Ольга Крючкова

Демон Монсегюра

КНИГА 1

БАФОМЕТ

Nitimur in vetitum semper, cupimusque negata.

Мы всегда стремимся к запретному и желаем недозволенного.

латинское изречение

Пролог

59 год от Рождества Христова

Тропа виляла среди гор самым непредсказуемым образом, то уходила вниз, то взбиралась так круто верх, что приходилось карабкаться на четвереньках. Отряд, постоянно рискуя сорваться в бездонную пропасть, медленно продвигался к намеченной цели.

Руфус шёл вслед за проводником, постоянно поминая Юпитера, Марса и прочих богов, обещая в случае благополучного возвращения принести им щедрые дары. Кроме того, его мысли непроизвольно обращались непосредственно к виновнику этой опасной экспедиции – командиру четырнадцатого легиона Цессию Лонту. На его голову Руфус обрушивал всевозможные проклятия.

Руфус оглянулся на спутников, устало бредущих по горной тропе, смирившись с тем, что любой из них может сорваться в бездонную пропасть.

– Великий Юпитер, ну где же этот проклятый храм?! – взмолился Руфус, теряющий силы от долгого перехода, продолжающего вот уже трое суток.

Мулов, купленных в деревне на равнине, пришлось оставить почти сразу же, два дня назад под охраной двоих человек. По такой тропе гружёному мулу не пройти, разве что горному барану, да и то с трудом. Спустя сутки пешего перехода, Руфус ощущал себя почти этим животным, карабкаясь по тропе, опасаясь оступиться, сделай он хоть один неверный шаг. И вот неверный шаг был сделан – один из людей Руфуса сорвался в пропасть и никто даже не успел протянуть ему руку помощи.

Руфус, понимая, настроение отряда, проревел:

– Вперёд! Мы найдём храм, или я – не Руфус Плиний! Или вы забыли, какая награда ожидает вас в Риме?

Все прекрасно помнили о тысячи серебряных сестерциях[1], обещанных каждому, кто вернётся с находкой, ради которой, собственно, и был снаряжён поход. Люди зашевелились и начали медленно продвигаться вперёд. Все они – гвардейцы когорты претора[2], каждый участвовал во многих битвах и походах. Лорики-гаматы[3] римлян скрывали многочисленные шрамы, которые могли бы красноречиво рассказать об их прошлом.

Итак, из отряда уцелели трое гвардейцев, не считая проводника. Руфус оглянулся и вперил взор в опытных ветеранов, которым был не ведом страх на поле боя. Но только не здесь…

Легионер в очередной раз помянул Цессия Лонта недобрым словом: «Сидит, небось, в тенистой галерее своего дома на берегу Тибра и пьёт виноградное вино! Что б тебе захлебнуться!!!» Руфус облизал иссохшие от волнения и напряжения губы, откупорил флягу и глотнул немного воды. Кто знает, сколько ещё идти, ведь карта Цессия весьма не точна!

«Если бы не две тысячи сестерций (именно эта сумма была обещана Руфусу, как предводителю отряда), никогда бы не отправился в этот забытый Юпитером край!» – подумал он, медленно ступая вперёд по горной тропе, и пытаясь отвлечься от гнетущих мыслей: «Неужели Цессий не знал, что именно представляет собой эта магическая вещица? Да и есть ли она на самом деле? А карта, которой он меня снабдил – лишь рисунок, каракули. Разве можно им верить?..»

Руфус вспоминал, как он лично, набирал отряд из шести человек, вызывая недовольство центуриона Флавия, но против приказа Цессия не пойдёшь! И вот они, соблазнившиеся обещанными сестерциями, здесь – ползут теперь по горам неизвестно куда! А главное, неизвестно зачем…

* * *

Четыре месяца назад легат Цессий Лонт вызвал Руфуса к себе. Легат доверял Руфусу, они воевали вместе ещё со времён, когда Цессий был центурионом. Но по воле судьбы, а может, – воле богов, Руфус спас жизнь своему центуриону, и тот проникся к молодому воину доверием и благодарностью. С этого момента удача начала сопутствовать молодому легионеру.

Поэтому у Цессия не было другой кандидатуры, кроме Руфуса, для выполнения столь опасной и тайной миссии. Когда легионер явился к Цессию, тот вёл оживлённую беседу с неким седовласым старцем. Руфус узнал его, это был сенатор Марк Сегноций. При появлении легионера собеседники замолчали. Сегноций смотрел на Руфуса изучающе, словно пытаясь проникнуть в его самые сокровенные мысли. Затем сенатор одобрительно кивнул Лонту, и тот широким жестом пригласил Руфуса возлечь на подушки у небольшого стола, накрытого всевозможными яствами, и присоединиться к дружеской трапезе.

После обильных возлияний и приятной беседы Цессий, наконец, поведал Руфусу, ради чего пригласил его. Из длинного туманного рассказа Руфус понял только одно: сенатор располагает некой древней картой, на которой обозначен путь к высокогорному храму, посвящённому божеству Бафомету*. Монахи храма поклонялись статуе божества, в которую временами вселялся первородный дух Бафомета. Задача перед Руфусом стояла предельно ясная и на первый взгляд простая – завладеть статуей и доставить её в Рим. Что собой представляла статуя, зачем она понадобилась сенатору и легату, сказано не было, да и Руфус как старый солдат, привык не задавать лишних вопросов.

* * *

Наконец, на четвёртый день блужданий по горным тропам, перед взором Руфуса открылась ровная площадка, на которой возвышался каменный храм, возведённый руками монахов много веков назад. Перед его входом стояла огромная каменная статуя, изображающая четырёхрукого божества, вероятно, Бафомета.

Руфус достал карту, сверяясь с рисунком: место вроде бы совпадало – вот нарисован четырёхрукий маленький человечек. «Похоже, мы достигли нужного места!» – легионер оглянулся, намереваясь уточнить некоторые детали с проводником, но того и след простыл.

Руфус недоумевал: проводник только что стоял здесь. Куда он мог деться?

Легионер приказал своим людям спрятаться за камнями и затаиться. Сам же Руфус занял выгодную позицию для наблюдения за храмом. Предстояло решить непростую задачу: как с малым числом воинов захватить храм? – надо было правильно рассчитать свои силы.

Легионер отчётливо видел вход в храм, несмотря на то, что солнце светило сбоку. Он, как и гвардейцы, устал и мечтал об отдыхе, силой воли подавляя желание расположиться тут же на камнях и заснуть. Монахи входили и выходили из храма. Руфусу они показались все на одно лицо из-за однообразных оранжевых одежд и бритых голов. Наконец, к вечеру легионер научился различать монахов и определил их приблизительное число.

Смеркалось… Солнце, отправлялось на покой, лениво лаская снежные вершины, последними лучами, когда Руфус пришёл к выводу: в храме находится шесть-семь монахов.

Гвардейцы были измотаны длительным переходом по горным тропам, и кратковременный дневной отдых не восстановил их силы. Но они помнили о том, что в Риме их ждёт награда и немалая, каждый должен получить по тысячи сестерциев.

… Отряд ворвался в храм, монахи, облачённые в яркие оранжевые одежды, сидя на полу и взявшись за руки, предавались медитации. Они даже не успели выйти из транса, когда отточенные гладиусы[4] римских воинов обезглавили их. Бойня закончилась мгновенно: посереди храма лежали шесть обезглавленных тел. Руфус перевёл дух, вытерев меч об одежду одной из жертв. В тот момент ему показалось: цель достигнута, и всё закончилось. Но как жестоко он ошибался!

Руфус осмотрелся. Вот она вожделенная статуя Бафомета! Она стояла на каменном постаменте, окружённая зажженными свечами, образующими магическую пентаграмму. Рубиновые глаза Бафомета таинственно поблескивали. Руфус прошёл внутрь магического круга и обеими руками схватил статую. Она оказалась достаточно лёгкой и скорее напоминала статуэтку размером в три пяди[5]. Легионер снял походную кожаную сумку и затолкал в неё фигурку божка.

Руфус приказал обыскать весь храм: никто их монахов не должен остаться в живых! Гвардейцы, изнемогая от усталости, выполнили приказ своего командира. Они были измотаны до предела и мечтали только об одном: упасть и заснуть.

– Отдыхать до рассвета! – Приказал Руфус и затем добавил: – Завтра в обратный путь! На горных тропах не безопасно, придётся быть предельно осторожными, ибо рассчитывать нам не на кого – проводник сбежал.

Но известие о бегстве проводника не произвело впечатления на гвардейцев. Они закрыли деревянные ворота на мощную задвижку и расположились на ночлег рядом с обезглавленными трупами.

Руфус заснул, ему снился Бафомет. Он двигал своими многочисленными руками, словно паук, в каждой из них был зажат меч, лицо его отливало синевой, кроваво-красные рубиновые глаза зловеще блестели, рот издавал леденящие душу звуки.

Неожиданно Руфус проснулся. Он сел и огляделся. То, что предстало перед его взором, было ошеломляющим – римские воины из когорты самого Цессия Лонта лежали обезглавленными рядом с монахами. Руфус обомлел от ужаса, его, бесстрашного воина, сражающегося вот уже десять лет, охватил животный страх.

Неожиданно ворота храма заскрипели и открылись сами по себе, ибо сделать это было просто некому. Руфус, охваченный страхом, схватил походную сумку и, закинув её за спину, поспешно покинул зловещее место.

… Над горами занялся бледно-розовый рассвет. Руфус, обезумев от страха, уже не опасаясь оступиться и сорваться в пропасть, бежал что есть сил, полз, карабкаясь по горным тропам. Он ел прямо на ходу, извлекая из походной сумки оставшиеся куски вяленого мяса, и запивал водой из кожаной фляги, запасы которой спешно пополнял пару раз в горных источниках. Воина не покидало чувство, что его преследует некто, и этот некто – дух самого Бафомета. Руфус сознавал, что против духа он бессилен и, если тот захочет, шутки ради, то сбросит его в пропасть. Но Бафомет приготовил легионеру другую участь…

* * *

Наконец Руфус достиг предгорья, там, где по его расчётам были оставлены мулы под присмотром двух легионеров и проводников. Странно, но ни проводников, ни легионеров в условленном месте не оказалось. Руфус решил, что ему некогда задумываться над подобными мелочами, быстро спустился в долину: до ближайшего населённого пункта было примерно пять лиг[6], не меньше. Он, как натренированный солдат, проведший последние десять лет в бесконечных походах, преодолел это расстояние к полудню. Миновав маленькое селение Эрбиль и, пополнив флягу водой, Руфус продолжил путь.

Руфус, измученный и голодный, достиг к вечеру Мосула, что на реке Тигр. Увидев реку, он ринулся к ней из последних сил, и, не снимая лорики-гаматы, калиг и балтеуса[7] с мечом, с наслаждением погрузился в живительную влагу. Тело, омытое прохладной водой, ибо Тигр берёт начало в здешних горах, испытало блаженство – чувство, забытое легионером в течение трёх месяцев, с тех пор как он покинул благодатный Рим и пробирался по чужим, неизведанным землям в поисках храма.

Неожиданно Руфуса схватили за ноги и резко потащили ко дну. Легионер, захлёбываясь, брыкался, пытаясь отшвырнуть противника, подкравшегося столь коварным образом. Наконец, его взор затуманился, лёгкие заполнились водой…

* * *

Руфус очнулся. Перед ним стоял Бафомет, скрестив на груди нижнюю пару паукообразных рук. Он хищно улыбался, глаза переливались различными оттенками красного цвета.

– Ты в моей власти смертный! И я могу делать с тобой всё, что пожелаю! – надменно произнёс Бафомет.

Руфусу не приходилось воочию разговаривать с богами, но он не растерялся:

– Кто ты такой, чтобы угрожать мне?! Я нахожусь под покровительством Юпитера! Ты ничего не значишь в моей жизни!

– Неужели! А кто утопил тебя? Ты же мёртв!

– Как я могу быть мёртв, если говорю с тобой!

– Очень просто, ты в Нирване. И могу сделать с твоим духом всё, что пожелаю! Что ты вообще, знаешь о богах, несчастный смертный! Твои боги скоро падут, останется лишь воспоминание о них. Я же буду всегда, пока существует мир!!!

– Неужели? – с сарказмом заметил Руфус. – И кто же ты такой?

– Я, Бафомет, властитель соблазнов. Если захочешь, я могу сделать тебя необыкновенно богатым! Тем более, что ты освободил меня…

– Освободил? – удивился легионер. – А разве в высокогорном храме монахи не поклонялись тебе?

Бафомет громко рассмеялся.

– Как ты глуп, смертный! Монахи держали меня в заточении при помощи древней магии. Теперь же я свободен! И это благодаря тебе…

Внезапно Руфус вспомнил обезглавленных гвардейцев.

– Зачем ты убил моих людей?

Глаза Бафомета окрасились в алый цвет. Легионеру показалось: ещё мгновение и из них начнёт сочиться кровь.

– Они нам не нужны… – ответил Бафомет. – Я награжу тебя одного.

– И как же?.. – осторожно поинтересовался Руфус, опасаясь подвоха.

– Очень просто: в твоей походной сумке лежит статуэтка. Наполни своей кровью чашу, которую та держит в руке, а затем призови меня и попроси что пожелаешь!

– Хорошо, я готов!

Спустя мгновенье Руфус сидел не берегу Тигра. Солнце, стоявшее в зените, палило нещадно. Легионер встал и направился прочь от реки. Но, сделав несколько шагов, услышал голос:

– Помни, тебе лишь надо наполнить чашу кровью!

Руфус извлёк статуэтку из сумки, затем – гладиус из перевязи и рассёк руку его острым лезвием. Кровь наполняла чашу…

– Я желаю золота! Много золота! Бафомет, я призываю тебя!

Кровь в чаше забурлила и испарилась…

* * *

Через два дня пути Руфус, ведомый Бафометом, достиг местечка Таль-Афар. Это была невзрачная деревенька, состоявшая из десяти глинобитных домов.

Бафомет, паривший в воздухе, изрёк:

– Мы достигли цели! Здесь!

– В этом захолустье – несметные сокровища?! – удивился Руфус.

– Да, недалеко есть забытый оазис с развалинами древнего дворца, он помнит времена династии Селевкидов[8]. Следуй за мной!

Спустя некоторое время, Руфус достиг оазиса. Он наполнил флягу из едва заметного источника, рядом валялся брошенный кем-то старинный глиняный кувшин.

– Наполни кувшин водой, он ещё понадобится тебе! – посоветовал Бафомет.

Руфус послушно погрузил в изрядно обмелевший источник кувшин, наполняя его живительной влагой.

Бафомет углубился в развалины дворца и завис в центре ровного участка, напоминающего внутренний двор.

– Здесь, подо мной, тайный ход в сокровищницу династии Селеклидов! – Бафомет протянул к Руфусу свои паучьи руки. – Иди – и ты будешь богат!

– Как я смогу проверить, не обманываешь ли ты меня? – усомнился Руфус. – Почему я должен верить тебе, бог соблазна?!

– У тебя нет другого выбора: либо веришь, либо нет.

Руфус достал меч из ножен и энергично начал снимать землю слой за слоем. И вот его гладиус упёрся во что-то твёрдое, это была круглая плита, закрывавшая ход. Очистив плиту, Руфус различил на ней изображения растений и животных, в центре виднелось углубление, похожее на чашу.

Поднатужившись, он сдвинул каменную плиту с места, перед ним открылся подземный ход, из которого пахнуло плесенью и сыростью.

Легионер спустился в узкий проход по каменной лестнице, прихватил с собой торчавший из стены смоляной факел и, достав из походной сумки два кремния, высек искру и поджёг его.

Перед взором Руфуса открылась древняя сокровищница. На полу стояли открытые сундуки, наполненные золотом, серебром, украшениями, дорогими чашами и кубками. Легионер подошёл к одному из сундуков и зачерпнул горсть золотых монет, затем перешёл к следующему, удивляясь, что драгоценные украшения совершенно не тронуты временем.

Руфус набил походную сумку золотом, украшения брать не стал. «В Рим не вернусь! На свете так много интересных мест, в конце концов, не все они принадлежат империи!» – решил он.

Затем он направился к каменной лестнице и осветил факелом то место, где, по его разумению, должен находиться ход, ведущий наружу. Но над его головой царил полный мрак. Ничего не говорило о том, что некоторое время назад здесь был лаз, через который проникали лучи солнца.

Бафомет сдержал обещание: Руфус получил несметное богатство, наверняка ему хватит до конца жизни. Если принять во внимание, что жизни осталось ему на две пинты воды во фляге да ещё немного – в старом глиняном кувшине!

* * *

Почти тысячу лет спустя, караван из семи верблюдов приближался к развалинам дворца Селеклидов. Местные жители местечка Таль-Афар были так же бедны, как и тысячу лет назад, в их жизни мало что изменилось. Камни, некогда составляющие развалины дворца, они перетаскали в селение, соорудив из них хозяйственные постройки.

Мужчина в белых одеждах, слез с верблюда, послушно опустившегося на колени. Его примеру последовали спутники, прибывшие с ним. Человек, возглавлявший караван, прошёлся по развалинам, вернулся к своему верблюду, вытащил из вьючного мешка свиток пергамента и, развернув, быстро пробежал по нему глазами, а затем изрёк на арабском:

– Здесь! Все верно! Приступим!

…Взорам искателей сокровищ предстал зал, уставленный открытыми сундуками. Люди бросились к ним в надежде увидеть то, ради чего они проделали столь долгий и утомительный путь, но, увы, их постигло разочарование – сундуки были пусты!

Один из искателей сокровищ заметил скелет мужчины. На его останках хорошо сохранилась римская лорика-гамата, кожаные калиги, почти не пострадавшие от времени, костлявые пальцы всё ещё сжимали меч, рядом валялась фляга, осколки разбитого глиняного кувшина и полуистлевшая походная сумка. Из неё торчала голова статуэтки с красными рубиновыми глазами.

Глава 1

1101 год, Пафлагония*[9]

Раймонд IV Тулузский* стоял рядом с походным шатром в окружении свиты и наблюдал за озером Туз, появившемся на горизонте. Раскаленное солнце опалило его лицо, губы растрескались, в горле пересохло, нательная власяница взмокла от пота и прилипла к телу.

Вот уже две недели сарацины* шли по пятам за крестоносцами, совершая постоянные набеги: силы рыцарей таяли на глазах. Их путь был усеян трупами павших лошадей. Крестоносцы пускали кровь умирающим животным, дабы напиться, жажда доводила их до безумия. Далее они продолжали поход пешими.

Раймонд IV недоумевал: «Отчего визирь Чикмей не переходит к открытому бою, ведь сил у него более чем достаточно, а предпочитает довольствоваться мелкими стычками?» – Но граф не находил ответа. – «Вот оно долгожданное озеро – теперь можно будет пополнить запасы воды. Длительно отдохнуть, увы, не удастся…»

Менее чем через час перехода крестоносцы достигли озера Туз. Обессилившие воины, не первый день страдавшие от жажды, голода и нестерпимой жары, спешились и бросились к воде.

И о, ужас! Первые из них, омывшие лицо, и сделавшие по глотку спасительной жидкости, поняли: вода не пригодна для питья – она солёная!

«Так вот почему визирь гнал нас именно в этом направлении», – догадался Раймонд IV. – «Он не желал тратить лишних сил, зная, что все мы и так умрём от жажды».

Раймонд собрав последние силы, произнёс:

– Братья мои! Визирь Чикмей уверен – все мы умрём на берегу озера от отчаянья и жажды! Соберите последние силы, призовите на помощь Господа, ибо не допустит он гибели крестоносцев – с нами святыни: копьё, найденное в Антиохии* и рука Святого Амвросия. Впереди Аскарай, славящийся своими богатствами и роскошью. Чикмей и предположить не может, что мы сразу же двинемся в путь. Да поможет нам Бог! Вперёд на Аскарай!

Измождённые рыцари, почти потерявшие веру в Бога, уже готовые к смерти в иссушённых степях Пафлагонии, двинулись на Аскарай.

* * *

Лазутчики сообщили визирю, что крестоносцы внезапно исчезли: куда делись неизвестно.

Визирь возлежал на подушках в походном шатре, дарующих живительную прохладу.

– Глупцы! Что значит: неизвестно?! – Чикмей в гневе вскочил с удобного ложа. – Что, несколько тысяч крестоносцев испарились, не оставив следов, словно вода в знойный день? Прикажу всем отрубить головы!

Один из советников визиря упал на колени и смиренно произнёс, как и подобает верному слуге:

– О, мудрейший из мудрых! Позвольте сказать мне, недостойному Вашего внимания!

Чикмей прошёлся по шатру и, брезгливо взглянув на своего советника, стоявшего на коленях, приказал:

– Говори! И как можно короче!

– Мы – Ваши покорные слуги и нашего Владыки султана Ахмада! И в Вашей власти казнить нас или миловать!

– Я же приказал – короче! – терял терпение Чикмей.

– Думаю, что крестоносцы двинулись дальше на Аскарай, о мудрейший! А ведь всем известно, что город богат и славится драгоценными камнями на всю Пафлагонию. Но, увы, он плохо укреплён. Для крестоносцев не составит труда захватить город.

– Я прикажу вас всех казнить, если таковое случится! Горе советники – пустое место, недостойное внимания! – снова закипел визирь.

Но хитрый вельможа продолжил:

– Всё в Вашей власти, мудрейший! Пусть неверные возьмут Аскарай. Пусть ощутят вкус победы, хотя бы ненадолго. И вот тогда…

– Мы захлопнем ловушку! – завершил мысль визирь, довольный собой.

* * *

Остатки армии крестоносцев стояли у стен Аскарая. Раймонд IV опытным взором окинул стены города, тотчас подметив все недостатки обороны. В лучшие времена штурм города закончился бы в считанные часы, но, увы, не сейчас, ибо крестоносцы истощены и измотаны длительным переходом.

Желая избежать лишних жертв, граф Тулузский призвал отцов города на переговоры. И, когда те предстали перед его очами, сказал:

– Я – граф Раймонд IV Тулузский – предводитель армии крестоносцев, предлагаю городу сдаться. В обмен на покорность обещаю сохранить жизни его жителям. В противном же случае всех ожидает смерть.

Достопочтенные мужи Аскарая, посовещавшись, пришли к выводу, что лучше жизнь, чем смерть: в конце концов, сокровища Аскарая столь велики, что можно откупиться от врагов, а там и подоспеет мудрейший визирь Чикмей со своими славными воинами. Главное – выиграть время!

Вскоре ворота города отворились, и глава Аскарая собственноручно передал ключи графу Раймонду.

Граф был доволен, наконец-то он получил долгожданную добычу после полугода сплошных неудач – ведь потеряна почти половина войска.

* * *

Граф Раймонд расположился в самом богатом доме Аскарая, наслаждаясь давно забытым комфортом.

Возлежа на мягких шёлковых подушках, по обычаям Пафлагонии, он принимал подношения поверженного города. Граф с удовольствием созерцал прекрасные ювелирные изделия, прославившие Аскарай на весь Восток.

– Ваше сиятельство, к вам пришёл странный человек и просит нижайше принять его. Если бы мы сейчас пребывали в Лангедоке, то я подумал бы, что он – маг, – доложил Раймонду сенешаль*.

– Что ж, пусть войдёт! Я не верю магам, но посмотреть на незнакомца весьма любопытно.

Перед Раймондом предстал человек, одетый в балахон, на его голову был накинут капюшон, так что окружающие графа воины были лишёны возможности разглядеть лицо незнакомца. Отчего-то Раймонда вовсе не удивил его внешний вид, а напротив, граф ощутил непреодолимый интерес к этому человеку.

Речь незнакомца лилась плавно и медленно, завораживая слушателей.

– Сиятельный граф Раймонд, – промолвил он. – Я хочу преподнести вам драгоценную вещь в знак признательности, ибо вы исполнили своё обещание и сохранили жизнь жителям города. Много лет назад я путешествовал по странам Востока, повидал различные чудеса, в том числе встречались мне и необъяснимые вещи. В одном из городов Сирии я приобрёл вот эту редкость, – он извлёк свёрток из-под чёрного плаща и развернул его.

Взорам Раймонда и его свиты предстала статуэтка старинной работы.

– Посмотрите на неё, разве она не прекрасна? – продолжил незнакомец.

– Интересная восточная вещица, – согласился граф.

– Это не просто статуэтка, сиятельный господин. Это Бафомет… Согласно древнему преданию он был сыном красавицы Наины, которая соблазнила Энлиля, верховного бога земли, плодородия и воздуха. Бафомет вырос коварным, жестоким и порочным. В наказание боги превратили его в маленькую статуэтку. Но бог Энлиль пожалел сына и оставил ему часть магической силы. Я слышал, что Бафомет может исполнять желания хозяина, правда за это придётся заплатить слишком высокую цену. – Произнёс незнакомец и поклонился.

Четырёхрукий Бафомет держал небольшую табличку, испещренную таинственными значками, его рубиновые глаза завораживающе блестели.

– На пергаменте, привязанном к руке божка, перевод магического заклинания, изображённого на табличке, – продолжил незнакомец и протянул статуэтку сенешалю, который передал её графу Тулузскому.

– Божок! – с интересом произнёс Раймонд, внимательно рассматривая необычную четырёхрукую статуэтку. В последнем крестовом походе вера его в Господа пошатнулась, как и многие крестоносцы, выходцы с Лангедока, он перенял учение катаров, но всё же не был готов уверовать в некоего восточного божка. – Рубиновые глаза статуэтки, пожалуй, потянут пистолей на триста – четыреста. Отнесите её в мою сокровищницу, – приказал Раймонд Тулузский.

Пока Граф Тулузский и его свита разглядывали статуэтку, загадочный гость исчез.

* * *

1204 год, Лангедок*, резиденция Тулузов замок Монсегюр

Шевалье* Клермону де Монсегюр исполнилось пятнадцать лет. Жизнь в замке Монсегюр, одной из резиденций графа Раймонда VI Тулузского, была однообразной и единственным развлечением для юноши с пытливым умом, а Клермон, несомненно, таковым и являлся, было чтение. Он перечитал все фолианты, принадлежавшие старшему брату. Но граф Раймонд VI Тулузский не был поклонником литературы и философии и держал лишь небольшую библиотеку, как того требовал его статус и происхождение.

С раннего детства Клермон слушал рассказы старшего брата Раймонда VI и его жены Беатриссы о своём славном предке Раймонде IV, участнике Первого крестового похода. Юноша прекрасно знал, что сундуки прадеда хранятся в чердачном помещении замка. И вот в один из холодных февральских дней, когда в библиотеке Раймонда VI не осталось ни единой непрочитанной им книги, Клермон решил подняться на чердак, дабы разобраться в сундуках легендарного предка: вдруг в них есть что-нибудь интересное, например, старинные фолианты или походные записки.

Поднявшись по узкой винтовой лестнице, Клермон сразу же заметил сундуки, покрытые толстым слоем пыли, и немедленно принялся их обследовать. И его любопытство было вознаграждено с лихвой: в одном из них он обнаружил военный дневник и фолианты, не нашедшие своего места в библиотеке замка.

Внимание Клермона, конечно же, привлёк дневник. Выглядел он старым и потрёпанным, его обложка из телячьей кожи затёрлась, тонкий дорогой пергамент высох, а сам рукописный текст выцвел, так что витиеватые буквы были едва различимы. Клермон попытался вчитаться, и записи так увлекли его, что юноша, не отрываясь от повествования, спустился в свою комнату, где с увлечением прочёл о событиях Первого крестового похода.

Из дневника графа Раймонда IV Тулузского, участника Первого крестового похода, сюзерена королевства Лангедок

6597 года[10], месяца марта, третьего дня

Призыв Римского Папы Урбана II к борьбе за освобождение гроба Господня из рук сарацинов был встречен в Лангедоке рыцарями поистине с великим воодушевлением и готовностью тотчас же выступить в поход. Началась подготовка к походу, каждый жаждал не только увидеть гроб Господень и поклониться ему, но и поправить своё материальное положение. Чего уж греха таить! Рыцарей в королевстве немало, каждый из них мечтает о военной славе и богатстве. Возможность, предоставленная призывом Папы Урбана, всколыхнула в наших душах не только религиозный пыл, но и откровенную жажду власти и наживы. Ведь, как известно, сарацины владеют богатствами легендарного Иерусалима, и такое обстоятельство не может не будоражить воображение славных воинов, пребывающих порой в унизительной нужде. Некоторым из них не на что экипироваться, они довольствуются старыми ржавыми латами, доставшимися по наследству, а мечи их порой сомнительны как оружие, на них столько зазубрин, что оно более напоминает тёрку для овощей, которыми питаются сервы[11], нежели предмет для праведного боя с сарацинами.

Я, как сюзерен королевства Лангедок, мечтаю не только о славе освободителя Иерусалима, что вполне естественно для человека моего положения, но и о собственном королевстве на Святой земле. Возможно, эта перспектива весьма призрачна и дерзка на первый взгляд. Но не будь я потомком славного Фульгуальда[12] и Раймонда I Сан-Жиль де Монсегюр, если я не добьюсь того, что задумал!

