя на берегу бухты Крионери, с тоской смотрел на крыши венецианского замка на острове Панагия. Там, на этом острове, пропал его любимец Георгис. Зачем они с соседским мальчишкой Никосом отправились на утлой лодчонке на остров? Никос, всхлипывая и размазывая по щекам грязь вперемешку со слезами, рассказывал, как невесть откуда появились суда османов, как в замке быстро закрыли ворота, а он сам бросился бежать в лес, чтобы спрятаться. Звал Георгиса, но тот стоял, словно завороженный, держа свою скрипочку в руках, и смотрел.

Так и схватили Георгиса со скрипочкой. Он хотел показать отцу новую мелодию, которую разучил, но не успел. Схватили за неимением другой добычи, увезли. Можно бы и забыть, но что-то не давало покоя Теодору, все казалось, слышит сквозь шум волн эту скрипочку. Почему-то верилось, что сын жив и еще даст о себе знать.

На берег, с трудом ковыляя и опираясь на толстую суковатую палку, охая и ахая на каждом шагу, выбралась старая Елена. Никто в Парге не помнил ее молодой, казалось, она и родилась старухой, только вот родилась одновременно с этими горами и морем, раньше самой Парги.

– Все ждешь?

Когда-то Елена безо всякой просьбы вдруг предсказала Теодору, что его пропавший сын не вернется, но заберет отца к себе. Теодор тогда фыркнул:

– На небо?

– Нет, он на земле будет богат и знатен, будет владыкой многих земель, перед ним будут падать ниц и целовать сапоги, есть будет на золоте, а ходить в парче.

Теодор тогда даже руками замахал на старуху:

– Что ты!

Только ее возраст не позволил обругать за такое издевательство над отцовским горем. Он не посмел, но многие Елену осудили, плевали вслед:

– Старая карга! Словно не видит, как убивается Теодор.

Но старуха упорно стояла на своем:

– Будет Георгис ходить в золоте и властвовать над многими. В Паргу не вернется, но отца к себе заберет.

Сколько ни плевали в ее сторону, только посмеивалась, разве что к самому Теодору не приставала.

Два десятка лет с тех пор прошло… И вот теперь объявилась снова.

– Что стоишь, не стой, иди домой, сейчас к тебе посланец от сына придет.

– Ты опять за свое?

– Иди, – коротко приказала старуха, и он почему-то послушался.

До дома дойти не успел, соседи сообщили:

– Теодор, иди домой, там тебя какой-то важный человек спрашивает. Вон с того корабля высадился.

На волнах бухты Крионери покачивался небольшой, но богато украшенный корабль, явно турецкий. Венецианцы по нему не палили из крепости, значит, не враг…

По горам Парги и так взбираться нелегко, а уж волнуясь – и вовсе невыносимо. К дому подошел, задыхаясь, уже во дворе показалось, что спит, пришлось себя ущипнуть.

Подле двора толпой стояли соседи, с любопытством разглядывая необычно для Парги одетых людей, толпившихся у крыльца, которые переговаривались на чужом языке. Теодору дорогу уступили все – сначала соседи, а потом и эти чужаки, почтительно посторонились, словно он бали какой…

В самом доме навстречу поднялся высокий длинноусый богато одетый человек:

– Я от вашего сына – Ибрагим-паши.

От сердца сразу отлегло: вот она, ошибка, обознались! Небось старая карга чего-то наплела.

Невестка Мария глазами все показывала на богато одетого красавца, словно сигналила о чем-то. О чем?

– Приветствую вас в своем доме, будьте гостями, но ошиблись вы, у меня нет и не было сына Ибрагима.

Человек рассмеялся:

– Верно Ибрагим-паша сказал, что не поверите вы ему. – Он держал в руках что-то завернутое в дорогую ткань, начал разворачивать, продолжая: – Его в детстве Георгисом звали, а сейчас Паргалы Ибрагим-паша, это значит Ибрагим-паша из Парги. А показать просил вот это, сказал, по этому узнают.

В руках у незнакомца была та самая скрипочка, на которой в детстве играл Георгис!

У отца ноги подкосились, но, прежде чем присесть, все же взял дрожащими руками скрипочку, держал, как самую большую драгоценность. Это память о сыне, на которого возлагали столько надежд, мечтали, что умненький Георгис станет хорошим музыкантом, вытащит семью из нищеты.

Георгис пропал, из нищеты семью вытащил следующий сын Микос, они с отцом из лодки не вылезали, но бедность так и не покинула.

– Где он? Как он?

Незнакомец снова улыбнулся в усы:

– Ибрагим-паша Великий визирь султана Сулеймана, падишаха Османской империи, к тому же его зять, женат на Хатидже Султан – любимой сестре падишаха.

Теодор вслушивался в произносимые слова, но они не проникали в мозг, не воспринимались. Поняв, что собеседник мало что понял, незнакомец повторил:

– Ваш сын сейчас второе лицо в Османской империи, он уже много лет ближайший друг и советчик султана Сулеймана, а теперь Великий визирь и его зять.

– Георгис?

– Он стал Ибрагимом…

До отца вдруг дошло самое главное: Ибрагим… значит?..

– Магометанином стал?!

От двери раздался скрипучий голос Елены (и как только успела доковылять?):

– Он ребенком был, когда в плен попал. Да и нет худой веры, все хороши, хуже, если бы не верил…

Старуха шагнула через порог, усмехнулась:

– Говорила я тебе, Теодор, что твой сын будет на золоте есть и в парче ходить. Ты не верил. Большой человек наш Георгис теперь.

Незнакомец снял с пальца огромный перстень, протянул Теодору:

– Это просил передать Ибрагим-паша.

Грек от перстня даже отшатнулся:

– Никогда такого в руках не держал, ни к чему мне.

Гость снова рассмеялся, протянул не глядя перстень Микосу:

– Берите, от подарков нельзя отказываться. Там еще много всего. Но главное, что просил передать Ибрагим-паша: просит вас переехать к нему в Константинополь.

– Куда?

– Константинополь, Стамбулом ныне зовется.

– Да это я помню, только там же магометане!

– В Стамбуле разные люди живут, и веры разные, в том числе православная, церкви сохранились, никто никого не теснит и за веру в тюрьму не сажает. А мусульмане ничуть не хуже христиан. Я тоже христианином был, мусульманином стал, когда подростком в Стамбул попал.

– В плен захватили?

– Нет, по девширме, есть такой сбор, забирают у бедняков по сыну.

– Ой-ой… Откуда же тебя забрали?

– Я босняк, хорваты есть, сербы, всякие…

– Согнали, как скот?

Босняк рассмеялся:

– Нет, отобрали самых умных, которых определили, как вашего сына когда-то, в дворцовую школу, а тех, кто не захотел и был покрепче, отдали в семьи, чтобы вырастили, научили турецкому языку, обучили какому-то ремеслу и для службы в армии подготовили. Мы янычарами стали, а те, кто в дворцовую школу попал, те чиновниками.

– Так Георгис грамотный?

– Не просто грамотный, а очень грамотный.

– Он всегда был умным мальчиком! – в голосе отца звучала такая гордость, что босняк невольно улыбнулся.

– За умение думать Ибрагим-пашу и заметил наследник престола шех-заде Сулейман, а потом Сулейман, да продлятся дни его вечно, султаном стал, а Ибрагим-паша пашой и вот Великим визирем.

– Что это значит?

Откуда в небольшом рыбацком городке знать все тонкости придворной иерархии далекой Османской империи? Парга городок греческий, но принадлежал Венеции, вон на мысу крепость венецианская стоит, а на острове Панагия дворец, тоже больше на крепость похожий.

– Это значит, что он второй человек в империи после правителя, всем управляет. Он сейчас в Египте, а нас за вами прислал.

– Я не знаю… Что же мы там делать будем: языка не знаем, рыбу ловить не разрешат небось, разрешение купить у нас денег нет.

Теперь ответом был просто хохот:

– Теодор-ага, ваш сын – зять падишаха! Какая рыба, какое разрешение?! У Ибрагим-паши дворец чуть меньше падишахского.

– Тогда нам и в гости ехать нечего, там и вести себя не знаешь как.

– Я вам вот что скажу: жить в Стамбуле можно всем, особенно тем, у кого есть деньги, а у Ибрагим-паши их много, вера есть всякая, никто никого не неволит, языки тоже разные, в том числе и греческий, тоже никто не неволит по-турецки говорить. Не понравится, сюда вернуться никогда не поздно. Мы сейчас в Венецию, на обратном пути к вам снова заедем, к тому времени все обсудите и решите. Пойдемте, я подарки покажу, там всего много, в дом не поместится, во дворе сложили.

Соседи не только не разошлись, они, кажется, сбежались со всей Парги, из Антусы, а то и Морфиона. Любопытно, кто это такие подарки прислал бедному Теодору?

По толпе ходило:

– Это Георгис, он важным человеком стал, не иначе!

– Какой Георгис, турки же приплыли? Это тетка у Теодора за турка замуж вышла, вот теперь вспомнила о племяннике.

Когда Теодор показался на дворе, кто-то из особо любопытных не удержался, закричал:

– Теодор, кто это тебе дары прислал?

– Георгис мой жив, оказывается, большим человеком стал, богатым.

– Верно тебе старая Елена пророчествовала?

Теодор вспомнил о старухе, но та словно сквозь землю провалилась. Ладно, потом найдет и отблагодарит щедро, а заодно и прощенья попросит за то, что не верил все эти годы.

– А тетка твоя как?

– Какая тетка?

– Богатая, та, что подарки прислала?

Некоторое время Теодор смотрел на спрашивавшего Леона, потом мотнул головой:

– Сказал же: подарки Георгис прислал, это он богатым стал.

Толпа зашумела:

– Георгис нашелся!

– Он подарки отцу богатые прислал!

– Вот повезло Теодору, теперь небось и знаться с соседями не будет!

Теодор возмутился:

– Это почему не буду? Я каким был, таким и остался. Ну-ка посмотрим, что сынок прислал!

Шеи любопытных вытянулись, как у гусей, круг мгновенно сузился настолько, что дюжие охранники, что притащили все во двор, оказались зажаты со всех сторон. Они нервно оглядывались, но быстро сообразили, что ни им, ни дарам ничего не угрожает, соседи были любопытны, но не вороваты.

В тюках оказались шитые золотом ткани, одежда, на которую Теодор смотрел с изумлением:

– Куда ж мне такая? Да и ткани тоже. Где у нас в этаком ходить?

Кто-то посоветовал:

– А ты купцам продай, лодку купишь новую.

– И то…

Открывали тюк за тюком, немного погодя кто-то крякнул:

– Тут не то лодку, весь корабль купить можно.

Но босняк позвал Теодора в дом:

– Есть кое-что.

Теперь любопытные лица приникли к мутноватым стеклам, вставленным в крохотные окошки.

Посланник Ибрагима достал ларец, а когда открыл, у Теодора и вовсе глаза полезли на лоб:

– Это мне?

– Вам, Теодор-ага.

Ларец был полон золотых монет. Две тысячи дукатов отбрасывали солнечные зайчики на старые стены небогатого дома. Похоже, сын и правда живет в сказке…

И все-таки, когда посланец уплыл, оставив Теодора и всю Паргу в полном смятении, сомнения оставались, слишком уж все хорошо. К тому же старая Елена словно в воду канула, исчезла, никто ее после появления в избе и не видел, только сучковатая палка осталась стоять в углу.

Теодор не знал, верить случившемуся или нет, ни дары, ни деньги никуда не дел, только под крышу занес, чтобы дождем, если будет, не замочило.

Соседи советовали каждый свое: кто говорил, что все это обман, а золото проклято и через шесть дней превратится в черепки. Кто твердил, что стоит отправиться к сыну, потому что Георгис всегда был умным мальчиком и вполне мог стать султаном. Конечно, в него влюбилась султанша, нарожала детишек, а куда ж детям без отца? Вот и вышла за него замуж. Сказано же: паша!

Микос молчал, сомневаясь, а вот его жена Мария не давала ни мужу, ни свекру покоя, жужжа и жужжа, мол, надо хотя бы съездить да посмотреть.

Если честно, то они напряженно ждали тех самых шести дней, о которых пророчествовали злые языки. Почему шесть, не знал никто, но все верили, что именно в этот срок все и решится.

Через шесть дней утром во дворе снова собралась почти вся Парга. Всем было любопытно, черепки в ларце или нет.

Теодор хотел бы открыть все без свидетелей, а потому даже отругал себя, что не сделал этого тайком с утра, но теперь уже поздно, соседи стояли плотной стеной, вытянув шеи, точно гусаки.

– Теодор, ты на двор-то выйди, чтоб всем видно было.

Он вышел, поставил ларец на давильный пресс. Собравшимся места в небольшом дворе не хватало, вперед пропустили самых уважаемых, остальные топтались, валя и без того некрепкую изгородь, вытягивая шеи и ничего не видя и не слыша. Хитрые мальчишки немедленно облепили все деревья вокруг, кто-то сообразил:

– Крикни, что там?

Раздался мальчишечий вопль:

– Принес!

Следом:

– Поставил!

– Открывает!

Все затихли. Теодор действительно взялся дрожащими руками за замочек ларца. Что там, неужто и правда все в черепки превратилось?

Крышка откинулась, но сверху лежал красивый парчовый платок, казалось, Теодор убирал его целую вечность. Наконец раздался торжествующий вопль мальчишки:

– Золото!

Все вздохнули, кто с облегчением, то с завистью. На Леона, который все сомневался в том, что золото настоящее, смотрели косо. Тот, словно чувствуя себя виноватым в том, что ничего не случилось, вдруг сообразил:

– А ты первый день считал?

– А как же? – удивился новоявленный богач.

– Так правильно, тогда сегодня пять дней, а не шесть! Завтра шесть-то будет! Завтра, а не сегодня!

Народ взвыл:

– Да что ж ты раньше молчал?!

Леон чесал затылок:

– Так я… я тоже только сообразил.

– Вечно ты поздно соображаешь!

– Небось и с женой дома так же?

– Пока сообразишь, и ночь прошла!

Все с удовольствием переключились на насмешки над Леоном, но это были добродушные насмешки, потому он только отмахивался.

Соседи как-то очень быстро разошлись со двора, мальчишки спустились с деревьев, ушли все, причем как-то сторонясь Теодора, как будто он обманул их в лучших ожиданиях. Тот стоял над раскрытым ларцом с золотом, с недоумением глядя вслед потерявшим к нему интерес соседям. Неужели было бы лучше, если бы золото действительно оказалось черепками?

Душила обида, закрыл ларец, отнес в дом и долго сидел, уставившись в никуда. Сноха завела свою песню о том, что нужно уезжать. От досады Теодор не знал, куда деваться, снова вышел во двор, увидел поваленный забор, вытоптанные грядки, сломанную молодую оливу, ободранные ветки деревьев, на которых сидели мальчишки. Словно враги прошлись по бедному, но аккуратному двору Теодора. Он крякнул и принялся чинить забор.

Понимал, что завтра любопытные свалят снова, но нужно было чем-то занять если не голову, так хоть руки.

Посланец Георгиса (у Теодора даже мысленно не получалось называть сына Ибрагимом) обещал вернуться как раз на следующий день. Может, Леон прав, и вся сказка закончится именно тогда – на седьмой день после весточки от сына?

Отец усмехнулся: как же сразу не понял, что это обман? Георгис прислал бы письмо, тем более если он так богат, ему ничего не стоило написать несколько слов. Письма нет, значит, это все обман. И теперь уже неважно, черепки будут в ларце или нет, даже если не черепки, это обманное золото, не настоящее.

Сноха ныла весь вечер, пока Микос не прикрикнул на нее.

Ужинали молча и спать легли рано, даже мелкой работой дома заниматься не хотелось.

С утра пораньше начали собираться первые любопытные, вернувшаяся от коз Мария фыркнула:

– Загодя места занимают. Снова забор свалят, зря чинили вчера.

Теодор угрюмо ответил:

– Пусть.

Микос тоже был мрачен.

– Если там, – он кивнул на ларец, – золото, так хоть самим черепками подменяй, не то проклянут в Парге.

Теодор взялся чинить старую давилку, которую уже стоило бы выбросить. Понятно, что это только чтобы заняться чем-то, не выходя из дома. Микос тоже принялся что-то мастерить.

Наконец выглянувшая в окно Мария сооб щила:

– Собрались.

Теодор тяжело поднялся, отряхнул одежду, вытер руки, взял ларец. Но не понес, как вчера сразу во двор, а открыл. Золото никуда не делось и ни во что не превратилось, оно все так же блестело, заполняя собой ларец.

Теодор снова прикрыл ларец и шагнул к двери. Мария ехидно улыбалась: вот им! И нечего в этой Парге сидеть, с такими деньгами нужно подальше выбираться, дом хороший заводить, корову, а не коз, больше не рыбачить и не бедствовать. Вот им!

Когда Теодор с ларцом в руках вышел из двери, вокруг снова затихли, только мальчишечий голос с дерева звонко сообщил:

– Вышел!

А дальше произошло невиданное…

Теодор не стал, как вчера, устанавливать ларец, чтобы торжественно открыть его у всех на виду, он даже в центр двора не вышел, открыл ларец прямо у порога и… резким движением вытряхнул золото в пыль двора, туда, где совсем недавно была трава, безжалостно вытоптанная десятками ног любопытных.

Выбросил и едва успел отскочить назад в дом, потому что уже через мгновение обомлевшая было толпа с визгом бросилась подбирать монеты.

Хлопнув дверь, он заложил ее на щеколду и устало опустился на скамью, все так же держа ларец в руках. Микос молча наблюдал за отцом, но его глаза явно посветлели, сын тоже чувствовал облегчение из-за поступка Теодора. И Мария, смотревшая сначала с ужасом, вдруг начала смеяться:

– А вот и все! Сейчас тюки из-под навеса растащат, и все! Нам только вот эта монета останется.

Она показала на ларец, в уголке которого поблескивал случайно не выпавший золотой дукат.

А Теодора больше заинтересовало то, что, помимо дуката, было на дне, – там лежал лист бумаги. Отдав монету снохе, он дрожащими руками вытащил лист из ларца и развернул. Письмо от Георгиса! Вчитывался в строки, которые так ждал, и плакал.

Его сын писал, что стал богатым и влиятельным, что посылает это золото просто как мелкий подарок, что отец волен делать с ним что угодно, хоть по земле рассыпать. Но главное, Георгис звал к себе, хотя бы посмотреть, как живет, обещая, что если не понравится, то поможет вернуться и купить в Парге хороший дом. Звал брата Микоса и его семью, если такая есть. Обещал принять всех, писал, что есть хороший дом, слуги, земля и лодка, если вдруг захочется половить рыбу.

Жить можно не в Стамбуле, если большой шумный город не понравится…

А снаружи кто-то закричал:

– Корабль!

Выйдя во двор, Теодор усмехнулся: забор снова сломали, золото, конечно, подобрали, а тюки, как и говорила Мария, растащили. Удивительно, хорошие поодиночке люди в толпе становятся совсем иными. Теодор не сомневался, что уже завтра многие понесут назад и подобранные монеты, и ткани, и богатую одежду. В Парге честные люди, очень честные, они не возьмут чужого, недаром дома не закрываются. Но вот стоило одному подать дурной клич, как отозвались, не думая.

И все-таки он понимал, что уплывет к сыну в далекий Константинополь, или Стамбул, как его сейчас зовут. Хотя бы на время уплывет, потому что завтра соседи будут чувствовать себя виноватыми, а тех, перед кем человек виноват, он не любит. Нежданное богатство, даже будучи разбросанным в пыли, уважения и любви соседей Теодору не добавит, скорее наоборот.

Немного погодя он молча отвел козу к соседу во двор, открыл дверь птичника с несколькими курами, отвязал собаку, погасил очаг и прикрыл дверь щеколдой снаружи.

С собой у семьи Теодора были только два небольших узелка с иконами и парой рубах. Соседи провожали их молча, никто не знал, что говорить после утреннего происшествия.

Кажется, посланец Ибрагима понял, в чем дело, он успокоил отца Великого визиря:

– Ваш сын даст вам все, что нужно, и даже сверх того.

Синьор Андреа Гритти чувствовал себя не слишком хорошо. У него, всегда гордившегося своим отменным здоровьем, стало пошаливать сердце. Выставляя свою кандидатуру на выборах 77-го дожа Венеции, синьор Гритти подчеркивал то, что не ведает, что значит болеть. Ему верили: не всякий сможет в столь солидном возрасте – шестьдесят восемь лет – соблазнить монахиню, подарив ей ребенка. Венецианцев грехи Андреа Гритти не отпугнули, он наконец стал дожем, чего добивался столько лет.

Дожи в Венеции избирались пожизненно, а потому Гритти пришлось ждать сначала кончины одного дожа, потом второго. Но он умел ждать и дождался.

Дожем вознамерился стать еще в Стамбуле, который про себя так и звал Константинополем, где был послом Великой Синьоры Венеции (как ее только не звали: Сиятельной, Блистательной, Великой Синьорой, Республикой Святого Марка…). Венецианский посол – это не должность, а наказание, денег платили куда меньше, чем приходилось расходовать, работы определяли невпроворот, жен с собой брать запрещали (вот это многим нравилось), а вот повара – даже обязывали. Сначала послов меняли три-четыре раза в год, потому что дольше никто не желал оставаться на опасной службе. Потом по требованию тех, где эти послы представляли Венецию, вынуждены были оставлять бедолаг на три-четыре года.

Много, ох как много, потому что опасная служба. А вот Андреа Гритти у Османов нравилось, сумел подружиться с султаном Баязидом, а также с его разумным визирем Ахмед-пашой. Да так подружиться, что, когда все же попался на шпионаже, не отрубили, как другим, голову и не бросили в воды Босфора зашитым в кожаный мешок, просто посадили в тюрьму на четыре года.

Стамбульская тюрьма и за меньший срок чему угодно научит, но опального посла частенько навещал друг – визирь, хлопотал за него, подарков пришлось немало подарить, взяток дать, но главное, конечно, воля султана. Баязид освободил незадачливого шпиона под обещание, когда станет дожем, сделать все, чтобы крепла дружба между Венецией и Стамбулом. Чтобы из подвала выйти, и с голодным тигром дружить пообещаешь, но Гритти обещал от души, он действительно стремился стать дожем и верил, что с османами нужно дружить, тем более султан Баязид Европу захватывать не спешил, скорее напротив, даже приглашал Леонардо да Винчи и Микеланджело, чтобы построили мост через Босфор, хотя из затеи тогда ничего не вышло.

К тому времени, когда Андреа Гритти дождался своей очереди быть дожем, на османском троне сменились уже два султана – Баязид «добровольно» уступил престол своему настойчивому сыну Селиму Явузу (Грозному), а тот через восемь лет освободил трон единственному оставленному в живых сыну Сулейману, отправившись к праотцам. Вот и получилось, что, когда Андреа Гритти стал дожем, в Стамбуле правил уже внук того самого Баязида, которому синьор Гритти клялся крепить дружбу. Одна радость – воспитателем у Сулеймана был тот самый мудрый Великий визирь Ахмед-паша, приятель Гритти, не забывший бедолагу в темнице.

Но кто бы ни сидел на престоле, а с Османами дружбу крепить нужно. Практически заперев выход из Средиземного моря в Черное и захватив все вокруг, Османская империя перекрыла путь в Индию, теперь ни один караван с пряностями и шелком не мог миновать османские земли. Торговать приходилось просто в самом Стамбуле, это удобно тем, кто вел караваны с Востока, удобно и самим европейским купцам, выгодно Стамбулу, который быстро превращался в перевалочный пункт, где продавалось все и с Востока, и с Запада. Огромнейшие рынки огромного города предлагали, казалось, все, что вообще производило или выращивало человечество в Европе, Азии и Африке. Товары из Нового Света туда пока не добирались.

Венецианцы пытались добиться привилегий в торговле, но при этом не уступить и капли собственных интересов на море. Удавалось не всегда, выручало только то, что флот Османской империи все еще пребывал в зачаточном состоянии.

Андреа Гритти решил, что крепить дружбу не обязательно личным присутствием, но полезно при участии своей семьи, отправил в Стамбул в качестве советника к молодому султану Сулейману и его не менее молодому визирю Ибрагим-паше собственного незаконнорожденного сына Луиджи Гритти. Для Луиджи Стамбул – дом родной, наложница синьора Гритти родила его именно там, когда Гритти еще числился в законопослушных дипломатах.

Наученный собственным горьким опытом, Андреа Гритти наставлял сына почаще общаться с молодым визирем, больше опираться именно на Ибрагима. А еще учил дарить подарки по поводу и без и не забывать, что Ибрагим бывший раб, которому предки не оставили земель или золота.

Для желающих дать взятки Османская империя была раем. Чиновничьи должности не передавались по наследству, как и полученный за время службы доход, отцовские заслуги и положение не давали права занять соответствующую должность, если к тому не было собственных задатков, а все накопленное тем же визирем после его смерти возвращалось в казну. Это полезно и удобно для султана и казны: щедро одаривая какого-то пашу, султан знал, что просто дает богатство во временное пользование, позволяя наживаться или даже грабить, понимал, что этим тоже пополняет собственные запасы.

Визирь берет взятки у иноземцев? Пусть берет побольше и почаще, золото, драгоценности и красивые безделушки после смерти (или казни) этого чиновника придут в казну, а потом будут розданы или подарены другим, которые примут и станут более зависимы. Кроме того, любому чиновнику, чтобы стать состоятельным, нужно выслужиться, особенно тому, кто приближен к падишаху, а все, что он сумеет припасти, вернется туда же, откуда получено, то есть в казну, да еще и с прибавкой.

Бывший раб Ибрагим обожал не просто богатство, а богатство кричащее, постепенно его скромное платье превратилось в роскошное, бывший скромный выезд теперь едва уступал султанскому, его дом стал больше похож на дворец, чем сам дворец.

Мальчик из нищей рыбацкой деревушки, воспитанный в Стамбуле в строгости и аскетизме дворцовой школы, быстро этот аскетизм забыл, привык есть с золотых блюд, носить перстни с огромными камнями, ходить в златотканых одеждах и ездить на лучших лошадях, попоны которых стоили целого состояния.

Но Ибрагим имел колоссальное влияние на султана, а потому попоны и халаты, затканные золотом, ему дарили щедро. И все же это было не то, умный грек понимал, что подарки – это зависимость, кроме того, это зависимость перед дарителем, пусть моральная, но зависимость. Если уж продавать совесть, то дорого, к тому же Ибрагиму хотелось постоянных больших личных доходов, а не даров время от времени.

Он не был бейлербеем какой-то провинции, не имел земель, с которых можно получать доход, не имел больших доходов и от походов Сулеймана. Конечно, Ибрагим сумел обогатиться, наводя порядок в Египте, недаром янычары кричали, что он больше положил себе в казну, чем привез в казну султана.

Но султан не возражал, прекрасно понимая, что Ибрагиму нужен доход, а любой подарок будет пристально рассмотрен, обсужден и осужден. Лучше пусть так: добыл себе Ибрагим богатство на наведении порядка в Египте – все это при его жизни принадлежит ему. Янычары не понимали, что, наполняя собственные кладовые, Ибрагим, по сути, наполнял султанские.

И все-таки это не то, не каждый год придется расправляться с поднятым бунтом, не каждый год эта расправа получится такой легкой и эффектной. Ибрагиму нужен постоянный доход, если честно, то его больше манила торговля. Глядя на вереницы судов со всей Европы, заполнявших бухту Золотой Рог, грек мысленно подсчитывал, сколько могло бы приносить участие в этих мероприятиях.

Сулейман взял Родос, ликвидировав главную угрозу турецким судам в этой части Средиземного моря, теперь торговать и торговать. Ибрагим понимал, что торговлей можно получить доход куда больший, чем войной, и с меньшей опасностью. Конечно, таким поворотом дел будут недовольны янычары, которые походами, вернее, грабежом во время них, живут, но ради янычар не стоило менять свои приоритеты.

Ловчей всего торговали генуэзцы и венецианцы, эти купцы от Бога. Но генуэзцы сидели в Кафе и ко времени прихода к власти Сулеймана былую уверенность потеряли, потеряв возможность беспрепятственного прохода по Босфору. А вот венецианцы подсуетились и, постоянно понемногу воюя с Османами, сумели удержать первые позиции в торговле.

Ибрагима тянуло к ловким венецианцам, вернее, не к ним самим, а к их многочисленным кораблям, приносившим большую прибыль. Он просто нутром чувствовал, что должен иметь доход от каждого из них, пусть маленькую долю, но от каждого. Держать собственные суда опасно, в море все же есть пираты, бывают штормы или случаются другие неприятности, а вот входить в долю…

В Стамбуле умный закон: иностранные купцы торгуют только оптом либо привозят что-то под заказ для богатых. На рынках Стамбула только местные. Так надежней, потому что не позволит вдруг закрыть какие-то лавки и вызвать недовольство населения. Но и иностранцам тоже удобно, держать свою торговлю, конечно, выгодно, но опасно, а так – привезли, продали все сразу, купили что-то иное и увезли.

Ибрагим приглядывался, на этой перепродаже можно сделать куда больший доход, чем на подготовке к очередному походу.

Султан сделал своего любимца зятем и подарил ему к свадьбе роскошный дворец Ипподром. Однако дворец нужно чем-то наполнить, а султанскую сестру одаривать, потому Сулейман закрывал глаза на то, откуда у Ибрагима доходы. А тот все ломал голову, как сделать их постоянными и надежными.

Там, в Египте, когда разбирался с уже подавленным до него бунтом, когда вокруг него роились сотни людей самых разных и незнакомых, к визирю подошел неброский человек, сказал, что от Луиджи Гритти. Венецианца Гритти Ибрагим запомнил по роскошному подарку к свадьбе, тот в числе прочего преподнес забавную золотую куклу, которая, будучи заведенной золотым же ключиком, умела двигать руками и поворачиваться. Хатидже Султан очень понравилось… А самому Ибрагиму понравились слова Гритти о возможном взаимовыгодном сотрудничестве.

Если бы все ограничилось беседами при дворе, Ибрагим просто принял бы очередные подарки, не удостоив Луиджи Гритти более близкого знакомства, но человек пришел там, где меньше всего могли наблюдать за визирем, где обсудить взаимные договоренности проще, но главное – легче скрыть их от посторонних глаз. В Египте не было толпы соглядатаев, и всем не до человека от Луиджи Гритти.

Визирь Ибрагим-паша обсудил с доверенным синьора Гритти насущные проблемы венецианских купцов, а также некоторые из своих собственных. Обсуждение оказалось взаимовыгодным, мало того, венецианцы, словно подслушав мысли и чаянья Ибрагим-паши, сами предложили участие в торговле. Не все корабли, но некоторые вполне могли приносить постоянный доход визирю. Море состоит из капель воды, пустыня из отдельных песчинок. Капля к капле, песчинка к песчинке рождают стихии, которые победить не может ничто.

Ибрагим задумался, потом хмыкнул: нет, человек смог, он построил корабли, чтобы пересекать моря, посадил тысячи деревьев и кустов, чтобы остановить пески.

Посланник Гритти предлагал именно то, что так интересовало Ибрагима, – участие в торговле. В ответ ожидали помощи в поддержании приоритета венецианских купцов, который и без того имелся, и… гарантий, что следующий поход султана Сулеймана не будет направлен против Венеции.

У Ибрагима от мгновенного понимания ситуации даже дыхание перехватило. Нет, дело не в доходах от каждого из многочисленных венецианских кораблей, не в будущих богатых подарках (можно не сомневаться, что они посыплются как из рога изобилия, Синьора Венеция богата, очень богата), а именно в последнем пожелании. Его, вчерашнего раба, венецианцы просили о содействии, признавали самым влиятельным человеком в Османской империи! Его, а не заносчивых пашей, кичившихся своей родословной. Признавали способным влиять на султана, на политику, в какой-то степени руководить этой политикой.

Ибрагим всегда давал советы Сулейману, был всего на год старше, но словно на сто лет опытней, лучше знал жизнь и быстрей все схватывал, а еще у него, как ни парадоксально, было больше возможностей. Раб мог узнать то, чего не знал Повелитель, Сулейман стал султаном, но положение не изменилось, очень много информации он по-прежнему получал от Ибрагима. А это и есть настоящая власть – определять, что должен, а чего не должен знать тот, кто принимает решения, потому что именно от осведомленности зависят сами решения. Возможность направлять мысли султана в нужное русло и значило управлять самим султаном.

Ибрагим даже глаза прикрыл, словно устало, но в действительности, чтобы не выдать блеск глаз. Кивнул:

– Я подумаю над словами синьора Гритти, вернусь в Стамбул, поговорим подробно. Развитие торговли всегда шло на пользу Османам.

И ни слова о будущем походе и ненападении на Венецию Посланник не стал настаивать, он прекрасно понимал, что визирь не может вот так просто обещать открытое содействие. Во-первых, чтобы не снизить себе цену, во-вторых, потому что опасается подвоха, в-третьих, потому что пока не столь силен. Но немедленного ответа и не требовалось, дело сделано, семена брошены в почву, нужно время и условия, чтобы они дали хорошие всходы. Время потекло, теперь придется создавать султанскому любимцу условия…

Ничего, Синьора Венеция богата, очень богата… Даже если один визирь будет стоить ей дороже десятка дожей, прибыль окупит эти расходы, а потери из-за противодействия такого, как Ибрагим, могут обойтись дороже. Венецианский дож Андреа Гритти слишком хорошо знал османов, чтобы мелочиться.