Месяца марта, одиннадцатого дня

Войска славного Лангедока, насчитывающие пять тысяч рыцарей, присоединились к воинам Боэмунда Тарентского в окрестностях бургундского Лиона. Да, конечно, граф Тарентский честолюбив и связывает с походом огромные надежды. Мне стало известно, что он продал почти всё своё имущество, чтобы снарядить войско, превосходящее моё по численности, как ни прискорбно признать. Рыцари графа Тарентского экипированы отлично, особенно в сравнении с рыцарями скуповатого графа Клермонского, а уж про моего племянника графа Барселонского и говорить нечего, его люди будут сражаться на одном энтузиазме, поддерживать который, несомненно, будет вера во Всевышнего. Но помимо веры в Господа нашего, неплохо бы иметь достойные мечи и доспехи, смею предположить, что сарацины, отличающиеся крайней жестокостью и воинственностью, добровольно не расстанутся с христианскими реликвиями. Сарацины не видят духовной ценности сих реликвий и не могут оценить их по достоинству в силу своей веры, для них лишь привлекательны – серебро, золото и драгоценные камни. Поэтому долг каждого истинного католика освободить Святые места от засилья людей чуждой нам веры и восстановить порядок и спокойствие в сих землях.

Месяца апреля, восемнадцатого дня

Лагерь под Лионом разрастается с каждым днём всё более. Окрестности превращаются в сплошное живое море людей из блестящих лат, куршё*, кольчуг и котэ-макле*. У всех имеется отличительный знак похода – крест на одежде или плаще. Вооружение этого моря, не иначе как живого, различно: от примитивных луков и флэ-дармес, фрамей, изготовленных в незапамятные времена, до алебард, фальшионов[13], входящих в экипировку рыцарей из северных земель Реймса. Да, эта волна захлестнёт сарацинов, нет сомнений! Вера в победу сильна, она вдохновляет!

Священники и епископы Апский и Оранжский, прибывшие в лагерь, дабы поддержать воодушевление рыцарей и укрепить их словом Божьим, подвержены столь высокому религиозному порыву, что он передаётся всем окружающим, ещё более укрепляя веру в правое дело.

Наконец, прибыли граф Гуссье Латурский и барон Беарнский с семью тысячами воинов. Завтра выступаем в Италию, далее – в королевства Хорватия и Сербия. Да будет так!!!

Месяца июня, двадцать второго дня

После двух месяцев продвижения по Италии, Сербии и Хорватии мы достигли, наконец, крепости Шкодер, расположенной на границе Сербии и Византии.

Людям требовался отдых, несмотря на наш религиозный порыв, мы валимся с ног от непрерывного почти трёхдневного перехода. Лошади изнурены, люди тоже.

В Шкодер двумя днями раньше прибыли рыцари из Неаполя, Барии и Бринзиди. После отдыха, который займёт пару дней, не более, мы двинемся в Фессалонику, далее в Константинополь.

Месяца августа, четырнадцатого дня

Константинополь прекрасен! Нет города красивее! Ничто не может сравниться с собором Святой Софии, поражая воображение простого смертного! Храмы моей родной Тулузы, взять хотя бы Сен-Сернен или Монферан, они, безусловно, великолепны, но в то же время слишком обыденны. Возможно, я привык к их виду и убранству, посещая столь часто. Но одно я знаю верно – после посещения Софийского собора, вера в нашего Господа только крепнет. Несмотря на некоторые разногласия священных обрядов византийской и римских церквей, нельзя не признать величие и красоту Софийского собора. Красота и размах, с которым сооружён собор, его убранство, святые лики на иконостасе приводят в священный трепет. И этот трепет напоминает о нашей миссии.

Месяца августа, девятнадцатого дня

Мои переговоры с Константинопольским императором Алексием увенчались успехом. Я, как предводитель войска крестоносцев, достиг всех необходимых договорённостей. В обмен на присягу верности императору и обещание части военной добычи за оказанную поддержку, я получил провиант и корабли. К сожалению, не все поняли мой тактический ход с принесением присяги. Германские рыцари, присоединившиеся к моему войску уже здесь, в Константинополе, не пожелали её принести. Бог им судья! Начинать поход с внутренних разногласий опасно и опрометчиво. Поэтому присягу верности принесли все французские и итальянские феодалы, что вполне достаточно для единства нашего святого дела.

Германцы держатся особняком, признают только своего князя, не прислушиваясь к моим разумным словам. Весьма напрасно! Их германское тщеславие и непомерные, ничем не подтвержденные амбиции невыносимы! Но мы свершаем единое дело, где нет место личной неприязни. Я усмиряю свой гнев, ведь я прекрасно знаю, что германцы бесстрашные опытные воины и это важнее всего. Их вера в Господа нашего сомнительна, похоже, что они не истинные христиане, а привержены некому ответвлению общепринятого учения. Но, несмотря на это обстоятельство, германцы вступили под знамёна крестоносцев, дабы сразиться за гроб Господень.

6598 года, месяца июня, десятого дня

Писать ещё тяжело, рука едва держит перо после сразившей меня лихорадки. Войска крестоносцев под моим предводительством двинулись вглубь Сирии. Нестерпимая влажность и жаркий климат повергли нас страшным испытаниям. Лихорадка косила ряды крестоносцев, как бубонная чума. К несчастью, отвратительная изматывающая болезнь сразила и меня. Я не прикасался к дневнику почти год. Сначала напряжённая осада Никеи, затем – её штурм не способствовали стройным записям мыслей. При штурме Никеи мы одержали победу, но какой ценой! Сарацины, бесстрашные воины, одержимые чуждой нам верой, бросались на воинов-крестоносцев подобно безумным. Они выкрикивали свои боевые кличи, страх им неизвестен!

Помимо рыцарей под предводительством своих сеньоров, на поиски богатства и удачи в Святую землю хлынули отряды крестьян-крестоносцев. Они примыкали к нам повсюду и в Бургундии, в Италии, Хорватии и Сербии. Если французские свободные крестьяне были вооружены, по крайней мере, луками, копьями или флэ-дармес, то сербы и хорваты – только луками, и то в лучшем случае. Их вооружение крайне примитивно – лишь одни дубинки.

Религиозное воодушевление и жажда наживы достигли своего апогея, крестьяне шли в поход, не имея ничего кроме холщёвой сумки с грубой пищей. Бой под Никеей* был страшен. Сарацины налетали полчищами, как пешими, так и конными. Их кривые мечи сносили головы беззащитных крестьян. Поле битвы было усеяно изуродованными трупами в холщёвых рубахах. На многих даже отсутствовали кожаные панцири, до такой степени они были бедны, надеясь на сказочное богатство в Святой земле.

После Никеи мы двинулись в Антиохию и осадили её. Осада продолжалась почти семь месяцев, пока в городе была вода и провиант. Мы перекрыли все подходы к городу. Климат здесь влажный, но может сопровождаться и сильными засухами. Подобная засуха случилась при осаде Антиохии. Сарацины умирали от жажды уже через полгода осады. Наконец мы вошли в Антиохию – перед нами предстал умирающий город. Колодцы были иссушены, люди погибали на наших глазах от боевых ран, голода и жажды. Так крестоносцы заняли изнурённую солнцем и осадой Антиохию.

Я дал обет, что не умру ни от ран, ни от болезней, пока не узрею Иерусалим и не припаду к подножию гроба Господня.

Месяца сентября, шестнадцатого дня

Пишу урывками. Город осаждён султаном Мосулом, затем ему подошёл на помощь сам султан Кеборги, известный своей жестокостью и кровожадностью. Мы остались без провианта. Слава Богу, жара несколько отступила. Колодцы на дне наполнились мутной водой. Её моментально вычерпывают и выпивают. У людей началась болезнь живота от нечистой воды, царящей повсюду грязи и ужасающей первобытной еды. Мы едим подобно дикарям. Если сарацины, бывшие обитатели Антиохии съели всех крупных домашних животных, так что нам остались только собаки и крысы. Но и они вскоре иссякнут, поскольку крысам также надо чем-то питаться. Они попросту передохнут в своих норах.

Месяца сентября, двадцать третьего дня

Крестоносцы умирают каждый день примерно по сто человек. Ещё немного и мы умрём все, если не случится чудо. Господи, молю тебя, ниспошли нам чудо! Помоги нам!

Пишу с трудом, к горлу подступает тошнота. Мы доведены до отчаянья. Раздолье лишь уцелевшим крысам, я был не прав, говоря, что они передохнут в норах от голода, они наслаждаются мясом умерших крестоносцев и плодятся с невероятной быстротой.

Вчера вечером рыцари графа Клермонского, их легко можно отличить по красно-жёлтым сюрко[14], разделывали умерших собратьев, жарили их разрубленные тела на костре, подобно дичи на охоте, нанизанной на вертела, и запивали свою страшную трапезу мутной водой из колодцев.

Когда я попытался призвать их с уважением относиться к телам умершим, мой отряд из пяти человек окружили клермонцы, вооружённые фальшионами, сказав, что если мы хотим умереть, то это наше дело, но они собираются вернуться во Францию с богатством и славой, а не передохнуть здесь от голода. Самое ужасное в этой истории, что мои люди отнеслись с пониманием к варварским действиям клермонцев. По виду своих людей, могу убеждённо сказать, что они были готовы примкнуть к их дикой трапезе. Мы ушли, клермонцы остались наслаждаться своим чудовищным ужином. Позже я узнал, что мои люди промышляют тем же. Ещё немного и мы превратимся в животных, питающихся падалью!

Не знаю, сможет ли простить нас Господь за подобные деяния! В кого мы превратимся, если будем заниматься поеданием мертвечины?

Утешает лишь одно – богатая добыча, полученная в Никеи и здесь, в Антиохии. Но сможем ли мы ей воспользоваться?

Месяца сентября, двадцать седьмого дня

Запасы моего личного провианта закончились. Сегодня утром трапезничать было совершенно нечем. Когда Жульбер, мой верный оруженосец, принёс мутной воды из колодца, меня затошнило от одного её вида, и я отказался испить из чаши. К полудню меня начала мучить нестерпимая жажда, казалось, я готов выпить всё что угодно, даже мочу лошади. Но лошадей всех съели ещё две недели назад. На обед мне подали жаркое, у меня возник естественный вопрос: из чего оно изготовлено? Жульбер замялся, сказав, что об этом знает только повар Леон. Я склонен подозревать, что подали зажаренного герольда Кристиана, которого я не вижу вот уже несколько дней.

Я стоял перед выбором, либо гордо умереть от голода, не отведав жареной мертвечины, либо стать поедателем человеческой плоти. Мне горько признаться в своём малодушии, но жажда жизни во мне слишком велика, я выбрал второе. Прости меня, Господи! Смогу ли я искупить свой грех?!

Месяца октября, третьего дня

Вчера вечером ко мне пришёл священник Пётр-Варфоломей. Он рассказал, что видел чудесный сон. Будто апостол Андрей явился ему и поведал, где зарыто копьё, которым римлянин пронзил Господа на кресте. Вот оно – чудо! Господи, благодарю тебя! Ты услышал мои мольбы и ниспослал священнику провидение! Теперь мы спасены!

Пётр-Варфоломей вёл меня тёмными закоулками города, изрыгающими запах нечистот и разложения человеческой плоти. Следуя через рыночную площадь, я вновь видел костры, на вертела была нанизана зажаренная человеческая плоть. Крестоносцы вгрызались в неё с остервенением. Боже, я не перестаю ужасаться, до чего можно дойти! Но ведь и я дошёл до этого!

Мы вошли в небольшую бедную церковь на окраине города. Петр– Варфоломей остановился и с уверенностью сказал: «Здесь». Он вооружился кинжалом и начал раскапывать земляной пол прямо за алтарём. Я ждал, обуреваемый сомнением и нетерпением. Но вот священник изрёк: «Оно здесь, я не ошибся». Он припал к копью губами.

Вот оно, провидение Господа!

Месяца октября, четвёртого дня

Весть о чудесном копье облетела весь город. Петр-Варфоломей с гордостью показывал его крестоносцам. У дома, где разместился я со своей охраной и свитой, собралась толпа желающих узреть копьё. Священник поставил скамью, накрыл её последней холщёвой скатертью и положил на неё реликвию. Крестоносцы входили в дом, падали ниц перед копьём и, оросив его слезами восторга, в приливе религиозного экстаза освобождали место для следующего вошедшего. Вера в победу окрепла. Боэмунд Тарентский*, герцоги: Вильгельм Сабранский, Элизар Монтредорский, граф Клермонский и я приняли решение прорвать осаду противника на рассвете, когда сарацины менее всего ожидают нашего появления за стенами города, думая, что мы на последнем издыхании.

Месяца октября, седьмого дня

Сарацины бежали от стен Антиохии. Боэмунд Тарентский, возглавивший дерзкую вылазку крестоносцев стал героем. Нормандцы решили провозгласить его правителем Антиохии. Меня они в расчёт не взяли! Я, к сожалению, слишком ослаблен перенесённой лихорадкой, дабы сражаться. Я не преминул напомнить нормандцам, что все города, взятые на Святой земле, согласно присяге, принадлежат императору Константину. Они осмеяли меня, сказав, что я хочу заполучить их руками княжество Антиохия, и этому не бывать. Какая чёрная неблагодарность! Тогда я напомнил им про копьё, но нормандцы подняли меня на смех, сказав, что Пётр-Варфоломей сам зарыл копьё в церкви, и никакое оно не святое, а взятое у погибшего крестоносца. Какая клевета! Погоня за славой затмила их разум. А каков Боэмунд Тарентский, сиятельный граф! Конечно, ведь он продал всё своё имущество во Франции, другого выхода у него просто нет, как говорится, – всё или ничего! Завтра утром я со своими верными вассалами покидаю Антиохию и направляюсь в Иерусалим.

* * *

Здесь записи Раймонда IV прерывались, некоторые страницы дневника были сильно повреждены и размыты водой. Клермон пытался вчитаться, но безуспешно и, пролистав повреждённые листы, продолжил увлекательное путешествие в прошлое.

Клермон так увлёкся чтением, что потерял счёт времени и давно опоздал к обеду. Его старший брат Раймонд VI слыл человеком обязательным и пунктуальным, ибо всякое нарушение установленных этикетом правил претило его натуре.

Выждав положенное время за обеденным столом, Раймонд понял, что младший брат, увы, к обеду не торопится, и по настоянию своей супруги отправил за ним слугу.

Слуга застал Клермона за чтением.

– Шевалье, смею напомнить вам, что время обеда. Граф и графиня ожидают вас в трапезной зале… – напомнил он.

Клермон оторвал взор от дневника.

– Обед… – рассеянно промолвил он, всё ещё находясь под впечатлением записей, в которых подробным образом описывалось людоедство. – Мне что-то не хочется… Передайте сиятельному графу: я не голоден и приношу свои извинения за то, что не могу в надлежащее время явиться к столу.

Слуга поклонился и покинул комнату юного шевалье. Тот же снова углубился в чтение…

* * *

6599 года, месяца июня, седьмого дня

Вот он, город Иерусалим! Мы стоим под его величественными святыми стенами, с которых на нас взирают сарацины. Они считают, что город непреступен и может выдержать почти годичную осаду. Об этом сообщил нам пленный сарацин, взятый нами под Акрой* два месяца назад. Достаточно изнурительных осад, продолжающихся месяцами. Они изматывают крестоносцев, способствуют бездействию и расхолаживают.

Вчера прибыли три осадных орудия – требуше. Одина из генуэзских каракак[15] пробилась через заслон кораблей сарацинов недалеко от Акры. Славные генуэзцы приняли бой, три каракки были потоплены сарацинами, но им тоже досталось.

Теперь, используя требуше, мы сломим сопротивление сарацин, дело времени. Перед началом боевых действий мы предпримем крестный ход вокруг стен города, без оружия, босиком с пением священных гимнов.

Да поможет нам Господь! Всё во славу его!

Месяца июня, шестнадцатого дня

Требуше сделали своё дело, пробив стены города. Оборона сарацинов захлебнулась. Они сражались за каждый дом, каждый колодец, словом, за каждую пядь Иерусалимской земли. Кровь текла рекой. Узкие улочки города до сих пор усеяны окровавленными изуродованными телами. Мои вассалы сражались, как львы. Добыча обещает быть богатой.

Жёны и дети сарацинов укрылись за стенами мечети Омара*. Но, применив по моему совету, всё те же требуше, разрушив стену, крестоносцы под предводительством Болдуина Буйонского, младшего брата Готфрида, ворвались в их последний религиозный оплот. Я не принимал участия в побоище, но видел, как из мечети вытекала багряная река крови, и слышал, как раздавались душераздирающие крики женщин.

Мы свершили правое дело, освободив Иерусалим, священное место для каждого христианина от сарацинов, осквернивших наши реликвии, построивших свои мечети на фундаментах христианских церквей и храмов.

Господь с нами!

Месяца июня, двадцатого дня

Сегодня утром на соборе, проходившем на центральной площади города, королём Иерусалима был избран Готфрид Буйонский* герцог Нормандский. Оказывается, для этого вполне достаточно первому ворваться в город, дождаться, когда стены рухнут под мощным обстрелом требуше, образуя проход в них, чрез который можно мечом проложить себе дорогу не только в Иерусалим, но к его короне.

Все мои заслуги были несправедливо забыты. Братья Готфрида, Болдуин и Евстафий, столь рьяно ратовали за него, что иные феодалы, такие как Гуссье Латурский и Раймонд Лилльский поддержали их лишь по одной причине, лишь бы заткнуть рты моим людям и мне, пытающимся объяснить, что мои заслуги вовсе не менее заслуг светлейшего герцога.

Господи! Почему ты так несправедлив ко мне? Отчего всё – слава и богатство – достаются выскочкам? Отчего Ты отвернулся от меня? Разве я недостаточно молился, причащался или исповедовался епископу Оранжскому? Или все мои молитвы, исходящие от сердца, были напрасны?

Разве не я вдохновил крестоносцев на прорыв осады в Антиохии? А, если вспомнить ранее, благодаря кому крестоносцы получили корабли, провиант и поддержку Константинополя?

Всё забыто!!! Никому не нужна скрытая доблесть, нужны лишь громкие слова, размахивание мечами, обагрёнными кровью. Тогда почему бы не сделать королём Иерусалима графа Вильгельма Сабранского? На мой взгляд, он более достоин, чем его светлость Готфрид Буйонский!

Мне же в утешение предложили крошечное графство Триполи. И ради этого я столько выстрадал! Дабы владеть клочком земли! Я был вне себя от ярости и унижения. Не знаю, как бы я поступил, если бы не мой сын Бертран, который сопровождал меня на протяжении всего крестового похода и не раз отличался военной доблестью. Он настоял, чтобы я дал согласие на владение графством Триполи, а затем передал ему на законном основании, как прямому наследнику. Я внял его просьбе.

На память приходят слова: «Paulum sepultae distat inertiae celata virtus»[16]. Завтра утром я покину Иерусалим и направлюсь в Константинополь.

Из византийских записей Раймонда IV Тулузского

6600 год, месяца августа, второго дня

Жизнь в Константинополе не так уж и плоха. Особенно хороши женщины. Их лики, словно сошедшие со стен храмов, прекрасны и утончённы. Их волосы отливают чёрной ночью, будоража воображение мужчины. Их стройный стан под лёгкими одеждами вызывает желание. Но главная их прелесть в том, что они сговорчивы, ценят золото и украшения, которых у меня немало. Стало быть, я могу наслаждаться полнокровной жизнью с местными красавицами.

Мой новый знакомый, Евгений, византийский вельможа, человек богатый и словоохотливый, большой любитель приключений. Не далее, как вчера, мы отправились в некое злачное место на окраине Константинополя, где, по словам Евгения, танцовщицы чудо как хороши.

Что ж, доверившись своему новому спутнику, я в окружении небольшой свиты отправился на поиски приключений. Как только мы зашли в это сомнительное место, Евгений тут же не замедлил увлечься одной из красавиц, сидевшей на подушках и курившей кальян. Он удалился, а я, предоставленный сам себе и своим печальным мыслям о несправедливом прошлом, нехотя реагировал на царящее веселье, предпочёл присесть в отдалении на раскиданные атласные подушки.

Неожиданно ко мне подсела гадалка, предлагая предсказать судьбу. Я рассмеялся, ибо никогда не верил предсказаниям, придерживаясь мнения, что судьба даётся каждому свыше, и никто, кроме Бога, не в силах изменить её.

В руках гадалки появились кости, напоминающие игральные. Она положила их в серебряный кубок, встряхнула им и выбросила кости на стол. Лицо её выражало задумчивость, женщина странно посмотрела на меня, сказав, что я даже не предполагаю, какой магической силой буду владеть в ближайшее время.

Я рассмеялся в ответ: ведь единственная сила, в которую я верую, не смотря ни на что, даже на предпочтение катарского вероучения – это сила Всевышнего.

Из пафлагонских записей Раймонда IV Тулузского

6601 год, месяца июня, десятого дня

Войска крестоносцев заняли Аскарай. Теперь у меня появилось время хоть что-то наспех черкнуть в дневнике, ведь я не прикасался к нему почти три месяца.

Я наслаждаюсь богатством и роскошью трофеев. Наконец-то я сказочно богат. А, как известно, власть есть продолжение богатства. Сейчас у меня в избытке того и другого. Я не планирую долго задерживаться в Аскарае, хотя мы ловко оторвались от визиря Чикмея, всё же он рано или поздно догадается, куда двинулись крестоносцы. Но мы готовы дать ему достойный отпор, несмотря на то, что рыцарей осталось почти в два раза меньше, чем в начале похода, многие умерли, не выдержав тягот здешнего климата, либо погибли в постоянных стычках с сарацинами.

Вчера мне преподнесли любопытную вещицу – статуэтку старинной восточной работы. Меня посетил некий незнакомец, желавший отблагодарить за сохранённые жизни жителей Аскарая.

Незнакомец поведал мне, что статуэтка – четырёхрукий бог Бафомет, обладающий магической силой и исполняющий желания хозяина.

Я не принял всерьёз этого божка, да ещё и наделённого магической силой, но с познавательной точки зрения проявил интерес. Притом обладать древней реликвией Востока не возбраняется, даже Святой церковью, в которой я всё более разочаровываюсь. Мне ближе чистота и аскетизм катарского вероучения, утверждающего, что Бог един, что молиться ему можно где угодно, что Иисус – сын человеческий. Единственное, что поразило меня в этой восточной вещице – кроваво-красные рубиновые глаза, их блеск завораживает.

* * *

Глава 2

Прочитав записи, Клермон понял, отчего его предок разуверился в Божьей силе, что может быть страшнее крушения мечты и надежд, разве, что смерть близких людей. Потомки Раймонда IV уже не были верными католиками, строго соблюдающими обедню, причастие и исповедь. Этому способствовали душевное состояние предка, его слепая вера пошатнулась, он искал ответы на свои вопросы в учении катаров[17], привезённого с Ближнего Востока.

Но многого юный Клермон так и не узнал, ибо последние годы жизни Раймонд IV Тулузского были овеяны тайной, которую нельзя доверять дневникам.

После возвращения из Пафлагонии Раймонд IV вернулся в Тулузу, столицу своего королевства Лангедок. Мечты графа почти сбылись: его резиденция получила славу самого богатого города не только Лангедока, но и соседствующих с ним Аквитании и Франции. Но, не смотря на это, граф пребывал в душевном смятении. Согласно новому катарскому учению, он не посещал церковь, но отнюдь не истязал себя аскетизмом.

Новое вероучение не дало графу то, чего он так жаждал: ответы на мучающие его вопросы. Почему крестоносцы терпели столько поражений? Или Всевышний не хотел освобождения христианских святынь от мусульман? Но почему? Неужели он в равной степени благоволит как к христианам, так и к мусульманам? А может сии святыни ничего не значат?.. Если Иисус согласно катарскому учению – сын человеческий, а отнюдь не божий, как учит библия, то значит, что Дева Мария – простая женщина и не было никакого непорочного зачатия. Значит, церковники просто всё выдумали, дабы манипулировать сознанием верующих, держа их в постоянном страхе перед гневом Господним и перед адскими муками. И что тогда в действительности Ад и Рай? И существуют ли они вообще? Или это тоже вымысел церковников? А копьё, которое нашёл Пётр-Варфоломей в Антиохии, является ли оно священным? Пронзил ли им римлянин тело Христа? Или это просто подделка или ловкое мошенничество священника? Почему оно не объединило крестоносцев, а привело лишь к расколу и так их не крепких рядов?

Увы, вера катаров не давала графу Раймонду исчерпывающих ответов.

Помимо душевных мук, Раймонд IV по возвращению из крестового похода страдал бессонницей. Едва он закрывал глаза, как к нему являлся четырёхрукий Бафомет, его рубиновые глаза светились. Однажды граф не выдержал, встал с постели, накинул пелисон[18] и отправился в сокровищницу, где среди множества золота и украшений хранилась статуэтка божка.

– Что ты хочешь от меня? – обратился он к статуэтке, словно к живому человеку. – Почему ты преследуешь меня?

Разумеется, Бафомет, безмолвствовал. Граф вспомнил, как несколько лет назад некий незнакомец в Аскарае преподнёс ему в подарок сию статуэтку, заметив, что та обладает магической силой и может выполнять желания хозяина.

Раймонд покрутил статуэтку в руках.

– И как же стать твоим хозяином, Бафомет? И что ты сможешь мне дать? – разговаривал он сам с собой. Его внимание привлёк небольшой свиток, привязанный к верхней руке божка. – Возможно ответ здесь… Кажется, незнакомец упоминал что-то о заклинании… Но я не придал его словам ни малейшего значения.

Раймонд снял свиток, развязал шёлковую нитку, коим он скреплялся, и прочитал:

«Властью мне данной престолом Бальдашие* и именем Примематона*, перед которыми трепещут все воинства: небесное, земное и адское, призываю: «Появись Бафомет для исполнения моей воли, иначе прокляну тебя и лишу всякой службы, лишу своих кровавых приношений. Исполни моё желание».

Заклятие поразило Раймонда, но он продолжил чтение:

«Далее надо сделать Бафомету приношение: надрезать свою плоть в любом месте, чтобы чаша наполнилась кровью до краёв. Как только чаша будет наполнена, вы ещё раз призываете его. После этого между вами возникнет незримая магическая связь: вы напоили его своей кровью, он стал вашим слугой, и с этого момента всегда будет рядом в незримом состоянии, готовый выполнять любые приказания в обмен на кровеприношение. Но связь с духом Бафомета не безопасна, его магическая сила огромна, вплоть до подчинения вашей души. Чем чаще вы будете просить помощи у Бафомета, тем вероятнее, что это может произойти».

Дочитав заклинание, граф замер, размышляя: что же ему делать? Уничтожить этот свиток или всё же призвать Бафомета? А вдруг получится? А, если он действительно явится? Возможно после этого граф обретёт сон… А, если нет?..

Раймонд IV, как человек, наделенный богатым воображением, представил, как перед ним появится огромное четырёхрукое чудовище… А это уже скорее демон, а не безобидная статуэтка-божок. От такого предполагаемого зрелища по телу графа пробежали «мурашки», внутри всё похолодело…

– Если ты отнял у меня сон, значит, жаждешь моей крови! – воскликнул граф. – Я совершу этот языческий обряд, или ты сведёшь меня с ума! Но что мне попросить у Бафомета?

Граф задумался… «Богатства у меня достаточно. Моя вторая жена, Эльвира Кастильская, некогда считалась самой прекрасной женщиной Кастилии и Лангедока, да и с возрастом она не утратила своей красоты. Я познал любовь многих красавиц… Сыновья: Бертран, Альфонс выросли отважными, дерзкими, умными – моя кровь! А уж красоту унаследовали от своих матерей… Что же мне пожелать? Власти? Присоединить к Лангедоку земли Арагона*? Или захватить владения графа Клермонского, что граничат с моим королевством? Но граф Клермонский – вассал французской короны… И тогда мне придётся сражаться с Францией… А, если этот Бафомет – лишь игра моего больного воображения? И он вовсе не наделён магической силой? А человек, который преподнёс его – всего лишь проходимец?.. А может быть, начать с малого и пожелать, чтобы непокорный Гренобль добровольно присоединился к Лангедоку*? Вот и проверю магическую силу Бафомета…»

Граф огляделся, заметив восточный кинжал в открытом сундуке, из которого он только что извлёк статуэтку Бафомета. Затем взял кинжал, откинул рукав пелисона и ловким движением рассёк себе руку.

Прочитав ещё раз заклинание и, подождав, когда чаша наполнится кровью, Раймонд призвал: – Бафомет, исполни моё желание: пусть граф Этьен де Гренобль явится ко мне со свитой и принесёт вассальную клятву, признав во мне сюзерена.

Не успел Раймонд произнести своё желание, как рубиновые глаза статуэтки загорелись ярким огнём и потухли, кровь в чаше забурлила и исчезла. Раймонд взглянул на руку, надрез удивительно быстро затягивался. Вскоре на руке виднелась лишь красная черта.

Граф потерял счёт времени, сколько он простоял, сжимая статуэтку в руках, он не знал, ибо всё произошедшее произвело на него неизгладимое впечатление. Правда, Бафомет не предстал перед ним в полупрозрачном демоническом облике, но исчезновение крови в чаше, вселило в его душу страх, и он почти поверил в магическую силу бога соблазна.

Наконец Раймонд IV очнулся. Он ещё раз изучающе воззрился на статуэтку и решил, что ей место в его спальне на камине, а отнюдь не в сокровищнице.

Остаток ночи граф провёл спокойно, видения Бафомета его более не беспокоили, а на утро он пробудился в прекрасном расположении духа. Первым, что увидел граф, встав с постели – это статуэтка Бафомета, стоявшая на камине. Её глаза отливали демоническим блеском, словно напоминание о той сделке, которую Бафомет и Раймонд IV заключили минувшей ночью.

… Через несколько дней в сопровождении многочисленной свиты в Тулузу прибыл граф Этьен де Гренобль. Он преподнёс Раймонду IV Тулузскому щедрые дары и молил защитить его от посягательств графа Клермонского, коему некуда было потратить свой военный пыл, ибо нового крестового похода не намечалось, разве что на соседние графства.

Раймонд ликовал: всё произошло, как он того и желал – Бафомет действительно обладал магической силой. После отъезда Этьена де Гренобль граф Тулузский серьёзно задумался: а не вернуть ли ему под свою длань графство Руссильон? Ибо он считал земли Руссильона, бывшее графство Барселонское, своим законным наследством: отец Раймонда IV, граф Раймонд III Тулузский вступил в законный брак с Эрменгардой, виконтессой де Безье Барселонской. Земли, принесённые Эрменгардой в приданое своему супругу, были обширными и богатейшими. И впоследствии получили название Маркизата Готия*. Но пока граф Раймонд IV Тулузский воевал на Святой земле вместе со своим верным вассалом-племянником графом Барселонским, земли Барселоны захватил Арагон, переименовав их в графство Руссильон*.

Раймонд IV пришёл в бешенство, узнав о вероломстве Арагона. Он тотчас же хотел отправиться в поход и вернуть свои законные земли, если бы не вмешательство его младшего сына Альфонса, который не участвовал в крестовом походе в силу своего юного возраста. Ему едва минуло четырнадцать лет, и он, увы, не мог противостоять силе арагонцев, ибо все доблестные воины Тулузы отправились на Святую землю.

Теперь же Альфонс достиг того возраста, когда мог высказать своё мнение отцу. Несмотря на свою юность, он мыслил, как истинный стратег: надо собраться силами, ибо на помощь Руссильону придут не только арагонцы, но и графство Прованс, жаждавшие освободиться от власти дома Тулузов. Раймонду IV оставалось лишь согласиться с вескими доводами сына.

С принятием Гренобля вассальной клятвы, ситуация стала менее напряжённой и Раймонд IV всё чаще стал подумывать о том, чтобы отправиться в поход против Барселоны. Тем более, что он был преисполнен уверенности: Бафомет поможет достичь желаемого. Остаётся всего-то малость – наполнить его жертвенную чашу своей кровью.

Перед тем как отправиться в поход против Руссильона, граф Тулузский решил перебраться в замок Монсегюр, сделав его своей резиденцией. Монсегюр занимал выгодное стратегическое положение, был не преступен, хотя и менее приспособлен для жизни. Но отсутствие привычного комфорта не смущало графа. Помимо неприступности замка его прельщала ещё и близость к Пиренеям, ведь Монсегюр располагался на северных предгорьях, что было весьма удобно для организации предстоящего похода.

Покуда вассалы постепенно стекались к Монсегюру в сопровождении своих военных отрядов и обозов с провиантом, Раймонд IV Тулузский, облюбовав одну из близлежащих укромных пещер, превратил её в храм поклонения Бафомету. Мало того, он привлёк к кровавым обрядам своего младшего сына Альфонса.

Как только все вассалы прибыли в Монсегюр, граф Тулузский, не мешкая, выступил в поход. Раймонду сопутствовала удача: его войско штурмом взяло Перпеньян, который также некогда принадлежал Маркизату Готия. Затем один за другим пали города Фигерас, Олот, Вик, Манреса, Жерона.

Военному опыту графа Раймонда, полученному в крестовом походе, не могла противостоять ни одна крепость Руссильона. Когда же его войска вторглись в Таррасу, Сабадель и Бадалону, предместья Барселоны, граф Хуан Руссильонский отправил в ставку неприятеля своих переговорщиков, дабы обсудить условия сдачи своей столицы. Граф Раймонд ликовал, ибо победа была полной.

… По возвращении из похода, у графа Раймонда начались видения, ему казалось, что Бафомет повсюду преследует его и требует крови. Облик Бафомета возникал перед графом совершенно неожиданно, будь он за обеденным столом, за разговором с вельможами, на охоте, конной прогулке, словом, где угодно.

Однажды, ужиная в окружении сыновей и супруги, граф побледнел, затем схватил со стола серебряный кубок и запустил его в пустоту. Кубок упал, красное вино разлилось по полу, подобно крови.

– Прочь, демон! Прочь! – неистово возопил граф.

Обеспокоенная графиня и младший сын бросились к мужу:

– Что с вами, ваше сиятельство? Может быть, послать за лекарем? – предложила заботливая графиня.

– Бесполезно… Всё бесполезно… Он повсюду… – лепетал граф, уставившись в пустоту.

– Боже Всевышний! Помоги нам! – взмолилась графиня. – Граф сошёл с ума!

И лишь один Альфонс знал истинную причину безумия своего отца. Помутнение рассудка – это была слишком дорогая плата за сделку с Бафометом.

Увы, но лекарь не смог облегчить душевные муки своего господина. Граф постепенно терял рассудок. Однажды он покинул замок, воспользовавшись одним из потайных ходов, и устремился в пещеру, где поклонялся Бафомету.

Граф, вооружившись мечом, в приступе безумия бросился к статуэтке, и попытался разрубить её на части. Но безуспешно.

– Будь ты проклят! Я не хочу, не хочу подчиняться тебе! Оставь меня в покое! – бесновался граф.

Статуэтка лежала на каменном полу, её глаза ловили отблески многочисленных свечей и отсвечивали кроваво-красным огнём.

… В замке почти сразу же заметили исчезновение Раймонда. Графиня выказала крайнее беспокойство, подозревая, что её безумный муж тайно покинул Монсегюр. Она тотчас приказала разыскать его, ибо тот пешком вряд ли успел далеко уйти.

Альфонс с отрядом стражников покинул замок и тотчас, отделившись от них, свернул на малоприметную тропу, ведущую в горы. Вскоре ему пришлось спешиться, ибо тропа круто вела вверх. Альфонс прекрасно ориентировался, не раз проделывая этот путь вместе с отцом. Наконец он достиг тайного убежища.

Войдя в пещеру, минуя несколько природных извилистых коридоров, взору Альфонса открылось свободное пространство, подобное залу – необыкновенное творение природы. С потолка свисали многочисленные сталактиты, придавая горному храму ещё большей таинственности.

Альфонс хорошо ориентировался в полумраке, ибо свечи едва горели вокруг алтаря, на котором по обыкновению стояла статуэтка Бафомета. Приблизившись, он увидел своего отца, он лежал перед алтарём, раскинув руки, рядом с ним – Бафомет и меч.

Альфонс склонился над графом:

– Отец! Что с вами? Отец…

Но Раймонд IV Тулузский безмолвствовал, ибо он был мёртв.

Альфонс сел рядом с отцом, слёзы душили его.

– Ты слишком много желал отец… – произнёс он, сдерживая рыдания. – Ты хотел власти…

Альфонс поднялся и приблизился к статуэтке. Она притягивала его и манила…

– Я уничтожу тебя! – воскликнул он и взял её в руки. Но как только Альфонс прикоснулся к ней, то подумал: «Ещё пригодится… спрячу в замке… на чердаке…»

… Раймонда IV Тулузского похоронили в семейной усыпальнице в Тулузе, где он обрёл вечный покой рядом со своими предками. Законным наследником Лангедока стал Альфонс Тулузский, но правил он недолго.

Вскоре он покинул королевство, передав всю полноту власти регенту, направившись на Святую землю. Там он посетил Триполи, где правил старший брат Бертран, а затем отправился в Иерусалим, надеясь обрести душевный покой.

Но прошлое не хотело отпускать Альфонса. Он заказал у иерусалимского ювелира чашу, вылитую из серебра, в форме головы Бафомета с рубиновыми вставками вместо глаз. Из неё Альфонс вкушал красное вино, подобие крови, считая, что таким образом может задобрить Бафомета и избежать безумия.

В Иерусалиме он сошёлся с неким французским рыцарем Гуго де Пейном*, а затем, спустя десять лет, вступил в орден рыцарей Храма Соломона, впоследствии более известного, как орден тамплиеров.

Спустя год скончался Бертран Трипольский. Альфонс простился с Гуго де Пейном, подарив ему на прощание чашу в виде головы Бафомета. Гуго де Пейн, склонный ко всякого рода мистификациям, обрадовался подарку, ибо давно хотел узнать о происхождении сей чаши. Но Альфонс предпочитал отмалчиваться. Но теперь, перед тем как покинуть Иерусалим, и отправиться в Триполи, Альфонс рассказал своему другу историю Бафомета. Де Пейн пришёл в неподдельное волнение.

– А что стало с настоящим Бафометом? – с жаром вопрошал он.

– Вы имеете в виду, со статуэткой?.. – переспросил Альфонс и усмехнулся. Альфонса насторожил живой интерес де Пейна к Бафомету, он подумал: не стоит говорить о том, что статуэтка цела и хранится в Монсегюре.

– Я уничтожил её, – солгал Альфонс.

Де Пейн сник.

– Напрасно, мой друг… Разве можно уничтожать магические предметы?..

Альфонс пожал плечами.

– Что сделано, то сделано… Ничего нельзя изменить.

… Альфонс отбыл в Триполи и через год женился на виконтессе Файдиве д’Юзес, которая в положенный природой срок родила ему сына, коего нарекли Раймондом. Покуда Альфонс правил на Святой земле своим крошечным графством, власть в Лангедоке захватил Гильом Аквитанский.

Как не взывала Файдива к самолюбию своего супруга, он не проявлял ни малейшего желания вернуть утраченные земли. Лишь спустя двадцать лет его сын Раймонд V, проявив твёрдость характера и недюжинные военные способности при поддержке крестоносцев и рыцарей-тамплиеров, с коими Альфонс Иорданский не утратил связи, сверг Гильома Аквитанского и вернул Лангедок под длань Тулузов.

Вскоре после этого он женился на Констанции Французской, сестре короля Франции Людовика XII.

Его отец Альфонс Иорданский так не вернулся на родину, найдя вечный приют на земле Трипольского графства.

…Гуго де Пейн, получив столь необычную чашу в подарок, стал вкушать из неё красное вино. В такие моменты он мысленно молил Бафомета сделать орден тамплиеров самым могущественным. Вскоре Гуго де Пейн стал магистром и возглавил ещё не многочисленный орден. Почти двадцать лет он находился у кормила власти. За это время орден тамплиеров существенно набрал силу. Многие рыцари почитали за честь вступить в его ряды. Магистр даже придумал специальный ритуал, во время которого неофит[19] должен испить из чаши красного вина, а затем воззвать к Бафомету. В тот момент, заботясь лишь о напускной мистификации, дабы поразить воображение неофита, он и предположить не мог, что эта чаша может впоследствии погубить орден[20].

* * *

Клермон уже дочитывал дневник, как дверь его комнаты открылась, вошёл граф Раймонд VI Тулузский*. Увидев брата, сидевшего в кресле и увлечённого чтением, он спросил:

– Клермон, скажите, где вы пропадали весь день, да ещё и не явились к обеду? Я в вашем юном возрасте не позволял подобного из уважения к близким людям.

Клермон встал и поклонился, как и подобает воспитанному человеку.

– Я приношу вам свои извинения, граф Раймонд. Виной всему моё любопытство: разбирал на чердаке старые сундуки и нашёл в них много интересного.

– Позвольте, шевалье, вы обследовали сундуки графа Раймонда IV? – поинтересовался граф.

– О, да! В одном из сундуков я нашёл записи нашего легендарного пращура, – Клермон указал на открытый дневник, – в котором он описывает события крестовых походов. Весьма увлекательно и познавательно.

– Да, безусловно, полезно прочесть походный дневник, узнав об испытаниях, пережитыми нашим предком, – кивнул старший брат. – Я ничего не имею против ваших изысканий в сундуках нашего прадеда, но прошу, дорогой брат, не нарушайте установленный распорядок в замке.

– Обещаю, ваше сиятельство, что буду во время спускаться в зал, – произнёс Клермон, глубоко раскаявшийся в своём поведении.

Раймонд VI, удовлетворённый выговором, учинённым своему младшему брату, удалился.

Клермон с увлечением дочитал дневник и, решив продолжить обследование сундуков, он вновь отправился на чердак.

Помимо, записей о самом военном походе крестоносцев, Клермон обнаружил заметки, посвящённые пребыванию Раймонда IV в Константинополе. Для того чтобы заглушить обиду, нанесённую ему нормандцами, отдавших корону Иерусалима Готфриду Буйонскому, славный предок вёл активную жизнь, ни в чём себе не отказывая.

Он посещал всевозможные злачные места в Константинополе, был не воздержан с женщинами и вине. Неизвестно, чем бы это всё закончилось, если бы не Второй крестовый поход.

Но, к сожалению, и этот поход закончился крахом. Не помогли ни копьё, найденное в Антиохии, ни рука Святого Амвросия, обладателем которой был епископ Миланский. Легендарный предок вернулся в Лангедок, где умер при весьма таинственных обстоятельствах спустя четыре года в возрасте шестидесяти четырёх лет. О безумии, охватившем Раймонда IV незадолго до смерти, в семье Тулузов предпочитали не упоминать. Ибо сие прискорбное обстоятельство ложилось несмываемым пятном на весь правящий дом.

После смерти Раймонда IV все его сундуки с военными записками и увесистыми фолиантами были перенесены слугами по приказу Альфонса на самый верхний ярус замка, на чердак. Сундуки с книгами на латинском, греческом и итальянском языках, а их было три, никогда не разбирались.

Именно в одном из них Клермон и нашёл дневник легендарного предка. Далее, разбирая фолианты, он увидел продолговатый свёрток из ткани, перевязанный золотистыми нитками. Юношу охватило любопытство.

– О! Что это?! Интересно!

Он тут же не замедлил разорвать нитки и развернул хорошо сохранившуюся темно-зелёную ткань. Перед ним предстала статуэтка четырёхрукого божка с рубиновыми глазами. Клермон, вспомнив соответствующее место в рукописи, сразу же догадался – это и есть Бафомет.

Из крестовых походов Раймонд IV привёз дорогие украшения, ткани, золотую и серебряную посуду. Из тканей сшили наряды, которые давно изношены. Украшения и посуда бережно сохранялись в Монсегюре и передавались из поколения в поколение. Статуэтка же почти сто лет пролежала в сундуке с дневником и старинными фолиантами – никто ею не заинтересовался. Даже граф Раймонд VI ничего не знал о ней.

Клермон внимательно изучил свою находку: размером четырёхрукий божок был примерно в три пяди, сделан из бронзы, местами металл позеленел и выщербился. В верхней правой руке божок держал чашу, примерно с ладонь младенца; в левой – табличку, испещренную таинственными значками. Голова божка выглядела несоразмерно большой по отношению к телу. Разрез его глаз напоминал восточный, вместо зрачков красовались крупные красные рубины. На нижней левой руке божка висел свиток, потемневший от времени. Клермон отвязал его, развернул и прочитал заклинание, то самое, что и Раймонд IV много лет назад.

В первый момент Клермон испугался и хотел бросить свиток, ибо прекрасно осознавал опасность магии. Неожиданно им овладело совершенное спокойствие: он свернул пергамент, привязал его обратно к руке статуэтки, тщательно завернул божка в ткань, затем убрал свою находку на самое дно сундука, завалив её многочисленными фолиантами. В голове пронеслась мысль: «Время ещё не пришло…»

Глава 3

Дворяне и духовенство Франции только и ждали повода для объявления крестового похода против еретиков Лангедока, которых называли катарами, а чаще – альбигойцами. И такой случай им представился. Римский Святой престол давно проявлял недовольство Лангедоком. Правящий Папа Иннокентий III агрессивно относился к катарскому вероучению. Оно же набирало силу, распространившись в Испании, Германии (учение так называемых вальденсов), Италии.

В это время король Франции Филипп Август II пребывал в затруднительном финансовом положении – казна была истощена. Франция была настолько мала, что не могла противостоять английской Аквитании*, всё более распространяющей своё влияние на соседние земли. Непомерная тяга к роскоши, разного рода балам и праздникам, охотам, маскарадам и молодым любовницам сделала своё дело, финансы Франции таяли на глазах. Королевство Лангедок давно не давало покоя Филиппу. Богатство Раймонда VI Тулузского вызывало в короле жгучую зависть, а его независимое поведение, ни в грошь не ставящее авторитет Франции, а соответственно и его, помазанника Божьего, – ненависть.

Во время своего паломничества в монастырь Сито, которому король Франции всячески покровительствовал, он обсудил проблему зарвавшегося Лангедока с аббатом Арнольдом*, рьяным католиком и алчным до чужого добра. Во время из одной бесед, а их отличало всегда удивительное взаимопонимание, король заметил:

– Дорогой аббат, не кажется ли вам, что с Тулузами надо поступить жёстко? Они совершенно не уважают Святую церковь, мне докладывают, что в церквях годами не служатся мессы. Рыба, как известно, гниёт с головы, и вот эта самая голова способствует распространению ереси, которая пытается проникнуть и во Францию, – возмущался Филипп. – Насколько мне известно, в Лангедоке существует четыре катарских церкви: Альбижуа, Аженуа, Тулузская и Каркассонская. Как доложили мои верные люди, по инициативе Тулузской и Каркассонской общин состоялось их совместное собрание в Сан-Фелисе. Там они избрали себе епископов. Также, на катарском соборе в Сан-Фелисе присутствовал епископ Франции Роберт д’Эпернон, представлявший катаров Шампани, Бургундии и Фландрии, а именно общины из Реймса, Везелэ, Шарите-сюр-Луар, Лилля и Невера. Эта зараза глубоко проникла на землю Франции! Граф Раймонд V ещё пытался обуздать еретиков, но его сын Раймонд VI при поддержке ярых еретиков Транкавелей и де Фуа и вовсе не намерен считаться с католической церковью.

– Сир, совершенно с вами согласен! – рьяно поддакнул аббат. – Раймонда VI надо призвать к уважению Святой церкви. А если это не поможет, то объявить крестовый поход против Лангедока.

– Да, святой отец, меня тоже посещают подобные мысли. Лангедок слишком хорош, богат и плодороден. Королевство должно стать протекторатом Франции и платить налоги, причём немалые. Если же возникнут волнения, их следует подавить. Вассалов, преданных Тулузам, уничтожить, а их земли разделить между нашими баронами, на которых можно будет опереться при необходимости. Следует связаться с Римом, дабы Папа Иннокентий III принял эдикт, обязывающий Тулузов выплачивать специальный церковный налог. Мы задушим Раймонда VI налогами и недовольство Римом в Лангедоке станут неизбежными. И вот тогда, наступит ваша очередь, дорогой аббат, из ваших уст должен прозвучать пламенный призыв к крестовому походу против еретиков Лангедока, оскверняющих своими вымыслами истинную католическую веру. Эти вероотступники осквернили всё! Они считают Иисуса простым смертным и отвергают непорочное зачатие Девы Марии! Неслыханное святотатство!

– Именно святотатство, сир! – с жаром поддержал короля священнослужитель. – Они отвергают крещение младенцев, таинство исповеди и брака! Мало того, катары считают святое распятие орудием казни! – брызгал слюной Арнольд, задыхаясь от праведного гнева. – Отлучение от церкви их не пугает! Остаётся только один способ пресечь эту заразу: уничтожить еретиков в их же логове.

– Прекрасно сказано, аббат. Мы так и поступим, – согласился Филипп.

Аббат Арнольд подобострастно поклонился в знак того, что готов изречь своими устами в Риме всё, что пожелает Филипп. Его богатое воображение тут же нарисовало горы золота, полученного в качестве налогов с Лангедока.

* * *

1208 год, январь

Папа Иннокентий III направил в Лангедок одного из своих легатов Пьера де Кастельно, который намеревался сделать внушение графу Раймонду VI и передать послание, подписанное понтификом. Достигнув Каркасона, легат отправил в Монсегюр гонца, дабы предупредить графа о своём визите.

Этим известием, по сути официальным, Раймонда поставили перед фактом: легат пребывает и его надлежит встретить подобающим образом. Граф тотчас отдал соответствующие распоряжения, касающиеся принятия высоких гостей. Из подвалов достали бочки с самым лучшим вином, охотники отстрелили нескольких косуль, рыбаки наловили в реках Гаронна и Арьеж огромное количество рыбы.

В назначенный день де Кастельно в сопровождении свиты, появился под стенами Монсегюра.

– Вот оно, гнездо еретиков. Управы на Тулузов нет! – изрёк легат, завидев замок, возвышающийся на отрогах Пиренеев. – Никогда они не станут верными слугами Святого престола, их можно только либо устрашить, либо уничтожить. А земли здесь весьма плодородные… Хорошо бы подучить владения где-нибудь недалеко от Каркасона или Авиньона, в награду на преданную службу, – размечтался де Кастельно.

– Да, да, господин легат. Тулузы – еретики. Земли очень хороши, – дружно подхватила свита.

… Раймонд и его жена Беатрисса приняли легата с полагающимися почестями в замке Монсегюр. Одетые в красные одежды из бархата, расшитого золотом, они встретили де Кастельно в парадном зале. Он вошёл со своей свитой с гордо поднятой головой, будто в собственный замок.

– Моё почтение, господин легат! – Раймонд VI старался быть предельно вежливым. – Вы проделали неблизкий путь, дабы навестить нас. Это большая честь для меня и моей семьи. Поверьте, мы ценим внимание, которое оказал нам понтифик, направляя вас в Лангедок.

Де Кастельно поклонился. Он прекрасно понимал, что за светскими любезностями Раймонда VI скрывается еретический дух катара.

– Да, ваше сиятельство, я преодолел столь нелёгкий путь от Ватикана до Монсегюра, дабы передать вам послание, – легат указал графу на свиток, который держал его секретарь.

– Почту за честь, господин легат, принять послание из ваших рук, от человека облечённого высоким доверием самого Ватикана. – Заверил граф и добавил: – Прошу вас, господин легат, отдохнуть с дороги и оказать честь отобедать с нами.

Раймонд жестом пригласил легата следовать за ним и лично проводил в отведённые покои. В замке началась суматоха, обычно предшествующая приготовлению праздничного ужина.

За праздничным столом, накрытым в честь высокого гостя, легат преподнёс послание Папы Иннокентия, и граф, приняв его с поклоном, развернул свиток с деланным уважением и восхищением.

Послание содержало следующее:

«Сын мой, граф Раймонд Тулузский, сюзерен королевства Лангедок!

Я позволяю себе столь снисходительное обращение к вам в личном послании, только лишь потому, что все истинные католики, как Франции, так и Лангедока, мои духовные дети. В последнее время меня беспокоят постоянные сообщения о том, что в Лангедоке активно распространяется учение катаров. Мало того, что эта неслыханная ересь, отрицающая все наши католические духовные ценности, расползлась по королевству Лангедок. Она ещё и просочилась в соседнюю Испанию, Германию и Ломбардию. Катарская ересь призывает людей не посещать церковь, не платить ей положенные подати. Женщины занимаются самоистязанием, становятся, как говорится у еретиков, «совершенными», отказываясь тем самым от деторождения в миру, не принимая монашеского сана, что само по себе противоречит не только здравому смыслу, но и всем основам католической церкви. По Лангедоку беспрепятственно гуляет сирвент Вильгельма Фигвейреса, который имеет наглость проклинать Рим, как он выражается, «за разврат и ложь». Исходя из выше указанных фактов, я настоятельно советую:

– для укрепления католической веры обязывать каждого четырнадцатилетнего мальчика и каждую двенадцатилетнюю девочку давать клятву исповедовать только католическую веру, ненавидеть и преследовать еретиков;

– запретить мирянам читать Библию, так как они её могут истолковывать неверно, идя на поводу у еретиков-катаров;

– право чтения Библии оставить только за священнослужителями;

– обязательное посещение церквей и храмов, присутствие при обрядах богослужения для всего населения королевства, принявшего первое причастие.

Настоятельно прошу Вас, сиятельный Граф Тулузский, не забывать, что вы лично в ответе перед Святым престолом за всё происходящее в королевстве Лангедок, особенно в отношении католической веры.

5 января месяца, года 6708[21]»

Послание, хоть и названное личным, содержало скорее неукоснительные указания. Раймонд понял: теперь, чтобы он ни делал или говорил, всё будет известно Иннокентию через его многочисленных шпионов, вычислить которых просто немыслимо, погрязнув в недоверии к собственной семье.

Раймонд натянуто улыбнулся:

– Господин легат, уверяю вас, что приму все меры, дабы укрепить католическую веру в королевстве и всячески буду пресекать катарское учение. Что касается сирвента Вильгельма Фигвейреса, я прикажу наказать всех, кто его читает и всех, кто его распространяет.

Здесь Раймонд слукавил, так как наказание он должен был начать с самого себя, ибо один из вариантов сирвента хранился в его письменном столе. Раймонд любил его перечитывать, особенно ему нравилось место:

«Моя надежда и утешение в одном, Рим, что ты скоро погибнешь; пусть повернётся счастье к германскому императору, воюющему с тобой. Пусть он победит тебя, и тогда посмотрим, Рим, как сокрушиться твоё могущество. Боже, владыка мира, соверши это скорее!

Рим, ты так хорошо забираешь в свои когти, что у тебя тяжело отнять то, что захватил ты. Если ты вскоре не лишишься своей силы, то это значит, что мир подчинён злому року и что он погиб окончательно…»

…Легат со свитой пробыли в замке несколько дней, упиваясь великолепным лангедокским вином. Беатрисса пребывала всё это время в постоянном напряжении. Она, как женщина умная и красивая, чувствовала на себе раздевающие взгляды легата и была очень рада, когда гости собрались в обратный путь. Утром, когда легат и его свита, нагруженные провиантом и дорогими подарками отбыли по направлению к Каркасону, Беатрисса с облегчением вздохнула.

* * *

Убийство было для Оливье привычным делом. Если кто хотел избавиться от недруга – так это пара пустяков. Оливье был готов прийти на помощь за соответствующее вознаграждение. Вот уже много лет он не подводил своего хозяина, аббата Арнольда. Много подобного рода поручений давал ему святой отец за пошедшие годы.

«Кого только убивать ни приходилось, но платил святой отец справно, ничего не скажешь… И в этот раз отвалил серебряных су[22], не поскупился… Да ещё дал понять, чтобы свидетелей не осталось. Понятное дело, не оставлю… Иначе, проведают монахи-доминиканцы* и сожгут нас, достопочтенный аббат, на одном костре! Они всё доложат Папе Римскому, а уж тогда – держись, нигде не скроешься. Да и мыслимо ли, убить самого легата со свитой, посланца Святого престола! Не иначе, как аббат, связался с самим Сатаной! Да, и ладно, мне-то что – заплатил и всё. А со своей душой пусть сам разбирается, кому он её продал», – думал Оливье, сидя в кустах.

Он постоянно посматривал на переправу через Рону, а для верности посадил наблюдателя на дерево. У этого парня зоркий глаз, недаром охотник. Людей Оливье набрал что надо: трёх отъявленных негодяев, жадных до денег – вот и погубит их любовь к ним.

За что уважал и боялся Оливье аббата, так это за прямоту. Вызвал его аббат к себе две недели назад и спросил:

– Оливье, ты мой верный слуга?

– Конечно, святой отец, отчего же вы сомневаетесь? – удивился Оливье.

– Я, пожалуй, нет. Главное, чтобы эти сомнения не появились у тебя, сын мой, – аббат по-отечески взглянул на своего преданного слугу.

– А с чего бы им появиться? Вы же знаете, святой отец, если надо чего, я всегда сделаю, – подтвердил свою готовность Оливье.

– Вот и хорошо. Тогда к делу. Примерно, через десять дней к графу Тулузскому прибудет легат от самого Папы. Он погостит в Монсегюре пару дней не более, затем отправится в обратный путь. Так вот, до Рима он не должен доехать. Где-нибудь, недалеко от Монсегюра, на земле Лангедока, с ним и его людьми должна случиться серьёзная неприятность, – аббат многозначительно посмотрел на Оливье. – Желательно, чтобы про неё никто не знал, кроме нас с тобой. Вот возьми, – Арнольд протянул слуге увесистый мешочек с серебром.

– Всё понятно, хозяин. Сделаю, как нужно! – Оливье поклонился. – Я ваш верный слуга, – ещё раз подтвердил он.

…Оливье привлёк проверенных людей – не один раз вместе дело проворачивали. И теперь на душе у него скребли кошки – жаль избавляться от таких молодцов: мать родную к праотцам отправят, не пожалеют, да и меткости им не занимать. Придется искать других людей.