Уходя, посланник Луиджи Гритти оставил Ибрагиму два прекрасных туалетных набора для женщин с зеркалами, изящными флаконами духов, баночками разных притираний, костяными гребнями и прочей прелестью. Все богато украшено драгоценными камнями, инкрустировано слоновой костью…

Но почему два одинаковых?

Молодой человек скромно потупился:

– Для прекрасной Хатидже Султан и еще кого-нибудь…

И снова Ибрагиму пришлось прикрыть глаза, чтобы посланник не заметил довольного блеска.

– Благодарю синьора Гритти.

У Ибрагима было кому дарить второй набор. Его никто не спрашивал, любит ли Хатидже, когда предлагали сватать. Может, сама Хатидже и была влюблена в Ибрагима, а вот он? Сулейман об этом не задумывался: как может не полюбить сестру султана бывший раб?

А ведь после женитьбы на Хатидже Ибрагим вынужден избавиться от гарема, в том числе и от одной жены, которую по-своему любил, – дочери Скендера-челеби. Он постарался пристроить бывшую супругу получше, не забывал о ее нуждах, не слишком скучал, но, будучи мужем Хатидже Султан, жил словно в золотой клетке. Ибрагиму удалось притушить страсть к Роксолане, уже даже не жалел, что не оставил ее себе, потому что понимал – женившись на Хатидже, пришлось бы избавиться и от Роксоланы, а это было бы куда тяжелей, чем от дочери Скендера-челеби.

Но Ибрагим сильный, горячий мужчина, невольно вынужден воздерживаться, пока супруга беременна, ему тяжело, потому необходимость отправиться в Египет воспринял с радостью не только как возможность услужить султану и обогатиться, не только как шанс показать свою силу и способности не под рукой Повелителя, а по собственному разумению, но еще и из-за возможности хотя бы на время взять себе наложницу.

Нашел красавицу, куда там Хатидже и Роксолане, настоящую, и в любви опытную, такую, от которой потерял голову. Берег от чужих глаз, назвав Мухсине, чтобы откликалась так только на его зов, не желал знать ее собственное имя, чтобы даже во сне случайно не произнести. Имя не турецкое – арабское, означающее «благодатная». Вот Благодатной и будет второй набор.

Ибрагиму уже время возвращаться в Стамбул, все, что требовалось, сделал, жестоко расправившись с мятежниками, собрав недобранные налоги, наведя относительный порядок, но сердце держало в Каире, сердце, привязанное к Мухсине, не желало отпускать из сладкого плена любви в золотую клетку власти, и Ибрагим никак не мог сделать этот решительный шаг – порвать узы любви.

На помощь снова пришел Луиджи Гритти. Тот же молодой человек сообщил Ибрагиму, что у синьора Луиджи есть неплохой дом, где было бы удобно принимать гостей или гостью, если возникнет такая необходимость. Правда, дом далековато от Стамбула, ближе к охотничьим угодьям, но ведь есть гости, которые как раз это и любят. К тому же их удобно навещать, отправившись на охоту самому. Или по делам, потому что дом удобно расположен…

Сначала Ибрагим испытал ужас, такое предложение означало, что Гритти в курсе всех его дел, в том числе тайных! Попасть в такую зависимость смертельно опасно. Но отказаться от дома значило отказаться и от всего остального, а этого Ибрагим допустить не мог.

Это ничего не значило, он мог просто отказаться от своей Мухсине, но Ибрагим убедил сам себя и согласился:

– У меня есть дальняя родственница, которую я не хотел бы показывать в Стамбуле, и без того твердят, что я привлекаю родственников. Думаю, она может пожить в доме, который предлагает синьор Гритти.

– Синьор Луиджи с удовольствием предоставит вашей родственнице этот дом и даже подарит, если он понравится.

– Этого не нужно! Она ненадолго.

– Как пожелаете, синьор Ибрагим.

Синьор Ибрагим… звучало смешно. Синьор согласился.

Глаза Мухсине не давали Ибрагиму покоя ни днем ни ночью. В Египте женщины не так закутаны в ткани, не скрывали часто не только очертаний тела, но и некоторых подробностей фигуры.

Визирь увидел красавицу на одном из праздников. Ее лицо прикрывал прозрачный яшмак, а осиная талия оставалась на виду. Огромные темные глаза, так загадочно поблескивавшие, сулили немыслимое наслаждение, изгибы восхитительного тела, крутые бедра, крепкая грудь, стройные ноги, видные сквозь тонкую ткань шальвар… все это сводило с ума любого, бросившего взор на красавицу. Ибрагим не остался равнодушным.

Бей, хозяин дома, где проходил прием в честь высокого гостя, сразу заметил интерес Великого визиря к новой служанке. Конечно, она очень хороша, предпочел бы оставить себе, но в таком случае полезней подарить Ибрагим-паше. Сделал знак опытной рабыне, приглядывавшей за наложницами, Амине:

– Присмотри, чтобы она оказалась на ложе визиря.

– Слушаюсь, господин.

– Если задержится, будешь ее наставницей. Она неглупа?

– Умна. Только неопытна.

– Может, и к лучшему, опытные ему небось надоели.

Мухсине не только попала в постель к Ибрагим-паше, но и задержалась там. Она была не просто красива и умна, но и искренне полюбила визиря, это превратило их отношения из просто отношений хозяина и рабыни в настоящие любовные. Ибрагима любили женщины, но любили только как опытного мужчину, умевшего доставлять наслаждение, получая его самому.

Хатидже Султан полюбила сердцем, но его сердце оставалось глухо. Как ни пытался Ибрагим разжечь пламя страсти к супруге, это пламя оставалось спокойным, ровным огнем, словно за стеклом. Светлячок, но не пожар. Хатидже сгорала, а он лишь тлел, правда, успешно изображая бушующее пламя.

Но долго притворяться трудно, сердце требовало отдыха. Таким отдыхом для него стала любовь этой темноглазой девушки. С каждым днем Ибрагим все глубже погружался в новое чувство, чувство, ему доселе незнакомое. Он понял, что никогда не любил, даже Роксолану не любил, просто желал, отчасти потому, что стала недоступной. А вот Мухсине была доступна, всегда готова дарить свои ласки, смотрела на него с обожанием, она не выше по положению, как Хатидже, но Ибрагим был готов сам стоять на коленях перед возлюбленной, несмотря на то что он визирь, а она рабыня.

Пламя страсти захватило настолько, что Ибрагим просто не задумывался, к чему оно может привести. Занимаясь государственными делами, он ежеминутно помнил о том, что придет ночь и его руки обнимут прекрасную Мухсине, губы коснутся ее губ, ее тела, глаза заглянут в ее темные омуты, также полные любви.

Есть ли большее счастье, чем любить и быть любимым? Ибрагим был счастлив, пусть даже незаконно и недолго.

Амина, каждый вечер готовившая прекрасную Мухсине к встрече с пашой, наставляла и наставляла девушку, впрочем, сомневаясь, что та прислушивается к наставлениям. Может, так и лучше, неопытная и нерасчетливая Мухсине скорее завоюет сердце Великого визиря, чем опытная жрица любви. Так и было, Ибрагим-паша был без ума от Мухсине, и это сумасшествие с каждым днем становилось все очевидней.

Но влюбленный визирь все равно визирь, его ждали дела в Стамбуле, особенно когда стало известно, что там бунт янычар. Ибрагим-паше пора возвращаться…

Неужели красивая сказка для Мухсине закончилась?

Девушка рыдала, стараясь не тереть глаза, чтобы не покраснели, она поняла, что все может закончиться в любую минуту:

– Он заберет меня с собой, обязательно заберет!

Амина тревожно посмотрела на подопечную, похоже, та действительно пропускала мимо ушей все наставления:

– Ты делаешь ставку на любовь мужчины? Разве это разумно?

– А еще на свою. Я влюбилась в Ибрагим-пашу не на шутку. Неужели моя любовь не сможет победить?

– Победить кого или что? Ты хоть понимаешь, что его жена – сестра султана Сулеймана? Неужели ты думаешь, что Ибрагим-паша бросит принцессу, чтобы жениться на тебе? К тому же он Великий визирь, и никто не простит Ибрагим-паше измены.

– Но я не желаю занять место Хатидже Султан! Я всего лишь хочу, чтобы он любил меня, хочу быть его наложницей. Разве не ты рассказывала, что наложница Хуррем стала Хасеки у падишаха, опередив его жену?

– Нет, я рассказывала тебе совсем другое. Я говорила, что султан Сулейман стал брать на ложе и много беседовать с наложницей Хуррем, предпочитая ее другим. И то только когда она не была беременна.

– Не понимаю, в чем разница.

– В том, что у султана нет жены, есть только наложницы, родившие сына называются кадинами, но это жены, с которыми султан не заключал брак, просто наложницы, ранг которых выше всех остальных. А сестра султана Хатидже Султан – жена Ибрагим-паши. К тому же зять падишаха не имеет права на гарем, у него не может быть наложниц, только жена. Одна жена. Ты меня поняла?

– Это значит…

– Это значит, что никакой наложницей у Ибрагим-паши ты не станешь, вся ваша любовь только здесь, дома в Стамбуле Ибрагим-паша забудет тебя и снова станет любить свою супругу Хатидже Султан.

– Но он любит меня, – прекрасные глаза Мухсине наполнились слезами, в голосе настоящее горе.

Как ни было жалко ее Амине, женщина понимала, что девушке лучше знать правду и ни на что не рассчитывать, потому что Великий визирь Ибрагим-паша может править империей и отдавать приказания пашам, от его слова многое зависит, но он не может идти против султана и его сестры. Стоит кому-то узнать, что он изменил жене, которая, по сведениям, добытым Аминой, еще и любит мужа, как карьера и жизнь Ибрагим-паши будет под угрозой.

Но если падишах может простить провинившегося давнего друга, то его едва ли простит жена. И если сестра султана ничего не предпримет против неверного мужа, то уж с соперницей обязательно жестоко разделается.

Амина сомневалась, что влюбленная Мухсине услышит все ее разумные речи. И Ибрагим-паша словно с ума сошел и забыл о своем положении, о том, что его не слишком любят в Стамбуле и обязательно воспользуются малейшей оплошностью. Обидно, что красавица Мухсине поплатится за это первой.

– Поговори с Ибрагим-пашой о том, каким он видит ваше будущее. Что, если он вообще не намерен брать тебя с собой и ты зря надеешься?

Мухсине в тот же вечер попыталась последовать совету разумной Амины.

– Ибрагим-паша, совсем скоро вам придется возвращаться в Стамбул… Я умру в разлуке с вами…

– Я думал об этом. Я возьму тебя с собой.

– Куда?!

Ибрагим провел пальцами по ее роскошным темным волосам, чуть улыбнулся:

– Почему ты так испугалась, не хочешь уезжать?

Она почти схватила его руку, прижалась губами, потом щекой:

– За вами я готова хоть на край света, хоть в темницу, но куда вы можете меня взять?

– В гарем не могу, у меня просто нет гарема, всех наложниц и даже жену был вынужден отдать другим. Но я могу поселить тебя в доме моего отца.

– Вашего отца?

– Да, мне сообщили, что он согласился переехать в Стамбул, во всяком случае, пока. Он будет жить не в самой столице, а чуть в стороне, чтобы меньше общаться с чужими. Поселив тебя там, я смогу часто навещать и содержать тебя достойно.

Конечно, Мухсине хотела вовсе не этого. Она уже достаточно много знала о завидном положении Ибрагима, о том, что султан доверяет ему во всем, что визирь все больше берет дела империи в свои руки. Мухсине меньше всего интересовали дела империи, она действительно полюбила Ибрагима, но близость власти – сильнейший магнит, одна только причастность к ней, даже такая призрачная, может свести с ума кого угодно.

У девушки хватило ума не возражать. Всему свое время, человек, власть которого в империи растет не по дням, а по часам, завтра сможет куда больше, чем сегодня. Если сегодня он боится косого взгляда своей супруги, не значит, что завтра он будет бояться ее так же. Говорят, Повелитель доверяет своему другу с каждым днем все больше. Может, наступит день, когда друг окажется дороже сестры, вернее, ее обиды.

Нужно только дождаться такого дня, не просто дождаться, а стать для Ибрагим-паши столь дорогой, чтобы не посмел даже думать о том, чтобы от нее избавиться.

Мухсине склонила голову, орошая руку Ибрагима слезами, вполне искренними:

– Я готова на все, лишь бы видеть вас хотя бы изредка.

В конце концов, почему желание власти и любовь не могут идти рядом? Она искренне любила Ибрагима, так же искренне желала быть с ним рядом. А если любимый при этом богат и властен… что же тут плохого. Он сам разберется с супругой и ее царственным братом.

Ночь любви была весьма жаркой…

Ибрагим действительно забрал Мухсине с собой в Стамбул и поселил в доме, где уже жили Теодор и Микос с Марией. Вместе с Мухсине приехала и Амина, получившая много наставлений от своего хозяина. Главным было сообщать обо всех действиях Великого визиря и загодя предупреждать, если у того вдруг еще раз появится желание направить свои стопы в Египет.

Теперь у Ибрагима были две страсти – власть и Мухсине. Обе смертельно опасные, но, возможно, именно опасность и усиливала обе страсти. Кто знает, будь он с детства богат и знатен, стал бы добиваться настоящей власти? Будь Мухсине просто доступной наложницей в его гареме, долго ли продержалось бы внимание хозяина к своей рабыне?

Но Ибрагим был вознесен на вершину власти прихотью судьбы, хотя, безусловно, был этого достоин, но каждую минуту мог ожидать падения. Сулейман поклялся не казнить его из прихоти, но кто же не знает, что существует снятие любой клятвы – фетва, а уж для султана тем более. Малейший неверный шаг, и голова полетит с плеч.

Так же Мухсине. Ибрагим был влюблен по-настоящему, тосковал, писал сумасшедшие письма, если всего пару дней пропускал, не наведавшись в заветный дом. Но кто знает, может, эту страсть подогревала связанная с ней опасность?

У Ибрагима были дела по подготовке к предстоящему походу, связанные с многочисленными морскими проектами, с проектом захвата Йемена, вернее, его побережья, чтобы мешать португальцам хозяйничать в море вокруг Аравийского полуострова, торговые дела, управление сложным хозяйством под названием Стамбул и еще многое-многое другое. Великий визирь с согласия султана брал все больше дел, а следовательно и власти, в свои руки. Сулейману нравилось перекладывать дела на достойных людей, это было умно, не мог падишах вникать в любые мелочи, для этого есть чиновники, дело Повелителя точно выбрать этих чиновников.

Сулейман почти перестал посещать заседания Дивана, что тоже немало удивляло его подданных. Но просиживать часами, выслушивая даже мелочные просьбы решившихся дойти до Дивана, ему казалось глупым. В одной из стен зала, где проходили заседания, было сделано большое окно, закрытое решеткой, сквозь которую все слышно, но мало что видно, особенно со стороны заседавших. Сулейману было вполне достаточно время от времени присутствовать позади этой решетки на удобном ложе с подушками, чтобы убеждаться: Ибрагим справляется с потоком дел сам.

По крайней мере дважды в неделю, когда заседал Диван, Сулейман убеждался, что Ибрагим незаменим, и радовался, что не побоялся вознести своего друга-раба столь высоко. Он действительно ценил Великого визиря за его работоспособность и разум, а доносы о взятках, которые берет паша… кто же их не берет? Снова и снова Сулейману нашептывали, что венецианцы одаривают Великого визиря немалыми дарами, султан только посмеивался: глупый народ, ведь все, что есть у Ибрагима и других пашей, по сути, принадлежит им временно. В случае опалы, что почти наверняка означало казнь, все, что награбил или наворовал чиновник, отходит казне.

Это вовсе не значило, что Сулейман поощрял взятки и грабеж, он даже собственного зятя Ферхад-пашу не пожалел, казнил за бессовестное обирание подданных, но если все в разумных пределах, то почему нельзя принимать подарки от тех же венецианцев? Пока Великий визирь не делал ничего, что шло бы не на пользу империи. Пусть дарят…

Служил султану визирь отлично, не знал ни сна, ни покоя.

Сулейман с удивлением узнал о том, что Ибрагим привез из Парги отца и брата, однажды даже съездил в тот дом, посмотреть, в каких условиях живет Великий визирь вне подаренного дворца, остался доволен и домом, и приемом и успокоился, попросту забыв об их существовании.

Дела, дела… они поглощали все время, не время спать, когда империя и весь мир требовали неустанных действий.

Из-за всех этих дел, а также появления собственной тайны под именем Мухсине Ибрагим на время забыл султаншу Хуррем, совсем забыл. К тому же прошло пять лет с тех пор, как он касался ее восхитительного тела, скрипел зубами от сознания, что собственными руками разрушил свое счастье.

Теперь у него были захватывающие государственные дела, супруга – сестра Повелителя, прекрасная Мухсине для души и мечтаний и власть… Последнее важней всего, важней Хатидже и Мухсине, важней даже этой зеленоглазой колдуньи, без конца рожавшей Повелителю сыновей.

Что такое настоящая большая власть, может оценить только тот, кто ею обладал. У нее две стороны: первая внешняя, блестящая, яркая, шумная. Бывший раб Ибрагим теперь был усыпан золотом, причем своим, а не господским, окружен драгоценными конями, ел-пил лучшие яства и лучшие вина, был окружен почетом.

Вторая сторона власти истинная – возможность принимать решения, от которых зависели судьбы тысяч, если не сотен тысяч людей. По его приказу приходили в движение огромные силы, перемещались люди, корабли, средства… Он решал, кому быть под пятой османов, а кому пока подождать, причем решал даже не подсказкой правителю, а собственным приказом, султан дал Ибрагиму такое право.

И вот эта сторона власти была едва ли не более важной и приятной. Сознание собственного могущества – это особенное сознание. Этому сознанию помогло и тайное общение по пути в Египет и в самом Каире с венецианцами, вовремя уловившими, кого именно из приближенных султана стоит обхаживать, на кого делать ставку. Венецианский дож Андреа Гритти, некогда сам бывший послом Венеции в Стамбуле, а потому неплохо знавший подпольные течения власти османов, не ошибся, советуя своему сыну Луиджи Гритти обратить внимание на молодого Великого визиря Ибрагим-пашу.

Оставив Скендера-челеби в Египте разбираться с должниками, кстати, выпущенными из тюрьмы по принципу: сидя в подвале, долги не вернешь, Ибрагим возвращался в Стамбул в обстановке немыслимой роскоши и блеска. Лучшие кони в золотой сбруе, богатейшие наряды, которые, как и у султана, дважды не надевались, разряженная свита и… всего миллион дукатов, тогда как ожидалось много больше.

Но Сулейман был рад возвращению своего друга-визиря, отправил ему навстречу на несколько дней пути пашей для приветствий, щедро одарил, впрочем, получив в ответ столь же богатые подарки. Янычары должны понять, что никакие их бунты не способны поколебать отношение султана к Ибрагим-паше.

Султан понимал, что янычары скоро возмутятся снова. Потому что из Египта вернулись молодые воины Ибрагима, которых тот отбирал скорее по внешнему виду, чем по боевому опыту, вернулись с богатой добычей, в то время как основная масса в Стамбуле, даже постучав в днища котелков и пограбив город, оставалась ни с чем. Войско нужно было вести в поход, о котором и объявлено.

Куда? Когда это султаны заранее объявляли о цели своего похода? Это глупо, потому что означало бы дать противнику возможность подготовиться.

Сами янычары не сомневались: на Персию. Куда же идти, если не туда, самое время расправиться с беспокойным соседом. Логика в этих рассуждениях была, в Персии год назад внезапно умер 37-летний шах Исмаил, оставивший только совсем юных сыновей. Старший сын шаха умер еще в детстве, и ныне старшему из живых Тахмаспу одиннадцать лет. В десять после смерти отца он был объявлен шахом, но объявить и действительно стать – не одно и то же. В Персии раздрай между разными силами, каждая из которых не против Тахмаспа как шаха, но желала бы поставить мальчика-шаха под свое влияние.

Единства нет, значит, самое время напасть и оторвать свой кусок, желательно пожирней.

Все эти дела и заботы отодвинули вражду с Хуррем на задний план. Султанша, кажется, снова беременна. Но Ибрагим надеялся, что увлечение Повелителя этой роксоланкой уже пошло на спад. А потому не слишком беспокоился о Хуррем. Его куда больше интересовал наследник – Мустафа, до визиря уже дошли слухи, что янычары горой стоят за шех-заде, зато ненавидят самого Ибрагима и Хасеки Султан. Посмеялся: хоть в одном они с Хуррем едины – во всеобщей к ним ненависти.

Почему? Никто бы не мог сказать, за что именно в Стамбуле ненавидят грека и роксоланку.

Визирь богат? Но и помимо него, богатых немало. За мгновенный взлет карьеры? Но у Ибрагима мгновенным его назвать никак нельзя, он рядом с Сулейманом уже тринадцать лет, всегда был подсказчиком, разве что не в должности Великого визиря.

Да и Роксолана… Султан быстро приблизил к себе? И не такое бывало. Не самая красивая и необычная? Тоже бывало… Зато она исправно рожала Повелителю наследников.

И все-таки не это было главным предметом ненависти толпы завистников и завистниц. Если бы Ибрагим и Хуррем задумались об истинной причине, то легко нашли бы ее. Ради этих двоих султан Сулейман нарушал неписаные правила, не законы, которые мог изменить своей властью, а именно неписаные правила, которые диктуются не султанской волей, а обычаями, традициями, волей многих поколений.

Ради этих двоих Повелитель слишком часто и решительно шел против устоев, собственно, единственного ограничения для самого султана.

И вовсе не зависть питала всеобщую ненависть к греку и роксоланке, а это неосознанное понимание, что султан границы переступает, ради этих двоих рушит последние ограничения своей власти. Не грека и роксоланку боялись, боялись этих свидетельств новой безграничной власти. Прежде у султанов она только считалась таковой, имея границы в виде подчинения обычаям предков. Сулейман совершал немыслимое: он свято чтил законы, записанные на бумаге, чтил любые требования улемов, подчинялся любым религиозным запретам и нормам, то есть подчинялся там, где что-то мог сам же отменить или изменить. Зато в том, что изменить не мог, менял.

Каковы же должны быть эти двое, если Повелитель ради них поступал так?

Умные люди уже давно приметили каждого из этой пары по отдельности, взяли на заметку, хотя сделать это с Хуррем было слишком сложно. Но главное – постарались не допустить, чтобы эта пара объединила свои усилия. Мужчина-друг и любимая женщина вместе всесильны, следовательно, их нужно разъединить, а еще лучше – направить друг против друга. Имея огромное влияние на султана и воюя друг с другом, они ослабляют не только соперника, но и самого султана.

Нашлись те, кто понял важность противостояния Великого визиря и умной Хасеки, уделил этому немало внимания и сил и добился того, что Ибрагим и Хуррем стали не просто противниками, а настоящими врагами. Причем ни грек, ни роксоланка не смогли бы объяснить, почему, собственно, ненавидят друг дружку и почему воюют.

Это смертельная битва с невозможностью ничьей, до победного конца, до гибели одного из них. Кого и когда? Время покажет…

Беда не приходит одна

Повелитель при смерти! Это как гром с ясного неба, как внезапная ночь среди дня. Взвыли многие.

Хуррем просто окаменела. Случилось то, чего она опасалась больше всего. Если султан не выживет, то и сбежать не успеешь.

Гарем притих, валиде заперлась в своих покоях, не выходя, к себе никого не звала, сама ни к кому не ходила. Махидевран, напротив, ходила по гарему хозяйкой, все понимали почему – будущая валиде-султан.

Янычары в своих казармах на всякий случай проверяли оружие.

Лекари суетились в покоях султана и рядом с ним, но ничего толком сказать не могли, лишь разводили руками и поили Повелителя обще укрепляющими снадобьями. И без того бледный Сулейман совсем побелел, он лежал, ни на что не жалуясь и просто ожидая смерти. Султан все слышал, но не мог ни открыть рот, ни пошевелиться.

Это очень тяжело, когда вокруг суетятся, не зная, что слышишь, обсуждают то, как лечить, то, насколько это состояние опасно, то, что будет после смерти. Он и сам понимал, что ничего хорошего, потому что Мустафа мал, а янычары, которые за него, быстро сместят Ибрагима. У Ибрагима не столько власти и сил, чтобы противостоять янычарскому корпусу, но и сдаться просто так визирь не сможет. Значит, будет война внутри страны. Война внутри почти неизбежно означает нападение извне.

Сулейман не думал ни о Махидевран, ни о Хуррем, ни даже о детях, кроме одного – Мустафы, и то только потому, что тот наследник. Кто мог подумать, что при смерти окажется тридцатиоднолетний физически сильный и здоровый человек? Никто, а потому и к смене власти тоже не готовы.

Мысли умирающего султана были о том, что все старания предков, все их достижения будут бездарно потеряны из-за того, что кто-то сумел его отравить. И уже не столь важно, кто придет к власти, что будет с женщинами и детьми. Сулейман готовился к встрече с предками, которые обязательно укорят его в такой неготовности и потере.

Хуррем не смогла долго сидеть в своих комнатах в неизвестности, метнулась к кизляр-аге:

– Кизляр-ага, умоляю, скажите, что с Повелителем?

– Не знаю.

В руку перекочевал перстень, но евнух помотал головой, возвращая:

– Я действительно не знаю, Хуррем.

– Оспа? Чума? С лошади упал?

– Тьфу, пристала! Сказал же: не знаю. Никто не знает.

– А лекарь? Спросите у него. Вот, это для лекаря, – перстень вернулся к кизляр-аге.

Тот вздохнул:

– Да я и сам хотел спросить.

– И валиде захочет узнать…

– Да, пойду, расспрошу подробней.

Хуррем мерила шагами небольшое пространство подле ворот, ничего удивительного, ведь болен Повелитель…

Главный евнух вышел не скоро, ему понадобилось немало хитрости и ловкости, чтобы уберечься от строго охранявшего покой падишаха Ибрагим-паши и подластиться к лекарю. Ничего хорошего не услышал, похоже, предстояла смена власти. В гарем возвращался мрачней тучи.

Шех-заде Мустафа мал, ему даже обрезание сделать не успели, но никого другого просто нет. За Мустафу горой янычары, будут крутить юным султаном, как игрушкой. Конечно, помощником станет Ибрагим, кроме него, передавать присмотр за малолетним султаном будет тоже некому. Мустафа доверяет Махидевран, она пока имеет большое влияние на сына. У евнуха были не слишком теплые отношения с визирем: во-первых, несчастный изуродованный раб завидовал удачливому бывшему рабу, которого так любили женщины; во-вторых, кизляр-ага вычислил и удавил двух евнухов, которых визирь хитро пристроил в гарем для шпионажа. Кизляр-аге шпионы не нужны, хватает и валиде с Повелителем. Это было еще два года назад, нет, даже три, но такие вещи не забываются и не прощаются. Конечно, Ибрагим-паша не простил, хотя больше наводнить гарем своими людьми не пытался.

Если что-то случится с Повелителем, что же будет с властью, передавать ее просто некому…

Кизляр-ага вздохнул: тут не только смена власти, тут раздрай будет. Ибрагим-пашу янычары ненавидят, значит, будут против его пребывания визирем. У Махидевран не хватит ни сил, ни ума, чтобы удержать в узде всех, пусть и руками сына, это не Хафса Айше. Да и та едва ли сумела бы, гарем держать – это одно, а всю империю – совсем иное.

У евнуха тоскливо заныло сердце: ранняя смерть Повелителя означала развал самой Османской империи. Если уж до конца честно, то евнуху наплевать на империю, золото у него было припасено, но очень не хотелось терять теплое место, на котором он чувствовал себя, как рыба в воде. Кроме того, ему нравилось командовать наложницами и ссориться со строптивыми одалисками и султанскими женами тоже нравилось. Даже с этой Хуррем, чтоб ей! Нравилось, когда красавицы, пытаясь что-то заполучить или узнать, улещивали его, заглядывали в глаза, уговаривали…

Хуррем легка на помине, не успел шагнуть в ворота, тут как тут:

– Ну, что? Как Повелитель?

Кизляр-ага посмотрел на Хасеки, и ему вдруг стало жалко женщину. Вот кто пострадает в первую очередь. Даже если Мустафа сам окажется не способен занести меч над головами братьев, Махидевран просто заставит сына выполнить указ Мехмеда Фатиха: дети соперницы будут безжалостно уничтожены. И это правильно, хотя и жестоко.

Каково это – знать, что жизнь твоих детей висит на волоске? У кизляр-аги не могло быть детей, он и братьев-то не помнил, из дома забрали совсем маленьким, кастрировали тоже мальчишкой, но понимал, что матери слишком тяжело сознавать, что ее сыновья в опасности.

– Плохо, Хуррем, совсем плохо…

– Что с ним? Что Повелитель чувствует?

– Не знаю, я его не видел.

– А что же ты видел?!

– Вот приставучая! Я тебе повитуха-сплетница, что ли? – он кричал скорее от бессилия, чем от злости на женщину.

Та не отставала:

– Это не оспа? Не чума?

– Да нет же.

– У Повелителя жар?

Пришлось рассказать все, что услышал от лекаря. Пока евнух перечислял симптомы болезни, Хуррем не могла отделаться от ощущения, что ей это знакомо.

– Все, хватит с тобой тут болтать! Пойду к валиде-султан, она небось заждалась, а ты меня отвлекаешь.

– Спасибо…

От Хуррем не так часто услышишь спасибо, тем более кизляр-аге, тот некоторое время изумленно следил за легкой, несмотря на беременность, Хасеки Повелителя. Ох-хо… короткое у нее счастье оказалось.

А сама Хасеки Хуррем пыталась понять, что же не дает покоя в словах кизляр-аги. Да, был ужас от известия, сердце рвалось туда, к Сулейману, но было еще что-то, что она должна понять немедленно. Немедленно, словно от этого зависела сама жизнь.

Зависела жизнь… жизнь…

Хуррем вдруг встала как вкопанная, немного не дойдя до собственных покоев. Шедшая за ней Гюль даже налетела на султаншу.

– Что, госпожа, что с вами?

– Гюль… ну-ка пойдем быстрей. Позови Зейнаб!

– Она в комнате.

Буквально влетев в свою комнату и удостоверившись, что дверь плотно закрыта, Хуррем почти вцепилась в Зейнаб:

– Помнишь, когда я рожала Михримах, вернее, перед этим? Что со мной было?

– Помню.

– Это же сейчас с Повелителем! Кизляр-ага сказал.

– Кизляр-ага сказал, что Повелителя отравили?!

– Нет, но у него те же признаки, что у меня. Нужно немедленно дать то противоядие! У тебя есть?

– У меня есть, но кто позволит дать его Повелителю.

– Давай сюда, я сама схожу. И подайте накидку и яшмак поплотней.

Конечно, ее не пустили, даже сумев добиться от кизляр-аги, чтобы провели в сопровождении евнухов за ворота и до самой комнаты Повелителя, Хуррем наткнулась там на того, кого хотела видеть меньше всего, – Ибрагим-пашу.

Он просто покачал головой:

– Нельзя.

– Ибрагим-паша, пожалуйста, мне очень нужно поговорить с Повелителем. Умоляю, разрешите войти.

– Нет!

Он не упивался своей властью, он был холоден, как лед.

Умоляла, унижалась, только что не пала перед ним на колени, и пала бы, целовала бы пыль у ног, если бы только позволил, но видела, что не позволит. И даже понимала почему.

– Прошу вас, позовите сюда хотя бы лекаря.

– Нет.

– Почему?!

– Хасеки Хуррем, прошу вас вернуться к себе. Здесь не стоит находиться женщинам.

Хуррем вдруг прошипела:

– Когда Повелитель придет в себя, я ему все расскажу! Все!

Ибрагим усмехнулся одними губами, взгляд остался жестким, произнес одними губами, но она поняла:

– Если придет…

Что она могла? Успокаивать себя, что сделала все, что в ее силах? Но это не выход, совсем рядом умирал тот, кого Хуррем любила, от кого родила четверых детей и носила пятого, смерть кого означала и их собственную гибель.

Если бы понимала, что сможет прорваться с саблей наперевес, бросилась бы на штурм, но она ничего не могла, ее не пустят.

А кого пустят? Хуррем вдруг вскинула голову и… вместо своих комнат бросилась к валиде.

На ее счастье, никого, кроме верной хезнедаруста Самиры, у Хафсы не было. Едва поприветствовав валиде, Хуррем крикнула, чтобы закрыли дверь, и метнулась к Хафсе. Та испуганно отшатнулась: с ума сошла эта Хуррем, что ли?

Прежде чем валиде успела что-то возразить, Хуррем зашептала, глядя горящими глазами в глаза свекрови:

– Повелитель отравлен. У меня есть противоядие, но меня не пускают к нему. Вас пустят. Вы должны отнести противоядие!

– Ты с ума сошла? Там лучшие лекари…

– Время уходит… – застонала Хуррем.

– Откуда ты знаешь, что он отравлен?

– У меня было так же, когда рожала Михримах. Меня спасли, Повелителя тоже можно спасти, только дайте противоядие.

– Откуда ты знаешь, что именно у Повелителя?

– Кизляр-ага сказал, это я его туда отправляла! – Хуррем начала злиться, время действительно уходило. – Валиде, там, – она протянула руку в сторону покоев султана вне гарема, – погибает ваш сын, от вас зависит, выживет он или нет!