Оливье лежал в кустах, подстелив шкуру волка: земля холодная, не ровен час, простудиться можно. Редкий голый кустарник плохо скрывал засаду, поэтому приходилось лежать на мёрзлой земле. И как назло выпить нельзя – рука должна быть твёрдой, а глаз ясным. Он внимательно смотрел на Рону, в этом месте река была мелкой и неширокой, проехать можно даже зимой.

– Едут! – крикнул наблюдатель, спрыгнул с дерева и лёг на землю рядом с Оливье.

На том берегу показался кортеж легата.

– Вот люди, – почти шёпотом сказал Оливье, – ничего не боятся! Какая самоуверенность! Думают, раз легат, то смерть его обойдёт стороной. А стреле-то, ей всё равно – легат, граф или крестьянин, плоть у всех одинаковая.

Кортеж вошёл в воду Роны, впереди ехали два охранника, дальше де Кастельно в бархатной шубе и ещё три сопровождающих лица.

– Цельтесь в легата, рыцарей будем добивать потом! – отдал приказ Оливье.

Бандиты натянули тетиву луков, мгновенье – и посланник Папы взревел, как раненый медведь.

– Интересно, а кровь у него какого цвета? – поинтересовался подручный.

– Голубая… – съёрничал Оливье.

В кортеже началась паника, легат рухнул в воду с лошади, остальные, побоявшись ехать вперёд, развернули лошадей. Вот тут и началось! Из кустов с противоположного берега тоже полетели стрелы, и трое сопровождающих легата также оказались в воде. Остались одни рыцари, они метались по мелководью между трупами. Оливье пронзительно свистнул, подав условный знак, все четверо разбойников выскочили из укрытия, развернув рыболовные сети. Вскоре отважные итальянские рыцари барахтались в них как огромные блестящие рыбины. Оливье достал стилет, подаренный самим аббатом, за удачно выполненное прошлое задание, и добил несчастных. Он даже дал звучное название своему оружию – «последняя милость».

Переправа обагрилась кровью. Подручные Оливье снимали с вельмож украшения, цепи, срезали кошельки с добротных кожаных поясов.

– Жаль, одежда подпорчена: лисья шуба легата хороша, – пожалел один из них.

– Ничего, его золотой цепи тебе хватит с лихвой, – сказал Оливье, понимая, что вскоре этот трофей станет его собственностью, как впрочем, и все остальные. – Лошадей соберите, пока не разбежались, продадим хозяину харчевни.

Отъехав от места засады и дождавшись темноты, Оливье и его подручные двинулись в харчевню, расположенную примерно, в двух лье[23] к востоку от Роны. Обычно, все путешественники, следующие через переправу, останавливались в «Жирном кабане».

Хозяин харчевни Анжэр, давний подельник Оливье, охотно скупал лошадей и золотишко, когда выдавалась такая возможность. На этот раз он ждал Оливье с нетерпением, зная, что добыча будет отменной. Нетерпение он проявлял и по другой причине: поскорей хотелось закончить опасное дело. До сегодняшнего вечера, Анжэр не подозревал, кто будет жертвой Оливье, но когда вечером в харчевне появился торговец и сообщил, что на переправе убиты итальянские вельможи, он понял: добыча будет богатой.

Оливье постучал в дверь «Жирного кабана» условным стуком, и хозяин тут же впустил подельника.

– Дай что-нибудь поесть, умираю с голода и с ног валюсь от усталости. Мои стрелки тоже голодные и хотят обмыть удачную охоту. Лошадей посмотри на заднем дворе – о цене потом договоримся. Замёрз, как собака, не май месяц на дворе!

– Да, всё готово, – засуетился Анжэр, – еда и вино стоят на столе.

Оливье и Анжэр многозначительно переглянулись.

Бандиты накинулась на еду, обильно запивая крепким вином. Оливье тоже ел с аппетитом, но делал вид, что пьёт. Голодные подельники, довольные удачным окончанием дела, не обратили на это ни малейшего внимания. Они активно обсуждали, что купить на вырученные деньги, и не заметили, как осоловели и начали засыпать прямо на столе, под конец дружно захрапев.

– Телега у тебя есть? – спросил Оливье.

– А, телега?.. Да, конечно… – растерялся Анжэр, понимая, что сейчас произойдёт. – Прошу тебя только не здесь! Вдруг кто увидит…

– Это ночью-то! – Оливье явно издевался, поигрывая в руках «последней милостью». – Ладно, лошадей смотрел?

– Да…

– Чего – да? Денег за них давай! – рявкнул Оливье, упиваясь страхом Анжэра.

– Сейчас… – Анжэр ушёл и принёс мешочек с серебром.

– Сколько там? – указал Оливье стилетом на мешок.

– Как обычно, из расчёта пять серебряных монет за лошадь. Я же тоже должен заработать.

– Ну, да! Тебе бы только на всём готовеньком! Знаю я, сколько ты заработаешь. Небось, по двенадцать монет серебром загонишь?

Анжэр замялся. Довольный Оливье осклабился.

– Ладно, поехали, поможешь.

– Нет-нет, я не смогу убивать! Я сделал всё, как ты просил, но от убийства уволь.

– Да, ладно, я на это и не рассчитывал. Факел подержишь, ночь на дворе.

* * *

Весть о том, что легат Пьер де Кастельно и вся его свита перебита при переправе через реку Рона, разнеслась мгновенно. Рассказывали, что засада на другом берегу реки хладнокровно расстреляла кортеж из луков, убийцы ограбили вельмож и украли лошадей. Не помогли даже рыцари. Они были найдены запутанными в сети и заколотыми в горло.

На самом деле то, что это были люди аббата Арнольда, страстно проникнувшегося к словам Филиппа и видящего под своим крылом новые монастыри и земли, понимали только Тулузы. Раймонд VI догадывался, что Арнольд задумал хитрую провокацию: убить легата и свалить всё на коварных еретиков Тулузов, – путь в Лангедок открыт, и крестовый поход обеспечен. После потери доверенного лица, Папа Иннокентий III непременно поддержит поход, да ещё и поспособствует ему, лично благословив на борьбу с вероотступниками и убийцами.

В Монсегюре все пребывали в ужасе, особенно женщины. Теперь руки у французов были развязаны.

Вассалы Раймонда также понимали: никто из лангедоков никогда бы не решился на такой шаг, так как это – открытый конфликт с Римом, который приведёт к войне. Раймонд был уверен, что война выгодна, в первую очередь, французской короне для пополнения казны, а во вторую очередь – Святому престолу, ненавидевшему всё, идущее в разрез с католицизмом.

Призывы аббата Арнольда организовать крестовый поход против Тулузов поддержали все дворяне Франции. Его активно пропагандировал королевский двор Филиппа II Августа, особенно усердствовал граф Симон де Монфор*.

Начались военные приготовления. Аббат Арнольд приказал уничтожать еретиков, не принимать в расчёт ни пол, ни возраст, ни занимаемое положение.

Весной 1208 года грянула война. Войска Папы Иннокентия высадились в Нарбоне, опустошив город, двинулись к Каркасону. Каркасон и прилегающие к нему территории принадлежали вассалу графа Раймонда VI – графу де Фуа[24]. Де Фуа гордился своим древним родом, иногда даже не в меру, отказывая всем претендентам на руку дочери Элеоноры. Его непомерная гордыня и доблесть позволила надолго задержать папские войска под Каркасоном.

Перед вступлением врага на его земли, де Фуа предусмотрительно решил переправить дочь в Монсегюр. Он призвал в кабинет Элеонору:

– Дорогая дочь, ты знаешь, как я люблю тебя. Папские войска высадились в Нарбоне, они как саранча опустошают всё, грабят, насилуют и убивают всех подряд – и крестьян и дворян. Я написал письмо своему сюзерену Раймонду Тулузскому, где прошу позаботиться о тебе в случае моей гибели. Возьми с собой всё необходимое и немедленно уезжай.

– Отец, неужели всё так серьёзно? – Элеонора разрыдалась и бросилась на шею отцу. – Я не хочу уезжать и оставлять вас здесь! Уедем вместе!..

– Нет, дорогая дочь, остаться – мой долг перед памятью твоей матери, моих предков, построивших наш замок, и перед сюзереном. Я должен задержать наёмников, чтобы ты успела укрыться в Монсегюре. Он непреступен, там ты будешь в безопасности. Собирайся сейчас же!

Де Фуа поцеловал прильнувшую девушку в щеку, крепко обнял её и отстранил.

– Не теряй время, Элеонора! Я не хочу, чтобы моя дочь стала добычей осатаневших убийц!

Элеонора, вытирая слёзы, отправилась в свои покои и выехала из замка через два часа. К вечеру она в сопровождении небольшого отряда достигла Монсегюра.

Беатрисса встретила Беатрисса, как родную:

– Дорогая! Я всегда уважала вашего отца, верного вассала графа Раймонда. Наёмники разоряют Нарбону и её предместья. Помоги, господь, графу де Фуа! Вы будете чувствовать себя, как дома, обещаю вам. Я приказала приготовить для вас комнату и отнести в неё вещи. Если вам понадобится что-либо, прошу, не стесняйтесь!

– Благодарю вас, графиня, вы так добры… Отец просил передать письмо графу Раймонду, прошу вас, возьмите.

В этот момент Клермон спустился в зал посмотреть, кто же приехал в такой поздний час. Он увидел милую белокурую девушку, всю в слезах.

– Элеонора, познакомьтесь, – кивнула Беатрисса, – брат графа Раймонда Тулузского, шевалье Клермон де Монсегюр. Надеюсь, он станет вашим верным рыцарем на протяжении всего пребывания в замке.

Клермон поклонился. Элеонора растерянно посмотрела на него, понимая, что не в лучшем виде для знакомства с молодым шевалье, и улыбнулась.

– Я счастлив, видеть вас, Элеонора. Я наслышан о вашей красоте, и теперь абсолютно убеждён, что люди не лгут. Вы ещё красивее, чем говорят! – изрёк Клермон светскую вежливость и поклонился. На самом деле, он подумал, что небольшая ростом Элеонора, похожа скорее на растрепанного несчастного воробья.

– Я тоже рада, встрече с вами, шевалье. Но лучше бы она произошла в более подходящее и спокойное время.

– Идёмте, Элеонора, я провожу вас. Вам надо отдохнуть с дороги. Я прикажу подать вам ужин прямо в комнату, – вмешалась Беатрисса на правах хозяйки.

– Благодарю вас, ваше сиятельство, но я не голодна….

– Ничего, вы отдохнёте, и аппетит появится. Молодой организм своё потребует.

Беатрисса обняла за плечи уставшую и растерянную девушку и увела. Клермон остался один в гостиной. «Если бы Элеонора была чуть повыше и более статной, я, пожалуй, поухаживал бы за ней. Но, увы, она не в моём вкусе», – с такими мыслями Клермон отправился в свои покои, где его ждал очередной захватывающий фолиант.

…Раймонд, сидя за письменным столом, развернул письмо графа де Фуа:

«Мой сиятельный сюзерен!

Приношу извинения, за то, что пишу наспех. Отправляю свою дочь Элеонору под Вашу защиту и покровительство. Прошу Вас, Ваше сиятельство, позаботьтесь о ней. Наёмники приближаются к Каркасону. Город просто так не взять, поэтому я предполагаю мучительную осаду, после которой, как Вы понимаете, исход один. Я до последней капли крови буду защищать свой город. Укрепляйте Монсегюр, пока есть время, он и так непреступен, но будет вообще неуязвим. Постараюсь задержать неприятеля как можно дольше.

Преданный Вам граф де Фуа».

Прочитав письмо, Раймонд понял: крестовый поход против Лангедока начался. Он невольно почувствовал себя обязанным графу де Фуа за его преданное самопожертвование. Об Элеоноре де Фуа он, конечно, позаботится: выдаст замуж, обеспечит приданным – всё как положено. Если сам останется жив…

* * *

Каркасон был разорён после двухмесячной изнурительной осады. Ворвавшись в город, враги убивали всех подряд, включая женщин и детей, не разбирая, католиков или катаров – Всевышний сам на небе разберётся.

Незадолго до падения города, Раймонд Тулузский получил голубиной почтой письмо от графа де Фуа. В нём говорилось:

«Мой сюзерен!

Я посылаю вам это письмо, возможно последнее, чтобы сообщить Вашему сиятельству: Каркасон осаждён папскими войсками. Защитники крепости сразу же отбили у наёмников предместье Грайвеон, расположенное перед Тулузскими воротами. Здесь же мои люди обнаружили запасы древесины, которая пришлась весьма кстати для устройства дополнительных палисадов[25].

Но в тот же день враги перекопали дороги и, укрывшись за рвами, выставили многочисленных арбалетчиков, которые уничтожали всех, кто пытался покинуть город. Поэтому, не рискуя гонцом, я отправил Вам послание голубиной почтой.

Обосновавшись около Тулузских ворот, враги направили на наш барбикан[26] баллисту и начали обстрел городских стен. Мы же в свою очередь установили на барбикане турецкий камнемёт, снаряды которого причинили вражеской баллисте немало вреда.

Испугавшись, паписты бросили метательную машину, вырыли рвы и соорудили палисады. После чего, ваше сиятельство, они начали рыть подкоп под барбиканом Нарбонских ворот. Начальник городской стражи услышал шум, исходящий из-под земли, и тотчас доложил мне. Я в свою очередь приказал рыть встречный подкоп и уничтожить вражеских минёров.

Точно такие же действия враги предприняли и со стороны Родезских ворот, и я приказал принять незамедлительные ответные меры.

Вскоре паписты попытались взять город штурмом, но наши искусные арбалетчики, горевшие желание защитить Каркасон, не позволили им это сделать, причинив весьма существенный урон.

Наконец неприятель собрался с силами и предпринял штурм главного барбикана, расположенного на реке Од. Мы спустились туда и забросали наёмников камнями и стрелами из луков и арбалетов. Так, что они вынуждены были прекратить штурм.

В этот же день паписты подожгли все дома в предместьях Каркасона. С высоты городских стен жители наблюдали, как гибнет их добро…

Не знаю, сколь долго мы сможем удерживать город. Возможно, на помощь папистам придут французы, тогда дело плохо.

Я не ропщу на свою судьбу. Ещё раз заверяю вас, что мы постараемся, как можно дольше сдерживать обезумевшего от жажды крови врага. Прошу вас об одном: поцелуйте от меня Элеонору и скажите, что я умру с её именем на устах.

Ваш преданный вассал, граф де Фуа».

* * *

Пока папские войска опустошали восточную часть Лангедока, с севера подошли французские рыцари во главе с Симоном де Монфором и осадили крепость Монреаль. Граф Эмерик де Монреаль защищал свой замок из последних сил, на голову осаждающих летели стрелы, лилось кипящее масло, сыпался град камней. Но защитников замка было слишком мало, стрелы закончилась, всё масло было вылито на головы неприятеля. Тогда французы пробили бефроем[27] ворота и ворвались в крепость. Сражались все, кто мог держать оружие, даже девочки.

После взятия крепости де Монфор приказал повесить Эмерика де Монреаля и всех оставшихся в живых рыцарей-катаров. Первым такой «чести» удостоился барон де Монреаль. Его, истерзанного, подвели к Монфору.

– Что скажешь, еретик? Твоё предсмертное пожелание, – де Монфор решил поиграть в снисходительность.

– Чтобы Бог обрушил свой гнев на твою голову! – не колеблясь, ответил де Монреаль.

– Повесить! – коротко приказал де Монфор.

Следом подвели ещё нескольких рыцарей, подданных барона.

Когда несчастных вздёрнули, столбы виселицы, неплотно вбитые, закачались и рухнули. Тогда Монфор приказал просто прирезать всех осуждённых. Де Рондо, правая рука де Монфора, рыцарь с явными садистскими наклонностями, собственноручно проткнул кинжалом горло каждому осуждённому. Барон де Монреаль, захлёбываясь кровью, хотел что-то сказать, но лишь возвёл глаза к небу и испустил дух.

Затем де Рондо, схватив Гироду, сестру Монреаля, сорвал с неё одежду и изнасиловал под дикие вопли французских рыцарей прямо рядом с трупом брата. Девушка, не выдержав издевательств и унижения, плюнула насильнику в лицо. Он взревел и с остервенением начал избивать несчастную. Кровь залила лицо Гироды, но она, собрав последние силы, прокричала:

– Будь, ты проклят, де Рондо вместе с Монфором! Бог покарает вас!

Де Монфор спокойно подошёл к истерзанной девушке, истекающей кровью, схватил за волосы, протащил почти через весь внутренний двор замка и бросил в колодец. Её последний крик эхом донёсся из колодца.

Замок Монреаль был разграблен, мужчины, защищавшие его, обезглавлены, женщины осквернены и поруганы. Так проходил крестовый поход против Лангедока.

Аббат Рожэ, ярый соратник Арнольда, сопровождал войска де Монфора, наблюдая за зверствами и жестокостью, которую чинили французы, считая, что всё делается во благо Господа, и всячески поощрял расправы над лангедоками. Если бы Господь знал, что творят Его именем люди, он бы ужаснулся. Вскоре в Лангедоке слово «француз» стало синонимом – убийцы, бандита и насильника.

Жуткое известие о семье де Монреаль принёс крестьянин, чудом спасшийся и сумевший во всём этом кошмаре добраться до Монсегюра. Графа Раймонда трясло от ненависти к французам. Он понимал: если Монсегюр падёт, то их ждёт та же участь, что и Монреалей.

…Весной 1209 года папские войска подошли первыми к Тулузе и осадили её. Рыцари Тулузы, преданные Раймонду VI, держались отважно и дерзко. Расположенная очень выгодно в военном отношении на слиянии двух рек Гаронны и Арьеж, на возвышенном месте, крепость не позволяла взять городские стены с наскока.

Вскоре был осаждён и Монсегюр. Замок стоял на одной из отрогов Пиренеев, высотой в двести туазов[28]. На гору Монсегюр к замку вела лишь одна дорога, которая находилась под постоянным контролем. Замок окружал ров, к единственным воротам вёл подъёмный мост.

Каждый день в осаде начинался одинаково: Раймонд лично проверял посты, дозорных на башнях, контролировал расход провианта. У Монсегюра было огромное преимущество: к замку вели тайные тропы, известные только местному населению, осаждённые в замке имели возможность незаметно уходить и приходить, добывая дичь на склонах Пиренеев.

С высоты дозорных башен замка каждый день Тулузы наблюдали, как враги разоряют их земли.

Глава 4

Раймонд VI Тулузский, как правитель королевства, вместе с баронами де Кастр, де Бокёр, де Памье, а также виконтами де Альби, де Ним, де Ферран, де Сент-Этьен, укрывшимися в Монсегюре со своими немногочисленными отрядами, уцелевшими в жесточайших схватках с врагом, держал военный совет. Шевалье Клермоном де Монсегюр на правах младшего брата также присутствовал на совете. Вот уже несколько дней с высоты замка они наблюдали, как французы, следуя призывам фанатичного аббата Арнольда, разоряют окрестные земли.

– Господа, хочу напомнить вам, что Монсегюр неприступен – история Лангедока тому свидетельствует. Мы выдержим любую затяжную осаду. Даже если иссякнет продовольствие, то мои люди, зная все потайные тропы, смогут охотиться в горах, добывая, таким образом, хоть какое-то пропитание. Предлагаю дождаться момента, когда французы сами устанут от осады, и тогда предпринять вылазку.

Раймонд обвёл взглядом союзников, присутствующих на совете.

– Предложение верное! – высказался барон де Кастр. – Мы не настолько сильны, чтобы вступать с французами в открытую схватку. Я потерял половину рыцарей, защищая свои земли. Умереть проще всего, но кто тогда защитит сюзерена?

Граф де Альби закивал в знак согласия. Но барон де Бокёр возразил:

– Сиятельный наш сюзерен и вы, милостивые господа! Измотать противника длительной осадой, предложение, безусловно, заманчивое. Но что в это время станет с подданными нашего королевства? Осада может затянуться на месяцы. А в это время французы будут чувствовать себя безнаказанно и творить бесчинства. Думаю, вы все знаете о печальной судьбе графа Монреаля и его несчастной сестры Гироды.

– Прошу, барон, изложите ваши предложения, – Раймонд прекрасно понимал, что имел в виду де Бокёр, произнеся столь пламенную речь.

– Ваше сиятельство, мои предложение очень простое: устраивать постоянные вылазки небольшими группами и не давать покоя французам, особенно ночью. Пусть они боятся спать на нашей земле!

Мнения вассалов сюзерена разделились. Графы де Альби, де Ферран и де Ним были за то, чтобы держать длительную осаду, как и предлагал сюзерен. Но бароны де Кастр, де Памье и граф де Сент-Этьен придерживались плана барона де Бокёра. Ситуация складывалась весьма щекотливая – четыре голоса против четырёх, принимая во внимание, что голос сюзерена решающий.

Клермон, до тех пор хранивший молчание, произнёс:

– Ваше сиятельство, граф Раймонд! Я, как ваш верный слуга и, наконец, как брат и как лангедок, преданный своему королевству, прошу принять предложение барона де Бокёр. Оно весьма разумно в сложившейся ситуации. Мы не можем просто запереться на вершине горы в Монсегюре, в то время как враг разоряет наши земли, оскверняет женщин и убивает ни в чём не повинных мужчин, только за то, что они – катары, а не католики! Позвольте совершить вылазку небольшим отрядом этой ночью и выяснить обстановку вокруг замка. Затем можно определиться, как и когда лучше нанести внезапный удар.

Раймонд внимательно выслушал брата. Он молчал, пауза затянулась. Сюзерен пребывал в раздумье, прекрасно понимая, что бездействие порой хуже опрометчивости.

– Да будет так, как вы говорите, шевалье, – произнёс он, наконец. – Решено! Ночью следует произвести вылазку и разведать обстановку во вражеском лагере. Благодарю, господа, совет закончен. Шевалье, прошу вас задержаться.

Вассалы удалились. Раймонд встал со старинного кресла, на котором восседал ещё его легендарный прадед. Он подошёл к шевалье, положил ему руку на плечо и изрёк:

– Дорогой брат, вы проявили сегодня на совете зрелость мужа и талант убеждения. Я хочу открыть вам тайну подземных ходов замка, позволяющих беспрепятственно покидать Монсегюр в случае осады или захвата замка неприятелем. Вы, Клермон – шевалье де Монсегюр, а значит, единое целое с замком и должны владеть всеми его тайнами. Мой сын, Раймонд VII, пока слишком мал, чтобы оказать помощь советом или поступком. Поэтому, если со мной случится непоправимое, вы – в ответе и за семью, и наше древнее родовое гнездо – Монсегюр.

– Но позвольте, ваше сиятельство, ведь Монсегюр неприступен!

– Да, безусловно. Я не сомневаюсь в этом, но в жизни может случиться всё. Поэтому будьте готовы к самому худшему.

– К худшему? Что вы имеете в виду?

– К сожалению, дорогой брат, предательство погубило многие замки и города.

– Помилуйте, ваше сиятельство, вы питаете недоверие к своим вассалам или ко мне?!

– О, нет, дорогой Клермон, что вы! Только не к вам! Но порой у вассалов жажда жизни бывает сильнее чувства долга.

– Уверяю вас, ваше сиятельство, все сомнения напрасны. Вспомните отца барона де Бокёр. Он был благородным человеком, таков и его сын нынешний барон Рамбаль де Бокёр. А граф Сент-Этьен – сама доблесть! Я, конечно, плохо знаю баронов де Кастра и де Памье, графа де Ферран, но убеждён, что они тоже достойные и благородные вассалы, преданные своему сюзерену.

– Дай Бог, если именно так, как вы говорите, мой дорогой Клермон. Поверьте, я руководствуюсь не сомнением, а осторожностью. В такие минуты надо доверять своим людям, ничем не выказывая подозрений и сомнений, чтобы не оскорбить их, но надо быть готовым ко всему. А поэтому, следуя доводам разума, я запрещаю вам рисковать и принимать участие в сегодняшней ночной вылазке.

– Но, ваше сиятельство!

– Никаких возражений, шевалье! Я вам приказываю как старший брат, как граф Тулузский и, наконец, как сюзерен королевства. Я уважаю, ваше желание проявить отвагу и разделяю ненависть к врагу, но вы в ответе за графиню и племянника. Так что оставим ваше благородное рвение до лучших времён.

– Помилуйте, ваше сиятельство, как можно проявить подобное рвение в лучшие, мирные времена?!

– Клермон, вы слышали меня? Вы остаётесь в замке. Я настаиваю! Иначе я прикажу взять вас под стражу по законам военного времени, как человека ослушавшегося моего приказа!

– Да, ваше сиятельство, я повинуюсь вашей воле… – Клермон вздохнул. – Вы позволите откланяться?

– Да, Клермон, можете идти. Когда стемнеет, спускайтесь во двор, я покажу вам потайные ходы.

* * *

Вечером, как только Монсегюр окутала тишина и сон, Клермон накинул плащ и спустился во внутренний двор. Раймонд не заставил себя ждать.

– Идёмте, Клермон, – граф запахнул плащ плотнее, вечер был прохладным.

Клермон без лишних вопросов последовал за братом. Раймонд, держа зажженный факел в руке, подошёл к каменному колодцу, расположенному во дворе, откуда прислуга брала воду для домашних нужд. Был ещё один колодец, более старый, почти у стены замка, из него обычно черпали воду для лошадей и охраны.

Возле колодца стояла резная каменная скамья в итальянском стиле. Кухарки обычно ставили на неё небольшие чаны, которые затем наполняли водой и по двое переносили на кухню. Раймонд встал около скамьи. Клермон был несколько удивлён: неужели граф решил предаться созерцанию небесных светил, присев на скамью?

Но вдруг Раймонд наступил на небольшую, украшенную смальтой[29] плиту, расположенную под скамьёй. Тут же одна из ног скамьи сдвинулась в сторону. В образовавшийся проём граф вставил увесистый ключ и его повернул его трижды. Плита, на которой располагалась сама скамья, заскрипела и сдвинулась со своего привычного места. Перед Клермоном разверзлась кромешная пустота, идущая во чрево земли. Раймонд осветил чёрный проём факелом.

– Этот подземный ход сделал ещё твой прадед Раймонд IV. Для этого он пригласил известных мастеров из Италии. Им последний раз пользовался мой отец, Раймонд V, почти тридцать лет назад, когда мятежные вассалы барон де Монферей и граф де Кастелль, имели дерзость окружить замок. Здесь они и их люди бесславно закончили жизнь предателей и обрели свои безвестные могилы… Я пойду первым, вы же, Клермон, следуйте за мной.

Раймонд осветил узкие ступени, теряющиеся в темноте подземного хода. Клермон осторожно ступил правой ногой на каменную ступень лестницы, выбитую в здешней горной породе, будто пытаясь удостовериться, насколько она прочна. Раймонд уверенно шёл вперёд, лестница закончилась, мужчины вошли в сам тоннель. Клермон огляделся, насколько позволяло скудное освещение факела, отблески которого выхватили стены, выложенные грубым камнем, добытым когда-то в Пиренеях. Сквозь камни сочились подземные воды, стены были влажными, местами покрыты плесенью. Воздух подземного тоннеля, пропитанный прелостью и гнилью, был спёртым и неприятным. У Клермона закружилась голова. Он представил себе, что находится в подземном царстве Плутона, отчего возникло тягостное ощущение безысходности.

Но вот Раймонд остановился, осветив факелом небольшую деревянную дверь, с правой стороны которой располагался рычаг.

– Необходимо потянуть рычаг вниз, и дверь откроется. Но этого сейчас мы не сделаем, поскольку не ведаем, кто затаился под стенами замка. Насколько мне известно, выход из подземелья расположен в небольшой природной пещере, в лесу, за рвом с водой, в восточной части горы. Так что, людей можно вывести незаметно для неприятеля, а если потребуется, то они смогут укрыться в пещере на какое-то время. Она хоть и небольшая, но в состоянии вместить человек двадцать. Есть ещё один ход, который я покажу вам, как только выберемся отсюда…

Клермон с наслаждением вдохнул апрельский прохладный ночной воздух, подумав, что только крайние обстоятельства заставят его вновь спуститься в это подземное царство Плутона.

Раймонд направился в замок, он вернул факел на его прежнее место за ненадобностью, поскольку все внутренние переходы и коридоры были и так прекрасно освещены. Братья поднялись в зал. Раймонд подошёл к камину, его боковины украшали две небольшие каменные виверны[30]. Раймонд встал лицом к камину и запустил руку в пасть правого дракона. Декоративная плита, украшенная замысловатой шпалерой из жизни лесной богини Дианы[31], отодвинулась, обнажив мрак потайного хода.

– Ход ведёт на западную сторону горы. Дверь, ведущая наружу из замка, подобна той, которую вы уже видели в колодце. Теперь, пожалуй, всё…

– Ваше сиятельство, могу я задать один вопрос?

– Слушаю вас, Клермон.

– Простите за дерзкое любопытство, но кого вы отправляете в ночную вылазку?

Раймонд, не усмотрев ни малейшего подвоха в вопросе, ответил:

– Армана де Лакура, Клода Жэри и Жосса д’Остона – рыцарей из личной охраны. Я доверяю им и уверен, что получу достоверные сведения.

Клермон отлично знал де Лакура и не сомневался в его преданности дому Тулузов. Однако, несмотря на свою преданность, у того был серьёзный недостаток. Де Лакур постоянно попадал в различные истории, особенно, если дело касалось молоденьких девушек. Он страсть как любил дочерей зажиточных вилланов, пару раз его любовные приключения закончились столь не удачно, что пришлось ему откупаться от назойливых отцов пассий, один из которых пригрозил дойти до самого графа.

Раймонд же был щепетилен в подобных вопросах, считая, что дочери вилланов также имеют право беспокоиться о своей чести. Последним увлечением де Лакура была уже не молоденькая девушка, а зрелая вдова по имени Моник. Де Лакур сошёлся с ней почти два года назад, решив более не испытывать судьбу, так как служба своему сеньору для него была превыше семейного счастья и домашнего очага.

* * *

Как только Раймонд удалился в свои покои почивать, Клермон надел облегчённый панцирь котэ-макле, повесил короткий меч на перевязь, дабы было удобно передвигаться по горным тропам, накинул плащ и взял арбалет. Затем он проследовал в зал и запустил руку в пасть виверне. В зеве мифологического создания он нащупал небольшой рычаг. Клермон, не раздумывая, нажал на него, шпалера сместилась со своего привычного места, обнажив тёмный проход.

Клермон снял факел, висящий на стене около камина, и ступил во тьму подземного хода. Свет факела выхватил из темноты узкую винтовую лестницу. Он быстро спустился по ней, очутившись в подземном коридоре. Клермон уверенно двинулся вперёд, отгоняя прочь прежние мысли о царстве Плутона. Для него было важно покинуть замок незамеченным, занять удобную позицию недалеко от ворот и дожидаться отряд де Лакура, ведь он не знал, какой именно горной тропой проследует отряд.

Клермон достиг двери, ведущей наружу из подземного хода. Он нажал на рычаг, как и объяснял ему Раймонд. Тяжёлая дверь со скрипом отворилась. Клермон ощутил дуновение свежего ночного ветерка. Выйдя из подземелья, шевалье огляделся и увидел вокруг себя плотно разросшийся кустарник, который прекрасно скрывал его от посторонних глаз.

Осмотревшись, он заметил, что дверь, выпустившая его из чрева Монсегюра, оставалась открытой. Поэтому Клермон вернулся и, осветив её факелом, попытался найти некое устройство, позволяющее затворить ход.

Устройство, к счастью, обнаружилось. Это был небольшой рычаг, торчавший из стены и напоминавший по форме сухую ветвь. Клермон нажал на него, обе части двери сомкнулись в единое целое, ничем не напоминая о своём предназначении. Клермон сразу же загасил факел, чтобы не привлекать внимание многочисленных стражников на смотровых башнях.

Он притаился недалеко от того места, где обычно опускался через ров Большой подъёмный мост. В Монсегюре был ещё один, так называемый Малый мост. Последний не привлекал к себе внимания лязганьем механизмов, которыми был оснащён тяжёлый мост и выдерживал человек сто одновременно.

В отличие от Большого моста, Малый оправдывал своё название: по нему одновременно мог пройти отряд не более чем из десяти пеших человек. Причём небольшие крепостные ворота находились высоко над землёй, примерно в два человеческих роста, поэтому воины на откидной мост спускались по верёвочной лестнице, которая тут же исчезала в чреве стены.

Клермон слышал о нём из рассказов Раймонда, а также сенешаля, помнящего ещё сражения тридцатилетней давности. На этот раз Клермон мог воочию наблюдать, как телохранители брата покидают замок. Неожиданно Малый мост ожил, приведённый в движение почти бесшумным итальянским механизмом, и опустился через ров. Малые ворота распахнулись. При свете луны Клермон различил, как люди спускаются по верёвочной лестнице, перебегают по мосту и скрываются в лесу. Несомненно, это проследовал отряд де Лакура.

* * *

Арман замер, прислушался, взвёл арбалет, нацелив его на кусты, откуда доносился едва различимый шорох. Клод и Жосс переглянулись, они всегда восхищались осторожностью Армана. Кто это: французские лазутчики или лесной зверь?

«Лазутчик», он же – лесной зверь, неожиданно заговорил человеческим голосом:

– Арман! Это я, Клермон!

Арман чертыхнулся.

– Любезный шевалье, что за шутки по ночам? Я подстрелил бы вас, как куропатку! И как бы это происшествие мы объяснили графу Раймонду?

Клермон молчал, понимая, что де Лакур абсолютно прав. А если бы он действительно выстрелил?

– Шевалье, вы наблюдали за лагерем французов? – спросил Клод.

Клермон утвердительно кивнул, решив, что небольшая ложь во благо дела не помеха.

– Вы возвращаетесь в Монсегюр? – не унимался де Лакур.

– Нет, я иду с вами! – заявил Клермон решительным тоном.

– Хорошо, раз вам угодно, – согласился де Лакур, – но при одном условии: я – командир отряда, и вы выполняете все мои приказы. Вылазка в тыл французам – не увеселительная прогулка, а чрезвычайно опасное мероприятие.

– Да, капитан де Лакур, я согласен.

– Хорошо, тогда – за мной, вперёд. Переговариваться жестами, в крайнем случае – шёпотом. Арбалеты держать наготове.

Отряд из четырёх человек долго петлял горными тропами, пока не достиг подножья горы Монсегюр. Лазутчики затаились в небольшой природной лощине, из неё открывался великолепный вид на лагерь французов. Были видны часовые, костры, вокруг которых сидели и спали люди, многочисленные военные шатры белели в ночи. Маркитантки бесстыдно оказывали интимные услуги французам прямо в повозках, на своём незамысловатом товаре. Обстановка в лагере французов была спокойной и расхоложенной, враги пребывали в абсолютной уверенности безнаказанности своих действий и беспомощности Монсегюра.

Клермон переглянулся с Арманом, они поняли друг друга без слов. Если французы так беспечны, то напасть на них – сам Бог велел. Внимание Клермона привлекли два дерева на окраине лагеря, их очертания были едва различимы при свете луны. И вот облако, закрывающее ночное светило, отогнал прочь ветер, и храбрые лазутчики увидели привязанных к деревьям растерзанных женщин, едва прикрытых лохмотьями.

Арман кивнул Клермону в сторону дерева, Клоду и Жоссу подал знак оставаться на месте. Клермон скинул плащ, чтобы он не стеснял его движения, и покинул лощину вслед за Арманом, осторожно пробираясь за кустами к привязанным женщинам.

Шевалье и капитан залегли недалеко от деревьев, прижавшись к земле. Арман прицелился из арбалета и снял часового своим коронным выстрелом прямо в горло. Клермон много слышал о меткости капитана, но в деле видел его впервые и был чрезвычайно поражён его меткостью и хладнокровием. Часовой, захрипев и захлёбываясь кровью, упал, ничем не привлекая к себе внимания. Неожиданно из-за дерева появился француз, видимо, он удовлетворял свою похоть с одной из несчастных пленниц. Клермон, не раздумывая, прицелился и спустил крючок арбалета. Болт[32] с лёгким свистом пронзил воздух, впившись французу прямо в пах. От неожиданности тот согнулся и упал, не успев издать ни единого звука. Тут же подскочил Арман и отсёк насильнику голову мечом.

Измученные, избитые, окровавленные женщины даже не поняли, что происходит. Когда шевалье и капитан приблизились к несчастным пленницам, те приняли их за очередных французов, пришедших насиловать и издеваться. Женщины не издали ни звука, чтобы не доставлять ненавистным врагам дополнительного удовольствия своим и так явным бессилием.

Шевалье и капитан испытали шок, увидев, как именно, были связаны девушки. Они полулежали-полусидели, их руки, скрученные грубыми верёвками, задранные кверху были привязаны к дереву; ноги же растянуты в разные стороны, насколько позволяли их мышцы и привязаны всё теми же ужасными верёвками к колышкам, вбитым в землю. Да, о своём удобстве французы побеспокоились!

Лишь когда, Клермон и Арман перерезали верёвки, пленницы (а все они были очень молоды, даже юны – младшая выглядела лет на двенадцать) поняли, что Бог услышал их молитвы и пришли ангелы-спасители, ниспосланные с небес в облике двух рыцарей-лангедоков.

Получив долгожданную свободу, девушки тут же бесшумно отползли в кусты, как ни тяжело им было передвигаться после перенесённых издевательств и побоев. За ними последовали Арман и Клермон. Достигнув лощины, Арман обратился к одной из девушек постарше:

– Как тебя зовут?

– Я – Нинет, ваша милость…

Она, схватив руку избавителя, поцеловала её, обильно оросив слезами. Арман, несколько растерялся, не ожидая подобного проявления женской благодарности.

– Скажи мне, Нинет, все те дни, которые вы провели в лагере французов, он охранялся также беспечно?

– Да, господин… Они напивались, как свиньи, насиловали нас и издевались. Трёх девушек замучили насмерть несколько дней назад. Кажется, их даже не похоронили. Французы говорят, что еретичек не принимает земля.

– Нинет, а что стало с твоим селением? – спросил Клермон.

– Я из Сен-Филиппе, это в пяти лье отсюда. Его неделю назад разорили французы. Они увели весь скот, перебили всех мужчин и мальчиков, изнасиловали всех женщин и девочек, нас забрали с собой и гнали, как скотину, привязав верёвками к повозкам, нагруженным нашей же домашней живностью и добром!

Нинет тихо, почти беззвучно плакала, размазывая слёзы по грязному личику.

– Клод, сопроводи девушек в Монсегюр. Там окажут им помощь и накормят. А мы ещё задержимся здесь, – приказал Арман.

Клод, сопровождая несчастных, скрылся на горной тропе. Арман, зарядил арбалет болтом.

– Предлагаю взять пленного француза. И не просто француза, а как минимум капитана, чтобы он рассказал о численности войска, более точном расположении сил противника, слабых местах и так далее.

Клермон и Жосс кивнули в знак согласия.

– Простите де Лакур, но мне кажется, что отсутствие убитого часового вскоре станет явным, и тогда в лагере неприятеля начнётся переполох. Может, стоит взять пленного в другом месте, скажем, пройти по тропе несколько восточнее, а уже там осуществить свой план?

– Слова ваши, Клермон, вполне разумны. Так мы и сделаем.

Трое лазутчиков скрылись в кустах, бесшумно передвигаясь в ночной тишине, и прислушиваясь к каждому шороху. Главное, не терять бдительность! Наконец они обогнули гору и спустились к её подножью с восточной стороны. Картина, открывшаяся их взору, была приблизительно такой же, что и с южной стороны – костры, вокруг которых валялись перепившиеся французы, походные шатры, виднелся продовольственный обоз какого-то предводителя, в стороне стояли повозки маркитанток. Вокруг них шло бурное ночное веселье. Кто-то неумело мучил смычком струны виолы, ей так же фальшиво вторила ротта[33]. Наигрывали, по всей видимости, какую-то французскую песенку. Маркитантки дружно подпевали охрипшими пьяными голосами и, задрав многочисленные цветные юбки, пускались в пляс.

Трое храбрецов залегли за деревьями. Корявые корневища, извивавшиеся по земле, словно огромные змеи, служили надёжным укрытием. Лангедоки замерли, ожидая подходящего момента, недалеко от веселившихся маркитанток. Наконец, их терпение было вознаграждено с лихвой. Один из любвеобильных французов, по виду экипировки явно офицер, чрезмерно нагрузившись вином, уединился по естественной нужде недалеко от того самого дерева, за которым, вжавшись в землю, притаились Арман, Клермон и Жосс. Пока француз отливал, пошатываясь, оперевшись свободной рукой на дерево, Арман и Жосс подкрались к нему сзади. Арман ударил француза слегка камнем по голове, тот покачнулся и осел, облокотившись на корень дерева. Жосс тут же накинул ему на голову плащ Клермона и скрутил верёвкой, начиная с шеи вплоть до колен. Вскоре француз напоминал упакованный квинтал[34] шерсти, приготовленный для продажи.

Арман и Жосс, ловко подхватили его, взвалили на плечи и в сопровождении Клермона, обеспечивающего прикрытие, направились в замок настолько быстро, насколько позволяла их увесистая ноша.

* * *

Обратный путь в замок занял гораздо больше времени, нежели путешествие вниз налегке. Лангедоки благополучно добрались до замка, их уже ждали с нетерпением. Клод благополучно доставил девушек в замок, и прислуга оказывала им всяческую помощь и утешение. Раймонд, обнаруживший под утро отсутствие Клермона, был взбешён его непослушанием, но, выслушав рассказ Клода, несколько охладил свой пыл и сменил гнев на милость, решив ограничить своё недовольство по отношению к брату лишь словесным выговором.

Стражники в надвратной башне были предупреждены о возможном появлении Армана, Клода и Жосса. С высоты башни они внимательно вглядывались в подлесок, окружавший замок. Уже давно рассвело, когда, наконец, по направлению к малому подъёмному мосту из подлеска появилась долгожданная троица. Двое несли некую увесистую ношу на плечах.

Малый мост опустился, из ворот появилась верёвочная лестница и огромная корзина для принесённого груза. Арман и Жосс погрузили свою нелёгкую ношу в корзину, её ловко, подхватили стражники и втянули через распахнутые ворота, внутрь крепостной стены. Затем поднялись Клермон, Жосс, замыкал процессию капитан де Лакур.

Раймонд с нетерпением поджидал разведчиков. Ему уже доложили о девушках, прибывших с Клодом, и обо всех тех ужасах, которые, увы, пришлось им пережить.

Арман прямо с дороги, не приводя себя в порядок, проследовал к графу и доложил обо всём, что пришлось увидеть и услышать. Раймонд был удручён рассказом де Лакура, прекрасно понимая, что вскоре от процветающего края не останется ничего. Французы сожрут и уничтожат всё что можно. А посему он ещё раз убедился в правильности решения принятого на военном совете: не давать покоя французам постоянными вылазками, уничтожая врага.

* * *

Спустя два дня к вылазкам снарядили четыре отряда, по количеству сторон света: первый отряд – на южные отроги горы, второй – на северные, третий и четвёртый соответственно – на восточные и западные отроги. Каждый отряд состоял из пяти человек, учитывая, что, имея небольшую численность, он будет незаметным и более мобильным. Южный отряд возглавил Арман де Лакур, северный – шевалье Клермон де Монсегюр, восточный – Амильен де Амбьяле, западный – Жосс д’Остон. Воины облачились в котэ-трелиз, облегчённые сетчатые панцири, вооружившись кинжалами, арбалетами, фушартами* и треугольными тарчами*.

Отряд Жосса спустился в предрассветной дымке с горы к лагерю французов. Лагерь безмолвствовал, наёмники спали около костров. Жосс подкрался к часовому сзади и ловко перерезал ему горло кинжалом. Часовой обмяк и упал на землю, корчась в агонии.

Отряд Жосса прокрался в расположение лагеря. Лангедоки, приготовив фушарты к бою, тут же отсекли ими головы спящих французов близ тлеющего костра. Французы отправились к праотцам, не успев издать ни звука. То же самое отряд лангедоков проделал и у следующего костра. Но вдруг появились два француза, видимо, совершавших дозорный обход лагеря. Жосс и его люди упали рядом с обезглавленными телами. Жосс видел, как тёплая кровь сочилась из шеи убитого, орошая поруганную многострадальную землю Лангедока.

Дозорные благополучно миновали засаду, ничего не заметив – ведь едва начало светать. Лангедоки поднялись и направились к очередному костру, недалеко от которого стояла маркитантская повозка.

Неожиданно из неё вылезла полупьяная хозяйка, дабы справить естественную нужду после вечерней обильной попойки с наёмниками. Она задрала свои многочисленные юбки и присела рядом с повозкой.

Жосс замер, лангедоки последовали его примеру. Он выхватил на всякий случай арбалет и сделал жест рукой всем присесть. Маркитантка же, ничего не заметив, забралась обратно в повозку.

Внутри произошла кратковременная возня, и на землю спустился, видимо, её дружок с той же целью. Сделав своё дело, он достал из повозки бурдюк вина, откупорил его, но, увы, в его пересохшее горло не пролилось ни капли. Тогда наёмник направился к одному из костров, надеясь разжиться живительной влагой у своих сотоварищей. Когда же он подошёл к костру, то вмиг протрезвел, увидев окровавленные тела и отдельно лежащие головы, в этот момент Жосс выпустил болт из арбалета. Она нашла своё пристанище в груди наёмника. Тот захрипел и рухнул прямо на тлеющие угли костра.

– Уходим! Самое время для этого, – приказал Жосс.

Они бегом направились к горному лесу. В этот самый момент за их спинами раздался рёв:

– Еретики в лагере, бей их!

Вслед лангедокам засвистели стрелы. Двое из них упали, посседэ[35] настигли их и легко пронзили лёгкие панцири.

* * *

В это время отряд Армана рубил фушартами спящих французов с южной стороны горы Монсегюр. Откуда ни возьмись, появился небольшой отряд наёмников, вернувшийся в лагерь только с рассветом. Они сразу же опознали в людях около костра лангедоков.

Французы издали боевой клич:

– Дени монжуа![36] – и бросились на Армана и его людей.

Лангедоки, увидев наступающих французов, посчитали ниже своего достоинства спасаться бегством и заняли круговую оборону, прикрывая спины друг другу.

– Умрём за Лангедок и Монсегюр! – воскликнули лангедоки и одновременно вонзили фушарты в приблизившихся французов.

Бой для лангедоков был последним, они не намеревались отдавать свои жизни задёшево. Вскоре горстку храбрецов окружила разъярённая толпа врагов, буквально изрубив их на куски.

* * *

Осада Монсегюра продолжалась три месяца. Всё это время горстки храбрецов совершали вылазки, не давая покоя врагам на земле Лангедока.

Элеонора де Фуа практически не покидала своей новообретенной комнаты. Она занималась чтением, вышиваем, если необходимо помогала кормилице с маленьким Раймондом VII. Беатрисса была старше Элеоноры, но обрела в ней верную подругу и родную душу. Она невольно задумывалась, что когда-нибудь война закончится, жизнь войдёт в нормальное русло, и Клермон с Элеонорой смогут стать прекрасной парой. Хотя Беатриссе было бы разумней беспокоиться о своём младшем брате шевалье Амильене де Амбьяле.

Старший брат графини, Раймонд II Альби, унаследовал земли покойного виконта Рожера II де Транкавеля, а они были немалыми. Беатрисса также не была обижена, получив богатое приданное. Амильен же, как младший сын унаследовал лишь коня и доспехи и потому жаждал проявить себя.

Он бредил военными подвигами, мечтая об очередном крестовом походе на Святую землю, дабы вернуть графство Триполи, некогда принадлежащее Раймонду IV и его сыновьям, ибо там правил Боэмунд IV Антиохский, происходивший из знатного аквитано-нормандского рода. О женитьбе Амильен даже не помышлял, проводя большую часть времени за военными упражнениями, охоте или участии в рыцарских турнирах, проходивших во Франции, Аквитании и Бургундии. Поэтому в Монсегюре он бывал не часто. Но как только французы вторглись на землю Лангедока, Амильен присоединился к отряду своего старшего брата Раймонда де Альби.

…Шло время, запасы продовольствия в замке иссякали, наёмники взяли в двойное кольцо гору, и пробираться лангедокам в замок для пополнения провизии стало практически невозможным. Арнольд, вконец озверев от трёхмесячной осады и постоянных набегов лангедоков из Монсегюра, был готов на любые решительные действия.

Арнольд прекрасно понимал, что Тулузы каждый день с высоты птичьего полёта наблюдают за своими землями и тем, что на них происходит. Тогда он предпринял устрашительные меры. Мало того, что вся окрестность была полностью разграблена, не осталось ни одной девственницы старше десяти лет, он задумал сломить волю Тулузов, приказав собрать всех женщин с окрестных селений, выкопать огромную яму, развести в ней огонь, и каждый день сжигать по десять еретичек. «Пусть горят. Они не женщины, а еретички, породят себе подобных, нечего их жалеть», – высказался аббат Арнольд.

На следующий день наёмники вырыли яму таким образом, чтобы её было прекрасно видно с самой высокой дозорной башни Монсегюра, и развели в ней огонь. Арнольд решил сыграть в благородство и, для начала, приказал привести десять старух. Наёмники в качестве разминки и утреннего развлечения столкнули несчастных в огонь. В замке не слышали душераздирающих криков, но видели всё.

Раймонд понимал, что Арнольд на этом не остановится, и был готов первым начать переговоры. Но аббат предложил перемирие сам. Он прислал в Монсегюр письмо со своими требованиями:

«– графу Раймонду VI, бывшему сюзерену королевства Лангедок, принести публичное покаяние с бичеванием розгами;

– присягнуть на верность французской короне и Святому престолу;

– выплатить контрибуцию в размере 50 тысяч экю золотом;

– навсегда отречься от катарской ереси и всячески пресекать её распространение в Лангедоке…»

Далее шёл список Лангедокских земель, подлежащих конфискации в пользу короля Франции Филиппа II Августа. Конфискации полежали практически все земли. Итог подписания этого грабительского договора заключался в том, что семье Тулузов гарантируют жизнь. Оставляют во владении: замок Монсегюр, Тулузу, Сан-Жилье и Мотоблан.

Раймонд VI направил к Арнольду парламентёров с письмом, в котором выразил согласие со всеми предъявленными требованиями:

«Я, граф Раймонд VI Тулузский, соглашаюсь со всеми предъявленными требованиями, в том числе и с публичным покаянием. Взамен я прошу жизнь и свободу для моей семьи и если таковое возможно, для себя».

Арнольд, прочитав письмо Раймонда VI, понял: цель крестового похода против катаров-альбигойцев достигнута, Тулузы сломлены.

В полдень он и его люди верхом на лошадях, ведомые проводником, проследовали к стенам Монсегюра. Сиятельный Раймонд и Беатрисса вышли из замка на подъёмный мост, чтобы лично встретить кортеж аббата.

Наконец, произошло то, чего Раймонд VI боялся так же, как и смерти близких ему людей – передача ключа от ворот Монсегюра лично аббату Арнольду в знак покорности. С этого дня в Монсегюре хозяйничали люди аббата.

* * *

В июне 1209 года в Сан-Жилье, пригороде Тулузы, совершился торжественный обряд церковного покаяния графа Раймонда VI Тулузского. Король Лангедока, кровный родственник французской и арагонской короны, смирился перед силой Святого престола. На церемонию согнали всех крестьян и горожан, оставшихся в живых. Присутствовали также шестнадцать вассалов графа. Все они стали свидетелями публичного унижения своего сюзерена.

Раймонд находился в замке под домашним арестом. В это время наёмники не теряли времени даром, они опустошили всё, до чего смогли добраться. Особо ценное имущество Арнольд оставил для себя и папского престола, представителем которого был легат Милон.

Раймонда вывели рано утром из комнаты в сопровождении двух стражников, которые намеревались препроводить его к месту публичного покаяния.

Для проведения церемонии соорудили специальный помост, возвышающийся на центральной торговой площади Сан-Жилье. Впереди папской делегации восседал ликующий и довольный собой легат Милон – представитель Папы и исполнитель наказания. Рядом с ним устроился сияющий Арнольд. Вокруг стояли жители – невольные свидетели позора их сюзерена.

Раймонд VI, обнажённый до пояса, со свечёй в руке, опустился на колени перед помостом, моля о пощаде.

– Я молю вас, легат Милон, как представителя Святого престола и вас аббат Арнольд как представителя французского духовенства о пощаде. Признаю свои грехи и каюсь в том, что способствовал попустительству ереси, охватившей королевство, поглотившей население, приведя его на путь дьявольский, отрицания католических святынь и церковных обрядов.

– Обещаете ли вы, граф Раймонд, стать благочестивым католиком, иметь чистые благородные помыслы, верно служить церкви и выплачивать все требуемые налоги? – спросил легат.

– Да, я обещаю, – чётко ответил Раймонд.

– Обещаете ли вы признать короля Франции Филиппа II своим сюзереном со всеми вытекающими для вас обязательствами? – подключился аббат Арнольд.

– Да, я признаю короля Франции своим сюзереном, – подтвердил Раймонд.

Нет слов для описания чувств, которые в этот момент испытывала Беатрисса, её братья Амильен де Амбьяле и Раймонд де Альби, Клермон и верноподданные вассалы. Их уничтожили, растоптали, надругались в самой жестокой форме. Беатрисса стояла прямо, слёзы застилали ей глаза. Клермон и Амильен поддерживали её.

Граф принёс клятву на верность королю Франции Филиппу II Августу и Папе Иннокентию III по специально подготовленному документу. Он, стоя на коленях, зачитал:

– Я, граф Раймонд VI Тулузский, бывший сюзерен королевства Лангедок в присутствии представителя короля и Святого престола клянусь в верности королю Франции. В подтверждение моих слов добровольно передаю все земли в его владение и обязуюсь выплатить контрибуцию в размере двадцати пяти тысяч экю моему сюзерену Филиппу II и столько же Папе Иннокентию III на благо Святого престола.

Беатрисса всхлипнула и осела, Клермон и Амильен вовремя её подхватили. Это был конец всему: власти, богатству, независимости. Их ждала безрадостная жизнь на гране нищеты.

Но и это завоеватели сочли недостаточным. Легат Милон приблизился к Раймонду.

– Я хочу преподать вам урок, чтобы вы, граф, запомнили навсегда, каково идти против веры. Если вы истинно раскаялись, не только на словах, но в своих помыслах, обряд послужит вам очищением и возрождением.

Милон своими руками накинул верёвку на шею графа, протащил его через площадь подобно животному, не переставая стегать плетью. Легат стегал с остервенением, мало того, он специально выбрал плеть с металлическими крюками на концах. Они раздирали в кровь кожу и плоть. По лицу Раймонда текли слёзы. Такова была цена за жизни семьи и вассалов, Монсегюр и Тулузу.

Наконец, насладившись вволю падением семьи некогда могущественных и богатейших Тулузов, Милон бросил плеть. Раймонд упал посередине площади, обессилив от боли и унижения. Милон и Арнольд бросили презрительный взгляд на поверженного Раймонда, а затем на его семью. Довольные свершившимся ритуалом, они удалились с площади по направлению к ратуше, где собирали награбленное добро и ценности для отправки во Францию и Рим.

Вассалы, верные Раймонду, пережившие унижение вместе с ним, как своё собственное, осторожно положили его на плащ, дабы переправить в Монсегюр. Раймонд истекал кровью и вскоре он потерял сознание. Беатрисса испугалась, бросилась к мужу, думая, что он умирает. Но при приближении к замку, Раймонд открыл глаза и произнёс еле слышно:

– Пить…

Беатрисса кинулась к нему с флягой воды, аккуратно поднеся к растрескавшимся и искусанным от боли губам.

– Пейте, Раймонд, пейте осторожней, не напрягайтесь.

Раймонд даже не смог поднять головы, такая боль пронзала его спину. Плащ, на котором его переносили, весь пропитался кровью. Раймонда начало трясти от пережитого. Он снова потерял сознание.

…Его донесли до постели и под чутким руководством Беатриссы переложили на живот. Спина представляла собой сплошное кровавое месиво, рубашка была вся изодрана, кожа висела лоскутами.

– Срочно лекаря! – приказала Беатрисса.

– Я здесь, сиятельная графиня! – лекарь уже стоял около кровати. – Я следовал за вами сразу же, как только вы вошли в замок. Сделаю всё, что от меня зависит, как возможное, так и невозможное! – заверил он.

Лекарь достал маленькие острые ножницы, обрезал куски ткани и занялся спиной Раймонда. Графиню затошнило, голова закружилась.

– Дорогая, Беатрисса, идёмте. Вам надо отдохнуть, – Клермон пытался призвать свояченицу к здравому смыслу.

– Нет, я никуда не пойду. Моё место здесь, подле мужа, пока он не поправится, – отрезала она.

Две недели Раймонд пролежал в лихорадке. Спина была настолько изуродована, что, казалось, не заживёт никогда. Всё это время Беатрисса проводила около постели мужа. Она спала в большом кресле, подставляя под ноги маленький пуфик, ела здесь же в комнате, если это возможно назвать едой. Служанки как приносили поднос с едой, так и уносили почти не тронутый.

Клермон бесцельно ходил по замку, наблюдая, как упаковывают золотую и серебряную посуду, привезённую ещё прадедом из Первого крестового похода; шелка и украшения Беатриссы, подаренные ей мужем и перешедшие ей по наследству от Констанции Французской. Всё это добро пойдёт на уплату контрибуции. Клермон понимал, что они разорены.

Он созерцал, как обитатели Монсегюра и специально присланные люди аббата Арнольда занимались каждый своим делом. Ни к кому не подойдёшь, ничего не спросишь. Копошатся, чего-то завязывают, завёртывают, чистят, моют, стирают, готовят к отправке в Рим. Даже лекарь выплывал из комнаты Раймонда с таким достоинством и чувством своей востребованности, что Клермону хотелось его прирезать.

Со всеми этими хлопотами совершенно забыли про Элеонору де Фуа. Она не присутствовала на отвратительной церемонии «покаяния». Большую часть времени девушка проводила в своей комнате за чтением книг и вышиванием, стараясь никому не мешать и быть незамеченной. Элеонора прекрасно понимала, в каком состоянии находятся Тулузы, ведь она недавно потеряла отца и весь Каркасон.