– А если он умрет от твоего противоядия?

– Идите и посмотрите сами. Если увидите, что Повелитель может выжить, ничего не давайте.

Хафса вдруг поняла, что женщина говорит правду; как бы ни относились они друг к другу, Хуррем переживала за Сулеймана. Конечно, ее собственная жизнь зависела от его жизни, но все же…

Словно для того, чтобы подтолкнуть Хафсу, снаружи раздался голос Махидевран, баш-кадина явно распоряжалась. Все три женщины обомлели, первой опомнилась Хуррем, она фыркнула:

– Вот кто сошел с ума.

Да уже весь гарем знал, что Повелитель при смерти, все понимали, что Махидевран следующая валиде-султан, и торопились преклонить перед ней головы, а то и колени.

Хафса протянула руку:

– Давай. Что нужно сделать?

– Просто влить в рот, разжав зубы, если придется.

– Ты останешься здесь, в моих покоях.

– Вы можете потом приказать казнить меня, даже если давать противоядие не придется, но не теряйте время сейчас.

Валиде сделала знак хезнедар-уста следовать за собой и вышла.

Когда за ней закрылась дверь, Хуррем не выдержала, опустилась на диван и горько заплакала.

Выплакав все слезы, принялась молиться, горячо, искренне. Какому богу, и сама не знала, просила жизни отцу своих детей, просила спасти всех их – Повелителя, детей, себя, потому что без нее детей тоже не будет, а без Повелителя не будет и ее.

Потом принялась читать стихи, шепотом, вспоминая все, какие знала. Особенно горячо читала стихи самого Сулеймана и какие-то свои, которые складывались вдруг. В душе рождались неистовые строчки любви-мольбы, повторить которые Хуррем не смогла бы. А внутри вдруг родилось понимание, что там за жизнь борется не просто Повелитель и отец ее детей, но человек, которого она по-настоящему полюбила.

Кем она в ту минуту была – Хуррем, Роксоланой, Настей? Все едино, все три ее ипостаси слились, чтобы вымолить у небес жизнь любимому мужчине, тому, без которого ее жизнь, даже при сохранении жизни детей, потеряла бы смысл. Она могла быть влюбленной женщиной, любящей матерью, благодарной наложницей, но в тот час Хуррем стала по-настоящему любящей женой. Она вдруг захотела, чтобы Сулейман, выздоровев, назвал ее женой пред Богом.

Но для этого ему надо было выздороветь…

Снова и снова возносились мольбы. Не могли Небеса не откликнуться, иначе нет справедливости не только на земле, но и выше. Хуррем потеряла счет времени, но это было неважно, важно только одно – чтобы валиде успела, а зелье помогло.

Валиде не было долго, стемнело, половина светильников погасла, в них следовало добавить масла, в жаровне тоже почти не осталось горячих углей, но в комнату никто не входил, даже Гюль не впустили.

Хафса вошла в комнату, поддерживаемая Самирой, едва живая, бессильно опустилась на диван. Хуррем бросилась к ней:

– Что?!

– Будет жить… помогло…

Хуррем опустилась прямо на пол у ног валиде и разрыдалась, уткнувшись в сложенные руки, не в силах больше сдерживаться.

– Потом расскажешь… Иди к детям…

Хуррем поднялась, вытерла рукавом слезы, звучно хлюпнула носом и направилась к двери, повернувшись к валиде спиной и вскинув голову. Жив! На остальное наплевать.

В коридоре стояла едва живая Гюль:

– Что?

– Валиде все дала. Пойдем, там дети…

Дети и служанки сидели, сбившись в кучу, словно кто-то мог схватить их и отвести на казнь. Даже обычно шумные малыши Мехмед и Михримах молчали.

Когда Хуррем вошла в комнату, все затихло настолько, что слышалось только потрескивание масла в светильниках. Она произнесла только «будет жить» и снова разрыдалась, опустившись на колени перед диваном с детьми. Плакали все: сама Хуррем, служанки, ничего не понимавшие дети, даже два евнуха у дверей украдкой вытерли рукавами глаза.

По гарему разнеслось: Повелитель будет жить! Спасла его валиде, принесшая какое-то лекарство. Махидевран попыталась прийти к Хафсе, чтобы расспросить толком, но та не хотела никого видеть.

Утром Сулейман не просто открыл глаза, он даже сел на постели и смог поесть. Потом попросил позвать валиде. Хафса, сама едва пришедшая в себя от переживаний, пришла тут же.

Султан знаком отослал из комнаты всех, тихонько произнес:

– Валиде, благодарю вас, это вы спасли мне жизнь. Я не мог пошевелиться или что-то сказать, но все слышал. Слышал, как вы разжали мне зубы и влили в рот лекарство, после этого стало легче.

И Хафса не смогла солгать:

– Это не я, это Хуррем.

– Я слышал, как это делали вы.

– Но противоядие дала Хуррем.

– Почему она? – Взгляд Сулеймана стал настороженным.

– Хуррем вынудила кизляр-агу узнать все симптомы болезни и поняла, что у нее были такие же, когда рожала Михримах. Ее тогда спасла Зейнаб. Хуррем приходила с противоядием сюда сама, но Ибрагим-паша не пустил. Тогда она явилась ко мне и просто заставила меня сделать это. Можешь благодарить свою Хасеки.

Сулейман чуть задумался, потом покачал головой:

– Пока никому ничего не говорите, что-то здесь не так…

– Она действительно переживала. Не думаю, чтобы сначала отравила, а потом пыталась спасти, да и невыгодно ей травить…

Это верно, последняя, кому выгодна смерть султана, – Хуррем, ей и ее детям в этом случае пришлось бы хуже всего. Тогда кто? Верно говорят: хочешь понять, кто преступник, подумай, кому выгодно. Но выгодно получалось янычарам и… Махидевран. Хафса с трудом сдержалась, чтобы не сказать, что Махидевран вчера едва ли не комнаты заново делила.

– Пусть Хуррем придет, поговорить хочу.

Валиде с тревогой посмотрела в бледное лицо сына:

– Мой сын, может, не сейчас? Вы еще слишком слабы.

– Я не буду расспрашивать об отравлении, просто хочу видеть…

Хуррем почти бежала в покои султана, ее узнавали, отступали к стенам, хотя кизляр-ага постарался, чтобы по пути попалось как можно меньше обитателей дворца. Ибрагим, не желая видеть зеленоглазую соперницу и убедившись, что Повелитель в безопасности, ушел, отговорившись делами. Но Сулейману визирь сейчас не нужен.

Дверь открылась, пропуская женскую фигуру, закутанную во множество тканей, закрылась снова. Убедившись, что в комнате нет других мужчин, кроме лежащего в постели бледного султана, Хуррем сбросила накидку, отвела яшмак:

– Повелитель… – в зеленых глазах слезы, – Эвел Аллах, вам лучше…

Вопреки своему обещанию Сулейман не сдержался и спросил:

– Тебя травили, когда ты носила Михримах?

– Да, меня спасла Зейнаб.

– Почему ничего не сказала?

– Зачем? Аллах велик, он убережет от дурного.

– Не уберег…

Губы Хуррем чуть тронула улыбка:

– Уберег…

Внутри настойчиво толкнулся ребенок, она невольно ойкнула.

– Что?

Поясницу крепко охватило кольцо боли. Увидев, как Хуррем закусила губу, Сулейман рассмеялся:

– Эй-эй, только не стоит рожать здесь.

– Я… пойду… – чувствуя, что боль на время отпускает, прошептала Хуррем.

– Сына! – напутствовал ее султан.

– Инш Аллах!

Через несколько часов Сулейман услышал выстрел пушки, усмехнулся:

– Бисмиллах. Сын.

И снова фирман с золотом о том, что сын назван Баязидом в честь достославного своего прадеда.

Махидевран кусала губы так, что потом разговаривать было трудно, пришлось прикрывать яшмаком. И снова эта проклятая Хуррем победила! Разве не обидно? Когда она родила свою недоношенную Михримах, султан разразился фирманом, словно родился сын! А о Разие лишь упомянул. И вообще, каждый недоносок Хуррем вызывал бурю восторга у Повелителя, точно это какой-то подвиг – родить раньше срока. Но дети оказались на редкость живучими.

Махидевран уже больше не надеялась на возвращение былого, на внимание Повелителя, у нее оставалась одна надежда – Мустафа. Ничего, придет его время править, а ее – быть валиде, матерью султана. Только это и держало Махидевран на свете, только сын и надежда на его будущее.

Но одно она поняла правильно, хорошенько подумав над словами валиде, решила, что нужно быть осторожней. Однако это оказалось не все. На следующий день валиде потребовала прийти к себе. Махидевран шла, ничего не опасаясь, вины за собой не чувствовала. Приветствовала свекровь, как обычно, поклоном и приличествующими словами, выразила радость по поводу выздоровления Повелителя. По знаку валиде присела на диван.

– Махидевран, всем вчера распорядилась?

Баш-кадину обожгло понимание, что валиде слышала, как она говорила служанкам, что вышвырнет проклятую соперницу за ворота нищей, а ее щенков утопит в Босфоре. На вопрос, кто будет жить в комнатах Хуррем, довольно громко ответила, что отдаст слугам или евнухам.

– Я распоряжалась своими служанками, разве это запрещено?

– И покоями, которыми имею право распоряжаться только я? – Немного понаблюдав, как хватает воздух ртом Махидевран, Хафса усмехнулась. – Валиде себя почувствовала? Уйди.

Она не стала расспрашивать Хуррем ни о чем, не хотелось. Даже после случившегося любви у Хафсы к Хуррем не возникло. Странное чувство приязнь, его очень трудно заслужить. Если человек понравился с первого взгляда, что бы потом ни делал, всему стараешься найти оправдание, все увидеть с хорошей стороны. А если уж неприятен с самого начала, то, сколько бы ни старался, в лучшем случае станет безразличен.

Особенно это проявляется у сильных натур, такие, как Хафса Айше, если кого-то невзлюбили, переубедить невозможно, даже приползи Хуррем на коленях и целуй пол перед ногами валиде, приятней Хафсе не стала бы. И тогда нашлось бы возражение, мол, плохо вытерла пол своим языком. Не потому, что Хафса несправедлива или неумна, нет, валиде правила своим царством – гаремом – твердой, но справедливой рукой, у каждой из девушек и женщин видела все их достоинства и недостатки, всем воздавала по заслугам, по заслугам же и наказывала. Любила ли кого-то из них? Нет, но так лучше, потому что в гареме не должно быть любимиц у той, что должна блюсти интересы всех и не допускать конфликтов. Конечно, превыше всего интересы и желания Повелителя, однако ни одна из одалисок или рабынь не могла пожаловаться на несправедливость.

Содержание у гёзде и кадин разное? Вот будете кадинами, тогда и потребуете свое. Бывало, и расправлялась, наказывала, но все понимали, что иначе нельзя. Жестче всего наказывала за склоки, а вот сплетни поддерживала сама, потому что многочисленным обитательницам гарема чем-то нужно было занять языки, пока работали руки.

Не всех любила одинаково, но никого не обижала.

Не обижала она и Хуррем, но заставить себя любить не могла, и никто другой тоже не смог бы. Сразу возникла та самая неприязнь, как только поняла, что тощая зеленоглазая девчонка, у которой всей красы – крупная грудь да тонкая талия и веселый нрав, поймала сердце султана в прочные сети.

И даже не тогда, пока Сулейман краснел (чего только не бывает) перед маленькой наложницей. Пока каждый вечер звал ее в свою спальню, вел долгие беседы о поэзии, предпочитая общество гяурки обществу даже своего верного Ибрагима, еще полбеды, валиде только посмеивалась.

Неприязнь возникла тогда, когда поняла, что самой гяурке почти безразлично внимание Повелителя, не выпрашивает подарки, не хвастает ими, ценит те самые беседы, в которых остальные ничего не понимали. Хуррем словно ставила себя отдельно, в стороне, над всеми. Не обращала внимания на все перешептывания за своей спиной, на сплетни, все худое словно стекало с нее, как дождевая вода, не задевая.

Но эта неприязнь окрепла, когда Хафса осознала, что Хуррем может стать такой, как НурСултан, мачеха Хафсы, до которой она сама так и не смогла дотянуться. Вот это было самым обидным – то, что Хуррем легко давалось то, что так и не удалось самой валиде. Можно управлять гаремом, быть властительницей душ и тел сотен красавиц – и при этом даже не пытаться шагнуть за пределы женского рая. А эта пигалица шагнула, она посмела быть интересной там, куда сама Хафса никогда не заглядывала.

Поэзия наложнице нужна, музыка тоже, нужно уметь складывать слова о любви в красивые фразы, но зачем философия? К чему наложнице султана ученость, для этого у него есть Ибрагим и улемы. Когда в первые дни Хуррем завладела вниманием Повелителя, беседуя с ним, валиде все равно смеялась, кто же мог ожидать, что это надолго? Но шли дни, потом месяцы, а теперь уже и годы, Повелитель брал на ложе других, даже отправлял Хуррем в ссылку, она исправно рожала детей по одному в год, но интерес султана к этой пигалице не падал, кто бы ни спал на зеленых простынях ложа Повелителя, туда непременно возвращалась Хуррем.

И вот это упорство Сулеймана в предпочтении той, которую сама валиде никогда не предпочла бы, раздражало сильней всего. Так обычно раздражает то, чего не понимаешь, а Хафса не понимала Хуррем. Или лгала сама себе, что не понимает, потому что та слишком походила на Нур-Султан.

И даже сейчас, после того, как Хуррем спасла Сулеймана именно своей настойчивостью, ближе к его матери не стала.

Однако отдалилась и Махидевран, вернее, ее сознательно отодвинула от себя сама валиде. Просто, вспомнив поведение баш-кадины в минуты, когда решалось, будет жить или нет Повелитель, Хафса вдруг увидела настоящую Махидевран. Хезнедар-уста потом пыталась убедить, что это просто был момент отчаянья, растерянности, но Хафса только усмехнулась, все верно, в такую минуту каждый ведет себя, не задумываясь о последствиях. Хуррем едва ли не трясла валиде, требуя, чтобы та отправилась поить спасительным средством Повелителя, а Махидевран распоряжалась комнатами, уже чувствуя себя следующей валиде. Растерянность лучше всего показывает, что у человека на уме и в душе. И пусть душа Хуррем все равно не стала ближе, Махидевран доверие во многом потеряла. Гульфем и то вела себя лучше – притихла в своем углу, выжидая, за кого ей подать голос.

Как ни ластилась после того Махидевран, что-то словно сломалось, хотя валиде ни на минуту не забывала, что это баш-кадина, мать наследника. Но и только, долгие посиделки с задушевными разговорами отошли в прошлое. Тем более Хафса все чаще болела либо просто лежала или сидела, закутавшись в меха (их снова привезли с родины Хуррем в подарок) и вспоминая свою жизнь. Сердце сжималось, уставшее, оно уже не могло так быстро гнать кровь, все чаще хотелось отдохнуть непонятно от чего, передать дела кизляр-аге или хезнедар-уста.

Налаженный годами неустанных хлопот и забот организм под названием гарем жил своей жизнью, жил по правилам и законам, установленным ею, по ее распорядку, согласно ее требованиям, но уже почти без нее. Может, наступит весна и станет легче дышать? Расцветут многочисленные цветы, и валиде снова пожелает выйти в сад? Наверное, но пока она почти все время лежала или сидела, прикрыв глаза.

Лежал Сулейман, он тяжело оправлялся от отравления, слишком долго не получал противоядие, и хотя сильный организм справился, приди помощь позже, все закончилось бы плохо. Султан не ездил на охоту, его лошади стояли без дела, меньше занимался делами, зато много читал, беседовал с улемами и размышлял.

О чем? То ведомо только ему, недаром Сулейман считался одним из самых загадочных правителей не только Османов. Даже Ибрагима не всегда допускал в свои мысли. Но визирю не до разговоров, потому что Повелитель объявил о предстоящем весной походе, а любой поход надо готовить. К тому же у Ибрагима имелась своя тайна – Мухсине, на которую тоже требовалось время, и он был даже рад, что Повелитель не ездит охотиться.

Размышлял ли Сулейман о том, кто и почему попытался его отравить? Наверное, только никому об этом не говорил.

Лежала и Хуррем. Она очень тяжело перенесла последние роды, хотя были стремительными. Потеряла много крови, а потому была очень слаба, ребенку даже привели кормилицу. Зейнаб снова качала головой и заводила прежний разговор:

– Госпожа, нельзя так много и часто рожать. Пятеро детей за пять лет…

– Но что же делать?

– Я дам средство, чтобы немного передохнуть.

Хуррем согласилась, она и сама понимала, что, пытаясь родить следующего ребенка, может осиротить пятерых уже имеющихся.

Она тоже размышляла и в отличие от Сулеймана думала над тем, кто и почему мог его отравить. Верно говорят: хочешь понять кто, пойми, кому выгодно. Выгодно янычарам и Махидевран, в таком случае султаном становился маленький Мустафа, а его мать Махидевран превращалась в хозяйку гарема валиде-султан. Но едва ли Махидевран рискнула бы на такое, она способна вырвать клок волос сопернице, но никак не отравить Повелителя.

Янычары? Но им сейчас совсем не резон, тем более объявлено о предстоящем походе, в который совсем юный Мустафа войско не поведет. Во главе хотя бы на время встал бы Ибрагим, ему Махидевран доверяет больше всего, да и нет у нее никого другого. А Ибрагима янычары любят не больше, чем Хуррем.

Ибрагиму тоже невыгодно, не столь сильны его позиции, чтобы рисковать.

Иностранцы? Но кто? Венецианцы, которые хоть как-то имеют доступ во дворец и знают положение дел в нем, обласканы Ибрагимом, что означает их особое положение. Персам не до османов, у них свои проблемы, когда идет борьба за трон у себя дома, мало кого интересует трон соседей.

Тогда кто?

Во дворце кто-то очень сильный и невидимый, если не понять, кто именно, рисковать будешь каждый день. Плохо, когда к опасению за собственную жизнь и жизнь детей добавляется опасение за жизнь Повелителя.

Но размышления привели Хуррем еще к одному пониманию: Сулейман очень дорог ей не только как отец ее детей, не только как Повелитель, единственный защитник их с малышами в этом жестоком мире, но и как любимый мужчина. Она не могла себе представить, что когда-то его руки не будут касаться ее волос, плеч, а его губы целовать ее. Нет, только не это!

Эта мысль заслонила многие другие.

Хуррем снова и снова разглядывала свое бледное из-за болезни лицо в зеркало с красивой ручкой – подарок все того же хитрого венецианца Луиджи Гритти. Ах, если бы внешность можно было изменить, вот так же украсив!

Да, у нее отменная чистая кожа, без пятен, веснушек или родинок, Зейнаб перевела немало миндаля на маски для лица и тела, чтобы не было неровностей или морщин, ресницы ежевечерне смазывали оливковым маслом и подводили усьмой для роста, купали в розовой воде, массировали… что только не делали, чтобы тело и кожа султанши оставались привлекательными.

Но никакие ухищрения Зейнаб или Фатимы не способны увеличить небольшие глаза, пусть даже удивительного зеленого цвета с искорками смеха, брызжущими во все стороны. Никакие мази не сделают маленькие губки не только мягкими, но и большими.

У нее все маленькое – глаза, рот, вздернутый носик, руки, ноги, рост… Только лоб большой, как у мужчины, даже приходится прикрывать украшениями. Что за красавица? А годы идут, можно быть забавной малышкой, прозванной Хуррем за свою веселость, в пятнадцать, теперь ей двадцать, пятеро детей, какая уж тут забавная малышка?

Валиде не права, грудь от кормления детей у нее не повисла, возможно, потому, что один ребенок следовал за другим. Но последние роды были очень тяжелыми, хотя и быстрыми, не одна Зейнаб, многие сказали, что следующий ребенок может осиротить предыдущих. Значит, рожать нельзя, и грудь все же обвиснет.

Что останется? Высокий лоб и веселье в глазах? Но веселье преходяще, а ум для женщины не в том, чтобы читать умные книги, так все время твердит валиде. Может, она права?

Нет – тряхнула головой Хуррем, отчего все вокруг поплыло из-за головокружения. Еще остается ее любовь к султану и пока его любовь к ней. Разве любят только за красивые черты лица и упругую грудь? Конечно, валиде хороша и в зрелом возрасте, но она такой была всегда. Хуррем видела портрет валиде в молодости – красавица, каких на земле мало. Однако султан Селим предпочитал ее красоте других либо вообще мальчиков.

Значит, не в красоте дело?

Тогда в чем? Почему не очень красивая (по словам Зейнаб), не очень молодая (двое взрослых сыновей) Нур-Султан была дорога хану Менгли-Гирею, имевшему гарем из сотен отменных юных красавиц? Потому что была умна и была прекрасной советчицей своему мужу. Собеседницей… советчицей… – вот то, что может остаться навсегда, даже когда красота уже ушла. Потому что любят не только за роскошь тела или черты лица, а иногда и вопреки им. Любят за душу, за ум, за способность сопереживать и помогать советом.

Вот чем она может привлекать Повелителя еще очень долго, это в ее силах, только не стоит тратить их на войну с гаремом и даже с Махидевран.

– Чешмира, позови Марию, – окликнула служанку Хуррем.

– Она занимается итальянским с шех-заде Мехмедом и Михримах Султан.

– Хорошо, когда закончат, пусть придет ко мне.

У Чешмиры согласно ее имени красивые глаза – большие, темные омуты, в которых зрачок неотличим от остального, а белки без прожилок и чуть голубоватые. Удивительное сочетание. Девушка умна, сообразительна, доброжелательна… Если закрыть нижнюю часть лица яшмаком, то просто неотразима, но все портят большой нос и тонкие губы, словно Создатель постарался только над глазами, забыв, что есть остальные черты лица.

Принесли письмо от сестры персидского шаха Тахмаспа. Уже второе. В своем первом Хуррем попросила прислать книгу «Восемь райских садов» Хосрова, как и предлагала Сулейману. Перихан откликнулась, книгу прислала, написала несколько хороших слов с пожеланиями здоровья и милости Аллаха Хасеки Султан и детям.

Хуррем поблагодарила и в свою очередь отправила подарок – красиво переписанные и богато украшенные стихи Ахмед-паши, бывшего наставника Сулеймана.

И вот ответ. Только бы не превратился в бесконечный обмен подарками, Хуррем и Сулейману нужно совсем не это. Нет, умная девушка просто благодарила, сетовала на то, что они не могут встретиться и поговорить о поэзии, хвалила стихи Ахмед-паши.

Это уже переписка. Хуррем придумала, что напишет в своем письме: отправит стихи Мухибби, не признаваясь, кто это, а также представит принцессе для сурового приговора свои собственные и обязательно поинтересуется, не пишет ли та сама. То есть, конечно, пишет, такая умница не может не писать, пусть пришлет…

Пришла Мария, рядом, конечно, Михримах. Бедная девочка просто разрывалась между обожаемой ею Марией и желанием все делать как брат.

– Мехмеда учат ездить на пони!

Это означало требование иметь пони тоже.

– Ты тоже будешь учиться ездить, только подрасти немного.

– Я уже большая! Я попрошу папу подарить мне пони!

Хуррем снова улыбнулась, можно было не сомневаться, что завтра же у принцессы будет пони с самыми богатыми украшениями от гривы до хвоста. Сулейман откровенно баловал свою любимицу. Валиде ворчала, что принцесса вырастет непослушной. Хуррем понимала, что валиде права, но так хотелось сделать что-то в пику поджатым губам Махидевран, что она подчеркивала это обожание Повелителя и тоже баловала девочку.

Зейнаб сокрушенно качала головой. Однажды увидев такое сожаление, Михримах, вообще легко схватывающая все, особенно то, что ее не касалось или было не нужно, научилась так же качать и принялась передразнивать старуху. Зейнаб бы обидеться, но та добродушно смеялась. Хитрющая Михримах тут же поняла, что забавное передразнивание к наказанию не ведет, и принялась передразнивать всех подряд – мать, служанок, даже кизляр-агу, имитируя нелепую походку евнуха.

– Михримах, перестань! Кизляр-ага обидится!

Та махнула рукой:

– Папа ему не позволит.

Повелитель, увидев такую пародию, смеялся почти до слез, хотя и пытался сделать дочери выговор. Это плохо удалось, Михримах понимала, что злиться на нее не может никто – хорошенькая, лукавая и умная девочка была всеобщей любимицей.

Конечно, обиделся кизляр-ага, но принцесса была права, возразить или как-то выказывать свою обиду евнух не рискнул.

– Мария, персидская принцесса прислала ответ на мое письмо. Пока мы переписываемся о поэзии, я подумала, не перевести ли для нее кого-то из итальянских поэтов?

– Госпожа, Петрарка или Боккаччо – это прекрасно, только нужно выбрать сонеты о любви, в которых не было бы упоминания христианских святых…

– Да, ты права, не то может выйти скандал. Подыщи такие стихи.

– Я постараюсь.

Хуррем чувствовала себя очень важной персоной, она переписывалась с принцессой другой страны. Разве Махидевран на такое способна? Конечно, нет! Повелителю и в голову бы не пришло предложить Махидевран переписку с кем-то.

Хуррем пыталась урезонить сама себя: зато она мать наследника престола.

Внутри родилась мерзкая мысль: это пока… Прогнать мысль удалось не сразу, к тому же она упорно возвращалась, даже будучи спрятанной в потаенные уголки разума. Такие мысли, посетив однажды, не пропадают, они начинают жить внутри человека собственной жизнью, разрушая и постепенно подчиняя себе.

У Хуррем мысль уже начала свое действие, тем более прогонять ее не хотелось.

Она не могла не понимать, что схватка с Махидевран будет обязательно, и схватка жестокая. Болезнь Повелителя показала это воочию. Хуррем понимала и другое – у ее соперницы просто нет другого выхода, потому что только один из сыновей станет султаном, остальные будут уничтожены физически. И дело даже не в том, кто – Махидевран или Хуррем – будет следующей валиде, дело в том, кто из них выживет.

Проклятый закон Мехмеда Фатиха, заставляющий пришедшего к власти убивать своих братьев и племянников, а то и собственных сыновей! Мысли о нем вызывали у Хуррем приступы ярости, но что она могла поделать? И Махидевран тоже ничего не могла. И валиде тоже.

А кто мог? Сам Повелитель… Он вправе отменить любой закон, Хуррем слышала, как улем говорил султану, что любое его слово, лишь будучи произнесенным, уже само становится законом. Но Сулейман не спешил ничего отменять. Вообще ничего из законов, принятых до него. Почему? Сулейман старается быть Кануни – Поступающим по Закону, а потому не считает себя вправе писать новые законы взамен прежних.

Надо заставить его отменить! Если все три женщины соберутся вместе, они смогут даже султана вынудить пойти на попятный, отменив закон Фатиха об убийствах. Нужно только объединиться.

Подумав об этом, Хуррем поняла, что такое объединение может случиться, только если они будут доверять друг дружке, а это практически невозможно. Она доверяет Махидевран? Ни капли! А сама Махидевран той, что выжила ее из спальни султана? Тоже. И валиде не доверяет никому. Здесь никто никому не доверяет.

Значит, придется действовать самой, в одиночку.

Хуррем пыталась понять, чего же вообще хочет. Для себя, конечно, быть любимой и желанной для Повелителя многие годы, а для сыновей… Приходилось честно признать, что для Мехмеда желает престола. Он достоин не меньше Мустафы, маленький, но развитый и умный мальчик. И отец его любит больше Мустафы, это уже заметно всем.

Но Махидевран желает для своего сына, тоже достойного, умного и развитого, того же – пояса и меча Османов.

Как примирить их желания? Никак. Это даже не господство в спальне или в гареме, это вопрос жизни и смерти. Махидевран не уступит, но, заглянув в свою душу, Хуррем поняла, что и она тоже. И собственное место в спальне она тоже не готова уступить никому.

Хуррем словно проснулась: что происходит, прекрасно понимая, что может проиграть, она покорно позволяет бывать в спальне Повелителя другим?! Хорошо, что никто больше не рожает, а если бы… Завтра может появиться новая Хуррем, юная, прекрасная, умная, завоевать сердце Повелителя, и тогда все они – и Махидевран, и она сама – окажутся просто выброшенными на задворки гарема.

Нет, если хочешь выжить и не потерять Повелителя, нужно бороться за его сердце, его разум, за свое место, это равносильно борьбе за жизнь. Они никогда не договорятся с Махидевран и не смогут действовать вместе, не только потому, что соперницы и не доверяют друг дружке, но еще и потому, что разные. Махидевран никогда не поймет, в чем сила Нур-Султан, и не поддержит саму Хуррем.

– Нужна мне ее поддержка! – фыркнула сама с собой Хуррем.

Но если не вместе, значит, против, а против – это до гибели соперницы.

– Наплевать на Махидевран, Повелитель важнее.

Хуррем поняла, что борьбу придется вести на два фронта – за Повелителя и против соперницы. А раньше разве не воевала? Воевала, только делала это несознательно, родив, бросалась в объятья султана, снова беременела, рожала… Пять лет как единый день, пять лет как в угаре, только бы выжить, только бы родить, только бы не отравили…

Хватит, Зейнаб права, пятерых детей пока достаточно, нужно подумать и о своих отношениях с Повелителем. Только она способна добиться от султана отмены проклятого закона, только она!

Мысль об этом была столь впечатляющей, что Хуррем даже села на постели. Конечно, только она может исправить этот кошмар и должна добиться отмены закона. Хуррем переполняло сознание собственной значимости, своей миссии.

Но чтобы убедить Сулеймана так поступить, на него надо иметь куда большее влияние, чем у нее сейчас есть, надо стать настоящей советчицей во многих делах. Начало положено, но это только тоненький ручеек, даже отдельные капли, которые нужно превратить в мощный поток.

Хуррем принялась убеждать саму себя, хотя необходимости в этом не было никакой, что отныне будет действовать не только в собственных интересах или даже интересах своих сыновей, но и ради блага будущих внуков, над которыми тоже будет довлеть проклятый закон Фатиха, если его не отменить.

Больше того, ради сына Махидевран! Да-да, ведь Повелитель волен сделать преемником любого из сыновей, если таковым станет Мехмед, то погибнуть должен Мустафа. Неужели Махидевран этого не понимает? Понимает, только она видит выход в другом: следующим султаном должен стать только Мустафа! Иного не видит и видеть не желает.

Глупая женщина, что с нее возьмешь?

От таких размышлений Хуррем почувствовала себя настолько выше Махидевран и вообще всех женщин гарема, включая валиде, что пришлось урезонивать саму себя. Получилось плохо, сознание собственной значимости и превосходства над остальными не проходило.

В конце концов она даже разозлилась: ну и пусть, она же действительно отличается от остальных!

Едва оправившись от болезни, Сулейман принялся готовиться к походу.

Конечно, этим занимался в основном Ибрагим-паша, который чаще отсутствовал, чем присутствовал дома и в Топкапы, что вызывало слезы Хатидже. Сестре султана казалось, что муж ее не любит, мало уделяет времени, вечно занят своими делами и своими мыслями. Хатидже снова была беременна, очень боялась за второго ребенка, боялась не доносить, родить больного, боялась янычар и разных неприятностей.

У супруги Великого визиря сказывалась привычка жить в большом гареме, где к тому же все продумано и организовано матерью. У самой Хатидже Султан гарема как такового не было, потому что у Ибрагим-паши не было наложниц, зять Повелителя не имел права заводить себе наложниц и других жен, кроме султанской сестры. Детей пока тоже не было, а потому, кроме самой Хатидже, в гареме одни кальфы и прислуга. Но разве посплетничаешь с прислугой?

Хатидже приезжала в гарем Сулеймана, подолгу сидела у матери, ходила по саду, по коридорам дворца, где прожила столько лет, пыталась отдавать распоряжения кизляр-аге… Однажды тот не выдержал:

– Валиде-султан, разве Хатидже Султан должна распоряжаться здесь? Разве у нее нет собственного гарема и собственных евнухов?

Хафса вздохнула:

– Хатидже Султан скучно там одной. Вот родит сына и забудет о нас, будем жалеть, что не приезжает.

– Вай, разве мне жалко, что она тут? Нет, но я лучше знаю, кого из евнухов где поставить!

Мужчины готовились к новому походу, женщины привычно сплетничали и ссорились между собой…

Из-за всех этих событий едва не прошло незамеченным появление в Стамбуле знаковой личности – представителя семейства Франжипани Жана, итальянца, состоящего на службе у французов. Вообще-то, члены семейства Франжипани были отменными парфюмерами, их средства славились во всей Европе, именно их духи частенько предпочитали при королевских дворах.

На сей раз Франжипани привез не духи или ароматное мыло, вернее, и их тоже, но основная цель поездки была другой.

Это не просто позор, это невиданный позор, особенно для такого честолюбивого и до тех пор удачливого короля, как Франциск Валуа. Французы в сражении при Павии потерпели от войска императора Римской империи Карла V сокрушительное поражение, а их король Франциск был дважды ранен и попал в плен.

Битва состоялась в день двадцатипятилетия императора Карла, словно подарок к первому юбилею. Немногим старше своего противника был и бедолага Франциск, ему исполнилось тридцать.

Бывает, когда и позор может обернуться выгодой. В те славные времена пленников полагалось выкупать, а до выкупа содержать их в соответствующих условиях, то есть короля в королевских. Карл очень быстро понял, что зря задумал пребывание царственного узника у себя в Мадриде, потому что чрезвычайно любвеобильный Франциск быстро обрел такое количество поклонниц, что впору отправлять его от греха подальше домой безо всякого выкупа.

Мало того, в пленника-ловеласа влюбилась сестра короля Карла Элеонора, вдова португальского короля. Не просто влюбилась, а воспылала желанием освободить обожаемого Франциска и выйти за него замуж. Когда за дело берутся женщины, мужчинам лучше сразу отступить, а судьбой любвеобильного Франциска занялись сразу несколько замечательных женщин, прежде всего его мать Луиза Савойская.

Луизе Савойской сын доставлял немало хлопот всю жизнь, большую часть она правила за сына то как неофициальный регент, пока он был слишком мал, то как официальный, пока развлекался в плену. Первая супруга беспокойного Франциска, дочь Людовика XII кроткая Клод Французская, принесшая мужу корону Франции, уже скончалась, однако жениться снова король не собирался, предпочитая многочисленных любовниц и двух весьма активных фавориток.

У императора Карла сил противиться женскому нажиму хватило почти на год, хотя за это время к осаде в пользу Франциска подключилась и собственная тетка Карла Маргарита Бургундская.

Но Луиза Савойская не стала ждать, когда император «созреет», она предприняла дополнительные меры. В Стамбул к османскому падишаху отправились тайные посланники со слезным письмом Франциска и его перстнем в подтверждение того, что не самозванцы. Луиза допустила серьезную ошибку, полагая, что суша надежней морской стихии. Посланники были убиты, а перстень позже видели на пальце у визиря Ибрагима.

Не получив никакого ответа, Луиза Савойская сумела переправить и второе письмо, правда, уже без перстня, зато с надежным человеком. Официально синьор Франжипани вез для султанской семьи на пробу различные парфюмерные снадобья, а в подметке своего сапога второе письмо.

Синьор Жан Франжипани от Стамбула пришел в ужас, поскольку город был, по его мнению, сродни библейским Содому и Гоморре. По-восточному богатый, даже роскошный, и нищий одновременно, зеленый, красивый, но очень грязный, полный купцов, расхваливающих товары, привезенные со всего света, и попрошаек, однако занимавшихся своим ремеслом в строго определенные дни – понедельник и четверг. Порядок здесь соседствовал с бедламом, богатство с нищетой, улыбчивость с ненавистью, здесь смешались все народы и языки, турецкая речь в некоторых районах слышалась реже иностранной. Вавилон, не иначе – решил для себя Франжипани.

Луиза Савойская не ошиблась, вручая второе письмо представителю этой фамилии. Франжипани быстро нашел общий язык с венецианцами, более того, он сумел поговорить, не раскрывая истинной причины своего появления в Стамбуле, с Луиджи Гритти. Венецианцы производили много товаров, пользующихся спросом на рынках и во дворцах Стамбула, но парфюмерия не была их приоритетом, для этого нужны цветочные поля, которых у Великолепной Синьоры Венеции просто не могло быть. Потому хорошо известное своими парфюмерными достижениями семейство Франжипани угрозы для венецианских купцов не представляло, синьор Луиджи мог не опасаться и подсказал, к кому обратиться.

Великий визирь Ибрагим-паша действительно был молод (не больше тридцати), хорош собой, но, главное, энергичен, разумен и готов слушать то, что ему говорят, кто бы это ни делал, если только говорят разумные вещи.

Ибрагим-пашу явно любили женщины, значит, и он их тоже, от Луиджи Гритти Франжипани узнал, что паша зять падишаха, что тоже пришлось кстати. Ловкий итальянец подарил визирю кое-что для супруги Ибрагим-паши, а по совету все того же Гритти, и для дамы сердца, памятуя, что об этом следует молчать и «не догадываться».

Но вот о главном почему-то предпочел молчать. Попадет к падишаху, тогда и станет отрывать подошву сапога, а пока лучше помалкивать.

Получив от француза еще и красивый браслет, явно женский, но это даже лучше, и большой рубин для себя, Ибрагим устроил Франжипани встречу с султаном. Назначена она была прямо в покоях все еще не совсем здорового падишаха, в его рабочем кабинете, месте, где султан читал бумаги и частенько занимался ювелирной работой.

Франжипани пугался и радовался одновременно, успокоил его Луиджи Гритти, который должен переводить. Гритти был назначен драгоманом – переводчиком при Великом визире – не так давно, Сулейману понравился общительный, немного насмешливый, но всегда помнящий о правилах приличия и пределах допустимого итальянец. Жан волновался из-за возможности допустить какую-нибудь оплошность и неловким словом испортить все дело, Гритти обещал переводить осторожно и все исправить, если такая необходимость появится.

Вот это и пугало Франжипани больше всего. Как отдать послание короля при синьоре Гритти?

Но как ни волнуйся, идти к падишаху нужно. Франжипани решил пока о письме молчать, а там как получится.

– Повелитель, вы назначили встречу синьору Жану Франжипани… Он здесь, и синьор Луиджи Гритти тоже.

– Да, я помню.

Луиджи Гритти просил о возможности предстать перед султаном неофициально для своего соплеменника Жана Франжипани, семья которого занималась производством дорогой парфюмерии. Синьор Франжипани намеревался представить образцы их продукции к османскому двору.

Сулеймана совершенно не интересовал ни Франжипани, ни его притирания или духи, но он подумал, что это может быть интересно для гарема. И Хуррем, которая учит итальянский со своей служанкой, тут весьма кстати, пусть послушает, может, что-то поймет и чем-то заинтересуется.

Сам султан читал по-итальянски довольно свободно, даже складывал фразы, но вот на слух речь почти не воспринимал, для того чтобы речь понимать, ее нужно слышать. Но Повелителю и не требовалось понимание, для этого существовали драгоманы – переводчики, подобные синьору Луиджи Гритти, которые свободно владели и турецким, и другими языками.

Что ж, пусть этот Франжипани войдет, переводить будет Гритти, а Хасеки просто послушает.

Султан сделал знак Хуррем:

– Останься.

Та поспешно прикрыла лицо яшмаком, села в сторонке.

Франжипани был велеречив, очень велеречив, переводивший его слова Луиджи Гритти не меньше. Слова то журчали тоненьким ручейком, то лились полноводной рекой – малозначащие, приятные для слуха, усыпляющие…

Хуррем сидела, прикрыв лицо яшмаком и скромно потупив и без того почти невидные глаза, слушала внимательно, стараясь не подавать вида, что понимает итальянца. Сейчас она радовалась, что занятия с Марией не прошли зря, разбираться даже в витиеватой речи синьора Франжипани не составляло труда. Луиджи Гритти переводил неточно, то сглаживая углы, то, наоборот, делая выражения резче, чем у итальянца.

Но речь шла о безобидных вещах: о парфюмерии, которой занимается семья Франжипани, о новых снадобьях, о возможности поставки для султанской семьи…

– Вы хотите торговать своими снадобьями на рынке?

Франжипани чуть не замахал на султана руками:

– Что вы, Ваше величество! Наши снадобья слишком дороги для этого, ими пользуются королевские дворы Европы. Я хотел бы поставлять их только для вашего двора.

Он преподнес красивые флаконы и коробочки, попутно объяснив, в каком из них что.

Султан показал на Хуррем:

– Пусть Хасеки Султан посмотрит, она лучше поймет, что для гарема будет интересно, а что нет.

Теперь Франжипани показывал уже Хуррем, Луиджи Гритти старательно переводил, стоя рядом. Хуррем старалась не слушать Гритти, но запоминать слова Франжипани.

Сулейман обратил внимание на то, как Гритти осторожно приглядывался к Хуррем, видно было немногое – всего лишь глаза в прорези яшмака, но голос султанши, задававшей вопросы по-турецки, драгоману явно нравился. Беседа была недолгой, но Хасеки Султан явно не смущало то, что она проходила между ней и мужчинами. Это тоже забавляло султана.

Хасеки не дичилась, не пыталась околдовать мужчин, она разговаривала с ними деловым тоном, просто выясняя те или иные особенности представленных средств. И это было особенно поразительным, если вспомнить, что лицо женщины закрыто, а она сама давно живет взаперти, не имея права покинуть гарем без разрешения Повелителя, а уж вести беседы с мужчинами…

При мысли об этом Сулейману стало смешно, он представил, как переполошился бы гарем, узнай там об этой встрече. У султана было хорошее настроение и желание шалить, как подростку.

Прощаясь, Жан Франжипани еще что-то говорил, Луиджи Гритти переводил как-то напряженно, явно подбирая слова. Сулейман решил, что это из-за непонимания итальянцем правил османского двора.

Стоило им выйти в сопровождении Ибрагим-паши за дверь, как Хуррем тихонько позвала:

– Повелитель…

– Что-то не так?

Глаза в прорези яшмака сверкнули:

– Он не все перевел.

– Что не все? – Сулейман подозрительно прищурился.

– Итальянец сказал, что просил бы позволить ему встретиться с вами наедине, потому что имеет тайное послание…

– Ты уверена?

Хуррем пожала плечами и повторила фразу по-итальянски.

– В чем же тут сомневаться?

– Ибрагим! – позвал султан визиря. Тот возник на пороге немедленно. – Верни-ка этого парфюмера. Хуррем хочет расспросить его еще кое о чем.

– И синьора Луиджи?

Глаза Сулеймана лукаво сверкнули:

– Нет, Гритти не нужно, Хасеки сама справится.

Ибрагим с изумлением покосился на Хуррем, но промолчал.

Жана Франжипани вернули скоро, увидев, что его догоняют, бедолага испытал не слишком приятные ощущения, мало ли что… А когда его еще и увели без Луиджи Гритти, стало совсем не по себе. Восток есть Восток, а уж о темницах и пытках Жан был наслышан и до поездки в Константинополь (и пусть османы зовут его Стамбулом).

Ибрагим-паша сделал жест, приглашая Франжипани пройти в комнату, где тот только что побывал. Если бы не этот жест, вряд ли Франжипани обратил бы внимание на крупный перстень, сиявший на мизинце визиря. Вид перстня заставил итальянца буквально замереть на мгновение, пришлось повторить приглашение войти к султану.

– Ибрагим-паша, распорядитесь, чтобы нас не беспокоили, пока Хуррем Султан будет расспрашивать синьора Франжипани о красивых безделушках.

Визирь привычно склонил голову:

– Слушаюсь, Повелитель.

По сути, распоряжение двусмысленное, что оно означало, что Ибрагим должен стоять у двери на страже? Даже если не стоять, то можно ли ему присутствовать при беседе? Не собирается же Хуррем беседовать с итальянцем и тем более открывать лицо?

Но вернуться быстро не удалось, потому что у двери снаружи его ждал встревоженный Гритти:

– Что случилось? Нужно переводить?

Визирь усмехнулся:

– Хасеки Султан будет разговаривать с синьором Франжипани сама. Вы можете идти к себе.

Луиджи почти зашипел:

– Но этого нельзя делать!.. Вы не понимаете, семейство Франжипани связано с французским двором. Он же сказал, что имеет тайное послание!

Ибрагим родился не при дворе, но большую часть своей тридцатидвухлетней жизни он провел в Турции и половину рядом с Сулейманом. Прирожденный правитель и дипломат, он схватывал все мгновенно, Ибрагиму не стоило объяснять, что означает тревога Луиджи Гритти вместе со словами о тайном послании французского двора. Она означала дополнительную выгоду лично для Ибрагима.

– Не стоит беспокоиться, синьор Гритти. Все тайные письма будут переданы через меня. Повелитель не читает по-итальянски.

– Французский король в плену в Мадриде, падишах должен помнить об этом!

– Повелитель помнит, а если и нет… Низам-аль-Мульк, величайший из визирей, сказал, что если правитель не помнит о чем-то, то обязанность хорошего визиря напомнить и подсказать. Я хороший визирь, синьор Гритти, стараюсь быть таким.

Луиджи дернул щекой, вынужден был подчиниться.

– Синьор Гритти, мне лучше быть там, – Ибрагим кивнул на дверь в покои султана.

Венецианец кивнул, откланиваясь. Эти двое прекрасно понимали друг друга и знали, кто чего стоит. Сейчас они были заодно, но кто знает, что завтра? Они не верили друг дружке, но знали, что всегда смогут договориться, вопрос только в цене. Луиджи подумал, что теперь дружба визиря просто будет стоит дороже, много дороже…

А Ибрагим думал о том, что выгоду можно иметь с двух сторон, даже в плену король Франциск остается королем. Теперь он не очень торопился возвращаться в комнату, где Хуррем что-то выспрашивала у Франжипани. У Франжипани с собой не было никакого послания, а когда он придет в следующий раз, визирь уже будет знать, от кого оно.

Ибрагиму в голову не приходило, что послание от французского короля, тот уже присылал одно из плена, письмо везли тринадцать доверенных лиц, сопровождаемых толпой слуг. Скрыть такую толпу от соглядатаев императора Карла невозможно, посланников просто перебили в Боснии. Тогда-то и попал перстень короля Франциска на палец визиря Ибрагим-паши, а письмо было спрятано подальше.

Сулейман болел, и отягощать его ум сообщением о просьбе пленного короля о помощи визирь не стал. Нельзя придумать ничего более нелепого, чем просить падишаха Османской империи заступиться за пленного короля Франции, сидящего в темнице в Испании! О чем думал этот король, что Сулейман отправится в Мадрид его выручать?

Немного позже Ибрагим намеревался посмеяться над столь нелепой просьбой, но пока это сделать не удавалось: то Сулейман болел, то наваливалась куча куда более важных, чем смех над незадачливым воякой Франциском, дел. Да и Хуррем все время мешала. Она тоже болела после тяжелых родов. На ложе ее Повелитель не звал, а вот беседы снова принялся вести подолгу. Лицезреть он ее желает, видите ли! Голос нежный слышать! Этот голос уже не просто раздражал Ибрагима, он начал бесить.

Но он не мог не признать, что присутствие рядом с султаном Хуррем позволяло ему самому в это время навещать Мухсине. За это визирь был готов прощать Хасеки, если только та будет ограничиваться персидской поэзией и рождением детей.

Вернувшись в комнату, Ибрагим тут же обругал себя за промедление, потому что застал необычную картину. Франжипани сидел на полу… босым, а его порванный сапог валялся рядом.

Сулейман рассмеялся, кивая на посланника:

– Ибрагим-паша, распорядитесь, чтобы синьору Франжипани немедленно подобрали новую обувь и получше, свою он не пожалел, чтобы доставить нам письмо французского короля…

Умница Ибрагим сообразил все мгновенно: письмо было в подошве Франжипани, потому у него ничего и не нашли перед приходом во дворец. Что за послание, неужели еще одно от пленного короля? Но это нелепо – не получив ответа на одно, отправлять второе. Ибрагим не видел никакого смысла заступаться за французского короля, да и как это сделать, не отправлять же турецкий флот к берегам Испании за пленным королем?

Сулейман читал послание короля сам, безо всяких помощников, постарался, чтобы на лице не отразилось ничего, кивнул Франжипани:

– Мы подумаем над просьбой, которую получили, и дадим вам ответ. Великий визирь Ибрагим-паша известит вас об этом.

Переводить пришлось Хуррем. Сулейман с удовольствием слушал звенящий голосок своей возлюбленной. Судя по реакции Франжипани, Хасеки Султан справилась, Франжипани удалился, держа в руках свои сапоги, Ибрагим знаками пытался объяснить бедолаге, что сейчас принесут новые.

Когда, проводив посланца французского короля до двери, Ибрагим вернулся обратно, Сулейман задумчиво покусывал губу:

– Французский король просит о помощи. Он в плену у императора Карла. Почему итальянец твердит, что это второе письмо? Куда делось первое? Я вовсе не желаю, чтобы оно попало в руки моих врагов.

– Повелитель, первое письмо посланники французского короля везли через Боснию, где были попросту ограблены и перебиты. Вот перстень короля Франциска, который был приложен к письму. Как вы можете помочь французскому королю, сидящему в тюрьме в Испании?

– Франжипани привез послание и просьбу отвлечь силы Карла, напав на Венгрию. Франция предлагает нам союз против Карла.

– Но союз с тем, кто сам в плену? Что он может?

Больше всего Ибрагиму не нравилось не само обсуждение, а то, что в комнате до сих пор находилась Хуррем, блестевшая из прорези яшмака зелеными глазами. Обсуждать политические вопросы в присутствии женщины?.. Да еще и вопросы возможного союза и направления будущего нападения…

Самого Сулеймана это, казалось, не беспокоит совсем. Но, кажется, это не так, султан вдруг повернулся к своей Хасеки:

– Что-нибудь поняла?

Та кивнула:

– Да, Повелитель.

– Что?

Зеленые глаза сверкнули.

– Когда среди твоих врагов нет единства, напасть на них выгодней всего.

Мужчины несколько мгновений изумленно смотрели на закутанную в ткань Хуррем, потом Сулейман усмехнулся:

– Вот так!

Можно было не объяснять, что «так», Ибрагим и сам подумал, что не всякий из пашей, заседавших в Диване, смог бы вот так точно схватить и выразить суть дела. Оба подумали: «Вот это женщина!», но у каждого смысл восклицания был свой. Сулейман восхищался умом возлюбленной, а Ибрагим сожалел, что с такой женщиной ему придется враждовать. Надежды объединить усилия уже не было, визирь бесповоротно выбрал поддержку ее соперницы Махидевран, вернее, не самой Махидевран, а ее сына – шех-заде Мустафы.

Эта неожиданная беседа показала Сулейману, что он вполне может привлечь Хасеки к некоторым своим делам, во всяком случае, дипломатическим, а Ибрагиму, что соперница сильна и держит султана вовсе не только своей женской привлекательностью. Каждый сделал вывод.

А что касается Франжипани и привезенного им письма, то султан Сулейман ответил высокопарным посланием, по-восточному велеречивым, сплошь завуалированным и полным высокомерной благосклонности.

Ответил и объявил подготовку к новому походу.

К тому времени, когда Жан Франжипани с достойными подарками и ответом султана Сулеймана вернулся в Париж, король Франции уже вовсю решал для себя вопрос, какую из своих фавориток – госпожу Монтеспан или очаровательную Жанну де Писле – больше желает. Хорошо бы затащить в постель обеих, но дамы капризничали…

Договор с императором Карлом? Кто же собирается его выполнять, если он подписан под давлением? Двое сыновей в плену вместо отца? Ничего, посидят, им полезно, а то, что сидят вовсе не в королевских условиях, потому что отец обманщик… Платить король отказался, надеясь, что все как-то само собой разрешится, да и денег у него не было…

Оставалась еще сестра Карла Элеонора, влюбчивая особа, которой Франциск морочил голову в Мадриде исключительно от безделья и отсутствия других кандидатур, а еще ради своего освобождения… Но женитьба… это так скучно… Где гарантия того, что Элеонора окажется столь же терпимой к королевским амурным шалостям, какой была первая супруга Клод Французская по прозвищу Кроткая?

Клод принесла ему трон, а Элеонора помогла вытащить из тюрьмы? Ну и что, на то они и женщины, чтобы делать все для Франциска, он привык от женщин только получать, даря лишь свою благосклонность и готовность к любви. Желательно, чтобы любовь была не с одной.

Нет, Франциск вовсе не завидовал турецкому султану, у которого в минуту отчаянья попросил помощи, конечно, у султана много красавиц в его распоряжении, но что такое женщина, которая покорна и не умеет кокетничать?

Он и от достигнутой договоренности с султаном Сулейманом отказался, но мать Луиза Савойская быстро убедила в том, что Османская империя единственный сильный союзник Франции в столь трудную минуту, на остальных либо нельзя полагаться, либо не стоит рассчитывать по причине их собственной слабости.

Возмущенный Карл, узнав о переписке Франциска с Сулейманом, со свойственным ему чувством юмора назвал этот союз «Союзом Лилии и Полумесяца». Укор императора в непорядочности выбора союзников подкреплялся укором в непорядочности по отношению к обманутой Элеоноре.

На защиту несчастной влюбленной встали все дамы, совсем недавно заступавшиеся за Франциска. Пришлось обещать жениться… потом… немного позже… Франциску удалось протянуть четыре года, дольше отсрочить брак не позволили. Бедная Элеонора не раз пожалела, что связалась с любвеобильным Франциском и вынудила брата потребовать у пленника обязательства жениться.

Султан Сулейман прекрасно понимал, что играет в Европе всего лишь роль противовеса, что воюющие стороны готовы заключить с ним союз только ради усиления собственных позиций. Сам он отводил себе иную роль, считая возможным помериться силами с самим Карлом. Потому просьба напасть на Венгрию, на которую претендовал и младший брат императора Карла Фридрих Габсбург, кстати, будущий император Великой Римской империи, пришлась в Стамбуле весьма кстати, она максимально отвечала чаяньям самого Сулеймана.

Ибрагим был не прав, султан готов оказать французскому королю «посильную помощь», продолжив наказывать несчастную Венгрию за пленение Карлом Франциска. К тому же он хорошо помнил и мечтал повторить успех Белграда. Почему бы нет? Пусть Карл поймет, кто противостоит ему на Востоке.

Итак, поход, только пока не говорилось куда. Янычары обрадовались, сипахи тоже, все, кто осуществлял поставки для армии, потирали руки, в Стамбул стали стекаться те, кто желал бы отправиться в поход (неважно куда) ради грабежа.

Но в поход всегда ходили весной, когда прекратятся дожди и подсохнет земля. Время подготовиться было…

Хуррем играла с малышами, когда раздался стук в дверь и в нее бочком протиснулся кизляр-ага.

– Госпожа Хасеки Султан…

Ну что за голос у этого кизляр-аги, что за привычка разговаривать так, словно он тает на солнце или знает что-то негодное! Вечно загадочен, вечно что-то недоговаривает, вечно произносит слова нараспев, тягуче и тревожно…

И ходит тоже… Дело не в семенящей из-за увечья и необходимости все время держать глаза опущенными походке, он так привык демонстрировать свою покорность, что делает это даже тогда, когда совсем не нужно. В широко открытую дверь евнух умудряется буквально просовываться боком, словно пропуская кого-то рядом с собой или за кем-то следуя и нашептывая при этом.

– Повелитель велел привести вас к нему. Но наденьте чадру.

– Чадру? Что случилось? Нужна парадная одежда?

– Нет, сказано, что достаточно обычной, только покрывало поплотней и яшмак тоже.

Евнух сделал Гюль и Гёкче, новой служанке Хуррем, знак остаться:

– Проводят евнухи.

Стало тревожно, Хуррем попыталась хоть что-то вызнать у кизляр-аги, но тот держался как кремень:

– Повелитель приказал вас привести. Больше ничего не знаю.

Не так часто им удавалось выходить за Ворота блаженства наружу, гарем не выпускал своих пленниц. Но главный евнух вел Хуррем уверенно, она уже знала этот путь, потому что была одна из немногих, кому удавалось хотя бы иногда его проделывать.

Конечно, большинство одалисок мечтало совсем о другой дороге – в спальню Повелителя, а Хуррем ценила эту – в его покои вне гарема. Туда крайне редко ходила даже валиде, там не бывали другие женщины, не было хода Махидевран или Гульфем, там мужской мир, и то, что Хуррем там бывала, добавляло зависти и ненависти к ней. Зависти не к самим походам, а к избранности, к тому, что ей доступно недоступное другим.

Постучав в двери покоев султана и получив разрешение войти, кизляр-ага сообщил Повелителю о Хуррем и отступил к двери. Хуррем вошла с бьющимся сердцем, она была заинтригована почти таинственностью, с которой ее вели к султану. Никто не встретился по пути, евнухи постарались.

За ней закрылась дверь, кизляр-ага остался лично сторожить снаружи. Хуррем поклонилась Сулейману:

– Повелитель, вы звали меня?..

В комнате дальше от окна стоял мужчина, против света и сквозь плотную почти непрозрачную накидку Хуррем не было видно ни его лица, ни даже толком крупной фигуры. Да она и не стала бы смотреть без распоряжения Повелителя.

Сулейман дал такое распоряжение:

– Да, Хасеки Султан. Сними накидку, оставь только яшмак и посмотри на этого человека.

Хуррем подчинилась и… едва удержалась на ногах:

– Адам?!

– Это?..

– Это мой брат…

Рослый молодой мужчина внимательно вглядывался в стоявшую перед ним женщину, но видны только глаза в прорези яшмака. Зеленые глаза он узнал, только не знал, как обращаться к этой завернутой в сто слоев ткани женщине. Ткань была богатейшей, как и все вокруг, но что теперь делать, как разговаривать с сестрой, у которой видны только глаза?

Сулейман с интересом наблюдал за братом и сестрой.

– Адам, как ты сюда попал? Как ты меня нашел?

Тот недоуменно пожал плечами:

– А разве не от тебя приходил в Рогатин человек, сказал, что ты в гареме султана любимая женщина…

– От меня? Нет, мне и в голову не приходило отправить кого-то в Рогатин, как можно?

Она вдруг с ужасом поняла, что с трудом подбирает слова, то и дело пытаясь перейти на турецкий. Даже по-итальянски говорить легче, а свой язык почти забыла. Неудивительно, семь лет не говорила и столько же не слышала.

А вот султан, похоже, понимал. Откуда?

– Повелитель, это мой брат Адам, но я никого не посылала в Рогатин…

– Я выясню, кто послал. Думаю, вам интересно поговорить? Пройдите туда, – он жестом указал на вторую комнату. – Можешь снять перед братом яшмак.

Хуррем смутилась:

– Он не мешает…

Они сидели рядом и не знали, о чем вести беседу, вернее, с чего начать. Сулейман за своим столом перед разложенными картами внимательно вслушивался. Он действительно неплохо понимал славянскую речь, потому что большинство янычар были славянами, и хотя их самих старались отучить от родных языков и поскорей научить турецкому, янычары все равно часто разговаривали на своем.

– Как мама? Отец?

Она очень не хотела этого спрашивать, потому что боялась услышать то, что услышала:

– Мама умерла давно, сразу как тебя украли, не выдержала. А отец недавно. У тебя дети?

Глаза в прорези яшмака улыбнулись:

– Да, уже пятеро. Одна дочь и четверо сыновей.

– Ух ты! Такого даже у меня нет.

– А у тебя сколько?

– Трое… все пацаны.

Она даже не сразу вспомнила это слово.

– Настя… ты счастлива?

Произнесенное родное имя всколыхнуло сильней самого появления в султанских покоях Адама. Настя… она и забыла, что ее зовут так. Нет, не забыла сама по себе, а старалась забыть.

Зачем-то переспросила:

– Счастлива? Да. Люблю, любима, дети…

Оставался еще один вопрос, который Адам боялся задать, а Хуррем боялась услышать:

– Ты… приняла магометанство?

Твердо глянула в глаза:

– Да. Бог един, Адась, а здесь я под защитой Аллаха и Повелителя. Я и мои дети.

Он все понял, понял, что она выбрала другую веру ради детей, кивнул:

– Я передам дома, что ты счастлива.

Засмеялся:

– Богата, довольна…

Она тоже улыбнулась одними глазами, но Адам представлял ямочки на щеках там, под тканью. Настя все та же и совсем иная.

– Тот человек сказал, что тебя можно… выкрасть. Но мы решили иначе: выкупить. Собрали немало денег, я привез…

Она рассмеялась, словно колокольчик зазвенел. Сердце Сулеймана сжалось, в последние месяцы он так редко слышал этот счастливый смех своей Хасеки.

– Нет, Адам, меня нельзя выкупить. Мое место здесь, здесь мои дети, мой любимый мужчина. У меня все хорошо.

Адам понизил голос почти до шепота:

– Но, Настя, я слышал столько страстей о гареме… Там женщин держат взаперти…

– Я же вышла, видишь? Так принято, Адась, у всех свои законы и привычки. А опасность… разве ты знаешь место, где было бы не опасно жить? Я дома жила безопасно, но оказалась невольницей в Кафе.

– Ты выучила турецкий?

– Не только. Я много читаю, пишу, сочиняю стихи, играю на нескольких инструментах, правда, не танцую, потому что… – она тихонько рассмеялась, но объяснять ничего не пришлось, брат понял, тоже рассмеялся.

– Настя, а ты ничуть не подросла, какой была малявкой, такой и осталась.

– Поздно расти.

Они еще беседовали какое-то время, но Сулейман уже не прислушивался, он понял, что любимая женщина не рвется домой, сердцем привязана к нему и детям.

Когда этот славянин явился к Ибрагим-паше и сказал, что приехал выкупить свою сестру из плена, визирь сначала поразился богатырским статям молодого мужчины и порадовался, что у какой-то девушки нашелся родственник, готовый вернуть ее обратно, но когда услышал, что Адам Лисовский из Рогатина и ищет сестру, которую украли семь лет назад, стало не по себе.

Ибрагим ни за что не позволил бы Адаму Лисовскому добраться до султана, но в ту минуту Сулейман появился во дворе сам.

– Кого он ищет?

– Свою сестру, сказали, что она в вашем гареме.

– Что за сестра, только не лги, наверняка сбежавшую невесту ищешь?

Что-то в лице человека показалось Сулейману знакомым. Позже он понял, что именно – зеленые глаза Хуррем.

– Нет, у меня дома жена есть. Сестру ищу. Настей Лисовской зовут. Звали… У вас, говорят, Хасеки названа. Готов платить большой выкуп, все, что с собой есть, отдам.

Глаза Сулеймана насмешливо сверкнули:

– Хасеки, говоришь? И сколько же ты готов за Хасеки выложить?

– Не смейся, паша, я не так богат, как ты, по одежде вижу, не последний ты в Стамбуле, но все же и я не промах.

Сулейман сделал Ибрагиму знак молчать и снова обратился к незнакомцу:

– Звать тебя как?

– Адам Лисовский я из Рогатина, вот ему уже сказал. Сестра моя Настя, ей сейчас двадцать, маленькая такая, живая, веселая… была…

– Откуда знаешь, что здесь?

– Человек в Рогатин приходил, сказал, что она у султана в гареме.

– А если Хасеки здесь много, как узнаешь, лица открывать нельзя?

– По глазам, – уверенно объявил Адам. – У нее глаза наши, зеленые. Ты, мил человек, проводил бы меня к султану, я бы с ним поговорил, может, позволит выкупить? Мать не выдержала, умерла сразу, как Настю украли, а отец, когда умирал, с меня слово взял, что найду и выкуплю.

– Ну, пойдем, – кивнул Сулейман, которого просто забавлял разговор со славянином. В то, что это брат Хуррем, он не поверил.

Но тот, что назвался Адамом Лисовским, вел себя спокойно и с большим достоинством. Было видно, что он поражен богатством одежды собеседников, множеством драгоценностей, внутренним убранством дворца, осторожно разглядывал резьбу, которая была повсюду, присматривался к фонтанам, к коврам, изразцовой плитке, даже тихонько головой качал. Неодобрительно косился только на бесконечных стражей, каких-то неживых, надменных и покорных одновременно.

Они прошли до самых султанских покоев, где перед входом Адама заставили отдать висевший на поясе большой кинжал. Лисовский подчинился, не споря, прекрасно понимая, что в любом другом доме поступили бы так же.

Сулейман жестом пригласил необычного гостя войти, сам присел на один диван, ему так же жестом показал на второй. Кажется, он начал понимать, что именно так привлекло в Хуррем – вот эта доброжелательная независимость. Даже в таких условиях, когда жизнь ничего не стоила и могла оборваться в любую минуту, Лисовские были уверены в себе и независимы.

– Не боишься?

– А чего бояться? Дальше края не уйдешь, дольше смерти не проживешь. Где султан-то?

Никому другому никогда Сулейман не простил бы вот такого обращения, голова наглеца уже валялась бы в пыли, но вот с Лисовским разговаривал так же – спокойно и доброжелательно, выслушивал его грубоватые речи даже с каким-то странным удовольствием.

– Я султан.

Адам Лисовский с трудом сглотнул, недоверчиво глядя на собеседника. Он уже понял, что этот высокий человек важней того, с которым разговаривал первым… А ведь сказали, что тот Великий визирь…

Кто же его знает, кто у этих нехристей важней Великого визиря? Вдруг и правда султан? Так ведь про султана твердили, что к нему и не подойдешь, загодя с ног собьют, а этот вот разговаривает, как человек. Красивый, видный, только бледный, как полотно, видать, нездоров…

Сулейман спокойно и даже с некоторым весельем наблюдал, как рассматривает его брат Хуррем. Он уже понял, кто такой Адам Лисовский, по зеленым глазам понял.

Тот наконец опомнился, опустил голову, развел руками:

– Ты уж меня прости, непривычные мы с султанами разговаривать…

Сзади от двери рассмеялся, закрывая за собой ее снаружи, Великий визирь, Сулейман усмехнулся тоже:

– Не умеешь, ты прав. А если Хасеки не захочет, чтобы ее домой возвращали?

– А ты ее спроси. – Адам вздохнул. – Может, и не захочет… Только я должен попробовать.

– Молодец, что сестру нашел. Сейчас приведут Хасеки, спросим. Знаешь, что это имя означает? В гареме ее Хуррем зовут – Дарящей радость, смеющейся. А Хасеки Султан – это любимая женщина султана, то есть моя. Она одна, и я ее с тобой не отпущу.

Адам Лисовский сник, вздохнул:

– Повидать-то хоть можно?

– Сейчас придет. Не хочешь у меня на службе остаться?

– Я православный.

– У меня всякие служат, я менять веру не неволю. Хотя большинство принимает ислам. Ибрагим-паша тоже христианином был.