Клермон вспомнил о «растрёпанном воробышке». Он зашёл к ней в комнату, девушка, отложив книгу с каким-то рыцарским романом, вопросительно посмотрела на него. Да, этот взгляд достоин графини де Фуа, хоть теперь и без графства – прямой, открытый, строгий, прекрасный. И глаза голубые, как небо над Монсегюром. Клермон почувствовал некоторое волнение, всё пережитое за последнее время сразу куда-то унеслось. Перед глазами стояла Элеонора: стройная, небольшого роста, похожая на девочку-подростка, чем на девушку восемнадцати лет, одетая в тёмно-синее шёлковое платье, прекрасные золотистые волосы гладко зачёсаны и стянуты на затылке лентой.

– Добрый день, Элеонора, как вы себя чувствуете? – поинтересовался Клермон, как и положено воспитанному человеку.

– Благодарю вас, Клермон, почти хорошо. Время хороший лекарь, чем быстрее оно идёт, тем лучше лечит. Как ваш брат граф Раймонд?

– Несколько лучше, благодарю за заботу. Горячка до сих пор ещё держится, но спина начала заживать. Дай бог, всё обойдётся, организм у Раймонда сильный. Беатрисса не выходит из его комнаты, так что я её почти не вижу, а лишний раз заходить не стоит. Графиня и так напряжена, она устала от бессонных ночей и даже не следит за тем, что упаковывают слуги.

– Да, шевалье, увы, настали тяжёлые времена для всех! И виной тому жадность короля Франции и Иннокентия III. Богатство Лангедока никогда не давало им покоя, – вздохнула Элеонора и смахнула набежавшую слезу.

– Элеонора, вы почти не покидаете комнаты.

– Просто, стараюсь не докучать никому своим присутствием.

– Вы, напрасно беспокоитесь. Все относятся к вам с уважением как к члену нашей семьи. Что вы читаете, если не секрет?

– Рыцарский роман – «Прекрасная Эскламонда». В жизни осталось так мало красоты и любви, пытаюсь восполнить их из книг.

– Может, мы пройдёмся с вами вокруг замка, вы могли бы подробней рассказать мне о «Прекрасной Эскламонде». Поверьте, я тоже люблю читать.

Элеонора немного смутилась, её нежные щёчки зарделись. Она действительно засиделась в замке и была очень рада предложению Клермона.

– С удовольствием, шевалье, составлю вам компанию.

Клермон протянул девушке руку, и она робко вложила в его ладонь свою – маленькую, почти детскую.

В процессе общения, Элеонора сразила Клермона умом и образованностью. Она долго и складно рассказывала о гордячке Эскламонде, сгубившей своей красотой и холодностью не одного рыцаря. Но и с ней случилось чудо, холодная красавица влюбилась в заезжего трубадура. Девушка была готова бросить всё ради любви, бежать из замка с любимым, правда, совершенно не думая, как и на что они будут жить. Но в рыцарском романе главное – не здравый смысл, а любовь и красивые описания действа.

После прогулки Клермон и Элеонора встречались каждый день, и шевалье с нетерпением ждал этих свиданий. Однажды, его поразила мысль: «Я желаю Элеонору и хочу жениться на ней…» Но что он мог ей предложить при настоящем положении дел? Шевалье Клермон де Монсегюр был просто нищим. Получалось как в рыцарском романе: люблю и всё, а остальное неважно. С милой Рай и в шалаше. Клермон был преисполнен уверенности, что милую Элеонору не соблазнит жизнь в шалаше. И даже она согласится, то насколько хватит её терпения? По разумению Клермона ненадолго.

Хотя Элеонора также лишилась всего, кроме своего древнего и знатного имени, Клермон, как мужчина, не мог не думать об их будущем, которое, увы, представлялось без крова и денег.

Его чувства боролись с разумом, и он неожиданно вспомнил о содержимом сундуков прадеда. Улучив момент, когда поздно вечером замок готовился ко сну, он незаметно вышел из комнаты и поднялся на чердак. Клермон давно не заглядывал сюда. Скопилось столько паутины и пыли, что сундуки казались ещё более серыми и древними, чем прежде. Он безошибочно нашёл и открыл нужный сундук, разгрёб книги, и вот он – вожделенный свёрток из тёмно-зелёной ткани!

Разум подсказывал ему не трогать свёрток – опасное занятие, но чувства бунтовали – мутили разум, рвались наружу, требуя любви и ласки. Наконец, чувства взяли верх, побеждённый разум умолк.

Лихорадочно Клермон освободил статуэтку от ткани, она предстала пред ним точно такой же, как и в дни его юности. Только рубиновые глаза горели как-то странно, и выражение лица статуэтки показалось ему зловещим. Клермон тряхнул головой и усмехнулся: как статуэтка может меняться? Она же из бронзы!

Клермон решил, что всё это могло привидеться – уже стемнело, и старое помещение окутал сумрак. Не раздумывая, он снял пергамент, развернул его и достал из ножен кинжал, закатал рукав и рассёк острым лезвием предплечье. Кровь начала заполнять чашу. Клермон, не теряя времени, прочитал заклятие.

Подождав, пока чаша наполнится до краёв, шевалье призвал Бафомета и попросил, во-первых, избавить Тулузов от нищеты; во-вторых, чтобы Элеонора приняла его предложение руки и сердца, и они могли бы с ней безбедно жить.

Рубиновые глаза статуэтки полыхнули ярким огнём и потухли, кровь в чаше забурлила и исчезла. Клермон взглянул на руку, надрез удивительно быстро затягивался. Вскоре на руке виднелась лишь розовый шрам.

Глава 5

На следующее утро, после описанных событий, Клермон решительно вошёл в комнату к Элеоноре. Его взволнованный вид озадачил девушку.

– Что-то случилось, Клермон?

– Случилось! – Клермон опустился перед Элеонорой на колено, взял её руку. – Я люблю вас, Элеонора и прошу стать моей женой! Конечно, я беден, мне нечего предложить вам, кроме руки и сердца. Но поверьте, моё сердце принадлежит вам! Прошу вас, Элеонора, подумать, прежде чем вы дадите ответ.

Элеонора выслушала его с достоинством.

– Клермон, безусловно, вы мне приятны. Я не могу не замечать вашей красоты, образованности, ума. Но я здесь под покровительством его сиятельства, графа Раймонда, и только он может решать, когда и за кого я могу выйти замуж. Я полностью под его опекой, согласно последней просьбе моего отца.

Клермон понял, что её речь вовсе не отказ, а ответ, достойный графини де Фуа. Не мешкая, он направился к старшему брату. Раймонд принял Клермона, сидя в кресле. Ему стало намного лучше, но он заметно постарел и поседел. Беатрисса не отходила от него на протяжении двух недель болезни, стоически пережила потерю имущества и, несмотря на это, выглядела просто несгибаемой.

– Доброе утро, ваше сиятельство. Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, дорогой брат, лучше. То, что случилось со мной, не самое худшее в жизни. Главное, что с вами всё в порядке. А спина заживает и почти не беспокоит. Кости целы, как говорится, мясо нарастёт, – Раймонд засмеялся своей собственной шутке. Беатрисса и Клермон его поддержали. Если больной шутит, то, действительно, дело идёт на поправку.

Наконец Клермон решился сообщить о цели своего визита:

– Ваше сиятельство, я хотел бы с вами поговорить об одном важном для меня деле.

– Слушаю вас, Клермон, – Раймонд сел в кресле поудобней, Беатрисса подложила ему небольшую подушку под спину.

– Сегодня утром я осмелился просить руки Элеоноры де Фуа.

Глаза Раймонда округлись, но потом, когда удивление прошло, он спросил:

– И что же прелестная Элеонора?

– Она, как истинная де Фуа, дала мне вежливо понять, что я ей не противен, но без вашего согласия она не может принять решения.

– Дорогой брат, Элеонора поступила именно так, как того требует приличие в сложившейся ситуации. Я фактически опекун Элеоноры и отвечаю за неё перед Богом и людьми. Ваше признание, Клермон, несколько удивило меня. Хотя, отнюдь! Молодость, есть молодость, жизнь должна продолжаться, несмотря на то, что мы разорены. Элеонора ведь тоже потеряла всё. Думаю, что граф де Фуа одобрил бы ваш союз, будь он жив. Конечно, он безумно любил дочь и отказывал всем, считая, что не родился ещё мужчина достойный его Элеоноры. Но вы, Клермон – мой брат, а значит, принадлежите к семейству Тулузов. Даже де Фуа, со своей гордыней, не смог бы отказать вам в руке дочери. Итак, я ободряю ваш союз. Тем более что и вы, и Элеонора происходите из катарских семей, вы просто созданы друг для друга. И быть посему!

Беатрисса улыбалась всё время, пока говорил граф. Она еще по приезде Элеоноры вынашивала мысли, выдать её замуж за Клермона, и была удовлетворена принятым решением.

– Надо сообщить всем домочадцам о предстоящей свадьбе. А теперь я хочу поговорить с графиней. Оставьте нас, Клермон.

Спустя некоторое время, граф прислал за Клермоном слугу. Войдя в комнату брата, он увидел Элеонору. Раймонд взял её за руку, и тяжело ступая (боли в спине ещё давали о себе знать), подвёл к Клермону.

– Я рад предстоящему союзу двух катарских семей. Объявляю вас, шевалье Клермон де Монсегюр, и вас, графиня Элеонора де Фуа, помолвленными. Церемонию проведём незамедлительно, как только найдём катара-монаха, имеющего право совершать обряд.

Клермон держал Элеонору за руки, она, смутившись, опустила глаза. Он чувствовал себя самым счастливым человеком, готовым горы свернуть ради любимой! О том, что финансовое положение критическое, никто не вспоминал. Беатрисса любовалась молодой парой.

– Ах, ваше сиятельство, а помните ли вы нашу первую встречу? – на Беатриссу нахлынули сентиментальные воспоминания.

– Конечно, дорогая графиня. Я приехал к вашему отцу барону Рожеру де Транкавель по важным делам королевства. Он всегда помогал мне мудрым советом, а если надо, то и военной силой. Вам было пятнадцать, когда я обратил на вас внимание. Поверьте, вы были очаровательно скромны и стыдливы. И тогда я решил, как только в королевстве наступит мир и покой, я женюсь на вас. Что я и сделал через два года, благодарю, что вы приняли моё предложение. Надеюсь, что вы не сожалеете об этом.

Беатрисса совершенно расчувствовалась.

– Ах, граф, я люблю вас так же, как и в первый год нашего брака! Даже сильнее, все мои поступки тому подтверждение…

Теперь настал черёд расчувствоваться Раймонду. Он с обожанием посмотрел на жену и поцеловал ей руку. Наблюдая за всей это семейной идиллией, Клермон и Элеонора, подумали, что постараются сохранить свои чувства подобно графу и графине.

На следующий день, за обеденным столом, Раймонд сообщил всем домочадцам:

– Я ещё раз с удовольствием объявляю всем, что Клермон и Элеонора помолвлены, – новостью это стало только для Амильена и Раймонда-младшего, – кроме того, посоветовавшись с графиней, мы и приняли решение – нанести визит кузену Беатриссы, графу Филиппу де Плессье*. С нами поедут: Клермон, Элеонора в качестве его невесты, Раймонд-младший и Амильен.

Все искренне обрадовались, особенно Амильен, считавший своего кузена человеком весьма незаурядным, с огромными связями. Ибо деятельность графа де Плессье (Амильен подозревал, что кузен принадлежит к некоему ордену) охватывала Францию, Аквитанию, Папский протекторат и Палестину. Да и потом для Амильена до сих пор оставалось загадкой: каким образом Филипп де Плессье (кузен по линии матушки, урождённой де Плессье) заполучил во владение замок Бланшефор? Беатрисса никогда не задавалась этим вопросом, когда посещала новые владения кузена, но только не Амильен. Ибо он прекрасно знал, что замком и прилегающими к нему обширными землями ранее владел Жильбер Эраль, а Эрали и Плессье не состоят в родстве. А последний из рода Бланшефоров, граф Бертран де Бланшефор, умер почти пятьдесят лет назад, так и не оставив наследников.

Клермону же, напротив, было мало, что известно о графе де Плессье, из отрывочных воспоминаний детства всплывал лишь непреступный замок в глубине Пиренеев, о котором рассказывала Беатрисса. Элеонора тоже знала о замке Бланшефор понаслышке, ибо он находился южнее владений де Фуа в Каркасоне, по верхнему течению реки Од. И она понятия не имела о его владельцах – ни нынешних, ни прошлых.

Основательно подготовившись к путешествию, отряд графа Раймонда направился из Монсегюра в Бланшефор на рассвете. В начале августа ночи на юге Лангедока тёплые, а воздух насыщен ароматами горных трав.

Путь проходил по нижним отрогам Пиренеев, отряд соблюдал массу предосторожностей, чтобы не напороться на французов. К вечеру путешественники достигли верхнего течения реки Од, вскоре показалось поместье Ренн-ле-Шато* и холм Ле-Безу с возвышающейся сторожевой башней.

– Гарнизон Ле-Безу охраняет путь из Лангедока в королевство Арагон, идущий через Пиренеи на Сантьяго-де-Капостеллу, где находится гробница святого апостола Иакова, небесного покровителя христиан Испании, – пояснила Беатрисса своим спутникам.

– Позвольте полюбопытствовать, графиня, мы уже во владениях вашего кузена графа де Плессье? – поинтересовалась Элеонора.

– Да, дорогая Элеонора, они начинаются от холма Ле-Безу и простираются далее вплоть до Пиренеев, – уверенно ответила Беатрисса. – Последний раз я была здесь лет пять назад. Но я хорошо помню замок. Граф не любил роскоши, но всё у него в замке было рационально. Помню, как я поднималась на башню и любовалась открывающимися горными пейзажами. Захватывающее зрелище!

И вот на расстоянии примерно четверти лье путешественники увидели очертания замка Бланшефор. Неудивительно, что французы и паписты сюда не добрались. По мере приближения стало возможным лучше разглядеть замок. Издалека он походил на орлиное гнездо, прилепившееся к горам. Фронтальная часть замка была сложена из местного камня: высокие стены, три массивные сторожевые башни, надвратная башня, расщелина вместо рва в сгущающихся сумерках производили сильное впечатление. Уставшие путешественники, измученные длительным переходом, полные надежд на отдых и ужин вошли в старинные почти двухсотлетние ворота замка.

Навстречу вышел хозяин – граф Филипп де Плессье. Не молодой уже мужчина, лет сорока, совершенно седой, по-военному подтянутый, в красивом коричневом одеянии, отделанном золотой тесьмой, производил впечатление строго и умного хозяина, интересного, образованного и в то же время таинственного человека.

– Приветствую вас, сиятельный граф и графиня, а также всех ваших спутников в замке Бланшефор! Надеюсь, что путь прошёл без осложнений.

– Благодарим вас, граф де Плессье, всё прошло благополучно, – ответил Раймонд, раскланиваясь.

Беатрисса, питающие тёплые нежные чувства к своему кузену, попросту расцеловала его, несмотря на нарушение светского этикета, но, похоже, она никого не смутила. Де Плессье расплылся в улыбке.

– Ах, моя дорогая кузина, вы стали настоящей графиней. Вы всегда были красавицей, но с годами ваши красота приобрела ещё более яркий блеск.

– Все эти годы я вспоминала Бланшефор, как сказочный замок в горах. Завтра непременно поднимусь на башню и буду наблюдать за полётом птиц и горными козами! А сейчас хочу представить вам Элеонору де Фуа, невесту моего шурина шевалье Клермона де Монсегюр.

Элеонора учтиво поклонилась.

– Да, граф де Фуа был храбрым, смелым и верным вассалом нашего сюзерена. Упокой Господь его душу! – сказал де Плессье, перекрестившись. – А теперь прошу вас, располагайтесь! Чувствуйте себя, как дома! Я очень рад видеть вас вместе.

В большом просторном зале гостей ожидал ужин, затем – долгожданный отдых и сон. Элеонора и Беатрисса ушли сразу после ужина в приготовленную для них комнату, вслед за ними удалилась няня с младшим Раймондом.

Клермон ощутил прилив сил после обильной и вкусной еды так же, как и Амильен. Поэтому беседа после трапезы затянулась и приняла совершенно неожиданный оборот.

Инициативу в свои руки взял граф Филипп.

– Король Франции слаб, его казна истощена постоянными войнами. Под реальной властью французской короны находятся достаточно небольшие территории. Помимо Парижа, под его контролем находится Орлеан, следовательно, среднее течение реки Луары, далее – Шартр и Фонтенбло. Филиппу II Августу нужны новые территории и деньги. Поэтому Лангедок слишком лакомый кусок для него. Из тех налогов, которые будут выплачиваться Лангедоком, часть пойдёт Святому престолу, а часть Филиппу, жадность и расточительство которого непомерны.

– Да, дорогой граф, и последние события тому мрачное свидетельство. Лангедок разграблен и разорён. Потребуются годы, чтобы всё восстановить, – поддержал разговор Раймонд.

– Согласитесь, ваше сиятельство, что слишком большие французские территории под властью Англии: Аквитания, Нормандия, Бретань, Гасконь. Для ведения войн за эти земли нужны деньги и немалые! Филипп сначала задушит Лангедок налогами, а затем, когда ваше терпение закончится, поднимется восстание против французов. Королю Франции восстание только развяжет руки, его войска снова придут для разграбления того, что чудом уцелело во время первого похода.

Все замерли, слушая де Плессье.

– Но как быть, как бороться с французами? Мы, Тулузы, и наши вассалы сейчас слабы и бедны, погибло много крестьян и горожан, силы восстановятся не скоро, – сказал Раймонд, в его голосе чувствовалось отчаяние.

Де Плессье, словно, читая мысли собеседников, продолжал:

– Ваше сиятельство, мне, как и вам, нужен независимый и сильный Лангедок. Я дам вам золото и серебро на его восстановление, но будьте осторожны – папские шпионы повсюду. Мы связаны кровным родством, более того, наши предки и мы – катары. Поэтому, предлагаю вам присоединиться к ордену, магистром, которого я являюсь. Покровитель тамплиеров легендарный Гуго Шампанский* присоединился к ордену в 6624 году. Первым магистром ордена стал один из его вассалов, Гуго де Пейн. В число тамплиеров входил могущественный Фульк Нерра – герцог Анжуйский. На первом ордена был принят монашеский устав. Однако тамплиеры* стали воинами-монахами. До них ордена госпитальеров* и Святого Иоанна* были только монашескими.

Амильен внимал каждому слову своего кузена. Наконец-то его догадки подтвердились: Филипп де Плессье – магистр воинствующего ордена! Теперь он сможет проявить себя.

Тем временем хозяин замка продолжил свою речь:

– Наш орден активно расширялся. Мы быстро нашли поддержку в Испании, Португалии, Германии, Англии, Италии. Орден принимал участие во всех крестовых походах на Святую землю. Но, увы, в последнее время христиане теряют влияние и территории в Палестине. Поэтому сейчас, как никогда раньше, паломники активно посещают Антиохию. Орден перевозит их на своих кораблях, заходя во все крупные порты Средиземного моря. Перевозя паломников, орден не забывает об организации новых прецепторий[37] и о полнении казны. Для этих целей выгодно заниматься морскими перевозками и торговлей шерстью, шёлком, ювелирными поделками и украшениями.

В настоящий момент замок Бланшефор является моей резиденцией и центральной прецепторией. Гарнизон в крепости Ле-Безу целиком состоит из людей, верных ордену. Я планирую организацию центральной резиденции ни Кипре, где вот уже десять лет правит Амори де Лузиньян*, ибо остров занимает выгодное стратегическое и торговое положение в Средиземном море. С него удобно вести контроль за всеми прецепториями. Строительство и организация резиденции на Кипре займёт много сил и времени, возможно, годы.

Обстановка в Лангедоке сложная, я не могу рисковать архивом и казной ордена. Надеюсь, что французы доберутся до замка очень нескоро. Хоть я и родился на земле Франции, в Анжу, сердцем я – лангедок, а по вероисповеданию – катар.

А посему, подведу черту своей длинной речи. Клермона и Элеонору поженим в замке, в Ренн-ле-Шато есть монах-диакон. Я перед отбытием на Кипр отпишу бумагу, заверю её своей подписью и печатью, в которой укажу о передаче управления замком и всеми прилегающими территориями, Ренн-ле-Шато и Ле-Безу, шевалье Клермону де Монсегюр, родному брату графа Раймонда VI Тулузского. Все доходы от земель, продаж шерсти шевалье де Монсегюр может использовать по своему усмотрению. Амильена я заберу с собой на Кипр. Он образован и сможет стать моим помощником и доверенным лицом. Взамен, я прошу от Клермона одного: охранять архивы и казну ордена, которая спрятана в одной из пещер близ замка. После того, как резиденция на Кипре будет отстроена, я пришлю за казной и архивом верных людей.

Амильен ликовал: он отправиться на Кипр, станет помощником кузена, магистра ордена тамплиеров! Шевалье де Амбьяле о таком повороте судьбы и мечтать не смел.

Клермон был поражён не менее своего родича. Вот он, Бафомет, рядом – невидимый, исполняющий желания! Из речи де Плессье он понял, что получает замок в управление, следовательно, ему есть, где жить с Элеонорой, а главное – на какие средства.

– Благодарю вас за доверие, граф де Плессье. Для меня это великая честь. Казну и архивы сберегу, можете не сомневаться, и дела вести буду на совесть, – пообещал Клермон.

Амильен также не замедлил заверить кузена в своей преданности.

Клермон разволновался настолько, что кубок вина, стоявший рядом, он выпил залпом, не поперхнувшись. Всё складывалось замечательно, о Бафомете думать не хотелось.

Раймонд несколько оправился от шока. Он считал, что всё потеряно и вдруг проблеск надежды возвратил ему уверенность в завтрашнем дне: финансовое положение спасено, Амильен пристроен, Клермон и Элеонора будут обвенчаны, их будущее обеспечено. О таком можно только мечтать! Разве мог Раймонд предположить о такой удаче, покидая замок Монсегюр и направляясь в Бланшефор?! Он рассчитывал разве что на скромную финансовую поддержку, а здесь такая щедрость! Наконец Раймонд собрался с мыслями и сказал:

– Я готов вступить в орден и оказывать ему всяческую поддержку, на какую буду способен.

– И я готов, – присоединился Клермон.

– И я, – заверил Амильен.

– Решено! Я внесу вас троих в списки членов ордена. Рад, что вы присоединились к нам! Завтра обсудим ритуал принесения клятвы.

– Дорогой граф, орден тамплиеров всегда может рассчитывать на мой замок Монсегюр, – заметил Раймонд.

Так Монсегюр стал оплотом ордена в Лангедоке.

После столь долгой беседы и массы впечатлений, Клермон и Амильен отправились в спальню, где им постелили на двоих. Клермон мгновенно заснул, едва голова коснулась подушки. Снилась Элеонора, в том самом темно-синем платье, голова украшена полевыми цветами, она шла через поле к залитому красным сиянием горизонту…

Утром, проснувшись, Клермон не придал значение сну, ощущая себя молодым, красивым, счастливым, предвкушающим свадьбу. Он представлял Элеонору в своих объятиях, фантазия разыгралась до такой степени, что пришлось охлаждать разгорячённые чувства холодной водой, которой была наполнена чаша для умывания.

– Вы уже пробудились? – вежливо поинтересовался граф де Плессье, вошедший в спальню Клермона и Амильена. К тому времени молодые люди уже успели умыться и привести себя в порядок. Граф окинул их придирчивым взором. – Итак, вы готовы вступить в ряды нашего ордена? – ещё раз уточнил он.

– Да, монсеньор! – подтвердили оба шевалье.

– Что ж, прекрасно… Тогда вам надлежит позавтракать и отправиться со мной в Ренн-ле-Шато. Ритуал свершиться ровно в полночь в церкви Марии-Магдалины.

Гости многозначительно переглянулись.

Магистр понял причину их столь неоднозначной реакции.

– Господа, вас смущает, что ритуал пройдёт в церкви?..

Те кивнули в знак согласия. Граф де Плессье таинственно улыбнулся.

– Уверяю вас, предстоящий ритуал ни в коей мере не имеет отношения к римско-католической церкви. Вас никто не заставит исповедоваться или причащаться. Церковь Марии-Магладины выбрана не случайно, ибо возведена она на месте древней часовни ещё построенной арианами[38]. Они также, подобно катарам, отвергали божественное происхождение Иисуса Христа, считая, что он, как и все смертные, имел жену и детей. И культ его жены Марии-Магдалины тому подтверждение.

Клермон, подавив волнение, задал вопрос, который на данный момент волновал его гораздо больше, чем вступление в ряды ордена тамплиеров:

– А как же Элеонора?..

Граф поспешил заверить:

– Не волнуйтесь шевалье, я скажу женщинам, что мы мужской компанией отправимся осматривать мои владения, теперь, можно сказать, – уже ваши и будем поздно. Возможно, заночуем в Ренн-ле-Шато. Тем временем в замке приготовления к вашей свадьбе, Клермон, будут идти полным ходом.

В полдень мужчины покинули замок Бланшефор и верхом на лошадях направились в Ренн-ле-Шато.

Клермон с интересом созерцал окрестности, ибо вскоре этим землям предстояло стать его собственностью. Шевалье увидел несколько исправных селений, обширные пастбища со множеством домашней скотины, ухоженные виноградники. Всё это вселяло в его сердце надежду: замок Бланшефор станет его родовым гнездом, и они с Элеонорой будут обеспечены.

Наконец всадники достигли Ренн-ле-Шато, небольшого селения, основанного ещё арианами много веков назад вокруг часовни Марии-Магдалины. Здесь они обосновались, дабы избежать преследования римско-католической церкви, которая провозгласила арианство ересью. Арианских селений, подобных Ренн-ле-Шато, в те времена на землях южного Лангедока было множество. Теперь же потомки ариан стали называться катарами, но суть их веры почти не изменилась.

Магистр распорядился разместить Раймонда, Амильена и Клермона в отдельно стоявшем доме на окраине селения, где они должны будут предаваться размышлениям и соблюдать кратковременный пост до полуночи.

Взору неофитов открылась просторное помещение с простой обстановкой: посередине стоял стол, вокруг него – табуреты, около стен лежали несколько тюфяков, набитых свежей соломой. При входе стояла деревянная бадейка, наполненная водой. Окно было закрыто ставнями, через них проникал скудный солнечный свет.

Амильен тотчас снял облачение, утолил жажду из бадейки с водой, расположился на одном из тюфяков и прикрыл глаза. Мысли его унеслись далеко от Ренн-ле-Шато – на Святую землю, а затем на Кипр, где было суждено возникнуть центральной прецептории ордена.

Раймонд и Клермон последовали его примеру.

Едва Клермон лёг и прикрыл глаза, как перед ним появился облик Элеоноры…

Раймонда же одолевали, отнюдь, не любовные помыслы. Бремя власти заставляло его размышлять о более насущный проблемах. А их было предостаточно: как удержать баронов в повиновении? Как избавиться от папских шпионов, наводнивших Лангедок? В частности доминиканцев, которые были уполномочены понтификом проводить, недавно утверждённое специальной буллой, инквизиционное расследование. Как лучше распорядиться финансовой поддержкой магистра де Плессье?..

…Солнце клонилось к закату. В доме, где расположились неофиты, стемнело. Раймонд поднялся с тюфяка, зажёг свечу при помощи огнива, предусмотрительно оставленных магистром и сел за стол.

Амильен также очнулся и присоединился к свояку.

Они в полголоса обсуждали события последних дней, стараясь не разбудить Клермона. Тот же пребывал в стране грёз. Юному жениху снилась Элеонора, с которой он предавался любовным наслаждениям. Но неожиданно появился Бафомет и сладострастная истома, в которой пребывали влюблённые, внезапно оборвалась…

Клермон открыл глаза, осмотревшись, он поднялся с тюфяка, его мучила жажда. Напившись, из бадейки, он начал мерить шагами комнату, размышляя: почему в столь ответственный момент ему приснился Бафомет? Может, он хотел напомнить о своем существовании? Как знать, а если, действительно, Клермон именно магии обязан неожиданно свалившемуся богатству?

Наконец Раймонд не выдержал:

– Что с вами, брат мой? Вы нервничаете?.. Напрасно… Всё складывается прекрасно.

Клермон остановился и воззрился на старшего брата, размышляя признаться ли ему в том, что обнаружилось в сундуке прадеда? Или не стоит?

– Орден тамплиеров сосредоточил в своих руках огромную власть, – заметил Амильен. – Для рыцаря – честь вступить в его ряды. И мы нежданно-негаданно её удостоились! Так стоит ли терзаться сомнениями?!

– Несомненно, вы правы… – согласился Клермон, ощущая всё большее волнение с приближением полночи.

– Держитесь, брат мой. Не пристало шевалье де Монсегюру проявлять слабость, ведь вам предстоит в скорости управлять замком Бланшефор и его землями. А это потребует от вас силы воли и самообладания. Уж можете мне поверить… – наставительно произнёс Раймонд.

Клермон усилием воли взял себя в руки сел на табурет подле брата.