– Нет, я домой… Вот только повидаюсь с сестрой и домой. Там жена, дети… Там все свое.

– Как хочешь. А не боишься, что не отпущу, в тюрьму брошу? Или казнить прикажу?

– Сказал же: дольше смерти не проживешь, коли доля моя у тебя умереть, так для того сюда и шел. А нет, так никакие враги не осилят.

В двери постучали. Султан откликнулся:

– Войдите.

Вошел, как-то странно перебирая ножками, рослый черный человек, поклонился, произнес как-то странно, словно вопросительно растягивая слова:

– Повелитель… Хасеки Султан пришла…

– Пусть войдет, а сам иди, будешь нужен – позову.

Человек, пятясь задом, исчез за дверью, а в нее вошла закутанная в сто одежек или просто тканей женщина. Султан встал, сообразил подняться и Адам Лисовский, не так уж он был груб и невоспитан, просто терялся в богатых комнатах дворца.

Адам Лисовский прожил в Стамбуле еще два дня, Сулейман приказал, чтобы никто не знал, что это за человек, но и Хуррем для бесед тоже не приглашал. Обратно брат Насти возвращался нагруженным подарками сверх меры. Пришлось даже выделить охрану для сопровождения.

В беседе с Ибрагимом Сулейман смеялся:

– Я за Хасеки выкуп заплатил семье, теперь она моя по праву.

А Хуррем сказал:

– Если бы попыталась сбежать – вернул, если бы попросила отпустить – отпустил.

Хуррем вскинула на него глаза, полные ужаса:

– Отпустил?!

– Как удержать женщину, которая прочь рвется?

А у Хуррем в голове билось: не нужна!

– Ты брату сказала, что счастлива, чтобы успокоился?

– Правду сказала.

– Зачем же отправляла к нему человека с просьбой помочь сбежать?

– Не было такого. Мне бы и в голову не пришло.

Он смотрел в зеленые глаза и верил. Нет, не хотела бежать, не просила о помощи. Оставалось понять почему. А еще – кто отправил посланника в Рогатин.

Хуррем помотала головой:

– У меня в гареме врагов много…

– А если бы брат не к Ибрагим-паше пришел, не ко мне, а прямо тебе сумел весточку передать?

– Не побежала бы. Да и не поверила.

– Второе честней.

Снова качала головой:

– Нет, не стала бы бежать. Мой дом здесь. У человека дом там, где дом его детей.

– Только дети держат?

Хуррем вдруг лукаво сверкнула зелеными глазами:

– Еще один поэт, который стихи о любви красивые слагает…

Сулейман притворно сурово сдвинул брови:

– Кто таков, кто посмел?! Узнаю – велю казнить!

– Пощади его, о Великий султан, он очень хороший… Я его люблю…

– Любишь? Тогда пощажу. Пусть слагает свои стихи дальше.

Они весело смеялись, смех Хуррем, подобный звуку колокольчика, разносился по султанским покоям.

Кизляр-ага ворчал: эта Хуррем совсем с ума Повелителя свела, раньше все в его спальню водил, теперь до покоев вне гарема добралась. С иноземцами встречается и даже беседы ведет, конечно, в присутствии султана, но где это видано, чтобы женщина с иноземцами сама, без драгомана, разговаривала? В гареме разные невольницы, многие языки знали, но свой быстро забывали, стоило научиться турецкому.

Они свой забывали, а эта чужие зачем-то учит! Зачем женщине итальянский? Разве она будет драгоманом? Кизляр-ага вдруг хихикнул от пришедшей в голову мысли: если Повелителю Хуррем надоест и тот негодницу выгонит, женщина будет зарабатывать на жизнь как драгоман.

Но пока Повелитель выгонять Хасеки явно не собирался, напротив, все чаще она проводила время у султана не в спальне, а в рабочей комнате вне гарема. Эти покои, доступные только валиде, да и то не всегда, были запретными для остальных наложниц, туда и шех-заде Мустафа не так часто ходил. Пожалуй, только Ибрагим-паша и вот эта нахалка чувствовали себя в султанских покоях свободно.

Недалеко то время, когда она и ночевать будет не в спальне Повелителя в гареме, а вот здесь, со вздохом размышлял кизляр-ага. А ему приходится часами простаивать у двери, точно обычному евнуху.

Шайтан принес эту Хуррем в гарем! Будь проклят тот день, когда он принял подарок от Фатимы, оставив нахалку, а не отправив ее на самую черную и грязную работу подальше от взоров Повелителя! Но кто же мог тогда знать, что эта пигалица обретет такую власть над сердцем султана? Казалось, если и позабавится, то недолго, а уж после рождения первого сына и вовсе отправит в гарем навсегда, как бывало с остальными кадинами.

И что он в ней нашел? – в тысячный раз спрашивал сам себя евнух, сокрушенно признавая, что что-то в этой нахалке есть, что неуловимо притягивает к себе не одного султана.

Кизляр-ага куда умней и наблюдательней, чем кажется, и знает много больше, чем все думают, и властью обладает куда большей, чем есть на первый взгляд. Не только в гареме, но и за его пределами эта власть, а то, что ее не замечают, хорошо, самая сильная власть та, которая незаметна.

Жаль, что не удалось скомпрометировать нахалку с помощью ее брата. Тоже мне, святой нашелся! Сказали же ему: выкрасть сестру можно, а он выкупать явился. Безмозглый роксолан – выкупать любимую женщину у султана! Да на это не только его денег, но и всей его страны неверных не хватит.

Как он к Ибрагим-паше попал? Нет, хуже того – самому Повелителю на глаза. Дуракам всегда везет, это каждый знает. Нарочно такого не сделаешь, ни Великий визирь, ни султан разговаривать с чужаком не станут, но Ибрагим-паша случайно оказался во дворе, а у Повелителя было столь хорошее настроение, что решил пошутить – лично поговорить со славянином.

В результате брат Хасеки уехал обратно, не только не заплатив денег за сестру, но и с немыслимыми подарками. Конечно, Ибрагим-паша постарался сделать вид, что такого человека в Стамбуле вообще никогда не было, но кизляр-ага знал все и обо всех не только в гареме.

Откуда у него источник власти?.. Гарем – бездонный потребитель всякой всячины, от еды до ювелирных украшений. Многочисленные наложницы, родственницы, дети, слуги и охрана поглощали всего столько, сколько, наверное, продавал Бедестан, и хотя за поставки в гарем отвечал нарочно выделенный чиновник, ничего не проходило мимо главного евнуха. Торговцы об этом знали, а потому одаривать не забывали.

Но иногда для кизляр-аги вместо богатых даров важнее сведения о том, что происходит за пределами гарема. Те, кто это понимал, получали большие преимущества перед просто дарителями, без конца подсовывавшими евнуху перстни, словно у него не десять пальцев на двух руках, а по сотне на каждой.

Чем мешала главному евнуху Хуррем? Тем, что постоянно нарушала или вовсе не признавала установленные правила, и Повелитель под влиянием этой гяурки (пусть сколько угодно твердят, что она правоверная, кизляр-ага не верил в ее благочестие!) тоже принялся нарушать давнишние устои. Ведьма, не иначе!

Порядок в гареме держался только на соблюдении жестких правил, на незыблемости раз и навсегда установленной иерархии, почтении и уважении тех, кто выше хотя бы на ступеньку, и всяческими стараниями и себе взобраться туда же. Такое стремление возвыситься хотя бы над кем-то отвлекало женщин от остальных проблем. Главным становилось внимание султана, собственная внешность и благосклонность валиде и кизляр-аги.

Одалиски без конца одаривали евнуха теми же перстнями, но не это главное, пока они зависимы, они послушны. Держать в руках столько женщин, не имея мощных рычагов управления ими, невозможно.

Нарушая правила, Хуррем тем самым их размывала, расшатывала сами основы гаремной организации. У кизляр-аги даже мелькнула мысль: так она и сам гарем отменит! Разозлился на себя:

– Шайтан в мою голову сегодня вселился, что ли? Дурные мысли лезут. А все эта Хуррем!

У евнуха давно во всем виновата Хуррем. Но если разобраться, то основные неприятности начались, когда Повелитель заметил эту зеленоглазую колдунью. Султанское сердце никак не удавалось отвратить от этой женщины, как ни старались. Чего только не делали – травили ее саму, пытались очернить перед Повелителем, показывали и даже укладывали на ложе Сулейману самых красивых девушек, умных, обученных любви, чтобы могли не просто заменить худышку на зеленых простынях, но и беседы вести. Что ни делали, но стоило Хуррем родить очередного недоноска, как Повелитель забывал обо всем и возвращал ее на ложе.

Околдовала, ведьма, не иначе! Это тоже способ борьбы: одно слово, даже не слово, а легкий намек, другое… Намеки нужные люди хорошо поняли, по Стамбулу поползло: ведьма… колдовство… чары…

Конечно, разве мог сильный, красивый мужчина, Повелитель, Тень Аллаха на Земле, столько лет всем красавицам и умницам предпочитать одну-единственную, не такую уж красивую, а про ум… и ум у нее неправильный, не женский. Что за женщина с мужским умом? Только ведьма!

Гарем – место опасное…

Желая отгородиться от шума и болтовни гарема, когда приходилось проводить время вместе с остальными его обитательницами, Роксолана взяла за правило повторять про себя какие-то отрывки прочитанного, даже не стихи, а просто пересказ, чтобы убедиться, что поняла, что узнала, способна повторить складно и легко.

А чтобы это не выглядело помешательством (сосредоточенный взгляд и слегка шевелящиеся губы могли смутить кого угодно), она брала с собой красивое зеркало, преподнесенное драгоманом Луиджи Гритти, и смотрелась в него, якобы любуясь своей внешностью. Пусть лучше считают самовлюбленной дурой.

Женский мир гарема давил на нее сильней любых накидок, сильней чадры или яшмака. Пустая болтовня, по сути, обыкновенные сплетни и осуждение друг дружки, казалась какой-то вязкой массой, затекавшей в уши, забивавшей их и через уши ум. Освободиться от этой словесной жижи было тяжело, Роксолана научилась не впускать ее.

Считают зазнайкой, потому что не поддерживает разговоры? Ну и пусть! Все равно ничего хорошего говорить о ней не станут, потому что она обидела почти каждую из болтавших девушек. Чем? Тем, что отняла у них Повелителя, лишила надежды заполучить его в свои сети, попасть на его ложе. Вернее, даже на ложе попасть удавалось, но ненадолго.

А теперь она твердо вознамерилась пока не рожать и, следовательно, бывать в султанской спальне только самой. Хватит, прошли те времена, когда она, долго беседовав с Повелителем, вынуждена была на ночь удаляться в свои комнаты просто потому, что ему нужна женщина, а Хасеки снова вынашивает ребенка. Теперь она отберет всякую надежду быть рядом с султаном у любой из этих куриц, что квохчут ни о чем.

Нескончаемая трескотня, немыслимая смесь запахов, в которой присутствовали и ароматы многочисленных цветов, выращивать которые турки умудрялись круглый год, запах сладостей, горящего сандалового дерева и многочисленных благовоний из жаровен, амбры и мускуса духов и окуривания одежды, яркие ткани, переливающиеся всеми оттенками радуги и немыслимо блестящие от золотых и серебряных нитей, блеск бесконечного количества драгоценностей сливались в одно яркое шумное пятно, напоминавшее Роксолане павлиний хвост. Сходство с павлином было тем сильнее, что, если прислушаться, болтовня гаремных красавиц, пусть у них и нежные голоса, ничуть не лучше мерзких павлиньих криков. Соловей птаха неприметная, но его голосом заслушается всякий, а павлин красив, но орет так, что хочется запустить в него туфлей.

В Стамбуле блеск драгоценностей, яркие ткани и резкие запахи любили все, и женщины, и мужчины. Но разряженный не хуже павлина, усыпанный золотом и драгоценными камнями Ибрагим-паша умен и способен вести беседы на любые темы, кроме разве женских сплетен. Это Роксолана была вынуждена признать, несмотря на всю свою ненависть к Великому визирю.

О Повелителе и говорить нечего, редко кто столь умен, образован и приятен в беседе одновременно, во всяком случае, с ней. Конечно, Ибрагим-паша не может себе позволить вести умные беседы с Хасеки Султан, это неприлично. Как ей неприлично беседовать с драгоманом Луиджи Гритти. Но такие беседы все равно иногда случаются, тогда они приятно удивляют друг друга – Хасеки и синьор Гритти. Роксолана видела, чувствовала, что восхищает венецианца, и это было приятно. Повелитель не выказывал неудовольствия этим, напротив, просил говорить по-итальянски, чтобы воспринимать речь на слух.

Хорошо, что в гареме не ведали о таких беседах, знали только, что Повелитель то и дело вызывает Хасеки к себе для бесед. Женщинам это казалось безопасным, если бы только после такой беседы султан, как раньше, на ложе брал другую, но он не брал! И кроме Хуррем, только Махидевран родила в прошлом году дочку, больше никто. Разве это не колдовство?

Нежные женские голоса часто похожи на урчание воды в ручейке или фонтане, но только не когда женщин много и они говорят почти одновременно. Тогда голоса больше напоминают сорочью трескотню или всполошенное птичье царство. В отсутствие султана и пока еще не пришедшей в зал валиде именно так и было, галдели все сразу, точно не виделись полгода, хотя жили рядом и ходили по одним коридорам все время.

Женский мир, завистливый и пустой, страшно злил Роксолану, она вдруг испытала жгучее желание вырваться из него, проникнуть в мир мужчин, стать равной там, больше того, крепко взять мир за пределами гарема в свои маленькие ручки! От этого желания, от собственных мыслей стало страшно, не выручали попытки повторять умные фразы или стихи, не спасало зеркало. Роксолана опустила руку с волшебным стеклом, задумчиво уставилась на решетку окна. Ажурная вязь, деревянная, металлическая и даже каменная, была повсюду. Красиво, изящно, но решетка есть решетка, даже просто в качестве украшения.

Одалиски косились на ту, которая похитила у них Повелителя, но открыто осуждать не смели, это дозволялось только двум женщинам гарема – валиде и Махидевран.

После болезни Повелителя между валиде и баш-кадиной словно пробежала черная кошка, и та и другая не могли забыть перенесенного в дни болезни потрясения. Только потрясение Махидевран было волнительным из-за пусть даже минутного осознания возможной власти, а потрясение Хафсы из-за того же было горьким. Валиде поняла, что баш-кадина, сама того не желая, ждет своего часа и будет не столько скорбеть из-за наступления своей очереди, сколько радоваться этому.

Вдруг птичий гвалт затих. Можно было не гадать, что именно произошло – в зал вошла валиде. Как же все-таки хороша мать Повелителя, несмотря на свой возраст! Но кроме природной красоты, в валиде была красота спокойной властности, которой не могла похвастать ни одна из юных прелестниц. И Махидевран тоже не могла, как бы ни старалась напустить на себя вид хозяйки положения. Даже став следующей валиде, Махидевран не сможет вот так двигаться, так смотреть, так довлеть над всем этим разноцветным женским царством. Это мало кому дано.

Роксолана вдруг подумала, что с такой царственной осанкой нужно либо родиться, либо заработать ее многими годами терпения и страданий. Но большинство страдалиц становятся ворчливыми злюками или гаснут, как догоревшие свечи, а вот такие, которые наперечет, словно получают внутренний стержень, не позволяющий согнуться и сникнуть.

Валиде прошла на свое место в центре большого дивана, села, изящно откинувшись на подушки, при этом браслеты на ее руках тихонько звякнули друг о дружку. В зале было так тихо, что слышно журчание воды в фонтанах, крики птиц в соседней большой оранжерее и вот это звяканье.

Властная сила этой женщины такова, что мгновенно подчинила себе всех, от одалисок и евнухов до попугаев, крутившихся в двух клетках. Птицы тоже притихли.

Оглядев своих подопечных, Хафса что-то спросила, словно отпустив сдавленную пружину, смех и болтовня возобновились, в них слышались благодарные нотки, словно валиде даровала женщинам какую-то свободу. Вокруг снова все защебетало, загалдело, но уже вполголоса.

Валиде разговаривала тихо, настолько тихо, чтобы слышали только избранные, сидящие рядом. Это тоже своего рода показатель положения девушки и отношения к ней главной женщины гарема. Чем дальше от валиде сидела наложница, тем меньше она слышала и в особенно неловком положении оказывалась, если необходимо ответить или что-то спросить. Махидевран сидела рядом с валиде, демонстрируя преемственность власти и незыблемость своего положения матери наследника престола.

Роксолане наплевать на все ухищрения, спрашивать она сама ничего не собиралась, а если им нужно, то покричат. Хасеки сознательно села от валиде довольно далеко, более того, она принялась рассказывать что-то недавно прочитанное в книге, отвлекая тем самым внимание на себя. Часть девушек, заинтересовавшись ее рассказом, невольно повернулись в сторону Хасеки, тем самым отвернувшись от валиде и Махидевран.

– Хуррем…

Конечно, она услышала голос Махидевран, но даже глазом не повела в сторону баш-кадины. Это было откровенным неуважением.

Вокруг снова стало тихо, как при появлении валиде. Хафса сидела молча, ожидая развития ссоры между кадинами. Сглотнув, Махидевран снова окликнула:

– Хасеки, ты стала хуже слышать?

Роксолана медленно повернулась к Махидевран и подчеркнуто удивленно приподняла брови:

– Разве вы звали меня, баш-кадина? Мне показалось, вы сказали «Хуррем».

– Да.

Шеи одалисок вытянулись, голоса стихли совсем.

– Повелитель вернул мне то имя, с которым я пришла в гарем, – «Роксолана».

Первой опомнилась валиде, ее глаза насмешливо сверкнули:

– Значит, ты больше не Хасеки?

– Хасеки меня назвал Повелитель, и он это имя не отнимал. Но я пришла в гарем Роксоланой и была названа Хуррем только здесь.

Валиде с досадой отвернулась от Роксоланы и махнула рукой, распоряжаясь, чтобы танцовщицы начали выступление. Пререкаться с этой Хуррем значило портить себе настроение. Остальные тоже дружно отвернулись, на Роксолану никто не обращал внимания. Это ее вполне устраивало, пусть позлятся.

Она действительно выпросила у Сулеймана разрешение снова зваться Роксоланой. Произошло это после приезда брата, его появление всколыхнуло что-то, захотелось хоть как-то напомнить себе о своем происхождении. Но Настей назваться не решилась, это было словно оскорблением, ведь этим именем крещена в православии.

Сулейман был неприятно удивлен:

– Тебе не нравится быть моей Хасеки?

– Нет, Хасеки согласна, Хуррем не хочу.

– Почему? Ведь Хуррем значит «Дарящая радость», чем тебе не нравится?

– Тогда оставьте только Хасеки.

Закончилось все тем, что утомленный капризом возлюбленной султан махнул рукой:

– Да зовись, как хочется.

– Тогда только Хасеки Султан.

Стоило вернуться после выступления танцоров в свои комнаты, как пришла сама хезнедаруста:

– Хасеки, пойдем, валиде с тобой поговорить хочет.

Роксолана с вызовом тряхнула головой, чуть шапочка не слетела, но возражать не стала. Это право валиде – вызывать к себе любую наложницу, к тому же она прислала не служанку или евнуха, а саму хезнедар-уста.

Очень хотелось, как девчонке, поинтересоваться, о чем будет разговор, все же Роксолана чувствовала себя немного виноватой, зря нагрубила валиде при всех. Понятно, что и разговор об этом. Глупости, пятеро детей, а ведет себя, словно только вчера в гарем попала!

Хафса сидела мрачная, лишь глаза скосила на вошедшую Роксолану, почти не разжимая губ, приказала:

– Отпусти свою Гюль, не обижу. Наедине с тобой говорить хочу.

Роксолана сделала знак Гюль, чтобы та вышла, но кальфа и без приказа своей госпожи все поняла, уже пятилась к двери. Вышла и хезнедар-уста, видно для того, чтобы охранять покой снаружи.

Хасеки осталась на своем месте почти у входа, валиде сделала знак, чтобы подошла ближе:

– Постой здесь, тебе иногда стоит постоять и подумать.

Роксолана подчинилась, всем видом показывая, что послушна только из необходимости, но это валиде ничуть не удивляло.

– Ты умная и поймешь все, что скажу. Выслушай, не перебивая, слушать ты не умеешь, но постарайся.

Кроме нашей любви или нелюбви, наших пристрастий существует закон, Хуррем. Я назвала тебя так, когда ты была веселой девушкой, и буду продолжать так звать, сколько бы ты ни злилась. – Валиде сделала знак молчать, хотя Роксолана не произнесла ни звука, и продолжила: – Став султаном, мой сын поклялся исполнять законы, каковы бы они ни были. Да, Повелитель волен отменить или изменить любой из них, волен нарушить, но если законы будет менять каждый, кто приходит к власти, то к чему они и нужны? Один из главных законов не только Османской империи, но и всего разумного мира гласит, что престол наследует старший из сыновей.

Роксолана недоумевала, не такого разговора она ждала от валиде, но стояла молча.

– Это справедливо и правильно. Оспорить можно, только если старший из сыновей болен, глуп или недостоин быть наследником. Мустафа умен, здоров и достоин, он имеет полное право стать следующим султаном. Мехмед тоже будет достоин, но он второй сын.

Я знаю, ты будешь бороться за трон для своего сына. Но Махидевран будет делать то же самое, она имеет на это прав больше, чем ты. Знаю, Хуррем, что схватка между вами будет обязательно и что она будет смертельной. Ты хитрей и умней, но за Махидевран закон и янычары.

Но суть не в этом.

Я понимаю, чего ты справедливо страшишься – гибели своих сыновей из-за закона Фатиха. Если сумеешь убедить Повелителя отменить этот закон, сделай это, но иногда я думаю, что Фатих был прав, ведь братья обязательно столкнутся между собой, а это означает гибель империи. И все-таки сейчас не о том.

В каком случае Мехмед может стать наследником? Только если Мустафа умрет из-за болезни или погибнет. Я знаю, что ты способна устранить его и так. Если сейчас не способна, то будешь немного погодя.

Хафса чуть помолчала, задумчиво глядя на решетку окна. Роксолана почему-то подумала, что валиде никогда не знала настоящей свободы, если родилась в гареме крымского хана Менгли-Гирея, а потом перекочевала в гарем будущего султана Селима. Она не ведает, что можно, визжа от счастья, бежать по тому самому ромашковому косогору, вольно скакать на лошади без присмотра десятка евнухов, ходить по рынку с открытым лицом, разговаривать с кем угодно и ежечасно не бояться быть отравленной соперницей. Даже рабыни, купленные на рынке, хотя бы в детстве знали эту волюшку вольную, а валиде нет.

Роксолане стало вдруг жалко Хафсу Айше, по-настоящему жалко. Та уловила взгляд сожаления, удивленно приподняла брови:

– Что?

– Нет, ничего, я слушаю, валиде.

Голос Хасеки показался Хафсе странным, он был почти жалостливый, но валиде тряхнула головой, отгоняя возникшие не к месту мысли и продолжила, ей нужно многое сказать этой удивительной женщине. Как бы ни не любила валиде Хасеки, но признавала и уважала ее необычность.

– Знаешь, многое можно оправдать тем, что делаешь ради сына. Даже преступление можно. Но если грехи своих детей родители могут взять на себя по собственной воле, то грехи родителей падут на их детей независимо от воли и желания кого-либо. Запомни это, Хуррем. За все, что совершишь ты, отвечать будешь не только сама, но и твои сыновья тоже. И тяжелее всего понимать, что сын расплачивается за твой грех, а исправить содеянное уже невозможно.

Роксолана с трудом справилась с собой, чтобы не ахнуть, она поняла, о чем говорит валиде. Чтобы не молчать, фыркнула:

– Почему бы не сказать это Махидевран? Разве она не ненавидит меня?

Хафса с тревогой смотрела на Хуррем, неужели она ошиблась и та ничего не поняла, что следовало бы понять?

– Кто сказал тебе, что я не говорила?

Роксолана опустила голову:

– Я поняла, валиде.

– Хорошо, иди и подумай. Я хочу, чтобы ты вспомнила эти слова, если решишься на последний шаг.

Роксолана отступала к двери спиной и не поднимая головы. Это было для нее необычно, строптивая Хасеки давно взяла за правило уходить как удобней. Чтобы не портить себе настроение, валиде обычно отворачивалась, дабы не замечать откровенного неуважения. Правда, настроение от общения с Хуррем все равно портилось.

Молодая женщина была уже у двери, когда Хафса поинтересовалась:

– О чем ты подумала, пока я говорила? Ведь ты пожалела меня?

Роксолана вскинула на нее глаза:

– Что вы никогда не видели настоящей воли, всегда только гарем.

И снова глаза валиде приникли к решетке окна, сейчас эта красивая ажурная вязь явно демонстрировала собой слова Хасеки. Она права, но Хафса никогда и не рвалась на эту волю, как может ее желать тот, кто не ведает, что это такое?

Тихо распорядилась:

– Иди…

Чем ближе весна, тем беспокойней на сердце у многих. Султан Сулейман готовился к походу. Против кого на сей раз?

Это точно знали несколько человек, помимо самого султана и его Великого визиря.

Знал отбывший во Францию к королеве Луизе Савойской Жан Франжипани. Знал внебрачный сын дожа Синьоры Венеции Луиджи Гритти, знал посол Венеции в Стамбуле синьор Марко Мемо…

Куда пойдут османы? Не в Венецию – это было главным для венецианцев, не в Персию – догадались местные, оставалась несчастная Венгрия.

Почему она? Венгрия ближе других и хуже защищена, в Венгрии раздрай, как и во всей Европе.

В Европе не было единства ни в чем. Ее сотрясали не только войны между удачливым Карлом и неудачником Франциском, впрочем, неудачи, как и удачи, были временными.

Королева Луиза Савойская не стала ждать, когда султан Османской империи придет ее сыну на выручку, она подключила к хлопотам об освобождении французского короля дамское сообщество. Отчаянно отбиваясь от наседавших на него сестры, тетки и еще множества дам, Карл выставил условия освобождения: прежде всего, замену пленного Франциска на его малолетних сыновей. Как только требуемая немалая сумма будет уплачена, принцев отпустят. Удивительно, но Франциска больше возмутило другое требование: жениться на Изабелле, сестре Карла. Вдовый ловелас вовсе не желал связывать себя новым браком, предпочитая общество фавориток.

Но чтобы вернуться в общество прекрасных француженок, ему пришлось подписать условия, согласившись и на принцев-заложников, и на нежелательную женитьбу.

Так что к тому времени, когда Сулейман наконец собрался идти на Венгрию в помощь королю Франциску (где Венгрия и где Франциск!), сам король уже давно обольщал дам в Париже.

Его пленитель Карл V, император Великой Римской империи, благодаря матримониальным усилиям своих родственников, многочисленным удачным бракам дедушек, бабушек, дядей и тетей, а также поголовной бездетности последних и следующим одна за другой смертям оказался наследником половины Европы. Его владения простирались от Балтики до Средиземного моря, от Нидерландов до Венгрии, не говоря уже об Испании, Неаполитанском и Сицилийском королевствах. Карл имел владения в Новом Свете и в Африке. В его распоряжении находился флот, способный выполнять любые задачи, сухопутные войска, противостоять которым мог мало кто, и его амбиции сдерживались пока только огромными просторами владений, наличием французских земель, так некстати «вклинившихся» в его земли, а также появлением на востоке мощной силы – Османской империи, правитель которой султан Сулейман видел себя объединителем Запада и Востока.

Французский король Франциск вовсе не был готов уступить пальму первенства в Европе своему «дважды обидчику» Карлу, дело в том, что еще до разгрома при Павии Франциск тоже претендовал на титул императора Великой Римской империи, но проиграл Карлу. Карл Габсбург мечтал об объединении всей христианской Европы под властью Габсбургов, и Франциск Валуа, мечтавший о титуле наихристианнейшего короля Европы, был для него костью в горле. Это означало, что два молодых, амбициозных короля будут сталкиваться между собой бесконечно, пока не ослабеют настолько, чтобы стать добычей третьего хищника.

Англия Генриха VIII пока не имела ни сил, ни возможностей серьезно вмешиваться в расклад сил на континенте, у нее и дома были серьезные проблемы.

И тогда взоры Франциска обратились на Восток, где стремительно набирала силу и вес Османская империя. Кроме силы и веса, у Османов росли территории, ее султаны были не менее амбициозны, чем правители Запада.

Против Карла наихристианнейший Франциск был готов заключить союз даже с мусульманином Сулейманом. Сулейман плохо представлял себе, что такое Франция, но понимал, что столкновения с Карлом Габсбургом на Балканах не избежать, и жаждал этого столкновения. Никто не сомневался, что местом пробы сил станет Венгрия.

Призыв французского короля о нападении на Венгрию, озвученный Франжипани, был для Сулеймана как нельзя кстати. Первый раз он ходил на Белград под предлогом наказания за казнь своих послов, теперь готов идти на Венгрию под предлогом защиты французского короля.

Просто соседствующая с Османской империей Венгрия была в тот момент самым слабым звеном Европы. Страну раздирали междоусобицы и крестьянские бунты, венгерский король Лайош II был слишком молод и неопытен, хотя и весьма приятен в общении. Но приятность манер не помогла ему (из-за польского происхождения) добиться поддержки венгерских магнатов и получить от них серьезную помощь. Армия мала и плохо вооружена, дать в руки оружие крестьянам богачи не рискнули, Европа помогала Венгрии в преддверии нападения османов только обещаниями, правда, иногда щедрыми.

Щедрые обещания еще никого не спасали от агрессии, но король Лайош решился, он честно признался своим полководцам, что ничего в военном деле не смыслит, а потому будет рад любым советам, и обещал сам драться храбро.

Европе было не до Венгрии не только по причине раздора двух королей – Карла и Франциска, ее сотрясали крестьянские и бюргерские восстания и… религиозная ересь. Мартин Лютер разжег огонь религиозной смуты, погасить который не удавалось…

Императору Карлу пришлось уделять много сил и средств на войну с собственными подданными, причем войну иногда более жестокую и беспощадную, чем с внешними врагами. Ему не до маленькой Венгрии. Хотя Карл прекрасно понимал, что Венгрия, как и несколько лет назад Белград, это пробный удар, цель Сулеймана – владения Габсбургов, падишах османов серьезно замахнулся на Европу.

Но дальше слов сочувствия и осуждения «Союза Лилии и Полумесяца», то есть Франции и Османов, дело не пошло. Венгрия осталась один на один с огромной армией Сулеймана. 100 тысяч воинов и 300 пушек против 25 тысяч собранных по крохам со всего королевства. Не приученных действовать сообща под командованием неопытного короля Лайоша, честно признавшегося, что он ни черта не смыслит в полководческих обязанностях, но обещавшего лично драться храбро…

У Венгрии теплилась надежда, что когда османы все же перейдут границу, Европа опомнится и поможет, а пока…

Мустафе одиннадцать, шех-заде не вытерпел, при первой же возможности обратился к отцу с просьбой взять его в поход. Сулейман смотрел на сына и думал, что тот вырос как-то вдруг, незаметно. Когда он сам стал султаном, Мустафе был шестой год, неужели прошло пять лет? Ни единого года спокойного правления: то водил армию на Белград, потом на Родос, потом был мятежный Египет, бунт янычар, смерти двух сыновей, собственная болезнь.

– Нет, Мустафа, тебе еще рано ходить в походы, тем более такие. Это будет тяжело и опасно.

– Я взрослый, папа. Я все выдержу. Янычары…

– Это тебе там подсказали про поход, янычары подсказали?

Наследник явно смутился:

– Нет, они просто собираются в поход. Я тоже хочу.

– Мустафа, придет и для тебя время не только ходить в походы под моей рукой, но и самому водить войско, не только янычар, но и сипахов. Но пока рано.

– Янычары лучше, они сильней!

– Эти слова неразумны, нельзя любить одну руку больше другой, нельзя возвышать одну часть войска над другой. Янычары – это пехота, а иногда больше может сделать конница. И те и другие важны.

Сулейман старался говорить осторожно, прекрасно понимая, что любое его слово может быть передано и переврано, он не боялся янычар, но в преддверии важного похода злить их не стоило.

Мустафа все же совсем юн, он легко переключился на обсуждение достоинств конницы перед пехотой и наоборот.

– А кто будет командовать войсками, вы, отец?

– Нет, я думаю, это будет Ибрагим-паша.

Когда в комнатах у Хасеки Сулейман, смеясь, упомянул о просьбе Мустафы взять с собой в поход, Мехмед бросился к отцу:

– И меня!

– Нет, никто из шех-заде в поход не пойдет, будет и ваше время, еще навоюетесь.

Конечно, ушли без них. Было понятно, что если император Карл немедленно не передумает, то Венгрию не спасет ничто.

Так и вышло, 29 сентября под Мохачем огромная османская армия наголову разбила ту, которую сумел собрать Лайош. Но дело было не только в численном превосходстве, турки сумели победить красиво, переиграв венгров еще до начала битвы. Они расположили свои пешие части двумя линиями перед сипахами – конницей, а за янычарами еще и скованные тяжелыми цепями пушки. Конница вместе с султаном располагалась позади артиллерии. Такого в практике военных действий еще не было. Пешие под напором конницы венгров расступились, что заранее было оговорено, и венгерская конница во главе с королем угодила прямо под артиллерийский огонь.

Венгров больше погибло под копытами собственных обезумевших от страха коней, чем от сабель турок. Король Лайош, как и обещал, бился храбро, когда под ним пала лошадь, не растерялся и продолжил бой пешим. Его тело нашли только через сутки после боя.

Разгром венгров был полным, дорога на Буду открыта. Оставалось понять, что делать с завоеванной страной. Пограбили, хотя султан строжайше наказывал даже за лошадь, пущенную пастись на неубранном поле.

К Марии для воспитания детей добавили Мелек, она возилась с двумя младшими, Селимом и Баязидом. «Мелек» значит ангел, нежная, ласковая девушка такой и казалась. Она любила малышей, тетешкала их иногда без меры, убаюкивала, пела какие-то песенки…

Мария занималась Михримах и учила итальянскому Мехмеда и саму Хуррем, продолжала с ней долгие беседы с рассказами об итальянских городах и вообще о Европе. Гёкче занималась Абдуллой…

Пятеро детей требовали немало внимания от всех, но Хуррем подолгу сидела за книгами, разучивала новые мелодии, чтобы радовать Повелителя, когда тот вернется. Писала ему проникновенные, полные любви письма, сочиняла стихи и училась, училась, училась. Она должна стать самой образованной женщиной империи, быть вечно красивой невозможно, да и так ли уж красива Хуррем, она отдавала себе отчет, сколько вокруг Повелителя прекрасных женщин, понимала, что вечно привлекать молодостью не получится. Но у Хуррем было иное – обаяние, ум и настоящая любовь к султану.

Повелитель далеко в походе на неверных, Великий визирь Ибрагим-паша тоже, а когда их нет, во дворце правят женщины, во всяком случае, одна – валиде-султан.

В гареме всегда она и правила, но в отсутствие Повелителя у противной Хуррем не было никакой возможности бегать к нему каждый день, проводить в его постели ночи и нашептывать свои нечестивые мысли в его божественные уши. У Хуррем не было защиты, потому что письма доставляют долго, да и не все в них напишешь.

Каждая встреча превращалась в стычку, при любой возможности две кадины старались сцепиться словесно. Валиде надоело, но она ничего не могла поделать. А все эта Хуррем, без нее Махидевран была бы шелковой!

И вдруг известие: воспользовавшись отсутствием в Стамбуле султана и его войска, на восточные границы империи напал шах Тахмасп! Конечно, не сам шах, он слишком для того мал, за него действуют кызылбаши, но это означало новые войны с Тебризом. Если добавится Багдад, то война пойдет на два фронта.

Находившиеся на востоке войска отбились, но, отступая, нападавшие применили тактику выжженной земли – не оставили после себя ничего.

Какое было дело гарему до событий на далеком востоке или далеком западе? Понятно, что до Стамбула никакой Тахмасп не дойдет, как и венгры ничуть не опасны гарему, но валиде все же собрала женщин, чтобы сообщить неприятное известие.

Махидевран зло поджала губы, явно намереваясь молчать, но все же не выдержала:

– Это ты в своих письмах сообщила шаху Тахмаспу о том, что Повелитель ушел в поход! Ты виновата! – ее палец ткнул в Роксолану.

– В чем? – Роксолана уперла руки в бока, от возмущения забыв, кто перед ней и где находится. – Только такая глупая овца, как ты, не сообразила бы, что Повелитель ушел в поход, если войско готовилось к походу и уходило у всех на виду!

Махидевран хватала воздух ртом, не находя слов, чтобы ответить. А Роксолана продолжила:

– А письма я только писала, Повелитель их читал, запечатывал и отправлял гонцов сам. Он знал каждую букву в этих письмах.

– И она хвастает, что переписывалась с принцессой Перихан! Повелитель знал каждую букву…

– Да, но тебе не доверили бы и этого!

Две кадины были готовы вцепиться друг дружке в волосы, валиде пришлось вмешаться:

– Махидевран, будь ты умней! Хуррем, прекрати!

Неизвестно, что разозлило Роксолану сильней: то, что ее вопреки всему назвали Хуррем, или то, что валиде потребовала от Махидевран быть умней. Скорее второе, но огрызнулась она на первое:

– Я Роксолана! Но если вам не нравится мое имя, то зовите Хасеки Султан!

– Я предпочла бы никак не звать тебя и не знать твоего имени.

Хафса была права, в своем гневе Роксолана зашла слишком далеко, валиде имела право строго наказать ее, и только понимание, что Сулейман все равно простит строптивую и наглую возлюбленную, останавливало валиде от применения жестких мер.

Но уже ее слова были унижением, жестоким унижением Роксоланы перед Махидевран. Неважно, что в комнате лишь хезнедар-уста и кальфы Махидевран и самой Роксоланы, уже сегодня весь гарем будет знать, что валиде отчитала Хасеки, посоветовав баш-кадине быть умней и не обращать внимания на эту нахалку. А еще, что валиде не желает видеть строптивицу, потому что та не умеет себя вести.

Махидевран смотрела на поверженную соперницу с насмешливым вызовом, сознавая свое превосходство.

Роксолана фыркнула:

– Я доставлю вам такое удовольствие, валиде-султан. Больше не появлюсь в ваших покоях и не напомню о себе. Мне достаточно любви Повелителя, чтобы обходиться без чьей-либо еще.

Это был неприкрытый вызов, тем более уходила Роксолана, высоко подняв голову и не дожидаясь разрешения валиде удалиться. Гюль и Гёкче отступали из комнаты спиной, стараясь быть как можно незаметней, но могли и не стараться, на них никто не обращал внимания.

Валиде сидела, молча глядя на решетку окна и стиснув зубы так, что те заболели. Самое лучшее вообще не разговаривать с этой Хуррем, ничего, кроме оскорблений, от нее не услышишь! Конечно, она сама никогда не привечала Хуррем, просто подсунула ее султану для развлечения, но не больше. Когда та была замечена, валиде ждала благодарности, а что получила? Все женщины гарема до единой готовы преклонить колени перед валиде – женщиной, давшей жизнь Повелителю, все готовы целовать край платья, с благодарностью выслушивать любые замечания, выполнять любые приказания, терпеть, даже если выговоры несправедливы, потому что разве может валиде упомнить всех, кто есть в гареме.

Все готовы, кроме этой нахалки, которая считает себя достойной встать вровень с валиде. Хафса готова признать, что она многого стоит, что не по-женски умна, научилась в сотню раз большему, чем ее научили в Каффе, что умеет очаровывать… Готова признать тысячи ее достоинств, но при одном условии: чтобы и Хуррем признавала власть валиде, чтобы не бросала вызов при каждой встрече в присутствии других женщин.

Как можно назвать умной ту, которая рубит сук, на котором сидит, изо дня в день портя отношения с валиде-султан и прекрасно зная силу влияния матери на сына. На что она надеется, что пересилит? Не бывать тому! Хафса была готова поддерживать кого угодно, только бы против Хуррем. Невозможно дольше терпеть неуважение этой нахалки!

Валиде решила, когда Повелитель вернется из похода, непременно сделать все, чтобы ему на глаза попалась умная и красивая девушка, но не из красавиц гарема, а такая, которая умеет вести себя по-европейски, то есть воспитанная не в гареме. Тогда посмотрим, устоит ли Хуррем…

Мчались от Стамбула в сторону Буды и обратно гонцы, возили письма. Тоненькая ниточка, связывавшая султана с его семьей, была крепкой…

Как любил Сулейман мгновения, когда очередной гонец подавал очередное послание от Хасеки, и он, сломав печать далекой возлюбленной, разворачивал ее послание! Знал, что обязательно будут стихи или еще какая-то выдумка. Роксолана то прикладывала крохотную ручку самого маленького из детей, Баязида, к листу и обводила ее, то вымазывала губы кровью и оставляла на бумаге поцелуй, то вкладывала засушенный цветок…

Утонула я в море тоски, где ни дня нет, ни ночи…

Каждый день мне погибель разлука с тобой пророчит.

Соловей я, отныне живущий в пустыне без розы,

Вместо песен теперь у меня только горькие слезы…

Она писала каждый день, Сулеймана радовали эти письма больше любых других, но он в шутку жаловался, что Хасеки переведет всю бумагу…

В ответ Роксолана снова писала:

Мой любимый, тебе же известно давно:

Если бы в море вода превратилась в чернила

И в бумагу вся ткань во дворце, все равно

Их для писем моих и тогда б не хватило!..

Плох мой стих и корявы слова,

Ты прости: говорить о любви как Меджнун не умею.

Полетела б голубкой к тебе,

Но мешать, о Фархад, я тебе не посмею…

Он отвечал:

Фархад… Меджнун…

Люблю в стократ сильней.

Любовь их – сказка, а моя навечно.

Любимая – свеча во тьме ночей,

А я при ней лишь мотылек беспечный.

У них была своя тайна, они связаны сердцем, такая нить, пока она существует, самая прочная в мире. Никому во дворце, в гареме, в Стамбуле, даже в мире не понять, что значили для обоих эти письма – подтверждения любви, письма – обещания будущей встречи и блаженства.

Он не мог не победить, она не могла не дождаться или не думать ежеминутно о нем.

В разлуке любовь либо гаснет совсем, если она слаба, либо разгорается в бушующее пламя. Так бывает с огнем: если огонек слабый, то его сильный порыв ветра задует, а если устойчивый, то может раздуть в огромный пожар.

Зря валиде надеялась, что долгий поход ослабит сердечные узы ее сына к ненавистной Хуррем, султан любил свою Хасеки, находясь от нее за сотни километров, ничуть не меньше.

Комнаты каждой кадины имеют свой выход в сад, так удобней, если жены не желают видеть друг дружку. У валиде тоже. Конечно, не видеться совсем не удается, но хотя бы не приходится лицезреть ненавистную соперницу каждый день.

После ссоры со всеми Роксолана старалась почаще уходить в сад и гулять там. Евнух Каплан выходил первым и громко провозглашал:

– Гелвет!

Это означало, что все, кто так или иначе оказался в саду, не имея права видеть Хасеки и вообще женщин гарема даже издали, немедленно бросали свои дела и как угорелые мчались прочь, даже если это грозило другими неприятностями.

У Роксоланы накинута вуаль и закреплен яшмак, но даже фигуру Хасеки позволительно видеть лишь Повелителю и евнухам, но они не мужчины. Нет, султан разрешил бывать в гареме на правах ближайшего родственника Ибрагим-паше, он тоже имеет право видеть женщин гарема без яшмака. Но Роксолана, если и сталкивалась с Великим визирем, демонстративно подкалывала яшмак. Нашелся ближайший родственник!

После криков Каплана она немного подождала, чтобы бедолаги сумели уйти, поскольку никакие оправдания от садовников и других работников не принимались. Сад – для женщин гарема, когда бы они этого ни пожелали. Удивительно, когда успевают ухаживать за цветами, подрезать кусты и деревья, чистить многочисленные фонтаны и пруды, ведь то и дело у кого-то из одалисок появляется желание погулять.

Сама Роксолана, как делала обычно, будучи беременной, уходила в дальний кёшк и подолгу сидела с книгой или принадлежностями для письма. Остальные женщины не слишком стремились к ней присоединиться: во-первых, не приглашала, во-вторых, мало ли что подумают, с этой Хуррем связываться всегда опасно, можно попасть в немилость к валиде…

Прекрасно понимая, что сегодня будут сторониться особенно рьяно, ведь гарем знал о ссоре с валиде, Роксолана радовалась возможному одиночеству. Рядом только верная Гюль, Хасеки не старалась собирать вокруг себя толпу служанок или подхалимок. В горе или беде ее не поддерживают, так не стоит и когда сильна.

Осень в саду тоже хороша, жара уже спала, но многие цветы еще радуют красками, природа словно успокаивается перед зимой. Конечно, здесь зима не та, нет снега, разве что дуют холодные ветры с моря да тучи приносят холодный, почти ледяной дождь. Становится промозгло, серо и тоскливо.

Второй евнух Масад, новенький, такого раньше не видела, нес за госпожой книгу, ту самую, которую прислала сестра шаха Тахмаспа Перихан-ханум, «Восемь райских садов» Хосрова.

Роксолана подогнула под себя ноги, устраиваясь на диване кёшка поудобней, Гюль укутала ее накидкой из соболей, подала книгу. Хасеки открыла там, где шел рассказ о посещении шахом четвертой из башен семибашенного дворца – зеленой, в которой жила прекрасная славянская принцесса.

Чтобы отвратить грозу Востока и Запада шаха Бахрама от охоты, из-за которой тот перестал заниматься государственными делами, его мудрый визирь придумал ловкий ход. Он велел построить дворец с семью башнями, в каждую из которых поселил свою прекрасную принцессу: в черном индийскую, в шафрановом систанскую, в зеленом славянскую, в алом татарскую и так далее.

Роксолане понравилось, что славянская принцесса жила в зеленом дворце, а еще она подумала, что вряд ли появление семи красавиц и умниц, каждая из которых всю ночь развлекала шаха назидательным рассказом и не только им, способствовало улучшению работоспособности шаха. Смог ли он заниматься государственными делами, сменив охоту на газелей ласками семи жен?

Она тихонько посмеялась, подумав, что ей еще повезло иметь только одну Махидевран вместо шести умных соперниц.

Одетая слишком легко Гюль явно замерзла, Роксолана посмеялась теперь над ней:

– Вели Каплану принести тебе соболью накидку.

– Я лучше схожу сама, обуться тоже стоит потеплей. К тому же он принесет не то.

– Пусть Каплан проводит тебя. Со мной останутся другие.

Если честно, ей хотелось разглядеть нового евнуха. Молодой красивый парень был явно светлей остальных и обрезан не так давно, потому что и голос у него не сломался, и выглядел он пока еще больным. Интересно, что заставляет уже не детей, а вот так становиться евнухами. Это очень опасно, после операции можно погибнуть, вообще, в таком возрасте выживают редко.

Некоторое время после ухода Гюль она искоса поглядывала на евнуха, но потом снова уткнулась в книгу.

– Госпожа…

– Что случилось?

Масад стоял, сложив руки на животе, как положено евнуху, так, словно это не он произнес. Но стоило Роксолане поднять на нового евнуха глаза, как тот продолжил:

– Госпожа… У меня есть письма и другие документы, обличающие Великого визиря.

– Что?! Зачем ты говоришь это мне?

Вместо ответа он вдруг протянул листок, вытащив откуда-то из рукава:

– Прочтите.

Самая не понимая, зачем делает это, Роксолана взяла листок и развернула.

«Как же я стонала от головокружения в далеком краю грусти и объятьях жестокой разлуки, но вдруг легкий ветерок принес строки от Вас. Он вернул к жизни мое бездыханное из-за разлуки с Вами тело…».

– Что это?

Евнух сделал знак, чтобы она посмотрела начало и конец письма.

В качестве подписи стояло:

«Страстно любящая Вас, скучающая в безумной тоске, несчастная от разлуки с Вами Ваша Мухсине…».

Это имя Роксолане ничего не сказало, а вот прочитав имя того, к кому обращено письмо, она ахнула.

«О, мой возлюбленный, Господин моего сердца, Ибрагим-паша…

Когда Вы называете меня Госпожой Душой и Любимой, мое сердце разрывается от счастья и любви к Вам…».

– Нет, это невозможно! Что это?!

– Есть его письма к ней. Зовут Мухсине, привезена из Египта, поселена в доме, куда часто ездит Ибрагим-паша и где живет его отец…

– Не может быть! Это… это другой Ибрагим-паша.

– Разве у нас два Великих визиря?

– Зачем ты дал мне это?!

– Вы не любите Ибрагим-пашу, я его нена вижу.

– За что?

– Госпожа, позвольте мне пока не отвечать. Уничтожить Ибрагим-пашу можете только вы. А я предоставлю вам много разных доказательств и его измены, и его взяток, и еще много чего.

– Я никому не скажу вот об этом! – Роксолана подала письмо обратно евнуху. – Хатидже не вынесет такого, она не вынесет измены.

– Неужели будет лучше, если она узнает об измене не сейчас, а позже, когда измена будет еще более тяжелой? Женщина беременна, вскоре после возвращения Повелителя и Ибрагим-паши из похода родится ее ребенок. – Голос евнуха спокоен и почти вкрадчив. Роксолане стало страшно, кто-то использует ее, а потом так же использует все это против нее самой?

– Кто ты?

– Евнух.

– Почему бы не сказать о письме самому, если ты такой храбрый?

– Я не храбрый, мне просто терять нечего.

– Почему бы просто не убить Ибрагим-пашу, например, на войне?

– Для меня он недоступен. Вы можете не использовать эти письма, но, если они вам понадобятся, я всегда предоставлю.

– А… если я тебя выдам?

– Кому? К тому же я немой.

– Ты?!

Приглядевшись, Роксолана с ужасом увидела, что губы евнуха действительно не шевелятся. Как ему удается разговаривать, не разжимая губ?! Конечно, не так хорошо понятно, но ведь понятно.

– Забери.

Евнух склонил голову, выражая послушание.

Вернулась Гюль, удивилась, застав хозяйку столь взволнованной:

– Что случилось, госпожа?

– Что-то мне тревожно, не случилось ли чего в Венгрии?

– Вы просто замерзли, давайте вернемся во дворец. В тепле вы согреетесь, и дурные мысли уйдут сами собой.

Нет, мысли, конечно, не ушли. И с изменщика Ибрагима перекинулись на Сулеймана. А что, если и ему кто-то так же пишет о любви, кроме нее самой? Кого-то он называет Любимой и Душой? У мужчин воля, женщины должны сидеть взаперти гаремов, даже эта Мухсине вынуждена ждать и страдать, тосковать без возможности поехать следом…

А Хатидже? Она же искренне любит Ибрагима, после смерти первого малыша чуть с ума не сошла, жалея, что потеряла ребенка. Инш Аллах, второй родился здоровым. Что будет, если она узнает? Это разобьет Хатидже сердце. А что скажет Сулейман?

Вот в чем расчет тех, кто передал письмо ей: они надеются ее руками поссорить султана со своим визирем. Да, она ненавидит Ибрагима, но не настолько, чтобы убивать таким известием Хатидже. Первый ее муж был безнадежно болен и не смог подарить сестре Повелителя ребенка. Второй молод, силен, красив, умен… у Ибрагим-паши есть все, похоже, кроме совести. Зачем жениться на Хатидже, если не любил, только потому, что она сестра султана? Сказал бы Повелителю честно, Сулейман способен все понять. А он вот так: за спиной, подло и жестоко.

Роксолане было искренне жаль Хатидже, она пыталась представить себя на ее месте и понимала, что сердце изошло бы кровью. Но она сама не имела права ревновать, только страдала молча, а Хатидже? Султанской сестре позволено любить и требовать любви от супруга.

У Роксоланы сложились странные отношения с Хатидже. Когда она, дрожа от ужаса, едва живая, появилась в Летнем дворце, сбежав от янычар из их дома на Ипподроме, Роксолана всей душой приняла беглянку, помогла, чем смогла. Не ее вина, что ребенок не выжил, слишком слаба была Хатидже и слишком много перенесла.

Там, в Летнем дворце, Хатидже, казалось, прониклась к Хасеки симпатией, они почти подружились. Но вернулись в Стамбул, в гарем, и пока приводили в порядок разграбленный и обесчещенный дворец Ибрагим-паши и Хатидже Султан, сама сестра султана жила в гареме. Кто на нее так повлиял, почему приязнь быстро сменилась неприязнью? Гадать не стоило – валиде, свою мать Хатидже слушает во всем.

Чем дольше думала, тем сильнее проявлялось желание рассказать Хатидже о ее муже. Жалость сменялась злостью.

И все-таки Роксолана ничего не сделала бы, не столкнись на следующий день с Хатидже Султан в гареме, вернее, у валиде. Гонец привез письма от Повелителя, в том числе и для Хасеки, валиде позвала ненавистную женщину к себе. Конечно, можно бы передать с кизляр-агой, но Хафса решила продемонстрировать свою добрую волю.

Сначала разговор протекал вполне мирно, валиде порадовалась, что поход скоро закончится, значит, они увидят своих мужчин-победителей.

Позже женщины не могли вспомнить, кто упомянул о босоногом детстве Хуррем, но смысл был ясен – три принцессы и одна простолюдинка. Наверное, это была все же Хатидже Султан, потому что Роксолана приподняла бровь:

– Чем же мое детство, Хатидже Султан, хуже вашего? Тем, что в нем не было решеток на окнах или толпы кастратов на каждом шагу? Не было служанок, готовых сделать за меня все, но не было и постоянной угрозы быть отравленной или убитой. Не было поклонения, но не было и предательства.

В результате раздосадованными оказались все: валиде, потому что из-за этой Хуррем снова почти скандал, Махидевран, потому что ей Повелитель письма не прислал, а Хуррем не преминула обратить на это внимание, Хатидже из-за резкости ответа Хуррем, а сама Роксолана из-за того, что эти три курицы указали на ее происхождение, вернее, отличие от своего. Да, она не царского рода, и вообще не видного, и даже не красавица, но с красавицей Махидевран Повелителю не о чем говорить, а высокородной красавице Хатидже муж и вовсе изменяет со своей Мухсине.

Роксолана поспешила прочь, отговорившись головной болью, валиде с удовольствием отпустила неугодную, без нее еще долго перемывали строптивой нахалке косточки. Кем она себя возом нила? Куплена на рынке, происхождения непонятно какого, красоты нет, разве что околдовала Повелителя. Умна? Кому же нужен мужской ум у женщины.

Вернувшись в свои комнаты, Роксолана позвала Зейнаб.

– Ты одна можешь свободно выходить за ворота. Нужно узнать, в каком доме живет отец Великого визиря и есть ли там женщина по имени Мухсине.

– Зачем, госпожа?

– Какое тебе дело?

– Я знаю, в каком доме живет отец Ибрагим-паши, это не в Стамбуле, а по дороге в Эдирну. А про женщину зачем узнавать?

Пришлось сказать, Зейнаб не рабыня, не служанка, она сама по себе, не захочет, не заставишь что-то сделать, а то может и уйти, как уже было однажды.

– Если там есть такая женщина, то это женщина Ибрагим-паши. Он привез ее из Египта.

– Вай! А как же Хатидже Султан?

– А вот так! Она еще что-то говорит обо мне и моем детстве! У меня мужской ум… Чем это плохо?

– Простите меня, госпожа, мужской ум хорошо, очень хорошо, но вам не мешало бы помнить и о женском.

– О чем это?

– О хитрости. Зачем вы все время ссоритесь с теми, кого не переспоришь? И с Повелителем тоже неплохо лаской, а не только рассуждениями.

– Много ты понимаешь, как надо с Повелителем!

Роксолана понимала, что Зейнаб права, но сейчас об этом думать не хотелось.

– Госпожа, а если эта женщина там, что тогда вы будете делать? Хотите поссорить мужа с женой?

– Хочу немного сбить спесь с Хатидже Султан!

– Послушайте мой совет: не вмешивайтесь. Муж и жена потом помирятся, Хатидже Султан супруга любит и все ему простит, а вы врагов себе наживете и перед Повелителем тоже виноватой окажетесь.

Роксолана вздохнула:

– Ты узнай, а потом я придумаю, как сделать все известным, но чтобы не узнали, что это я.

– А откуда вы узнали об этой женщине?

Роксолана уже открыла рот, чтобы сказать о Масаде, но вовремя опомнилась:

– Сорока на хвосте принесла.

Самому Масаду Роксолана тихонько шепнула:

– Мне нужно то письмо.

Евнух едва заметно кивнул и немного погодя подал ей два свитка, перевязанные красной ленточкой. Это были то самое письмо Мухсине и письмо от Ибрагима, тоже полное любви, тоски и надежды на скорое свидание. По тексту понятно, что написано из похода.

Да, в просторном, красивом доме неподалеку от Стамбула жила семья Великого визиря Паргалы Ибрагим-паши – отец и брат с женой, а еще какая-то родственница этой жены, а может, и не ее, – Мухсине-хатун. Слуги разговаривали неохотно, даже получив большие подарки, а уж о женщине и вовсе не желали ничего говорить.

Но этого не требовалось, Роксолане было достаточно простого подтверждения ее существования и проживания в доме, остальное она знала из писем или знать не желала.

И все же она прислушалась к совету хитрой и опытной Зейнаб, не стала сама рассказывать Хатидже Султан, какого размера у той рога, чтобы насладиться произведенным впечатлением, поняла, что это рискованное удовольствие. Если честно, то, как бы ни злилась на сестру Повелителя, Хатидже все равно было жалко, та не заслужила обмана, и такого бессовестного.

Хатидже обнаружила у себя на столике с писчими принадлежностями два письма неожиданно. Никто не мог сказать, откуда те взялись.

Сначала у Хатидже было желание позвать служанку, чтобы выбросила, не разворачивая. Потом заметила красные ленточки, которыми завязаны оба свитка, удивилась и открыла.

«… Госпожа Душа Моя, Любимая и С Красивыми Глазами…».

Ибрагим? Хатидже едва не закричала от радости, как же Ибрагим смог прислать это письмо тайно? О, любимый, как это прекрасно – писать вот такие строчки втайне от всех!

Хатидже обожала своего умного, красивого, такого необычного мужа. Кто бы еще, кроме Ибрагима, смог из раба превратиться в Великого визиря. Конечно, это заслуга ее брата, который увидел в юноше-невольнике будущего визиря и сумел подарить Ибрагиму свою дружбу, но ведь Сулейман не дарит дружбу кому попало.

Она дрожащими руками развернула письмо, подходя ближе к окну. От волнения ноги плохо держали, пришлось присесть. Хотелось позвать кого-нибудь, почитать вслух прекрасные сравнения, которыми Ибрагим осыпал… что?! Кого он осыпал?!

Строчки заплясали перед глазами, пришлось даже поморгать, чтобы глаза начали видеть снова. Госпожа Совершенство-Хатун… Мухсине?! Нет, этого просто не могло быть!

Не могло, но было. Хатидже хорошо знала почерк мужа, то, как он расчеркивает последнюю букву слова. Почему письмо по-арабски, а не по-турецки? Значит, эта Мухсине не турчанка? Тогда кто она и где? Почему это письмо здесь, у нее?

Тысячи вопросов, возникшие мгновенно, конечно, заслонял один: за что?!

Сдернула ленточку со второго письма, поспешно развернула и застонала. Это было послание самой Мухсине. Поэтические сравнения, тоска по возлюбленному, множество прекрасных эпитетов и не оставляющие сомнения слова воспоминания о любви и ожидания следующей встречи.

Мир померк, Хатидже сидела, опустив руку с листом бумаги, и беззвучно плакала.

Как же так? Она любила и была уверена, что любима. Конечно, жаловалась на недостаток внимания, на то, что Ибрагим слишком много времени проводит не с ней, вечно в разъездах, все время в работе или на охоте. Сулейман смеялся:

– Сестра, ты слишком ревнуешь мужа к делам. Мужчина должен быть занят, иначе он превратится ни во что. Лучше дела, чем любовница…

Оказалось, это не дела, а именно любовница…

На ее письме приписка:

«Мухсине живет в доме отца Ибрагим-паши…»

Рука незнакома, но это неважно, теперь Хатидже знала, почему Ибрагим так часто навещает отца и почему не позволяет ей самой ездить туда. Да, привез отца и брата, поселил в большом доме, содержит, это понятно. Но Ибрагим скрывал ото всех и место, где тот дом, и самих родственников. Сулейману объяснил просто:

– Обо мне и без того много ненужного болтают, ни к чему всем родственников являть.

– Но я могу сделать твоего отца пашой. Да и брата тоже.

– Нет, Повелитель, отец и брат православные, они веру не сменят, не стоит говорить об этом.

Султан все же встретился с Теодором и Микосом, убедился, что отец, несмотря на то что вырос в бедности, умен и достоин стать даже пашой, но не желает этого, а брат, который на год моложе самого Ибрагима, его копия.

Но пока Теодор и Микос не решили, останутся ли в Стамбуле или вернутся в свою Паргу.

Навещать дом султан не стал: во-первых, все сразу узнали бы, кто там живет, во-вторых, многовато чести даже для отца Ибрагима. Хатидже со свекром не встречалась, Микоса видела лишь издали, а о доме имела смутные представления. Но посещения Ибрагимом родных встречала с пониманием, хотя муж не говорил, что ездит часто.

Так вот в чем дело, вот в чем секрет!

И вдруг мелькнула мысль, что это подделка, ловкая подделка под почерк Ибрагима, это не так трудно, есть умельцы, что способны подделать тугру – личный знак – самого султана, хотя за это полагается смерть.

Снова развернула письма, читала и перечитывала, обливаясь слезами. Нежность, любовь, намеки на испытанные ласки и ожидание новых… бесконечные поэтические сравнения… Женщина умела красиво описать свое ожидание, свою тоску, а мужчина отвечал так, что замирало сердце. Он был влюблен всем сердцем, его письма показывали, как рвется сердцем к возлюбленной, как тоскует, как все мысли занимает она и только она…

Ибрагим никогда не писал таких писем самой Хатидже, никогда. Его письма были хороши, веселы, ласковы, приятны, но не более. «Возлюбленная Хатидже Султан»… «Дорогая Супруга»… Разве это можно сравнить с «Госпожой Душой и Любимой» и «Госпожой Совершенством-Хатун»?

Служанка, заставшая Хатидже Султан в слезах, ахнула:

– Госпожа, что случилось?!

Та помотала головой, поспешно сворачивая письма в один тугой свиток и снова перевязывая ленточкой:

– Нет, ничего, просто тоскую по мужу.

– Ибрагим-паша скоро вернется, совсем скоро.

– Прикажи подать носилки.

– Госпожа желает съездить к валиде-султан?

– Нет. Да. Потом скажу, пусть приготовят.

Хатидже задумалась. Карета султанской сестры слишком заметна, чтобы просто проехать мимо заветного дома, к тому же она не выезжает без сопровождения, значит, все узнают, что она там побывала. А если приедет, что скажет? Я хочу посмотреть на счастливую соперницу?

Нет, Сана права, ехать можно только к валиде. Желание поплакать, обхватив руками материнские колени, как в детстве, было столь велико, что несчастная женщина даже переодеваться для поездки не стала, только накинула парадное покрывало.

Только бы у валиде никого не было, потому что видеть даже Махидевран или своего любимца Мустафу она не смогла бы, и показывать кому-то свои слезы тоже.

На счастье Хатидже Султан, валиде сидела одна, она изумилась, увидев дочь в неурочный час:

– Что-то случилось, Хатидже?

Радуясь, что сумела не плакать и никого не встретила по пути, Хатидже кивнула:

– Мне нужно поговорить наедине.

– Слушаю, доченька.

Неужели что-то с сынишкой? Бедная девочка, сколько страданий выпало на ее долю. Смерть первого мужа, смерть первого сына… Хорошо хоть с Ибрагим-пашой у них прекрасные отношения, любящий супруг единственный, кто, кроме матери, может своей любовью поддержать Хатидже.

Но матери казалось, что ее брак не столь уж счастлив, каким выглядел сначала. Понятно, молодая женщина ревнует мужа к службе, валиде даже сына просила не занимать все время Великого визиря делами, чтобы его больше оставалось для молодой жены. К счастью, Хатидже снова забеременела и родила. Инш Аллах, будет еще один сын, все наладится. Хатидже заслужила свое счастье, она так мужественно вела себя во время бунта янычар.

Убедившись, что дверь закрыта, а хезнедаруста на страже их покоя, Хатидже вместо слов просто протянула матери злополучные письма. Та приняла, настороженно косясь на дочь. Сначала читала с легкой улыбкой, которая тут же сползла с лица. Чем дальше скользили по строчкам глаза, тем мрачней становилось красивое лицо Хафсы.

Она понимала отчаяние дочери, влюбленная Хатидже получила такой удар, от которого трудно оправиться. Муж не просто изменял ей, заведя любовницу или встречаясь с кем-то, он любил эту женщину так, как не любил саму Хатидже. Чем утешить, как подобрать нужные слова, возможно ли вообще утешение?

Хафса долго гладила дочь по голове, позволяя просто выплакаться, другого не дано. Никого нельзя спасти ни от любви, ни от нелюбви. Ее не купишь, не продашь, не заслужишь и не вырвешь из сердца. Любовь сама по себе, она приходит, когда совсем не ждешь, и часто не к тому, и уходит так же – молча и неожиданно. И никто не в силах помочь.

Но если нельзя помочь из-за любви мужа к другой, то наказать за измену можно. Как посмел бывший раб, пусть и вознесенный своим благодетелем на невиданную высоту, предать сестру благодетеля?! Как посмел этот презренный человек обмануть лучшие чувства такой жены?!

Вдруг у Хафсы мелькнула та же мысль: что, если это подделка?

Она снова развернула письмо с припиской. Валиде узнала написавшую ее руку и с трудом сдержалась, чтобы тотчас не позвать Хуррем. Нет, не стоит разговаривать с ненавистной Хуррем в присутствии Хатидже, к тому же в отместку она может запросто сообщить всему гарему об измене Ибрагим-паши. Продолжая утешать дочь, валиде размышляла о том, что еще известно Хуррем, откуда у нее эти сведения…

Султан одержал блестящую победу на поле под венгерским Мохачем, не последняя роль в этой победе принадлежала Великому визирю Ибрагим-паше. Они возвращались героями. Можно ли сейчас говорить об измене?

– Хатидже, послушай меня. Аллах велик и все воздаст по заслугам и вине; если он уготовил тебе это испытание, значит, так нужно.