… Неофиты провели в ожидании ещё несколько часов, прежде чем дверь дома открылась, и на пороге появился Филипп де Плессье. В руках он держал какие-то одежды.

– Как вы себя чувствуете, друзья мои?.. – вкрадчиво поинтересовался он.

Раймонд согласно старшинству ответил за всех троих:

– Отлично, магистр! Мы готовы следовать за вами в церковь Марии-Магдалины и принять посвящение.

Де Плессье кивнул.

– Хорошо, в таком случае – вот наденьте поверх своих одежд. – Он протянул неофитам ритуальные одеяния. Те тотчас облачились в белые просторные плащи и с нетерпением воззрились на магистра. Он окинул неофитов придирчивым взором. – Согласно ритуалу, я должен завязать вам глаза, – сказал он и подошёл к Раймонду с широкой лентой в руке.

Раймонд беспрекословно подчинился. Затем магистр завязал глаза Амильену и Клермону.

Неофиты услышали, как в дом вошли несколько человек. Тамплиеры подошли к неофитам, каждый из них взял новообращённого брата за руку и увлёк за собой. Их путь, освещаемый лишь светом луны, лежал к церкви Марии-Магдалины.

… Неофиты вошли в церковь. Тамплиеры провели их на середину небольшого сводчатого помещения, практически без библейской атрибутики, так что новообращённые оказались в центре звезды Давида, выложенной мозаикой на полу. Ибо орден тамплиеров также назывался орденом Рыцарей Храма Соломона. А символом царя Солома и являлась звезда его отца Давида.

Глаза неофитов были по-прежнему завязаны. Вокруг них – полукругом тамплиеры во главе с магистром де Плессье, в белых плащах с символом ордена, красным равноконечным крестом.

Один из тамплиеров приблизился к неофитам и по знаку магистра развязал им повязки, дабы те могли лицезреть происходящее и чувствовать себя свободнее.

… Клермон огляделся, осознав, что стоит в центре некоего магического знака. Затем его взор упал на статую Марии-Магдалины, выполненную из чёрного итальянского алебастра, стоявшую на том месте, где обычно в католический церквях располагался алтарь.

Братья тамплиеры, окружавшие Клермона, его брата и свояка, показались ему в свете многочисленных пылающих свечей мистическими существами. Он попытался взять себя в руки и упокоиться, сосредоточившись на предстоящем ритуале.

Неофиты замерли в ожидании таинства. Наконец магистр де Плессье начал задавать им вопросы в соответствии с ритуалом, утверждённым ещё Гуго де Пейном.

– Назовите ваши имена! – отчётливо прозвучал его голос.

– Я – граф Раймонд VI Тулузский.

– Я – шевалье Клермон де Монсегюр.

– Я – шевалье Амильен д' Амбьяле.

– Для чего вы пришли сюда? – продолжал вопрошать магистр.

– Дабы вступить в орден тамплиеров… – ответствовал Раймонд, а за ним и оба шевалье.

Магистр удовлетворённо кивнул.

– Что вы готовы сделать во имя ордена?

Раймонд на миг задумался и произнёс:

– Отдать жизнь, если того потребуют обстоятельства.

Амильен и Клермон вторили графу, подобно эху, повторяя его слова.

К магистру приблизился тамплиер, державший в руках серебряный поднос, сокрытый прозрачным покрывалом, под которым угадывались очертания чаши.

– Согласно ритуалу вы должны пожертвовать своей кровью, дабы скрепить узы нашего братства.

Сказав это, де Плессье резким движением руки сдёрнул прозрачную ткань, до сего момента скрывавшую ритуальную чашу. И каково же было удивление Клермона, когда он увидел перед собой голову Бафомета! Его кроваво-красные рубины пылали в отблесках свечей, жаждая крови неофитов.

Клермон ощутил головокружение, слабость в ногах и был готов лишиться чувств. Он недоумевал: каким образом голова Бафомета оказалась у тамплиеров? Немного успокоившись, он, наконец разглядел, что перед ним всего лишь чаша, весьма схожая с головой божка, который остался лежать в сундуке на чердаке Монсегюра. Но для Клермона оставалось загадкой: откуда у тамплиеров появился такой странный ритуал? Что они знали о Бафомете?

Магистр де Плессье заметил неоднозначную реакцию неофитов на появление ритуальной чаши. Он взял чашу, наполнил её из кувшина красным вином, и произнёс:

– Чаша сия принадлежала первому магистру ордена Гуго де Пейну. Она изображает голову Бафомета, бога дающего власть и богатство. Почти на протяжении ста лет, начиная со дня образования нашего ордена, неофиты вкушают из неё вино с кровью. Это означает, что все члены ордена связаны… Таковы правила ритуала.

Магистр с чашей в руках и его помощник – с небольшим восточным кинжалом, приблизились к неофитам.

Раймонд первым закатал рукав одеяния, обнажив правую руку. Помощник магистра приблизился к нему и сделал небольшой надрез кинжалом. Кровь тонкой струйкой сбежала с руки графа и закапала на мозаичный пол. Де Плессье поднёс чашу к ране, собирая в неё кровь, которая тотчас же растворялась в красном вине.

Затем магистр и тамплиер приблизились к Амильену. Тот без тени волнения также обнажил руку, готовый беспрекословно выполнить ритуал посвящения.

Клермон, наблюдавший за происходящим действом, пребывал в смятении. Он не мог понять: то ли появление чаши в виде головы Бафомета просто совпадение? То ли злой рок?.. И восточное божество будет преследовать его до скончания века…

Когда тамплиеры приблизились к шевалье, он растерянно воззрился на них. Де Плессье показалось, что юноша напуган.

– Это всего лишь ритуал, Клермон, – спокойно произнёс он, пытаясь подбодрить будущего владельца замка Бланшефор.

Шевалье немного успокоился и машинально обнажил левую руку. Если бы тамплиеры пригляделись к ней более внимательно, то они бы без труда заметили небольшой розовый шрам – последствие заключённого договора между Бафометом и Клермоном.

После того как кровь последнего неофита растворилась в чаше, наполненной вином, магистр произнёс:

– Теперь каждый из нас должен отпить из чаши. Кровь скрепит наши ряды…

Он первым пригубил ритуальный напиток и протянул неофитам. Раймонд и Амильен сделали по глотку и передали чашу Клермону. Тот принял её дрожащими руками. Клермону казалось, что рубиновые глаза Бафомета смотрят на него как-то странно, словно желая сказать: теперь ты принадлежишь мне и с эти ничего нельзя поделать…

Пересилив себя, Клермон пригубил вина и протянул чашу магистру. Тот пустил её по кругу тамплиеров, наблюдавших за ритуалом. Они также отпили вино из чаши.

Когда чаша снова вернулась к магистру, он произнёс:

– Граф Раймонд VI Тулузский, шевалье Клермон де Монсегюр и шевалье Амильен д' Амбьяле вы посвящены и с этого момента являетесь полноправными членами нашего ордена.

Невольно из груди Клермона вырвался вздох облегчения: утром он вернётся в Бланшефор, увидит Элеонору, к вечеру они уже станут супругами, а этот ритуал забудется, как страшный сон.

* * *

Между тем в парадном зале замка Бланшефор шли приготовления к бракосочетанию. Колонны и лестницу украсили местными полевыми цветами. На кухне повара готовили праздничный обед.

Клермон испытывал сильное волнение: покидая Лангедок, он почти не взял с собой вещей, в том числе и праздничной одежды, поэтому пришлось надеть, то, что есть. Элеонора также переживала за свой скромный, мало соответствующий событию наряд.

Над причёской невесты хлопотала сама Беатрисса. Понимая, в каком Элеонора состоянии, графиня старалась её подбодрить.

– Не волнуйтесь, дорогая, всё пройдёт тихо и скромно, в семейном кругу. При таком положении дел даже пригласить некого. У дворян денег не то, что на подарки, на пропитание не хватает. Да и погибли многие… Как вспомню вашего отца или де Монреаля, слёзы наворачиваются… Ну, не будем говорить о печальном! У нас сегодня праздник. Я не спрашиваю вас Элеонора, любите ли вы моего шурина, это было бы бестактным, – Беатрисса лукаво посмотрела на невесту.

– Да, я люблю Клермона. Разве можно его не полюбить, он так красив и благороден!

– Вот и хорошо. Я боялась, что вы считаете себя обязанной нашей семье, и поэтому согласились на предложение Клермона, – продолжала Беатрисса, собирая шпильками локоны на макушке Элеоноры, вплетая в них жёлто-фиолетовые цветы лесного ириса.

– Конечно, я очень благодарна вам! Вы стали моей семьёй. И чувство обязанности присутствует, но Клермон – это другое. Мне кажется, я всегда его любила, просто не знала об этом! – Элеонора звонко засмеялась. – Я сама запуталась. Так волнуюсь, что не понимаю, чего говорю!..

– Вот готово! Взгляните на себя, – Беатрисса приладила последний цветок к золотистым волосам невесты и поднесла зеркало. – Нравится? – полюбопытствовала она, слегла, распушив распущенные волосы сзади.

Элеонора оглядела внимательно свою причёску и осталась довольна.

– Да, очень, благодарю вас, графиня!

В дверь постучали. Открыла служанка. На пороге показался Амильен:

– Прекрасные дамы, все собрались и ждут вас. Вы готовы?

– Вполне, сударь, – Элеонора встала со стула.

Следом вошёл Раймонд. Граф окинул Элеонору придирчивым взглядом:

– Вижу, всё в порядке, – удовлетворённо заметил он и протянул невесте руку. Девушка счастливо улыбнулась и охотно вложила в неё свою. – Я всегда мечтал, что у меня будет такая прекрасная дочь, и я поведу её к венцу. Мои мечты почти сбылись. Элеонора, я хочу, чтобы вы знали: вы для меня – дочь. А я – ваш отец, со всеми вытекающими обязательствами.

– Вы так добры ко мне, ваше сиятельство! – поблагодарила Элеонора и зарделась.

– Граф, если вы мечтаете о дочери, то ещё всё впереди, – вставил Амильен.

Раймонд строго взглянул на родственника, по сути, понимая, что тот прав, и можно успеть произвести на свет и не одну дочь…

На правах отца Раймонд подвёл невесту к жениху и передал ему тонкую руку девушки. Пальчики Элеоноры затрепетали, когда Клермон страстно сжал её ладонь. Присутствовавший монах-диакон залюбовался молодой парой. Он давно уже никого не сочетал браком.

В два часа пополудни в большом зале замка он благословил Клермона и Элеонору. Невеста была обворожительна: платье из нежно-бежевого муслина, собранные на макушке и распущенные, по катарскому обычаю, волосы струились по плечам, отливая золотом; голову венчал венок из лесных ирисов. Молодые дали клятву любви и верности друг другу. Свидетели обряда стали: магистр де Плессье, сиятельный Раймонд VI, Беатрисса и её брат Амильен д' Амбьяле. Свидетели умилились, прослезились и поздравили молодожёнов с важным событием в жизни. Затем все сели за праздничный стол. Клермон не сводил глаз со своей жены, она то и дело смущалась, опуская прекрасные голубые глаза, обрамлённые роскошными густыми ресницами.

Обед прошёл чинно, спокойно, как и подобает, в высшем обществе. Молодые не пили вина, как и требовал свадебный обряд катаров, только – фруктовую воду.

Филипп де Плессье мог быть спокоен: его замок оставался в надёжных руках молодой четы.

– Думаю, что молодым стоит после свадьбы остаться в замке, – сказал магистр, ловко управляясь с мясом куропатки. – Нет нужды, проделывать опасный путь в Монсегюр, а затем снова возвращаться. Как вы считаете, ваше сиятельство?

– Действительно, почему бы Клермону, Элеоноре и Амильену сразу не остаться в Бланшефоре?! – согласился Раймонд. – Не вижу смысла в лишних переездах! Беатрисса пришлёт из Монсегюра необходимые вещи со слугами и камеристкой Элеоноры.

Все охотно согласились с таким решением. Клермон был доволен собой и счастлив, о магической статуэтке Бафомета и о ритуале посвящения он не вспоминал. Его распалённое воображение уже рисовало сцены первой брачной ночи. Предвкушения полностью оправдались: они с Элеонорой были просто созданы друг для друга, и казалось, их жизнь и любовь вечны.

Через два дня граф и графиня Тулузские с эскортом отправились в обратный путь, в Монсегюр. Ещё через три дня они прислали сундуки с вещами и камеристку.

Спустя неделю магистр де Плессье отвёл Клермона в горы и показал тайник, в котором хранилась казна ордена. Затем по возвращению в замок, он передал Клермону бумагу, увенчанную громоздкой печатью, подтверждающую право шевалье управлять замком и его окрестностями. На следующий день после этого магистр и Амильен в сопровождении отряда тамплиеров, отбыли по горной дороге через Пиренеи в Арагон. В арагонском порту, в Барселоне, их ждал корабль, принадлежащий ордену. Корабль взял курс на Кипр.

Глава 6

Жизнь текла своим чередом. Клермон и Элеонора наслаждались семейным счастьем. Не прошло и года после их свадьбы, как супруги де Монсегюр де Бланшефор получили печальное известие: Беатрисса скончалась родами[39]; Раймонд был безутешен; новорожденная девочка, которую нарекли Клеменцией, слава Всевышнему, родилась здоровенькой. Но, увы, её мать не удалось спасти – она умерла от потери крови.

Это известие произвело на Элеонору удручающее впечатление, ибо она сама была в тяжести. Клермон старался всячески успокоить жену и поддержать, он даже пообещал не покидать замка, покуда она не разрешиться от бремени. Это немного успокоило Элеонору, но всё равно она была сильно опечалена, ибо испытывала к Беатриссе тёплые чувства. Она, не мешкая, написала письмо Раймонду, в котором от имени своей семьи выказала ему соболезнования. Клермон же – Амилену на Кипр, ибо изредка поддерживал с ним переписку.

Ничто не могло успокоить Раймонда. Он твёрдо решил покинуть Монсегюр, где всё напоминало о жене и перебраться в Тулузу, как только новорожденная окрепнет должным образом, и переезд не сможет ей повредить.

Вскоре скончался король Кипра Амори I (де Лузиньян), а вслед за ним – магистр де Плессье. Об этом Клермон узнал из письма Амильена, а также о том, что четырнадцатым магистром ордена избран Гильом де Шартр*, а трон Кипра унаследовал Гуго, сын Амори де Лузиньяна. Сестра Гуго Кипрского, Бургонь де Лузиньян, покинула остров, не желания более там оставаться, в сопровождении свиты погрузилась на корабль с намерением достичь Марселя, затем Тулузы, а после отправиться в Париж, дабы затмить красотой королевских фавориток.

Раймонд, хоть и пребывал в печали после смерти жены, всё же нашёл в себе силы принять госпожу Бургонь с надлежащими почестями, подчёркивающими статус сестры кипрского короля.

Бургонь оказалась женщиной молодой и привлекательной, умеющей вести светские беседы, а если и понадобиться, то и увлечь мужчину. Последнего не избежал граф Раймонд и увлёкся заезжей красавицей.

Граф даже намеревался на ней жениться, если бы не английские послы, прибывшие в Тулузу, которые привезли послание от короля Англии Иоанна, прозванного Безземельным, с предложение скрепить брак с его сестрой Иоанной Английской, дочерью Генриха II Плантагенета и Элеоноры Аквитанской. Несмотря на своё увлечение, Раймонд трезво оценивал ситуацию и понимал, что при помощи брака с Иоанной Английской он сможет противостоять Филиппу II. Раймонд дал послам согласие. Его возлюбленная Бургонь де Лузиньян была оскорблена, ибо сама рассчитывала стать графиней Тулузской. Она спешно покинула Тулузу, лелея надежду, что её ум и красоту оценят при дворе Филиппа Августа.

Иоанна Английская была уже немолода, познав горечь утрат и разочарований. Она была женой короля Сицилии Вильгельма II Доброго, но, увы, так и не смогла подарить ему наследников. Овдовев, она вернулась в Винчестер, где некогда располагался двор её матери. Иоанн Безземельный, унаследовав королевство после смерти своего старшего брата Ричарда Львиное сердце, тотчас начал подыскивать выгодную партию для своей сестры. И лучше, чем Раймонда VI Тулузского, к тому времени овдовевшего, ему было не найти.

… Послы Тулузы и Англии долго обсуждали условия брачного договора, по которому Раймонд VI получал земли Керси и Ажене в качестве приданного будущей жены. После чего по настоянию Иоанны они обвенчались по католическому обычаю в тулузском храме Сен-Сернен. На церемонии присутствовали представители английской короны, тулузская знать, а также Клермон и Элеонора де Монсегюр де Бланшефор. Элеонора к тому времени удачно разрешилась от бремени девочкой.

Известие о новой женитьбе Раймонда Тулузского обеспокоило короля Филиппа II. Ибо он узрел в этом брачном союзе, прежде всего, военный союз Англии и Тулузы против Франции.

Он тотчас связался с понтификом, выказывая свои опасения. Иннокентий III согласился с королём Филиппом – тулузский дом возрождается и становится опасным. И ещё больше наводнил Лангедок соглядаями.

Раймонд Тулузский, прекрасно помнил осаду Монсегюра, разорение Лангедока французами, истребление катаров и непомерную контрибуцию, которую он заплатил французской казне и лично понтифику. Поэтому он старался быть предельно осторожным, дабы не вызывать раздражения Рима.

Но, увы, это продлилось недолго, ибо бароны Лангедока выражали всё большее недовольство властью французского короля, который задушил их поборами. Да и от учения катаров лангедоки отрекаться не намеревались. Церкви по-прежнему пустовали, мессы не служились. Доминиканцы хватали еретиков, явно выказывающих недовольство римско-католической церковью, подвергали допросам и регламентированным пыткам. Некоторых публично сжигали на костре. Но устрашающие меры так и не возымели должного действия.

Наконец терпение Иннокентия III иссякло. Он призвал Раймонда VI в Рим, дабы тот предстал перед конклавом кардиналов. Понтифик наделся вразумить графа, дабы избежать очередного крестового похода против катаров, на котором так настаивал Филипп Август.

Раймонд простился с женой Иоанной и детьми, отправившись в Рим с тяжёлым сердцем. Вскоре один из придворных сообщил графине, что бароны Ле Кассе и Ла Монте замышляют заговор с целью свержения правящего дома Тулузов. Они намереваются войти в город, захватить резиденцию графа, убив Иоанну и наследника Раймонда-младшего. А затем избавиться и от самого Раймонда VI, подослав к нему наёмных убийц, когда тот будет возвращаться из Рима в Лангедок.

Графиня, напуганная предательством, спешно покинула Тулузу с детьми в сопровождении верных слуг и укрылась в Монсегюре. Едва она достигла непреступного замка, как сразу же отправила Клермону де Бланшефор гонца с мольбой о помощи.

Буквально на следующий день мятежные бароны, не желавшие мириться с поражением, осадили Монсегюр, надеясь на то, что граф далеко, в Риме, многие бароны не довольны сложившейся ситуацией, и на помощь Иоанне никто не придёт.

Но они просчитались. Клермон, получив от гонца прискорбное известие, отправил почтового голубя виконту де Комменж, с которым Тулузов скрепляли родственные узы. Ответ с тем же голубем вернулся незамедлительно: виконт был крайне возмущён предательством баронов Ле Кассе и Ла Монте и был готов присоединиться к отряду де Бланшефора, дабы поквитаться с изменниками, которые вознамерились воевать с женщиной и детьми.

На следующий день отряды шевалье и виконта встретились в условленном месте и спешно направились к замку Монсегюр. Они появились под стенами Монсегюра неожиданно для мятежников и застали их врасплох, потому как те, будучи уверенными в своей безнаказанности, наспех разбили военные шатры, даже не окружив их вагенбургом, и подобно французам занимались бесчинствами.

Расправа с предателями была жестокой. Клермон, помня ужасы прошлого крестового похода против Лангедока, не щадил никого, и лично расправился с бароном Ле Кассе.

Когда всё было закончено шевалье и виконта окружали бездыханные тела мятежников и залитая кровью многострадальная земля. Клермон отёр меч об одежду одного из убитых, мысленно пожалев, что вот так пять лет назад он не смог расправиться со всеми французами, осквернившими землю Лангедока.

Клермон отдал приказ захоронить трупы, опасаясь чумы. Сам же поспешил в замок, дабы увидеться с графиней.

Шевалье застал её в удручающем состоянии. Он узнал, что сразу же по прибытии в Монсегюр у графини началась горячка. Подле больной постоянно находился придворный лекарь, который признался Клермону:

– К сожалению, шевалье, я бессилен… Ибо не могу определить причину недуга госпожи графини.

Клермон приблизился к больной, она вся пылала, губы пересохли и растрескались. Неожиданно она открыла глаза и отчётливо произнесла:

– Я умираю… И хочу, чтобы вы выполнили мою последнюю волю: передайте Раймонду, что я была ему верной женой… Чтобы он, когда придёт время, устроил судьбу нашей дочери и дал за ней подобающее приданое… Моё тело перевезите в аббатство Фонтерво, ибо я хочу покоиться рядом с матерью, отцом и братом Ричардом… Позовите моего священника, я хочу исповедаться…

Клермон хотел возразить, сказать графине что-нибудь ободряющее, вселяющее надежду на будущее. Но она закрыла глаза и впала в забытье. Шевалье понял: Иоанна Английская – на пороге смерти.

В этот момент он подумал о старшем брате: увы, нелегко потерять трёх жён. Он вспомнил Эрмессинду де Пеле, первую жену Раймонда, которая умерла родами, ребёнок так и не появился на свет. Затем – Беатриссу де Транкавель, давшую жизнь Клеменции, дабы покинуть этот бренный мир. И вот теперь Иоанна умирает от горячки…

На мгновение Клермон представил, что его горячо любимая Элеонора умирает… Ему стало страшно, холод сковал его внутренности, сердце сжалось от боли. Нет, только не Элеонора!

Клермон спешно покинул покои графини. Он стремительно шёл по узкому замковому коридору, направляясь комнату, в которой он жил в юности, до того как покинул Монсегюр.

Шевалье толкнул дверь, она со скрипом отворилась, видимо шомбеллан[40] давно не смазывал петли. Оно огляделся – при скудном дневном свете, проникающем через стрельчатое окно, помещение казалось унылым и запущенным.

Клермон ослабил ремни металлического панциря и лёг на кровать. Невольно на него накатила череда воспоминаний о том, как он нашёл в сундуках прадеда военные записки и с увлечение читал их… Как извлёк из одного из сундуков статуэтку Бафомета, как принёс ему в жертву свою кровь, как на ритуале посвящения магистр де Плессье протянул ему чашу в виде головы бога соблазна…

Клермон отчётливо увидел перед собой рубиновые глаза Бафомета, горящие дьявольским огнём. Они манили, Клермон почувствовал непреодолимое желание подняться на чердак, открыть сундук, извлечь из него статуэтку и наполнить её чашу кровью…

Он резко встал с кровати и подумал: «А, если принести кровавую жертву Бафомету в обмен на жизнь Иоанны?..» Но что будет потом?.. Клермон помнил предостережение, написанное на пергаменте.

Дверь отворилась, в комнату вошёл шомбеллан и поклонился.

– Сударь, всех нас постигла тяжёлая утрата: графиня умерла[41].

Клермон пребывал в смятении: если бы он меньше рассуждал и воспользовался статуэткой, то возможно бы Иоанна была жива! Но он этого не сделал… Неужели нельзя изменить ход земных событий и предотвратить смерть дорогого человека?..

Шевалье отдал распоряжения по поводу захоронения графини и спешно отбыл в Бланшефор. На протяжении всего пути его не покидало чувство, словно он оставил в Монсегюре часть своей души.

… В это время в Риме скончался Папа Иннокентий III. Кардинал-камерлинго официально объявил о его смерти и принял временную власть, согласно обычаям Ватикана, покуда не соберётся конклав.

В Риме кипели страсти: на Священный престол претендовало сразу несколько кандидатов. Они сулили кардиналам, от коих зависело избрание понтифика, различные блага и привилегии в случае своей победы. Словом, за этой предвыборной суетой и подкупом кардиналов все забыли о Раймонде Тулузском и он, воспользовавшись ситуацией, отбыл в Тулузу, даже не подозревая, что произошло за время его отсутствия.

* * *

1218 год

Жизнь текла своим чередом. Элеонора и Клермон растили двух дочерей – Изабеллу и Жанну. Девочки получились прехорошенькие с голубыми мамиными глазами и золотистыми кудряшками.

Дело Филиппа де Плессье продолжил Гильом Шартрский и достиг цели: на Кипре появилась центральная резиденция – замок Лимасол.

Примерно два года назад по поручению магистра Гильома Шартрского в Бланшефор прибыл отряд тамплиеров, дабы забрать архивы и казну ордена и переправить их на Лимасол.

Клермон отвёл посланцев магистра в горы к так называемому «висячему камню», напротив которого и находилась потайная пещера. Клермон хорошо помнил всё, что объяснил ему в своё время де Плессье, но о содержимом пещеры было ведомо только посланцам.

Де Плессье, как предельно осторожный человек, разделил тайну на две части. И лишь знание обеих смогут позволить завладеть казной ордена. Клермон хорошо ориентировался в горах и проводил посланников до места назначения. Отпускать их без провожатого было опасно – могли заблудиться и выйти где-нибудь в Арагонском королевстве. Когда посланники вышли из пещеры, нагруженные увесистыми кожаными мешками, у Клермона возникло чувство, что взято не всё золото. Возможно, у магистра ордена были свои соображения на сей счёт.

* * *

Амильен редко писал в последние годы. Но недавно Клермон получил от него письмо с заезжим купцом:

«Дорогой Клермон!

Простите, что так долго не писал вам. Не думайте, я не забыл о вас. Просто я пребывал в постоянных разъездах. Я вполне доволен жизнью. Выполняю поручения магистра, недавно с инспекцией посетил замки Крак-де-Шевалье* и Маркаб* в Антиохии, которые принадлежат ордену тамплиеров на Святой земле.

Центральная прецептория на Лимасоле, наконец, построена. Крепость хорошо укреплена, имеет высокие стены из местного жёлтого камня, в её центре – резиденция магистра в виде высокой капеллы, которая похожа на замок.

К Лимасолу постоянно причаливают суда, принадлежащие не только ордену Храма, но и орденам госпитальеров, иоаннитов, тевтонских рыцарей*. Резиденция контролирует прецептории во всём Средиземноморском бассейне и неустанно богатеет. Но, к сожалению, христиане теряют свои позиции на Востоке. Множество рыцарей осталось не у дел.

Прошу вас, дорогой Клермон, принять в Ле-Безу на службу отряд из пятнадцати рыцарей. Шевалье Амильен д’ Амбьяле».

Клермон написал ответ и переправил его с паломниками, идущими через Пиренеи в Сантьяго-де-Капостеллу, где находится гробница святого апостола Иакова, небесного покровителя христиан Испании. Многие из них, поклонившись святым мощам, садились на корабли тамплиеров и отправлялись на Святую землю. Корабли часто причаливали на Кипре, дабы пополнить запасы провианта и пресной воды.

В письме говорилось:

«Дорогой, Амильен!

Я очень рад Вашему письму и то, что Вы в добром здравии и в ордене дела идут успешно. Здесь, в Бланшефоре, жизнь протекает тихо и спокойно. И если вы когда-либо вернётесь сюда, то найдёте её без изменений. Единственное, что омрачает: мы с Элеонорой не молодеем. Зато наши дочки растут и хорошеют с каждым днём.

Я с удовольствием выполню вашу просьбу и приму на службу рыцарей, тем более опытных и закалённых в боях. Их прибытие будет весьма кстати, в последнее время французы активизировались, и теперь жди новых потрясений. Раймонд пишет редко, у него своих забот более чем достаточно, но знаю точно, что с его новой женой Элеонорой Арагонской, Раймондом-младшим и остальными детьми всё в порядке.

В одном из писем Раймонд сообщал, что король Франции окончательно задавил налогами, постоянно наезжают легаты из Рима с проверками на католическую лояльность, увозя с собой обратно золотые монеты, дорогую посуду, украшения… Да что говорить, плата за лояльность немалая. Вассалы и народ недовольны, ненависть к Парижу растёт, а уж про Рим лучше не говорить. Графу Раймонду приходится очень тяжело. В последнем письме он писал, что Папа Гонорий III требует его прибытия в Рим. Чем закончится поездка – одному Богу ведомо…»

Примерно через месяц в Бланшефор прибыл отряд из пятнадцати тамплиеров. Они принесли клятву верности шевалье Клермону де Монсегюр де Бланшефор, после чего были приняты на службу и размещены в гарнизоне Ле-Безу.

* * *

Позже Клермон узнал, как Раймонда VI вновь подвергли унижению на папском Соборе в Риме. Папа Гонорий III, приемник Иннокентия, был прекрасно осведомлён о происходящем в Лангедоке через сеть своих шпионов. Граф Тулузский пытался оправдаться, тем самым не усугублять и так сложную ситуацию, дабы не навлечь на разорённое королевство очередной крестовый поход. Но все доводы графа Папа Гонорий III проигнорировал:

– Если Святая церковь тебя осудит, ты можешь надеяться на милосердие, дабы сам Бог надоумил тебя покаяться. Все злые отступники, пропавшие и погрязшие в грехе, должны быть приняты Церковью, если она сочтёт, что их души находятся в смертельной опасности, если они чистосердечно покаются и сделают всё, что им прикажут.