– Кому нужно?! Почему нужно сначала вселить в мое сердце любовь к Ибрагиму, а потом в его – любовь к другой? Чем я провинилась?

Что ответишь? Возможен ли вообще ответ?

Сердце матери обливалось кровью, но она все равно пыталась уговорить дочь:

– Хатидже, загляни в свое сердце, что в нем? Если даже после известия об измене сердце готово простить Ибрагима, значит, нужно простить.

– А если нет?

– Если нет – разводись. Но сначала удостоверься, что тебя не обманули, что это не происки против твоего мужа. А еще лучше спроси его самого, пусть честно ответит. Не спеши, дай своей боли и гневу улечься, не принимай решений во гневе. Не пиши пока Ибрагим-паше ничего, поговоришь после приезда.

– Как я смогу узнать, не обман ли это?

– Спросишь у него самого, посмотришь в глаза, они не солгут.

– Они лгут мне уже давно, если верить тому, что есть в приписке, эта женщина привезена из Египта.

– Твое право прощать или не прощать, доченька. Только тебе решать, я могу лишь утешить и разузнать все о той женщине.

Хатидже просто схватилась за это предложение:

– Узнайте, валиде! Какова она, почему Ибрагим выбрал ее?

Хафса уже пожалела о сказанном, но слово не птица, обратно силками не поймаешь. Пришлось со вздохом согласиться. Она решила пока ничего не говорить и Хуррем тоже, пусть не думает, что чего-то добилась.

К дому грека Теодора подъехала небольшая карета, скромная, но по тому, как выскочил огромный черный евнух, как услужливо помог выйти закутанной в накидку женщине, стало понятно, что приехавшая дама важная птица.

Она прошла в дом быстро, явно стараясь не привлекать ничье внимание, внутри откинула накидку и внимательно посмотрела на хозяина:

– Меня прислала валиде-султан, Теодор-ага.

Валиде… мать султана…

– Что-то случилось? Что-то с Ибрагимом? – Потом опомнился. – С Повелителем?!

Женщина усмехнулась:

– Нет, Бисмиллах, все хорошо. Они победили и возвращаются. Мне нужно поговорить с вами и… с Мухсине.

Сказала и уставилась своими глазищами в лицо грека. Теодор никогда не умел врать, а уж тут тем более, но все же попытался выкрутиться, помня слова сына, что стоит только кому-то из дворца услышать это имя, его ждет гибель.

– С кем, госпожа?

Самира усмехнулась:

– Вы не умеете лгать, Теодор-ага. К тому же валиде известно о Мухсине. Позовите женщину.

И вот арабка стояла перед хезнедар-уста – на сносях, рожать совсем скоро… Красивая? Да. Блестящие волосы, огромные темные глаза, точеный носик, четко очерченные губы. В глазах ум и почти вызов, черты лица нежные и волевые одновременно. Невольно подумалось: вот такую бы на ложе Повелителя, никакая Хуррем не справится.

– О тебе узнали валиде и Хатидже Султан. Не нужно объяснять, кто это?

– Я знаю.

И голос приятный. Самира представила себе, как воркует эта красавица, перебирая пряди волос Ибрагим-паши. Хатидже хороша и нежна, она умна, красива, приятна в общении, но ей далеко до этой… Хезнедар-уста, знавшая Хатидже еще совсем малышкой, обиделась за дочь валиде: разве ее вина, что Аллах не дал такой яркой красоты или что полюбила не того?

– Знаешь, что тебя ждет с твоим приплодом? – кивнула на большой живот.

Мухсине вскинула голову, в глазах блеснула предательская влага:

– Ребенок не виноват.

– Конечно, виноваты мать с отцом. И отец поплатится тоже.

Тяжело поднялась, кивнула на Мухсине обомлевшим Теодору и Микосу:

– Следить за ней день и ночь, если куда-то денется, разыщут и убьют. И вас тоже, Ибрагим-паша не спасет.

Уходила в полной тишине, даже женщина не всхлипывала. Хезнедар-уста невольно поразилась: неужели не боится? Ведь должна бы понимать, что разоблачение означает смерть.

И все же Мухсине не выдержала, бросилась следом:

– Ибрагима не трогайте! Пусть меня… с ребенком… его не трогайте! Дайте мне поговорить с валиде или Хатидже Султан.

Самира дернула рукой, пытаясь сбросить пальцы женщины со своего рукава:

– Вот еще! Ты недостойна не только говорить, но и произносить имя той, которую так подло обманула.

Вышла прочь, не оглядываясь, так и села в карету. На душе скребли кошки, Самира вовсе не была бездушной и сочувствовала и этой женщине, и даже Ибрагиму, но если уж выбирать, то выбирала Хатидже. Шевельнулась мысль, что выбирать самой Хатидже, если простит мужа, то так тому и быть.

Но что делать с этой женщиной и ее ребенком, который вот-вот появится на свет?

И в этом решать Хатидже, она вольна приказать зашить предательницу в мешок и отправить в Босфор, вместе с ребенком или одну, неважно. Или продать ребенка и мать на невольничьем рынке. И никакой Ибрагим не спасет в этом случае Повелитель встанет на сторону сестры или просто не будет вмешиваться.

Хатидже может погубить своего супруга Ибрагима, разведясь с ним, но кто знает, как решит Повелитель о Великом визире Ибрагиме, не поставит ли интересы империи выше интересов сестры? Но тогда у Ибрагим-паши появятся новые враги – семья Повелителя. Хатидже любят все, если она не простит загулявшего мужа, остальные не простят тоже.

Ой-ой… как сложна жизнь… Самира подумала, что ей никогда не нравилась идея выдать Хатидже Султан за этого выскочку-грека. Как ни старайся, как ни осыпай золотом, а все равно рожденные в лачуге таковыми и остаются. Пример тому Хуррем, была простолюдинкой, ею и умрет, и никакой ум, никакая ученость не помогут.

Валиде выслушала свою помощницу молча, только побледнела сильней обычного. Самира честно рассказала, что женщина очень красива, похоже, умна и готова жертвовать собой и даже ребенком, только бы не тронули Ибрагим-пашу.

– Хорошо, никому не говори, даже Хатидже Султан. Пусть сама решит, как быть. То, что нужно, я скажу.

Она действительно сказала Хатидже, стараясь, чтобы получилось как можно мягче. И то, что ей самой решать, тоже сказала.

Несчастная Хатидже снова плакала, и скрыть это от гарема уже не получалось. Поползли слухи…

Развод… это позор, причем Ибрагим-паша наверняка останется при дворе, едва ли Сулейман даже в угоду любимой сестре станет уничтожать своего любимца. Ладно бы просто любимец, но ведь Ибрагим действительно уже во многом управлял империей, пусть под присмотром султана, но управлял. Более компетентного, энергичного, способного все схватывать на лету визиря у султанов еще не бывало. Неужели из-за его измены Хатидже Повелитель устранит Ибрагима? Вряд ли, значит, позор Хатидже надолго, если не навсегда, останется рядом.

Простить? Но прежнего счастья и доверия уже не будет, она никогда не сможет забыть Мухсине, те слова, которые писал влюбленный Ибрагим другой. Как же быть? Простить и жить дальше, постоянно ожидая измены, подозревая в каждой поездке новую влюбленность и новую измену?

Или все же развестись и попытаться объяснить Повелителю, что от измены сестре султана недалеко до измены самому султану. Нет, Сулейман никогда не поверит, он не считает любовь к одной женщине изменой другой. Хатидже впервые задумалась о том, каково Махидевран и Хуррем. Эти две сильные и умные женщины вынуждены терпеть друг дружку, даже зная, что одна из них больше не бывает на султанском ложе. А каково Хуррем, если та видит, как ее место в спальне то и дело занимают другие? Впервые Хатидже поняла ярость Хуррем, поняла, почему та готова сражаться за свое место любыми средствами. У нее нет возможности развестись, обвинив мужа в измене, она жена только по положению, которое имеет, только Повелитель к ней благоволит.

Вот оно, положение наложниц, вот почему зятьям правителя запрещено иметь гаремы.

Но мысли несчастной Хатидже снова перекинулись на собственное положение. Война наложниц в гареме брата волновала ее куда меньше собственной судьбы. Решать надо до возвращения Ибрагима из похода, потому что нужно знать, как встречать его. Мелькнула мысль у всех на виду бросить в лицо письма и крикнуть, что разводится с неверным мужем. Но Хатидже тут же осадила себя: а что, если султан после того заступится за визиря, ведь не обратил же внимания на сестру, когда казнил Ферхад-пашу, и даже запретил ей появляться перед своими глазами, а всем упоминать ее имя. Даже слезы валиде не помогли.

Хатидже вовсе не была уверена, что из них двоих султан выберет ее. Что же оставалось, прощать? Попытаться забыть, зная, что это невозможно, делать вид, что веришь, что любишь по-прежнему, что ничего не было?

Проклятье века, и не одного, – эпидемии, никогда не знаешь, кто пострадает следующим, кого заберет страшная болезнь. Чума и оспа ежегодно собирали свой страшный урожай не только в Европе и Азии, не только в Стамбуле, но и в султанском дворце. Сулейман был уверен, что эти болезни – наказание божье, а потому не только не уезжал из дворца, в котором умирали больные, но и не берегся сам. На все воля Аллаха, где от нее можно спрятаться, да и можно ли вообще это делать?

Валиде и кизляр-ага так не считали, они старались изолировать больных от других обитателей гарема. Лекари твердили, что болезнь заразна, как можно пренебрегать хотя бы какими-то правилами осторожности? А султан?.. Он, конечно, Повелитель, но в гареме распоряжаются другие… в его же интересах…

Два рослых евнуха заслонили собой вход в комнату, не пуская Роксолану.

– Там мой сын! Там Абдулла.

– Нельзя, госпожа, он болен, можете заболеть и вы, и за вами остальные. Валиде-султан приказала никого не пускать.

Роксолана опустилась на пол прямо у ног евнухов:

– Я не уйду отсюда, пока мой сын не выздоровеет.

Бедолаги не знали, что делать – стоять, когда Хасеки Султан у их ног? Выручила появившаяся невесть откуда хезнедар-уста:

– Хасеки Султан, вас просит к себе валиде.

– Не пойду, мой сын болен.

– Потому и просит…

Валиде тоже выглядела не слишком здоровой, устало показала, чтобы садилась.

– Хасеки… – не привычной Хуррем назвала, а Хасеки, – я знаю, что Абдулла болен, знаю, что едва ли выживет. Но не разноси заразу по всему гарему, ты не одна. Сочувствую тебе, и все же рядом с мальчиком лучшие лекари, если они не помогут, то не сможет никто.

– Я должна быть рядом с ним, я мать!

– И умереть, оставив сиротами остальных четверых? Я приказала отправить во дворец к Хатидже всех детей.

– Нет!

– Что нет, Хасеки? Не только твоих, но и Мустафу, и Разие. Там нет больных, там надежней. Хочешь, езжай с ними, хочешь – оставайся здесь, но к Абдулле в комнату не входи, умрешь сама и заразишь многих.

– Повелитель считает, что…

Валиде остановила ее жестом:

– Я знаю, что считает Повелитель. Об этом тебе следовало бы задуматься. Не потому ли Абдулла заболел, что ты грешна? Я тебе уже говорила однажды.

– Я ничего не сделала против Махидевран и шех-заде Мустафы.

– Они ли одни? – глаза валиде смотрели не просто пытливо, Роксолана поняла, что Хафса догадалась о письмах. Почему же тогда молчит?

– Нет!

Валиде покачала головой:

– Иди к себе, но не пытайся противиться отъезду детей и не ходи к Абдулле, не пустят, я распорядилась.

Она шла к себе, точно побитая собака, несчастная и всеми презираемая. Неужели валиде права, и умирающий сейчас малыш, ее малыш, просто наказание за несчастье Хатидже? Глупости, а если бы Хатидже узнала позже и от других, было бы лучше?

Остановилась на террасе, помахала рукой уходившим Мехмеду, Михримах и Селиму с маленьким Баязидом, которых уносили Мария и Гёкче. С Абдуллой осталась верная Гюль. У Роксоланы сжало горло, если рядом с умирающим Абдуллой так опасно, значит, может погибнуть и Гюль?! Сын и давняя наперсница, которая наставляла ее при первых шагах в гареме, вместе с которой учили правила поведения, посмеивались над кизляр-агой, которую однажды прогнала, заподозрив в предательстве, та, что была с ней в изгнании по ту сторону Босфора… Гюль, никогда не падавшая духом, старавшаяся взять на себя самое трудное, утешить и даже выговорить, если ошибалась. Три женщины могли выговаривать Роксолане: Зейнаб, Фатима и Гюль, советы остальных она и слушать бы не стала.

Фатимы уже нет, если не станет и Гюль, то рядом будет лишь Зейнаб, а та стара. Нет, еще Мария, но она сама нуждается в опеке и советах. Мария разумна и многое знает, но она беспомощна в гареме.

Абдулла и Гюль умерли в один день. По гарему разнесся почти рык Роксоланы:

– Не-е-ет!!!

Она замкнулась в себе, перестала с кем-либо разговаривать, сидела, покачиваясь и обхватив себя руками, но глаза вовсе не были безумными, хотя оставались совершенно сухими. Слезы куда-то делись, то ли все уже выплакала, то ли загнала так глубоко, что и не разглядишь.

Детей вернули в гарем не сразу, прежде нужно было убедиться, что безопасно.

Жизнь снова налаживалась, все вымыли, выскребли, при малейшем подозрении на нездоровье наложниц и слуг удаляли.

От Повелителя прибыл большой обоз с трофеями – знаменитой библиотекой Матьяша Корвины (султан сам просматривал отобранные книги, чтобы не попали религиозные неверных) и совсем уж странными скульптурными изображениями языческих богов. Это удивило всех: бронза, конечно, хорошо, но можно бы и там разрубить статуи на части, чтобы везти не целиком, а грудой металла. Пока же срамные изображения старательно кутали в ткани, дабы не оскорбляли взгляды правоверных.

Роксолану не радовали даже книги Корвины, хотя радоваться было чему, богаче только библиотека Ватикана, но в ней больше религиозных трудов, а у Матьяша Корвины древние философы, то, о чем мечтала Роксолана. Но женщина только отмахнулась:

– Потом…

Она приходила в себя с трудом, в глазах погас блеск, больше не слышно смеха, можно не ждать нового вызова. Роксолану не интересовала судьба Хатидже и Ибрагима, ей было все равно. Женщина подолгу сидела в дальнем кёшке, закутавшись в соболя, смотрела на плывущие по небу облака и думала о том, что пророчество валиде начало сбываться. Неужели за каждый шаг она будет платить потерей? Но тогда лучше просто прыгнуть в воды Босфора, потому что ей придется делать эти шаги, как бы ни старалась терпеть, а при дется.

Неизвестно, как повернуло бы дальше, потому что мрачная и безразличная Хасеки не очень понравилась вернувшемуся с блестящей победой Сулейману, если бы не появление в ее жизни еще одной женщины…

«Я буду сидеть на троне…»

От принцессы Перихан-ханум давно не было писем, она до сих пор не ответила Роксолане. Неудивительно, если вспомнить, что ее братец, юный шах Тахмасп, воспользовался отсутствием султана в Стамбуле и напал на восточные провинции. В последнем письме принцесса жаловалась на исчезновение своей доверенной переписчицы. Так трудно найти умную и при этом верную девушку, которая еще и писала бы красиво. Письмо пришлось писать самой Перихан, она извинялась за некрасивый вид послания, за кляксы, обещала в следующий раз сообщить что-то очень важное лично для ее судьбы.

Роксолана даже подумала, что это связано с замужеством принцессы, но потом шах Тахмасп, вернее, те, кто правил пока за него, напали на восточные окраины Османской империи, в чем, конечно же, валиде и Махидевран обвинили Хасеки. Глупость, потому что о шахе в переписке никогда речь не шла, да и он сам пока мало что значил для управления даже Тебризом, не только всем государством.

Роксолане было безразлично. Поэтому она только отмахнулась, когда от валиде-султан прибежала служанка с требованием немедленно прийти.

Но служанка была настойчива:

– Валиде приказала прийти сейчас же. Там привезли какую-то девушку…

– Какую?

– Не знаю…

Посреди комнаты у валиде стояла незнакомая девушка, она была довольно растрепана, даже грязна, явно сильно устала. При появлении Роксоланы валиде усмехнулась:

– Вот твоя знакомая, Хуррем. Это принцесса Перихан-ханум.

Первым желанием Роксоланы было ответить: «Нет!» Совсем не такой она представляла себе Перихан-ханум. В письмах юная, импульсивная девушка, страстно желающая, чтобы ее заметили, а перед ней стояла взрослая красавица, к тому же слишком потрепанная, чтобы быть принцессой.

– Хасеки Султан, – склонила перед Роксоланой голову девушка, – это с вами мы переписывались? Вам понравилась книга «Восемь райских садов»?

И все равно Роксолане не верилось.

– Почему вы здесь, Перихан-ханум?

– Ее привезли с востока, практически взяли в плен, – отозвалась вместо принцессы Хафса. – Захватили обоз шаха Тахмаспа, в том числе принцессу.

– Перихан-ханум, вам нужно отдохнуть. Валиде-султан, вы позволите принцессе пока привести себя в порядок?

Хафса поморщилась, Хуррем опередила ее распоряжение, но это и к лучшему. Хафсе вовсе не хотелось возиться с опальной принцессой и ломать голову, куда ее девать, вот пусть драгоценная Хуррем этим и займется.

– Хасеки, выделите принцессе комнату в своих покоях, вам будет о чем с ней поговорить…

Роксолана поморщилась, но тут же взяла себя в руки:

– Пойдемте, принцесса, я найду для вас местечко.

Знать бы ей, какую змею пригревает на груди!

Сефевидскую принцессу поселили в комнате, где жила Михримах под присмотром Марии.

– Сначала в хаммам! – объявила Роксолана. – Все разговоры потом. Я представляю, каково это – столько времени не иметь возможности нормально мыться.

Девушка с благодарностью согласилась.

Пока она была в хаммаме, Роксолана поинтересовалась у итальянки:

– Мария, она не будет опасна Михримах?

– Опасна? Как несчастная, замученная женщина может быть опасна кому-то? Нет, я за принцессой присмотрю, госпожа.

Самой девочке очень понравилась принцесса, Перихан знала множество детских считалок и приговорок на фарси, ей нравилось возиться с малышкой.

– Вы так любите детей?

– Да, моя дочка… Ой, простите, госпожа, я хотела сказать: моя племянница, дочь моего брата, такая же забавная… Я люблю ее, как свою дочь, и называю так же.

Перихан стала настоящей нянькой для Михримах. Роксолана мысленно смеялась: нянька моей дочери – сефевидская принцесса!

– А о каком предстоящем изменении в своей судьбе вы писали, госпожа?

Перихан удивилась:

– Об изменении в судьбе?

– Вы в последнем письме сообщили, что ваша переписчица исчезла, а у вас самой предстоит важное изменение в судьбе.

– А… вот этот побег. Мой брат совсем попал под влияние кызылбашей и готов творить что угодно под их диктовку. Пришлось бежать…

– Сочувствую…

Роксолана хотела расспросить о подробностях побега, но Перихан, видно, не желала об этом говорить, быстро перевела разговор на другое:

– Хасеки Султан, знаете, почему их зовут кызылбашами?

– Нет.

– Кызылбаши – красные шапки, у них вместо черных большие колпаки из красного войлока. Мне нужно поговорить с падишахом.

– Конечно.

Сулейман заинтересовался беглянкой, ему понравилась красивая девушка, разговор был долгим и любезным, слишком долгим и слишком любезным, на взгляд Роксоланы. И только ее подавленное состояние и равнодушие ко всему не позволили возмутиться.

Валиде пригляделась к беглянке внимательно. Хм… хороша собой, говорлива, умеет вовремя улыбнуться, повести глазами… Хуррем после смерти Абдуллы сникла, словно завяла, этим стоило бы воспользоваться…

– Самира, позови-ка ко мне эту беглянку. Только чтоб Хуррем с ней не притащилась. Хочу наедине поговорить.

Никто не знал, о чем говорили Хафса и Перихан, но только после разговора валиде вспомнила, что давно следовало бы переселить одну из икбал с этажа фавориток вниз, все равно Повелитель ее к себе не зовет. В эту комнату вполне можно поселить принцессу, негоже сестре сефевидского шаха ютиться в уголке у Хуррем.

Роксолана словно снова впала в спячку, она безразлично отмахнулась: пусть селится.

Удивительно, но им не нашлось о чем говорить с принцессой, та не поддерживала разговор, то замыкаясь в себе, то переводя его на пустые фразы или обсуждение писем. К чему повторять написанное однажды, это же не клятвы в любви, которые можно произносить вечно…

Днем Перихан с удовольствием играла с Михримах, которая важно расхаживала по комнате, кивая налево и направо:

– Я тоже принцесса.

– Конечно, – смеялась Мария. – Ты принцесса с самого рождения.

– А ты?

Мария чуть задумалась:

– Знаешь, а ведь и я тоже.

Девочка несколько мгновений пристально смотрела на свою воспитательницу:

– Ты? Нет, ты рабыня.

– В детстве я была такой же, как ты, принцессой, но потом, вот видишь, попала в плен и стала твоей рабыней.

Михримах сообразила мгновенно:

– Значит, и Перихан моя рабыня?

– Нет, если Перихан и рабыня, то не твоя, а Повелителя.

– Перихан, ты рабыня моего папы?

Та почему-то вспыхнула, смутилась:

– Наверное…

– Ты послушная рабыня?

– Наверное…

– Это неинтересно, ты знаешь только одно слово?

Вечером девочка потребовала, чтобы спать ее уложила Перихан:

– Если она наша рабыня, то пусть укладывает!

Но Перихан в ее комнате не оказалось. У Роксоланы тревожно заныло сердце: если она сбежит, как сбежала от брата, то обвинят обязательно Хасеки.

Кизляр-ага объяснил Гёкче, которую отправили за сефевидской принцессой, что та у… валиде:

– Да, Перихан позвала валиде!

Что это приспичило валиде беседовать с пленницей посреди ночи? Пришлось Роксолане самой укладывать спать капризничавшую Михримах.

На следующий день та выговорила своей взрослой подруге:

– Я хотела, чтобы ты рассказала мне занятную историю на ночь, а ты ушла к валиде! Сегодня вечером обязательно приходи!

Перихан рассмеялась:

– Слушаюсь, маленькая госпожа.

– Я не маленькая, мне уже пять лет.

Но вечером Перихан снова не было на месте, ее опять вызвала валиде. Но еще хуже, что днем Повелитель долго беседовал с гостьей. Перихан уже не была на положении пленницы, ей выделили собственных служанок, пусть всего две, но ведь собственных.

Гарем знает все и всегда, уже поползли слухи, что Повелитель смотрит на сестру шаха Тахмаспа с заметным интересом. Так недалеко и до настоящего положения икбал!

Как бы ни отгораживалась от гарема Роксолана, не заметить этого перешептывания и насмешливых взглядов она не могла. К тому же Перихан действительно уделялось слишком много внимания.

Уже со второго дня она не возилась с Михримах, только записала для Марии две песенки, которые очень понравились малышке, а остальное время либо проводила в покоях валиде, либо в своей комнате.

– Что она там делает? – раздраженно поинтересовалась Роксолана.

– Где, у валиде?

– Нет, Мария, у Повелителя!

– Госпожа, ну откуда же мне знать, что может делать красивая молодая женщина у Повелителя в спальне?

– В спальне?!

– Да, госпожа, это не валиде уже дважды звала вечером Перихан, а Повелитель. Простите, если…

Роксолана в ужасе уставилась на Марию.

– Он взял ее на ложе?!..

– Да, принцесса хороша собой, умна, умеет поддержать беседу…

– Принцесса…

Что-то заставило Роксолану замереть, какая-то мысль, которая билась внутри давно, с момента появления этой девушки во дворце. Это было ощущение близкой беды, очень близкой. Из-за того, что появилась соперница? Возможно…

Нет, не то… Она опасна… Роксолана пыталась понять, почему с первой минуты у нее было ощущение, что Перихан опасна? Принцесса? Сестра шаха Тахмаспа? Красавица? Умница?

Не настолько красива, хотя заговорить сумеет любого. Как и в письмах, в простом разговоре слог хорош. Как и в письмах… Почему-то при воспоминании о письмах стало особенно тревожно.

– Достань мне письма Перихан.

Мария приказу удивилась, но достала.

– Что вас беспокоит, госпожа?

– Почему она все прекрасно помнит о первых письмах и ничего не знает о последнем, кажется, даже не знала, что оно было? – Роксолана рассуждала вслух. – Дай-ка лист со стишками, которые написала Перихан для Михримах.

Мария принесла и этот листок.

Некоторое время Роксолана внимательно изучала несколько листков, положив их рядом, потом вдруг вскочила и бросилась вон из комнаты.

– Госпожа, что случилось? Госпожа?

Она бежала к спальне Сулеймана, не обращая внимания на оклики Марии, на евнухов, поспешивших следом, на немедленно показавшиеся изо всех углов любопытные лица.

Евнух у султанских покоев заступил дорогу:

– Туда нельзя, госпожа.

– Прочь! – Роксолана почти отшвырнула рослого евнуха, рывком распахнула дверь. Скорее догадавшись, чем увидев, что происходит внутри, закричала: – Не пейте вина, которое подает эта змея, Повелитель!

Султан и новая наложница на мгновение застыли, Перихан действительно держала в руках чашу с вином, которое предлагала Сулейману.

Тот опомнился первым:

– Хасеки…

– Повелитель, это не Перихан-ханум!

– Что?!

Девушка с чашей в руках отступила в сторону, словно защищаясь.

– Хуррем, что ты себе позволяешь?!

– Повелитель, это не Перихан, это ее исчезнувшая переписчица.

То, что произошло потом, поразило даже видавших виды евнухов. Роксолана кинулась к сопернице, явно намереваясь что-то сделать с ней, но девушка успела опрокинуть в рот почти всю чашу с вином, которое только что предлагала султану, и… упала замертво!

Несколько мгновений было совершенно тихо, Сулейман стоял как громом пораженный: опоздай Хасеки на пару мгновений, и вот так с пеной у рта, вытаращив глаза, лежал бы он, а не эта девушка.

– Как ты догадалась?..

– Она не знала содержание последнего письма, и песенки для Михримах написаны почерком исчезнувшей переводчицы… Позвольте мне удалиться, Повелитель?

Тот рассеянно кивнул:

– Да, иди…

Султан не стал ночевать в этой спальне, ушел во дворец, а Роксолана, вернувшись к себе, разрыдалась.

Ее равнодушное безразличие словно прорвало, слезы текли рекой, а тело буквально сотрясалось от рыданий.

Мария обняла плечи хозяйки, гладила волосы, предложила мятный шербет, смочила платок, чтобы вытереть лицо.

Наплакавшись вдоволь, все еще сквозь слезы Роксолана бормотала:

– Почему она? Ну почему Повелитель увлекся ею?

Понятно, что вопрос ответа не требовал, но Мария вдруг протянула Роксолане зеркало.

– Что? Зачем?

Итальянка молчала, Роксолана взяла зеркало, глянула в него. Из волшебного стекла на нее смотрело отражение серой женщины. Просто серой… с погасшим взглядом, опущенными уголками губ, сведенными бровями, дрожащим подбородком…

– Это я?..

– Вы, госпожа. Может, хватит страдать, пора опомниться? Простите, что я выговариваю, но вам действительно стоит очнуться, не то Повелитель и Гульфем к себе позовет.

Мгновение Роксолана соображала, потом приказала:

– В хаммам.

Слуги были потрясены: в хаммам ночью?! Но приказ Хасеки Султан равносилен закону, баню немедленно принялись топить.

Валиде от всего этого пришла в ужас: сначала попытка отравления султана, а ведь она сама помогла этой девушке попасть в его спальню, потом поход Хуррем в баню посреди ночи… Кто моется ночью?! Всем известно, что по ночам в хаммамах одна нечисть.

Даже то, что Роксолана только что спасла жизнь Сулейману, не прибавило любви со стороны валиде. Напротив, то, что Хасеки оказалась прозорливей Хафсы, злило ту еще больше.

Роксолана действительно провела в хаммаме всю ночь, словно смывая с себя все, что мешало ей быть самой собой.

Нет, она не просто наслаждалась водой и массажем, она размышляла. Что бы ни произошло, опускаться нельзя, стоило ненадолго стать неинтересной, серой, как Повелитель обратил внимание на другую. Так ли уж хороша была эта лже-Перихан? Нет, но она живая, умеющая соблазнять и нравиться.

Роксолане стало не по себе от понимания, что убийца была всего в шаге от султана, да и от Михримах тоже. Она рассказывала девочке сказки, читала детские стишки… играла, как со своей собственной. Своей? Как же она раньше не сообразила?! Эта женщина сказала «моя дочка», а потом исправилась: «племянница, сестра брата». Но ведь брату всего тринадцать, какая племянница?!

Как же нужно было спать, чтобы проспать такое? Она действительно едва не проспала собственную гибель.

Как вернуть себе Повелителя, причем не только вернуть, но и сделать так, чтобы на его ложе больше вообще не попадали ни красавицы гарема, ни вот такие гостьи? Детей она больше рожать не будет, достаточно пятерых, Зейнаб дала надежное средство, и теперь все время посвятит Повелителю, иначе можно потерять все – и любовь, и саму жизнь.

Наутро Роксолану не узнали, все же хаммам, даже по ночам, замечательное место. Она снова вся светилась, была сонной, но счастливой.

Михримах, увидев мать, ахнула:

– Ой, мамочка, какая ты красивая! А правда, что Перихан была не Перихан?

– Да, детка.

Сулейман пришел в комнату к Роксолане сам. Она поспешно вскочила, хотя действительно была сонной:

– Повелитель, я рада, что с вами все хорошо.

– Хасеки, спасибо, ты спасла меня… Как ты догадалась, что это не сефевидская принцесса?

– Об этом следовало догадаться раньше, но валиде почти сразу отселила ее от меня… Где же настоящая принцесса?

– Я хочу поблагодарить тебя, – султан протянул браслет, – я закончил его вчера.

Роксолана не удержалась:

– Для нее?

Сулейман заметно смутился, браслет действительно предназначался в подарок необычной гостье. Роксолана взяла браслет:

– Я отдам его на нужды больницы для женщин, если не возражаете, Повелитель. Есть такая в Стамбуле?

– Не знаю. Нужно спросить у валиде.

«Ничего я у нее спрашивать не буду, сама узнаю», – сердито подумала Роксолана.

– Ты всю ночь провела в хаммаме? Гарем пришел в ужас.

– Гарем всегда в ужасе, даже если повод – убийство залетевшей мухи.

Сулейман облегченно рассмеялся, перед ним снова была Хуррем – «Дарящая радость».

– Вечером жду тебя в спальне.

Роксолана ужаснулась:

– Там же?!

– Нет, подготовят другую.

После ухода султана она сладко потянулась:

– Спать хочется… Мария, нам придется постоянно что-то придумывать, чтобы Повелителю не пришло в голову сделать браслет еще для какой-нибудь убийцы…

– С удовольствием, госпожа.

В Стамбул вернулся и Ибрагим-паша.

Оказалось, что бронзовые статуи он вовсе не собирался распиливать и переплавлять, их потому и привезли целиком. Великий визирь вознамерился установить их перед своим дворцом!

Ахнул весь Стамбул, тут же посыпались злые эпиграммы, мол, один Ибрагим идолов свергал, второй устанавливает. Ибрагим-паше наплевать на насмешки, он твердо вознамерился следовать примеру европейцев. Даже став христианами, они не отказались от статуй древнегреческих и древнеримских богов и богинь. Кроме того, красиво. Древние умели изображать людские тела так, что их нагота вовсе не казалась оскорбительной. Почему ислам запрещает изображать людей вот так?

Но если бы не заступничество султана, ни статуй, ни самого Ибрагима не было бы в Стамбуле, падишахскому любимчику простили то, что никогда не простили бы другому.

В том числе измену жене…

Если до этих статуй Хатидже еще сомневалась, что Сулейман встанет на защиту Ибрагим-паши и простит тому все, что бы тот ни сделал, то теперь сомневаться не стоило. Несчастная женщина поняла, что между ней и своим другом Сулейман наверняка выберет друга. В семье уже был печальный опыт, когда ни заступничество валиде, ни слезы старшей сестры не спасли от убийства Ферхад-пашу. Конечно, паша сам виноват, но ведь и охранники без приказа не убивают, тем более зятя самого султана.

А еще она поняла, что никогда не простит и не забудет.

Решила развестись, что бы за этим ни последовало, в конце концов, валиде оставит ее жить в гареме, а нет, так найдется местечко в той же Манисе.

Но потом подумала, что это будет прекрасным поводом для насмешек, мол, султан предпочел друга, из-за чего сестра султана вынуждена отправиться в Манису. Нет, она не даст такого повода посмеяться над собой!

Та женщина – Мухсине – родила сына. Она по-прежнему жила в доме, где ее видела хезнедар-уста, и что делать теперь, непонятно. Перед самым возвращением Ибрагима валиде позвала к себе Хатидже:

– Что ты решила, доченька?

– Не знаю, валиде.

Она рыдала, уткнувшись матери в колени:

– Я ведь любила его, готова была на все. Я, принцесса, с радостью отдала себя бывшему рабу, прихотью Повелителя вознесенному на вершину власти. А он предпочел мне рабыню! Раб всегда предпочтет рабыню… За что мне это, мама?

Хафса гладила голову Хатидже, как когда-то в детстве, и уговаривала:

– Нам не всегда ясны замыслы Аллаха, но ясно одно: Он лучше знает, как должно быть. Человеку никогда не посылают испытания, которых он не может перенести. Будь терпелива.

– Что мне делать?

– Я тоже не знаю. Знаю только одно: если ты решишь развестись с Ибрагим-пашой, то сделай это сразу, не тяни, будет только больней. А если простила, то никогда не вспоминай и из своей головы выброси. Женщину уберем, никто и не узнает, где она, а ребенок не виноват, его нужно определить в семью. Ты готова встретиться с мужем? Знаешь, что ему скажешь?

Хатидже вдруг вскинула голову:

– Да, но только я не буду ни разводиться, ни забывать. Забыть все равно не смогу, а развестись значит позволить ему взять в гарем эту дрянь. Повелитель простит человека, изменившего его сестре, это не столь уж важный проступок, а я стану посмешищем, если разведусь и уеду куда-нибудь в Манису или снова попытаюсь выйти замуж. Нет, будет иначе.

Однако, как будет, Хатидже так и не говорила.

– Госпожа…

Ибрагим просто не знал, что ему сказать. Поцеловал жену в лоб, та с трудом вытерпела это прикосновение; на счастье Хатидже, Ибрагим сделал вид, что он грязен после долгой дороги, а потому поспешил вымыться, прежде чем прикоснуться к супруге.

– Погодите минутку, у меня есть несколько вопросов к вам.

– Слушаю, моя госпожа, – Ибрагим улыбнулся, прекрасно зная, как неотразима его полуулыбка, как она сводит с ума Хатидже.

Обычно такая улыбка способна растопить любое ее недовольство. Ибрагим считал, что знает, чем оно вызвано сейчас – статуями древних богов. Ничего, он потом объяснит Хатидже, что это давным-давно просто скульптурные изображения, которые вовсе не означают самих богов, что в Европе так принято. Она умная, она поймет.

Если честно, то мысли Ибрагима куда больше были заняты другой женщиной и рожденным ею ребенком. Его ждали там, куда так рвалось его сердце. Но Ибрагим понимал, что нельзя сразу спешить в дом к Мухсине, сначала нужно показать свою любовь Хатидже, законной супруге.

– Вы уже были в доме своего отца, Ибрагим-паша?

Он усмехнулся, вот в чем дело – она считает, что он задержался, потому что ездил к отцу, а потому сердится? Ничего, это легко развеять, Ибрагим еще не бывал там, а потому не лгал, когда ответил:

– Нет, еще не бывал. Поеду завтра.

– Думаю, не стоит. Кто такая Мухсине?

Ибрагим побледнел, неужели Хатидже о чем-то услышала? Хотел что-то ответить, но не успел, да и просто не знал, что именно. Хатидже протягивала ему два письма.

Не стоило объяснять, что это за письма, Ибрагим все понял, он нахмурился:

– Госпожа, я все объясню…

– Интересно, как и что именно? То, что вы столько времени изменяли мне? Что та женщина родила вам сына? Что вы можете объяснить?

Она хотела бы еще многое сказать: что она всей душой любила, готова была дарить все, что у нее есть, что, если он не любил, честней было бы сказать об этом сразу, а не привозить любовницу в дом отца, что…

Но понимала, что не выдержит и расплачется, а показывать свою слабость не хотелось, ей еще предстояло сообщить мужу несколько новостей. К счастью, он заговорил сам:

– Вы разведетесь со мной?

– Вас беспокоит только это, потому что может погубить вашу карьеру? Нет, не разведусь, хотя мне тяжело далось такое решение. Однако теперь мы будем просто рядом, потому что жить с вами как с мужем после вашей измены я не смогу.

Он опустил голову, но Хатидже успела уловить во взгляде радость. Развода не будет, значит, все поправимо. Нет, дорогой, ты еще не знаешь главного!

– Повелитель, конечно, узнает о вашей любовнице и вашем сыне. Да и для того, чтобы видеть дорогую вам Мухсине, не придется больше ездить в дом на окраине. Она служит у Хасеки.

– Что?!

– Да, со вчерашнего дня. Но если только я узнаю, что вы хотя бы глазом повели в ее сторону, она будет зашита в кожаный мешок. Отныне вы вообще не будете иметь женщин!

Ибрагим стоял уничтоженный. Такую месть могла придумать только женщина, мужчине бы такое и в голову не пришло. Хатидже явно давала понять, что отказывает ему в своей близости, а иметь любовницу после того, что произошло, действительно невозможно.

Но оставался еще один вопрос:

– А… где сын?

– Его отдали в хорошую семью, но вы никогда не узнаете, в какую. Вы уничтожили меня, Ибрагим-паша, превратили мою жизнь в ад, я сделаю это же с вашей. Просто измену я бы простила, но такую… «Госпожа-Совершенство-Хатун» теперь испытывает на себе характер нашей Хуррем. И поделом ей.

Хатидже вышла из комнаты, швырнув Ибрагиму в лицо письма. Он стоял опустошенный, оглушенный, потерянный. Победитель, который одолел венгров, но проиграл женщине. Недаром отец твердил, что от женщин одни беды…

Тихая и мягкая Хатидже действительно поступила жестко, если не сказать жестоко, но она чувствовала, что имеет на это право. Убей она женщину, никто бы против не сказал и слова. Рабыня, посмевшая покуситься на собственность госпожи, заслуживала кожаный мешок и воды Босфора, Хатидже рассудила иначе. Хуррем с ее замашками доведет Мухсине до сумасшествия куда быстрее, чем бешеная кошка в кожаном мешке.

Но в этом была еще одна хитрость: взаимная ненависть Хуррем и Ибрагима хорошо известна, получить в свое распоряжение женщину, которую боготворил визирь, для Хуррем подарок, которым она обязательно воспользуется. Мухсине можно было бы посочувствовать, если бы она не была любовницей мужа…

А еще сын. Она никогда не скажет Ибрагиму, в чью семью отдали мальчика, и уверена, что другие не скажут, потому что сделала это хезнедар-уста. Он вернется туда, откуда прибыл его отец, – в нищую Паргу, вырастет в бедной рыбацкой семье и всю жизнь будет добывать кусок хлеба тяжким трудом. Это, по мнению Хатидже, было самым справедливым решением. Каприз Повелителя вознес, пусть и заслуженно, раба на вершину власти, и раб возомнил себя господином? Пусть за это заплатит его сын.

Роксолана не слишком обрадовалась появлению новой служанки, решив, что это происки либо валиде, либо самого Ибрагима. Ей совершенно ни к чему шпионка Ибрагима!

Но Хатидже честно призналась Роксолане, кого привела, кивнула на стоявшую с опущенной головой красивую девушку:

– Это любовница моего мужа, Ибрагим-паша привез ее из Египта. Даже родила ему сына… Как ты думаешь, не выдать ли ее замуж за евнуха?

Мухсине вздрогнула, как от удара.

– Нет, – продолжила Хатидже, – мы найдем для нее мерзкого, шелудивого, но очень живучего старикашку или кого-то из наших старых рабов.

– Почему ты привела ее мне?

– Оставить у себя не могу. Валиде тоже не сможет ее видеть. К тому же Ибрагим-паша к тебе даже не сунется, чтобы еще раз подарить этой дряни ребенка.

– А если она разболтает всем о своей связи с визирем, ты обвинишь меня?

– Пусть болтает.

– Ты разводишься с Ибрагим-пашой?

– Нет. Он остается моим супругом, а значит, иметь гарем не может.

Роксолана невольно рассмеялась, тихоня Хатидже придумала для своего неверного мужа отменное наказание!

Но делать невыносимой жизнь любовницы Ибрагим-паши она тоже не собиралась, как и выдавать ее замуж за евнуха. Нет, это хороший козырь против Хатидже Султан, какой, не знала еще сама, но понимала, что рано или поздно использует.

– Хорошо, оставляй ее мне, но никаких привилегий не будет, близкие служанки у меня есть и без нее, будет выполнять самую грязную работу.

Роксолану словно подменили, она превзошла саму себя прежнюю, шалила, как девчонка, придумывала новые наряды, новые образы. Мария права, Повелитель не должен видеть ее одинаковой, нужно меняться. Потому Сулейман никогда не знал, что увидит в следующий раз, придя проведать детей. Их мать могла встретить его то в образе восточной танцовщицы, то в наряде католической монахини, а то и вовсе в мужской одежде.

Это было задумано не зря, Роксолана не оставляла своих попыток вырваться за пределы гарема не только в рабочие покои султана, но и дальше.

Из Франции вернулся синьор Франжипани, привез новое письмо короля Франциска и еще много чего. Король извинялся за то, что, выйдя из заточения, вынужден был разорвать все договоренности, но это мало заботило Сулеймана, потому что тот, в свою очередь, просто использовал предыдущее письмо как повод для нападения на Венгрию.

В качестве подарков французский король, вернее, его мать и фаворитки прислали султанше разные безделушки, в том числе и зарисовки нарядов, которые носят при французском дворе. Роксолана оставила себе только эти рисунки и духи, отдав остальное валиде. Многое было неприемлемо, но ей очень понравилась прекрасная дама на лошади и ее костюм. Все закрыто, разве что сильно облегает…

Попыталась показать султану. Сулейман поморщился:

– А ноги как?

– В шальварах. Платье длинное, ничего не видно.

– Это неудобно, лучше мужскую одежду.

Роксолана не заставила себя ждать, в следующий раз она встретила Повелителя, будучи закутанной в большую накидку. Привыкший к ее изобретательности Сулейман улыбнулся:

– Что на сей раз?

– Повелитель меня простит…

Мужской костюм очень шел ей, настолько, что султан не сдержался, хмыкнув:

– Хм… Ты в этом хочешь ездить верхом?

Она почти взвизгнула:

– А можно? Ездить верхом можно?

– Ты умеешь?

– В детстве ездила. Но без седла. Научусь и с седлом.

– Только не так.

– Как Повелитель прикажет…

Зачем возражать, если можно добиться своего, соглашаясь? Влюбленный и обласканный султан сделает куда больше, чем раздраженный.

Зейнаб довольно кивала:

– Наконец-то вы прислушались к голосу разума не только мужского, но и женского.

В Стамбуле шептались: околдовала, не иначе. Как можно так завладеть вниманием Повелителя, у которого десятки безумно красивых женщин? И никому не приходило в голову, что самые красивые и умные девушки, попадая в гарем, очень быстро поддавались всеобщей неге и лени, превращались в злобных, ленивых фурий, толстели от безделья и вкусной еды, становились сонными и глупели, забывая даже о том, чему их учили прежде.

Чтобы не стать одной из таких, не раствориться в общей массе, Роксолане сначала не пришлось прилагать усилий, она выделялась невольно, но, даже став кадиной и Хасеки, она сумела не опуститься вниз, напротив, эта женщина с каждым днем все сильнее отличалась от остальных.

И все же пока ей не удавалось проникнуть в мир мужчин за пределами гарема, он был закрыт Воротами блаженства.

Ничего, упорства Роксолане не занимать.

Но как бы она ни старалась, все равно оставалась второй кадиной, рядом с валиде глаза вечно мозолила Махидевран. Нет, под бок к валиде Роксолане не хотелось совсем, но и Махидевран ее страшно раздражала, это было постоянное напоминание, что ее сын первый наследник, что именно Мустафа будет следующим султаном. А сама Махидевран – валиде.

Султан не обязан делать наследником старшего сына, что бы там ни говорила валиде, но, чтобы он отдал предпочтение своему любимцу Мехмеду, мало вырастить из Мехмеда достойного преемника и приучить его к мысли терпеливо дожидаться своей очереди властвовать, нужно еще и удалить Мустафу.

Роксолане в голову не приходило попытаться отравить наследника или заказать, чтобы под ним убили лошадь во время скачки, но она пыталась придумать, как бы отодвинуть старшего сына от отца.

Кто ищет, тот всегда находит, Роксолане помог праздник.

Мехмеду одиннадцатый год, Мустафе и того больше – почти пятнадцать, а они до сих пор не обрезаны. Для мусульманина обрезание сына большой праздник, это означает, что сын стал совсем взрослым, а для шех-заде и вовсе то, что он может рассчитывать на часть отцовской власти.

Исподволь, осторожно Роксолана принялась намекать, что пора бы и устроить праздник старшим сыновьям.

После возвращения из неудачного похода на Вену, когда взять город не удалось, хотя вернулись с большими трофеями, султан решил устроить всем праздникам праздник – в честь обрезания сразу троих своих сыновей: Мустафы, Мехмеда и Селима. Вообще-то он намеревался устроить обрезание только Мустафы и Мехмеда, пятилетний Селим пока мог и подождать. Но Роксолана схитрила. Если обрезание будет только у двух старших, то, во-первых, посчитают, что она нарочно навязала Мехмеда, во-вторых, Махидевран будет считать себя главной из женщин на этом празднике. А так – один ее сын и двое сыновей Роксоланы.

Махидевран действительно не находила себе места от злости, праздник, которого она столько ждала, был безнадежно испорчен. Роксолана старательно подчеркивала, что Мустафа старший, не упоминая при этом его мать, но тут же добавляла, что двое следующих сыновей ее, и еще есть один. А нужно, так и еще будут…

– Как же ты будешь разрываться между провинциями, когда их отправят туда наместниками?

Роксолана только плечом дернула на такой вопрос Махидевран:

– Я останусь с Повелителем.

Праздник удался на славу, в Стамбул везли и несли провизию, тысячи поваров с ног сбились, чтобы накормить весь город, потому что султан пожелал, чтобы взрослости его сыновей радовались все. Тонны масла, муки, сахара, мяса, тысячи яиц, мешки пряностей, горы забитой птицы, корзины фруктов, овощей, горы сладостей… Стамбул ел и пил, танцевал, боролся за призы, соревновался и снова ел, пил… Спали прямо там, где заставал сон, просыпаясь, совершали намаз и снова принимались за еду. Рамадан, можно…

Месяц рамадан 936 года хиджры выдался в Стамбуле сытным, целую неделю гуляли, а потом еще доедали оставшееся. Хватило всем.

Роксолана, сама того не ожидая, сумела подтолкнуть султана к важному решению, которое оказалось ей так на руку.

– Шех-заде Мустафа уже совсем взрослый. Красивый, умный… Ай-ай, сколько сердец он разобьет!.. – Она кивнула на сидевшего верхом на коне наследника.

Сулейман, польщенный такой похвалой сыну, усмехнулся:

– Еще молод.

– Каким вы были в его возрасте?

– В пятнадцать? Правил в Кафе.

– Так далеко?! – ахнула Роксолана и тут же перевела разговор на Кафу. Хитрая женщина прекрасно понимала, что нужные слова уже запали в сердце султана, остальное он додумает сам. Зато Повелителю не придет в голову, что это она подтолкнула к непростому решению.

– Как долго вы правили в Кафе?

– До шестнадцати лет. В шестнадцать у меня уже родился Махмуд. Так что Мустафа не такой уж маленький.

– Но это вы… Вам нравилась Кафа?

– А тебе? – Сулейман внимательно посмотрел на Роксолану, пытаясь понять, почему она спрашивает.

Женщина пожала плечами:

– Я ее видела? Только стены школы наложниц.

– Хорошо, когда-нибудь расскажу.

– Наследник должен править в Манисе, потому султан Селим перевел вас в Манису?

И снова слова расчетливо упали на подготовленную почву.

В Манису рвется и Мустафа, и Махидевран, вернее, Махидевран никуда не рвется, но если уж уезжать, то только в Манису. Сам он правил там восемь лет, все время, пока на престоле в Стамбуле был отец – султан Селим. Назначить Мустафу наместником в Манису?

Сулейману вдруг стало не по себе. Ему самому всего тридцать шестой год, он не готов через восемь или десять лет отдать власть даже Мустафе. Сколько времени наследник должен жить в Манисе? Не родится ли у него план сместить отца раньше срока? От Манисы до Стамбула с его янычарами, которые горой стоят за шех-заде Мустафу, рукой подать. Стоит кинуть клич, и на другой берег переправиться не успеешь. Сулейман невольно вспоминал, как сам спешил в Стамбул, получив известие о смерти отца.

Наследник… надежда и опасность, опора и угроза. Наследник, который может в любую минуту поднять бунт против отца, захватить свою провинцию, чтобы оттуда начать наступление или вообще отделиться. А если у него еще и поддержка?

Мысли были настолько неприятными, что настроение испортилось окончательно, даже Хасеки, вовсю старавшаяся отвлечь султана от плохих мыслей, не преуспела.

Он думал два дня, смотрел на пирующих и размышлял, прикидывал так и этак. Все верно, Мустафа уже взрослый, Сулейман помнил об этом и без Хасеки, понимал, что нужно определять старшего сына на службу империи, только вот куда?

В Манису опасно. В Кафу? Нет, там совсем рядом Крым, тоже опасно. В Трапезунд, где когда-то правил дед Мустафы? Нет, это продемонстрирует недоверие к шех-заде, туда не хотелось…

Решение пришло неожиданно, просто на глаза попался посланник Карамана, привезший подарки принцам. Караман, юго-восточная провинция, близко к Багдаду и Тебризу, это покажет, что султан доверяет сыну, не боится ни его неверности, ни того, что не справится.

О том, что по этому поводу думает Махидевран, Сулейман думал меньше всего. Это удел всех матерей шех-заде – уехать следом за сыном и там помогать ему. Кто же еще подберет гарем наследника и приглядит за всем?

Услышав о таком решении султана, Хафса сделала страшную ошибку: она отправилась к Повелителю поговорить и сказала совсем не то, что следовало бы. Ей бы просто попросить пока не отправлять пятнадцатилетнего внука так далеко от отцовского пригляда или дать ему знакомую Манису. Хотя шех-заде в пятнадцать лет не может считаться слишком юным для правления, сам Сулейман в этом возрасте уже правил Кафой и должен был стать отцом в первый раз.

От растерянности валиде не сдержалась и… намекнула, что Караман слишком близко от Багдада и Тебриза, что это может плохо повлиять на Мустафу. Нет, она вовсе не предательство или что-то подобное имела в виду, а то, что там шех-заде отвыкнет от традиций и правил Стамбула, отвыкнет от самой власти, потому что там иное… Караман не плох и не хорош, но он далеко от Стамбула, и этим все сказано.

Сулейман услышал другое: Караман ближе к Багдаду и Тебризу? Не только из-за расстояния, а по положению. Наследник далеко на востоке, это опасно? Глаза султана сузились, мать, сама того не желая, заронила в его душу первые семена подозрительности и недоверия к Мустафе.

Она старалась исправить, говорить о том, что, Мустафа, конечно, будет хорошим правителем, но он еще так молод, так неопытен, чтобы отправлять его далеко без отцовского присмотра, что он легко может попасть под влияние… Хафса останавливалась, кляня себя за необдуманные слова, которые вырывались против воли просто из-за отчаянья.

Султан снова хмурился, мать словно предупреждала, что, отправив наследника так далеко, он сам толкает Мустафу на бунт против отца. Что может быть для Повелителя страшней? Валиде понимала, что своим заступничеством сделала только хуже, теперь у Сулеймана в душе родилось недоверие к шех-заде.

Но исправить уже невозможно, любые слова будут только усиливать это подозрение.

– Это Хуррем посоветовала отправить Мустафу подальше от Стамбула?

Еще хуже, теперь Повелитель нахмурился окончательно, едва сдерживаясь, чтобы не наговорить дерзостей матери, буркнул:

– Я способен сам принимать важные решения.

Этот ответ не изменил уверенности валиде, что назначение Мустафы в Караман дело рук Хуррем.

Так же решила и Махидевран. Услышав о таком решении, несчастная баш-кадина едва не расплакалась на виду у султана.

– Как прикажете, Повелитель…

– В связи с этим Мустафе нужно подобрать гарем, что за правитель без наложниц? Разрешаю взять из гарема любых девушек и служанок, которых ты считаешь подходящими. Если таких мало, пусть кизляр-ага купит новых.

Махидевран едва сдержалась, чтобы не съязвить, что хочет взять Хуррем! Вот это было бы здорово…

А та тут как тут:

– Махидевран, может, возьмешь пару моих служанок, они молодые, красивые, смирные. Мне валиде подарила двух славянок, не знаю, куда девать.

– Шех-заде Мустафе нужны красивые и умные девушки, а не такие, как у тебя, способные только болтать.

Роксолана сладко улыбнулась:

– Они красивые и умные, сама валиде отбирала. Кстати, одна из них очень нравится шех-заде Мустафе…

Сулейман не удержался:

– Мустафе нравится девушка?

Махидевран возмутилась:

– Повелитель, это все выдумки Хуррем!

– Нет, Повелитель, печально, что мать не замечает увлечений сына, но одна из девушек, Айша, действительно привлекла внимание шех-заде. Она достойная девушка, валиде купила Айше для Михримах, но тут нашей дочерью занялась Перихан, вернее, та, которая себя за нее выдавала, ну, вы помните…

Больное место, Сулейман до сих пор чувствовал вину за всю историю с Перихан, а потому коротко кивнул:

– Хорошо, Махидевран, возьми в гарем эту Айше.

Султану надоела женская болтовня, он показал, что занят, кадины поспешно покинули комнату своего хозяина.

Выйдя из покоев султана, Роксолана не преминула поддеть Махидевран:

– Айше нарожает вам внуков…

– Это твоя шпионка? Я прикажу удавить ее по дороге!

– Ай-ай, а если шех-заде Мустафа и впрямь любит эту девушку?

– Кто она такая, чтобы ее любил мой сын?!

– Наложница, как и вы, баш-кадина, и я.

Махидевран, и без того доведенная известием до отчаяния, прошипела сквозь зубы:

– Сравнила себя со мной…

– Да, кто вы, и кто я… – ласково пропела Роксолана. – Вы мать наследника, который отправится в Караман, а я, несчастная, буду со своими детьми здесь.

– Когда мой сын, ныне наследник, станет султаном, я прикажу бросить тебя в Босфор в кожаном мешке первой!

Махидевран, не в силах с собой справиться, шагнула к Роксолане, словно намереваясь снова вцепиться той в волосы, как уже бывало однажды. Но теперь Роксолана не та, она с кошачьей грацией отстранилась, притворно ахнув:

– Ай! А я бы, став валиде, выделила вам лучшие покои в гареме, уважая вашу старость!

Повернулась и отправилась к себе, чувствуя, как спину обжигает полный ненависти взгляд Махидевран. И ведь к словам нельзя придраться, даже к слову «старость», оно могло означать, что к тому времени, когда одна из них станет валиде, пройдет много времени.

Махидевран старалась скрыть злые слезы, но они упорно выступали на глазах. Было понятно, что любое слово может вызвать настоящие рыдания. Хафса смотрела на баш-кадину и не могла найти слов утешения, хотя надо бы не утешать, а поздравлять – ее сын признан взрослым, назначен правителем провинции. Настоящий наследник.

Но провинция отдаленная, не Маниса, где обычно набирались опыта наследники, а Караман – на востоке. Но главное – самой Махидевран не будет в Стамбуле, потому что мать шехзаде должна отправиться с сыном, чтобы там организовать жизнь гарема, подобрав девушек, следя за порядком…

Уехать из Стамбула, оставив Хуррем подле Повелителя одну?!

Хуррем, этот демон из преисподней, победила, добившись от Повелителя должности наместника для Мустафы как можно дальше от Стамбула. Непонятно, то ли доверие, то ли ссылка. Несчастная Махидевран считала, что второе. Конечно, она не бросит сына, он еще так молод, и хотя за наследником есть кому присмотреть, с ним будут серьезные наставники, гарем создавать Махидевран. Этим назначением ее обрекли на прозябание в дальней провинции, в жаре, почти на краю света.

Почему не Маниса, благословенная Маниса, где Махидевран все близко и знакомо, где родился сам Мустафа, где и должен править наследник? Для кого Повелитель приберег Манису? Думать об этом было страшно.

Мучилась и валиде. Султан отправил старшего сына в Караман. Конечно, провинция большая, но она к Багдаду ближе, чем к Стамбулу. Дальше только вон Алеппо или Трапезунд. При мысли о Трапезунде ей стало не по себе. Туда в свое время сослал неугодного Селима его отец Баязид, но у Баязида была причина злиться на сына, потому что тот поднялся против отца, к тому же Селим был младшим. Мустафа старший и повода ссылать себя не давал.

Почему? За что? Эти вопросы просто рвались из сердца у обеих женщин. Валиде могла бы прожить без Махидевран и Мустафы, но только если бы старший внук отправился в Манису, но не в далекий Караман.

Но Хафсу больше терзало понимание, что своим неудачным разговором заронила в душу султана сомнения в верности старшего сына. Сулейман и без того подозрителен, а теперь будет думать о Мустафе как о возможном сопернике. Вай, как нехорошо…

– И чему это вы так радуетесь, госпожа?

Роксолана посмотрела на Зейнаб почти победно:

– Повелитель отправляет шех-заде Мустафу наместником в Караман. Махидевран уезжает с ним!

– Удалили, значит, главную соперницу?

– Ты не рада?

– Лучше, если бы она была на виду…

– Для кого лучше? Терпеть ее не могу!

Она не удержалась, отправилась-таки к валиде, хотя та не звала. Но на горе Махидевран стоило посмотреть.

Конечно, Роксолана пришла «поздравлять».

– Валиде, поздравляю, ваш любимый внук стал настолько взрослым, что ему положен гарем.

Валиде взорвалась, чего с ней никогда раньше не бывало. Ее ноздри раздулись от всепоглощающего гнева, сверкающие глаза впились в лицо Роксоланы. А та вдруг почувствовала, что ей… не страшно. Скорее, чувство было похоже на возбуждение, как перед прыжком в воду, когда знаешь, что она холодная, но именно это и приводит в восторг.

Пьянящее чувство хоть минутной, но власти. Теперь следовало не выдать радости от этого чувства, спрятать свое довольство глубже, изобразить смирение. Одним ловким ходом, одним советом она избавилась от главной соперницы. Да и валиде в отсутствие главной сторонницы станет немного потише.

В месяце шавваль, следующем за рамаданом, Стамбул провожал повзрослевшего шех-заде Мустафу в далекий Караман. Конечно, с ним ехала и мать – баш-кадина Махидевран. Одной соперницей у Роксоланы в Стамбуле становилось меньше…

Хатидже после измены Ибрагим-паши притихла, Махидевран уехала, валиде тоже словно сникла, к тому же все время болеет. Остается Ибрагим. Она так старалась, чтобы Мухсине снова совратила грека, тогда ему было бы уже не выпутаться, но Ибрагим нутром чувствовал опасность и умел избегать ее. Мало того, нашел-таки выход – завел себе юного фаворита Джешти Бали! Нельзя гарем из женщин, пришлось любить юношу.

Узнав об этом, Хатидже едва не лишилась разума, она даже пыталась покончить жизнь самоубийством, перерезав вены, вернее, попытавшись это сделать.

Валиде попробовала убедить ее вернуть мужу свою благосклонность, мол, вернется в спальню, забудет всех мальчиков на свете, а к женщинам после всего и так подойти боится.

Любившая Ибрагима Хатидже была готова простить и такую измену, она даже родила еще одного сына, но Джешти Бали Великий визирь так и не бросил.

Хатидже Султан не была опасна Роксолане, она слишком занята собственными делами и неверным мужем. Жаль, что не удалось утопить Ибрагима с этой Мухсине, Роксолана даже злилась на Хатидже, что та не довела дело до конца. Стало понятно, что уничтожить визиря одними изменами жене не удастся, оставалось копить факты об изменах другого рода…

Это тоже оказалось непросто, у Роксоланы все росла гора бумаг о взятках или злоупотреблениях, Ибрагим исправно грешил, а Масад исправно поставлял свидетельства этого. Но когда однажды она завела беседу с Повелителем о наказании зарвавшихся чиновников, ведь казнил же он Ферхад-пашу, Сулейман только рассмеялся:

– Ферхад-паша клал деньги только в свой карман, обирая бедных. Если взятки берут у богатых или иностранцев, то пусть берут, от этого народу хуже не будет, а казне прибыль.

– Какая казне может быть прибыль от чиновничьих взяток?

– Они все мои рабы, а потому после смерти любого я волен отдать родственникам только часть, что и делаю. Куда больше уходит в казну. Пусть берут взятки у иностранцев.

– Но никто же просто так давать не станет, значит, что-то ждут взамен?

– Да, но пока ни Ибрагим, ни кто-то другой из близких к трону не действует вразрез с моими намерениями.

– А если будет действовать?

– Хасеки, что у тебя за вопросы? Почему тебя интересует взяточничество чиновников?

– Просто, когда я вижу новый богатый перстень на пальце у Ибрагим-паши, я пытаюсь понять, за что он его получил, не предал ли вас, Повелитель.

– Ибрагим-паша меня? Такое невозможно.

– Почему? Предал же он Хатидже Султан.

Сулейман нахмурился:

– Измена жене – это одно, а Повелителю – совсем иное.

Но в тоне было что-то такое, что Роксолана поняла: зернышко в почву брошено, теперь нужно ждать, когда оно прорастет, и не стоит торопить, всему свое время. Поспешила перевести разговор на себя:

– Я тоже вас предам…

– Что?! Ты предашь?

– В тот час, когда умру. И в вашей воле поторопить это событие.

– Что ты еще придумала?

– Да, умру, если вы меня разлюбите.

– Ах ты хитрая лиса! Я не разлюблю, ты же знаешь.

Совсем недавно Роксолана принялась бы в ответ на такие слова укорять в прошлых изменах, припомнила бы и ложную Перихан в том числе, но теперь она умней, что укорять, если дело сделано? Начала ластиться:

– Никогда-никогда?

– Никогда.

Заглянула в глаза:

– И когда я стану старой и некрасивой?

– И тогда.

В глазах Роксоланы заблестели вполне искренние слезы:

– И я буду любить вас до своей смерти, Повелитель.

– А если я умру раньше?

Она серьезно посмотрела в глаза:

– И тогда буду.

Так же тихо, исподволь она внушила Сулейману мысль допустить в комнату за решеткой, чтобы послушать, как проходят заседания Дивана. Сначала султан смотрел на Роксолану с изумлением:

– Зачем тебе?

– Интересно.

Провели тайно, кизляр-ага, которому при этом досталось, потому что пришлось убрать с дороги всех, но сделать это так, чтобы никто не догадался в чем дело, злился. Эта сумасшедшая женщина готова перевернуть ради своей прихоти всю империю, а Повелитель идет у нее на поводу! Ведьма, не иначе!

Роксолане понравилось, не все, но было действительно интересно слушать, как обсуждают вопросы важные паши.

– Что же тебе больше всего понравилось?

– Когда говорили о торговле. Но они не правы.

– В чем?!

– Нельзя полагаться только на одну страну, Повелитель. Синьор Франжипани привез из Франции то, чего нет в Венеции, а в Австрии есть то, чего нет во Франции.

– К чему нам французские моды на платье?

– Разве в платье дело? Они умеют делать стекло и кареты, удобную мебель и даже короны.

– Ты хочешь корону?

Он даже сам не сразу понял, что вырвалось спонтанно, сказав, замер. Замерла на мгновение и Роксолана, потом быстро перевела разговор на другое. Корона… какая корона, если она рабыня?

Но сказанное слово означает мысль, а если она возникла однажды, то наверняка вернется.

– Пойдем со мной…

Вид у Сулеймана почти таинственный, что он задумал?

Роксолана глубоко вздохнула, кажется, Повелитель хочет показать что-то хорошее, глаза блестят. Но она не очень стремилась получить богатый подарок, куда важней его хорошее отношение, для нее даже возможность сидеть за решеткой, слушая нудные речи в Диване, важней богатого браслета.

Пошли во дворец, но отправились не в кабинет Повелителя, где он занимался своими ювелирными делами или сидел над картами (тоже любопытное занятие для Роксоланы), и даже не в комнату, где проходили заседания Дивана (какое заседание ночью?), а в… тронный зал.

– Смотри, здесь я принимаю послов. Это мой трон.

Она осторожно оглядывалась, было любопытно и почему-то страшно, казалось, сейчас откуда-то вынырнут рослые евнухи, схватят и утащат. Но рядом был Повелитель, значит, можно не бояться. Властитель всего этого, всей империи, Тень Бога на Земле позволил ей войти в тронный зал и посмотреть, где он вершит судьбы мира.

– Садись…

– Я?!

– Ты же хочешь быть на троне?

Она хотела другое – закричать, что не ночью и тайно, а днем и при всех! Промолчала, осторожно устроившись на краешке. Но он и без крика понял, о чем Роксолана думает.

– Придет время, и ты сядешь на трон рядом со мной. Придет время.

Сдержала рвущийся вопрос: когда? Он прав: всему свое время.

Десять лет назад она была никем, рабыней, которую привели в гарем для услады всемогущего Повелителя. Возможной услады. За десять лет родила пятерых детей, стала любимой женой и вот приведена в тронный зал, пусть и тайно, посажена на престол пока ночью, и получила обещание, что все будет и открыто, и днем.

Стараясь, чтобы Сулейман не услышал, прошептала:

– Ты прав, я буду сидеть на троне рядом с тобой! Обязательно буду! Дай срок.

Content

Наталья Павлищева
Трон любви. Сулейман Великолепный

В гареме все по-прежнему…

Великий визирь Ибрагим-паша

Беда не приходит одна

Гарем – место опасное…

«Я буду сидеть на троне…»