В очередной раз Святой престол требовал беспрекословного подчинения.

…Ранней весной 1218 года граф Тулузский пересёк границу Бургундского королевства и въехал на территорию своих владений в Маркизате Готия. Авиньон устроил восторженный приём своему сюзерену. При въезде в Авиньон кортеж встречал граф Ги де Кавальон. Он умолял Раймонда VI от имени всего края спасти их от разорения, бесчинств и унижений французов и графа де Монфора. Слух о визите Раймонда мгновенно разлетелся по городу, на улицу выбежали все жители с криками: «Тулуза! Отныне с нами Бог!» Люди опускались перед графом Тулузским на колени со словами: «Христос, Господь Славы, дай нам власть и силу вернуть Раймонду наследство!»

В воскресенье утром, на центральной площади Авиньона, аристократы и вилланами принесли клятвы графу:

– Законный и любимый сеньор наш! Не бойтесь ни давать, ни тратиться. Мы дадим Вам деньги и предоставим самих себя в Ваше распоряжение, пока Вы не вернёте себе свои земли или пока мы не умрём за Вас.

– Сеньоры, – сказал в ответ граф, – велика будет награда, и вы будете иметь больше власти и над Богом, и надо мной.

Момент добровольного принесения клятвы Авиньоном графу Тулузскому, побеждённому, лишённому своих земель, показал, до какой степени люди проникнуты ненавистью к французам и верой в возрождение Лангедока. Лангедок кипел, назревало восстание.

…Филиппу II Августу доложили о том, что в Лангедоке назревает недовольство. Он тотчас призвал своих советников, которые не замедлили высказаться посему поводу. Более всех ратовал граф Симон де Монфор. Его, как всю французскую знать, безмерно привлекали земли Лангедока. Но он во время Первого альбигойского похода, увы, не получил желаемой Тулузы, временно умерев свой аппетит землями Безье и Каркасона. Симон де Монфор предложил раз и навсегда покончить с Тулузами, потопив Лангедок в крови еретиков. Король, внимательно выслушав графа, поручил именно ему возглавить Второй альбигойский поход и уничтожить Тулузу, гнездо еретиков.

Вскоре король Педро II Арагонский прислал на помощь своему родственнику графу Тулузскому отряд пехотинцев из двухсот человек. Воины были отлично экипированы в иберийские панцири[42], вооружены алебардами, копьями и щитами с закреплёнными на внутренней стороне дротиками. Клермон заблаговременно знал о прибытии арагонского подкрепления: вокруг Ле-Безу был разбит дополнительный лагерь из палаток. Тамплиеры, арагонцы и лангедоки, объединённые одной целью, – противостоять уничтожению Тулузы, с нетерпением ждали гонца от Раймонда VI, готовые выступить в поход в любой момент.

Вскоре прискакал взмыленный гонец и передал шевалье короткое послание брата. Клермон простился с семьёй, поцеловав Элеонору и девочек. На прощание он сказал:

– Я вернусь, дорогая, обещаю! Береги дочерей.

– Умоляю, Клермон, будь осторожен! Если с тобой что-то случиться, я умру от горя, – взмолилась Элеонора.

Она старалась держаться, понимая, на какое опасное предприятие отправляется муж.

* * *

После пятичасового перехода, отряд Клермона достиг предместий Тулузы. К этому времени войска графа Симона де Монфора уже осадили мятежный город.

Но шевалье де Бланшефор не вступил сразу в бой. Воинам, измученным переходом при полной экипировке, требовался отдых. Клермон приказал выставить часовых, окружить лагерь вагенбургом и отдыхать до утра. На рассвете лазутчики шевалье доложили, что де Монфор весь предыдущий день готовился к штурму, который должен начаться в ближайшие часы.

Клермон решил выждать, чтобы французы первыми начали боевые действия и как следует увязли в них. Эффект неожиданности удара станет весомым преимуществом: неприятель попадёт в двойное кольцо – между городскими стенами и отрядом шевалье.

Сигнал боевого рожка разбудил лагерь де Бланшефора. Быстро утолив голод, воины построились в боевой порядок. И вовремя – де Монфор приказал начал штурм города.

Арагонцы, напавшие с тыла, забросали неприятеля копьями, а затем и дротиками. Они врубились в его ряды, расчищая путь смертельными ударами алебард. Отряд оказался в выигрышном положении: свежие силы и внезапность атаки были на их стороне. Арагонская пехота упорно пробивалась к французским рыцарям через месиво изрубленных тел лучников и пехотинцев, в то время как те сражались с передовым отрядом тулузцев, предпринявшим дерзкую вылазку за стены города. Арагонцы цепляли закованных в латы французов крюками алебард, стаскивали их с лошадей и добивали топорами. Конных рыцарей у шевалье было немного – всего пять человек. Прибывшие же ранее в замок Бланшефор тамплиеры преимущественно были лучниками и пехотинцами. Но и они сразу же вступили в схватку с неприятелем.

И ряды французов дрогнули. Граф де Монфор никак не ожидал внезапного нападения арагонских пехотинцев и рыцарей де Бланшефора. Он был уверен, что падение Тулузы предрешено, и он лично расправится с Раймондом VI и его верными вассалами, засевшими за стенами города. Когда де Монфор понял, что он зажат в кольцо и ситуация складывается не в его пользу, то взревел как раненый зверь.

– Вперёд, мои храбрые воины! Отдаю вам город на разграбление полностью!

Боевой дух французов несколько воспрял, ощутив близкую добычу, до которой вот-вот можно добраться, всего лишь преодолев крепостные стены!

Изготовив фашины[43], французы переправились через ров, наполненный гнилой водой, и слаженно устанавливали штурмовые лестницы у стен крепости. Жители Тулузы метали в осаждающих стрелы и камни. С мушараби[44] на головы неприятеля лилось раскалённое масло и смола.

Клермон верхом на коне яростно отбивался мечом от французских пехотинцев, пытавшихся вытащить его из седла. Вдруг раздался страшные вопли. Клермон не сразу и понял, что издаваемые крики могут принадлежать людям. Раскалённое масло окатило лица штурмующих французов. Кожа несчастных вздулась пузырями, слезла чулком и обнажила трепещущее мясо. Солдаты, ослепнув и дико крича, падали со штурмовых лестниц вниз прямо на фашины, агонизируя от боли. Многие, ничего не видя, натыкались на металлические острые колья вокруг рва, которые пронзали их тела насквозь, избавляя от невыносимых мук.

В этот момент на шевалье налетел конный французский рыцарь и сильным боковым ударом тарча вышиб из седла. Шевалье упал, утратив преимущество конного всадника, но быстро поднялся, поскольку облачение его составлял сравнительно лёгкий сетчатый панцирь, кольчужная юбка и армэт[45]. Тут же на помощь де Бланшефору пришли два арагонца, ловко зацепив француза крюками алебард и стащив из седла на землю. Шевалье успел заметить на сюрко француза герб в виде медведя с бычьим хвостом. Поняв, что перед ним отпрыск из древнего рода де Шательро, Клермон извлёк из ножен длинный тонкий стилет и пронзил рыцарю горло. Тот захрипел, изо рта хлынула кровь.

Шевалье огляделся: бой был в разгаре. Рядом огромного роста француз, в красном сюрко, расправился с одним из тамплиеров Клермона и уже наступал на него.

Клермон быстрым ударом, лезвием вниз, отразил нападение француза и успел разглядеть на тарче его герб – изображение вздыбленного белого льва на красном поле, увенчанного фигурой с тремя зубцами[46], – и похолодел. Он схватился с самим шевалье Ги де Монфором, старшим сыном жестокого и коварного Симона де Монфора! С первых же мгновений, Клермон чётко осознал: преимущество на стороне француза. Последние годы Клермон провёл в своём замке Бланшефор, а, увы, не на поле боя.

Ги де Монфор атаковал яростным фойном[47], пытаясь нижней заострённой частью тарча достать правую руку Клермона. Шевалье парировал удар мендритте[48], чувствуя, что слабеет. Монфор теснил шевалье, используя преимущество своего веса и роста. Он ударил тарчем настолько сильно, что Клермон почти потерял равновесие и чуть не упал.

Наконец Ги де Монфор, беспрестанно атакуя слабеющего шевалье, изловчился и ударил щитом по мечу противника, повредил кольчужную рукавицу, поранив нижней секущей кромкой его руку, и выбил меч. Клермон, не чувствуя боли и не обращая внимание на кровоточащую рану, тут же выхватил висевший за спиной фушарт. Монфор, оценив преимущество боевого топора, также извлёк из-за спины свой.

Шевалье отчаянно пытался достать француза, но тот мастерски отражал их тарчем. И сам не отставал. Мощными ударами фушарта он изуродовал Клермону весь тарч, изрыгая при этом оскорбления и издавая отвратительные боевые вопли. Они продолжали наносить удары друг другу, прикрываясь щитами, уже едва стоя на ногах.

Наконец, совершенно обессилив в схватке, оба бросили тарчи на землю и сняли армэты, решив освободиться от лишней тяжести. Из последних сил сошлись противники, нанося фушартами рубящие удары друг другу, изрядно помяв нагрудники и наплечники. Неожиданно выпущенная кем-то стрела, вонзилась в правую руку Ги де Монфора, чуть выше локтя. Француз взревел от боли, инстинктивно схватившись за стрелу левой рукой, попытался избавиться от неё, на секунду потеряв бдительность.

В этот момент металлическое острие фушарта Клермона достигло цели, пробив нагрудник Монфора. Хлынула кровь, заливая латы. Смертельно раненый Ги де Монфор застонал и рухнул на истоптанную землю. Клермон тоже упал на колени, ему не хватало воздуха.

Кое-как отдышавшись, шевалье огляделся: ничего более зловещего, даже при осаде Монсегюра он не видел. Арагонцы хорошо поработали своими алебардами. Всюду лежали изуродованные тела французов, земля вокруг Тулузских стен приобрела красноватый цвет. Не отставали от арагонцев и тамплиеры, закалённые в битвах с сарацинами.

Монанконы[49] тулузцев продолжали стрелять и осыпали врагов градом камней. Теряя силы, французы штурмовали стены, понимая, что попали в окружение, из которого выход лишь один – захватить город. Горожане из мушараби поливали их кипящим маслом, забрасывали камнями, лучники метко стреляли, укрываясь за зубцами стен. Покалеченные французы гроздями сыпались с штурмовых лестниц в ров на металлические колья. Клермон увидел небольшой отряд французов у ворот, пытающихся выбить их боевым бефроем из брёвен. Невдалеке на коне возвышался сам граф Симон де Монфор в окружении вассалов, прикрывающих его и себя тарчами от летящих со стен города камней и стрел.

Клермона захлестнуло чувство дикой ненависти, он начал прорубаться сквозь ряды противника к старшему Монфору. И вдруг камень, пущенный из монанкона, стоявшего на надвратной башне, попал прямо в цель – графа Симона де Монфора. Клермон увидел только одно, как армэт графа разнесло в клочья, брызнули в разные стороны куски черепа и кровавые ошмётки. Всё это месиво попало на окружавших его французов.

Клермона затошнило, он отвернулся. Но долго в себя приходить не пришлось. На него наступал обезумевший от крови и смерти французский рыцарь. Он рубил мечом как заведённый. Клермон, не в силах более оказывать сопротивление, опустился на колени, француз нанёс сильный удар по левому плечу, отчего латный наплечник раскололся пополам, и шевалье, почувствовав резкую пронзающую боль, упал. Рыцарь, собираясь добить противника, занёс меч для удара и неожиданно рухнул. Последним, кого увидел Клермон, прежде чем потерять сознание, был тамплиер, пронзивший француза своим мечом.

* * *

Клермон пробыл без сознания почти до позднего вечера, пока дело дошло до раненых. Очнулся уже в Монсегюре. Открыв глаза, он увидел, что лежит в комнате, в которой провёл юность.

Рядом сидела Элеонора. Когда муж очнулся, она заплакала, начала целовать его глаза, щёки, губы.

– Ах, Клермон, не пугайте меня так больше! Если вы умрёте, что мне останется на этом свете?! Я не смогу жить без вас!

Глаза Клермона увлажнились, у него не было сил даже языком пошевелить.

– Вы три дня метались в горячке, – продолжала Элеонора. – Лекарь не отходил от вас ни на шаг. Вы звали в бреду некоего Бафомета. Кто это, ваш новый друг?..

Клермон ничего не ответил, он попытался ощупать раненое плечо и застонал от боли.

– Вам нельзя делать резких движений. – Элеонора поправила покрывало, которым был накрыт Клермон. – Лежите спокойно… Лекарь обработал и зашил рану, сказал, что она глубокая и может плохо заживать.

Вскоре явился лекарь.

– Прекрасно, дорогой шевалье, вы пришли в себя! Вообще, просто чудо, что вы ещё живы. После такой потери крови обычно отправляются в мир иной.

– Зачем вы так говорите? – возмутилась Элеонора.

Но лекарь, навидавшийся смерти в её самых мерзких обличиях, продолжал, ничуть не смутившись:

– Да, рана заживает плохо… Но тут я ничего не могу сделать. Плечевая кость сильно повреждена, возможно, что рука будет обездвижена. Но ничего, главное – вы живы!

Элеонора опять возмутилась бестактности лекаря:

– Однако, сударь, вы умеете сказать приятное человеку, чудом оставшемуся в живых.

– Простите меня, госпожа. Я – лекарь, а не трубадур, говорю, что думаю. Делаю, что умею, для спасения жизни людей… Хорошо бы покормить шевалье жидким бульоном. Это восстановит его надломленные силы.

Лекарь откланялся и ушёл. Вслед за ним явились Раймонд и его супруга Элеонора Арагонская.

– Слава богу, Клермон, вы живы. Мы всю ночь молились за вас. Победа наша! Оба Монфора убиты, один из них – лично вами. Мы получили небольшую передышку, но всё равно необходимо копить силы. Король Франции не простит нам пережитого позора.

Раймонд пожал здоровую руку Клермона.

– Поправляйтесь, дорогой брат. Я буду вас навещать. Как почувствуете себя лучше, будете мне помогать наводить порядок в предместьях Тулузы.

Графиня, молча, поцеловала Клермона в щёку и удалилась вместе с супругом.

Перспектива потерять руку подвергла шевалье в уныние. Пытаясь успокоиться, он подумал: «Главное – я жив… Тулуза выстояла… Французы разбиты… Вернёмся с Элеонорой в Бланшефор и заживём долго и счастливо. Родим пару мальчиков, две девочки уже есть… Как же я хочу их увидеть!»

Служанка принесла жидкий бульон. Элеонора подложила под голову Клермона ещё одну подушку и начала ловко отправлять ему ложку за ложкой в рот. Накормив мужа, она промокнула ему губы салфеткой.

– Элеонора, дорогая, не уходи, посиди со мной, – еле слышно попросил Клермон.

– Я никуда не собираюсь и буду рядом, пока вы не поправитесь!

– Как девочки?

– Когда я покидала Бланшефор, с ними было всё в порядке.

– Как зовут того тамплиера, который спас мне жизнь?

– Кажется, Готье. Он уже справлялся о вашем самочувствии. Прекрасный рыцарь… За такого можно выдать Изабеллу не раздумывая.

– Подожди, дорогая, ей только десять лет… – сказал Клермон и подумал: «Вот женщины!..»

– Дорогой супруг, возраст не помеха! Готье примерно лет двадцать. Прекрасная разница в возрасте, взять, например, вашего брата, графа Раймонда и его бывшую жену Беатриссу. Пройдёт лет шесть и можно Изабеллу выдавать замуж. Изабелла молода, а Готье умудрён жизненным опытом. Чем они не пара?..

Утомлённый беседой Клермон задремал.

Неожиданно к вечеру ему стало хуже, появился жар. Клермона начало трясти, тошнило, перед глазами всё плыло. Лекарь, осмотрев очередной раз рану, развёл руками:

– Простите меня, госпожа, но смею огорчить вас – медицина здесь бессильна, надо надеяться только на Господа.

– Да что вы, сударь, такое говорите! Сделайте же что-нибудь, вы же – лекарь! – возмутилась Элеонора.

– Вот именно, сиятельная госпожа, что лекарь, а не Господь Бог! Извините, но чудеса творить не обучен.

Элеонора, не выдержав напряжения последних дней, разрыдалась. Только муж вернулся к ней, можно сказать с того света и вот опять находится между жизнью и смертью. Надежда только на Господа Элеонору и Клермона, слышавшего весь разговор, совсем не вдохновила.

В полночь, когда Элеонора заснула в кресле около камина, Клермон попытался встать, но безуспешно. Он с трудом поднялся и тут же упал обратно на постель. Шевалье охватило отчаяние, умирать не хотелось… Он пробовал сосредоточиться. Приходила только одна мысль – Бафомет. Да, но до чердака ещё надо дойти и достать статуэтку из сундука. Клермон подумал: «Может, попросить Элеонору принести статуэтку?.. Нет, незачем ей знать… Не поймёт, испугается… Господи, как хочется жить… Я ещё слишком молод и многое не успел в жизни…»

Клермон колебался, но недолго – жажда жизни взяла верх над страхом перед возможными последствиями. Ибо он прекрасно помнил предостережение, начертанное на старинном пергаменте, висевшем на руке статуэтки.

В голове шевалье совершенно ясно пронеслась надпись из пергамента: «Между вами возникает незримая магическая связь: вы напоили его своей кровью, он подчинился и с этого момента всегда будет рядом в незримом состоянии, готовый выполнять приказания в обмен на кровеприношение…»

Клермон сделал над собой усилие и мысленно попросил: «Бафомет, если ты рядом незримый, услышь меня! Помоги дойти до твоего образа и обещаю, я отдам тебе свою кровь!» Неожиданно, Клермон почувствовал прилив сил и встал с кровати, прихватил столовый нож из вазы с яблоками и твёрдым шагом вышел из комнаты. В коридоре он снял со стены горящий факел. Клермона не покидало ощущение, будто его поддерживает нечто, и помогает идти.

Как и много лет назад, он вошёл в чердачное помещение, осветив его факелом. Здесь мало что изменилось, только пыли и паутины стало больше. Не без труда Клермон нашёл тот самый сундук и открыл его. Пыль с крышки разлетелась во все стороны, из-под книг шевалье извлёк не изменившийся за прошедшие годы свёрток и, не раздумывая, развернул ткань – перед ним предстал Бафомет. Клермон проделал все необходимые действия: развернул пергамент, прочёл заклятие, сделал ножом надрез на руке по старому рубцу, наполнил чашу кровью и попросил Бафомета спасти ему жизнь. Кровь закипела в чаше и исчезла, глаза-рубины засияли дьявольским огнём, и сознание Клермона рухнуло в темноту.

…Элеонора проснулась неожиданно, будто её толкнули. Она взглянула на кровать – мужа не было. «Боже мой, куда он мог деться, да ещё и в горячке?» – недоумевала она.

Элеонора выбежала из комнаты. В коридорах и на лестнице было тихо, замок спал. Женщина совершенно растерялась и помчалась в спальню к Раймонду. Заколотила в дверь и закричала срывающимся от слёз голосом:

– Раймонд, ваше сиятельство, умоляю вас, проснитесь! Клермон исчез!

Граф вскочил с кровати как ужаленный и накинул пелисон. Графиня спросонья не могла понять, в чём дело.

– Как пропал?

– Его нет в постели, не представляю, как он мог встать в горячке… – пыталась объяснить Элеонора, задыхаясь от рыданий.

По приказу Раймонда весь замок был поднят на ноги. Обыскали всё, начиная от подвала и заканчивая чердаком. Слуга, вошедший с факелом на чердак, сразу же увидел человека, лежащего около открытого сундука. Это был Клермон. Правой рукой он сжимал странную статуэтку.

«Брат хозяина сошёл с ума… Зачем его сюда понесло, да ещё и раненого?» – подумал слуга и закричал:

– Все сюда, я нашёл шевалье!

На чердак поднялись Раймонд, Элеонора, лекарь и ещё несколько слуг. Лекарь тщательно осмотрел Клермона.

– Жар спадает… Он просто спит, ничего страшного. Видимо, он зашёл на чердак в бреду. Такое бывает, что-то вроде «лунатизма» – хождения во сне.

– Перенесите его в спальню немедленно, – приказал Раймонд.

Слуги положили Клермона на одеяло и аккуратно снесли больного вниз по лестнице. Вскоре он лежал в своей кровати, Элеонора сидела рядом.

Кризис миновал. На утро Клермону стало легче, рана начала заживать. Лекарь был чрезвычайно доволен собой, ведь он приписывал скорейшее выздоровление шевалье своим медицинским талантам. Как впрочем, и все обитатели Монсегюра кроме Элеоноры. Умная женщина заподозрила, что своим чудесным выздоровлением её муж обязан таинственной статуэтке…

Когда Клермону стало намного легче, она с видом заговорщицы подсела к нему на кровать и сказала:

– А теперь расскажи мне всю правду: что ты делал на чердаке? И почему тебя нашли со статуэткой в руках? И только не говори мне, что с тобой случился приступ лунатизма.

Клермон задумался: рассказать ли жене все, что ему известно о Бафомете? Или не стоит?

Элеонора, словно прочитав мысли супруга, заметила:

– Мне ты можешь доверить любую тайну.

Клермон облегчённо вздохнул.

– Хорошо, тогда слушай и не перебивай. Это случилось давно. Ещё до того, как понтифик Иннокентий объявил крестовый поход против Лангедока…

… Спустя две недели шевалье вернулся в Бланшефор, прихватив с собой старые сундуки прадеда. Раймонд не возражал, истолковав желание брата, как тоску по ушедшей юности, когда тот зачитывался военными записками легендарного предка. Самой же статуэтке с рубиновыми глазами, граф не придал должного значения, посоветовав брату поставить её на камин в одном из залов Бланшефора.

КНИГА 2

ЗОЛОТО ТАМПЛИЕРОВ

Глава 1

Лимасол, 1307 год

Шевалье Огюст де Кавальон, тридцати двух лет от роду, рыцарь ордена тамплиеров, потомок древних, знатных и легендарных родов графов Тулузских, де Фуа, де Комменж, де Кавальон, де Монсегюр, проснулся рано утром, едва забрезжил рассвет над морем. Причиной раннего пробуждения послужил необычный тревожный сон. Огюсту приснилось, как будто он принимает участие в жестоком сражении. Он храбро бился с неким рыцарем, но силы, увы, оставили его.

Его не покидало ощущение, словно всё это произошло наяву. Огюст постарался вновь заснуть. Как только сон овладел им, опять – битва у той же крепости, он ранен, нестерпимо болит левое плечо. Затем шевалье увидел замок, в котором он и был и не был – им овладело двойственное чувство. Вот он лежит на постели, рядом – женщина, очень похожая на бабушку, Жанну де Комменж. Огюсту очень плохо, он чувствует боль и приближение смерти…

Шевалье вновь проснулся с неприятным и тревожным чувством, словно заглянул в глубины сознания. Заснуть он больше не смог, встал, умылся из серебряной чаши, привёл волосы в порядок. Волосы он унаследовал от матери – такие же вьющиеся и золотистые. Глаза Огюсту достались от прабабушки, Элеоноры де Монсегюр, голубые, обрамлённые густыми ресницами. Вообще, шевалье выглядел безупречно: высокий, хорошо сложенный, физически крепкий, с правильными чертами лица. Девочки, а позднее девушки, замков Бланшефор и Комменж, куда он часто приезжал с матерью в детстве и юности (из своего фамильного замка Кавальон, расположенного в предместье Авиньона) втайне влюблялись в красивого мальчика, превратившегося затем в молодого ослепительного шевалье.

Маргарита де Кавальон де Комменж, рано овдовев, полностью посвятила себя сыновьям. Она воспитала мальчиков в духе славных предков, постоянно защищавших свои земли от французов, привила им учение катаров, дала хорошее образование и достойные манеры. С французами вступать в конфликт стало не безопасно, власть французской короны и инквизиции с каждым годом укреплялись, ещё жили в памяти воспоминания о разорительных воинах в Лангедоке. К двадцати годам Огюст с трудом переносил всё французское и принял решение вступить в орден тамплиеров и покинуть родовое гнездо…

… День прошёл как обычно, дурной сон забылся за повседневными заботами. Утром Огюст разбирал почту, деловые бумаги и документы, пришедшие с последними кораблями из Испании, Англии, Италии, Германии. Он составлял еженедельный отчёт о состоянии дел лично для магистра ордена Жака де Молэ. Проблем хватало, приходилось решать и финансовые дела и торгово-хозяйственные, участились юридические вопросы по совместному владению собственностью с орденами госпитальеров и иоаннитов.

Огюст с искренним благоговением относился к магистру де Молэ. Магистру месяц назад исполнилось шестьдесят три года, он происходил из древнего бургундского рода, отличался твёрдостью характера, решительностью и способностью находить решения в любой сложной ситуации. Его прецептории на Кипре подчинялись магистры Англии, Шотландии, Италии, Испании, Португалии, Германии. Титул магистра давал де Молэ огромную власть и могущество. Он вёл независимую политику, не подчиняясь королю Франции Филиппу IV Красивому и Папе Клименту V.

В двадцать четыре года молодой тамплиер из Бургундии Жак де Молэ принял пост магистра в Англии, бессменно занимая его более двадцати лет. Затем единогласным решением совета магистров, он встал во главе кипрской прецептории Лимасол. В это же время молодой шевалье Огюст де Кавальон отправил на Кипр прошение о принятии в орден. Прошение прочёл сам де Молэ. Магистру понравилась убеждённость Огюста в решении посвятить себя ордену и, учитывая, принадлежность его предков к тамплиерам, дал распоряжение принять в свои ряды молодого шевалье.

И вот в течение уже двенадцати лет Огюст де Кавальон – член ордена рыцарей Храма, тамплиер, а затем – и личный секретарь великого магистра.

После вечерней трапезы уставший Огюст направился в свою комнату, расположенную в отдельной двухэтажной постройке, отведённой специально для рыцарей. Комнатки были невелики с одним стрельчатым окном. Внутри размещались кровать, стол, два стула, туалетный столик с чашей для умывания и сундук с вещами. Огюст расстегнул кожаный пояс, снял рясу из тонкой светлой шерсти, лёг и мгновенно заснул. Ему опять снился тот же сон, а вернее его продолжение…

Огюст видел во сне некую женщину, сидевшую в кресле подле его ложа. Вот он встал с кровати, взял нож, вышел в коридор и снял со стены факел… По узким мрачным коридорам он поднялся по лестнице, зашёл на чердак и открыл старый сундук. Из него шевалье извлёк статуэтку, её голова с красными рубинами вместо глаз напомнила ему ритуальную чашу, из коей он вкушал красное вино, разбавленное кровью неофитов, когда давал клятву верности ордену Храма. И чаша сия называлась Бафомет…

Огюст отчётливо видел, как он рассёк руку ножом и наполнил чашу, что держала в четырёхрукая статуэтка, своей кровью. Рубиновые глаза статуэтки вспыхнули демоническим огнём…

Огюст очнулся и сел на кровати. Голова болела, страшно хотелось пить. «Причём здесь статуэтка прадеда? – подумал Огюст. – Я прекрасно помню, как она стояла на камине в парадном зале Бланшефора… Но почему она так похожа на ритуальную чашу ордена?.. Я никогда не задумывался над этим сходством… Странно, всё это…»

В какой-то момент Огюсту показалось, что он – шевалье Клермон де Бланшефор, тот самый человек из сна, его прадед.

Огюст почувствовал слабость, снова лёг и попытался заснуть. Сон навалился быстро и тяжело…

Очнулся шевалье оттого, что его сильно трясли. Он открыл глаза, надо ним склонился сержант.

– Брат Огюст, что с вами? Уже полдень? Вы пропустили утреннюю молитву и завтрак. Вы больны?

В первый момент, Огюст воспринял сержанта, как продолжение сна и закрыл газа. Но тот испугался ещё больше и побежал за помощью, с душераздирающими криками:

– Брат Огюст умирает!

Вот тут-то шевалье встрепенулся: «Как?! Почему я умираю?»

В комнату вбежали два рыцаря.

– Брат Огюст, вы живы! Слава Всевышнему! Брат Франциск испугался, что вы умерли.

Наконец Огюст понял, всё происходящее – наяву. Просто он не до конца очнулся ото сна.

– Что-то я действительно плохо себя чувствую. Голова болит…

Братья-тамплиеры отнеслись к недомоганию Огюста с должным вниманием, принесли еды и прислали лекаря. Лекарь с умным видом осмотрел шевалье, и не найдя причин болезни, предположил:

– Вы слишком много работаете, достопочтенный брат Огюст. Работа с документами – ответственное занятие, требующее большого количества умственных и физических затрат. Вы переутомились, отдохните сегодня и завтра, а я пришлю вам специальные капли и напишу, как их принимать.

– Благодарю за заботу, брат Моравиа, – поблагодарил Огюст, понимая, что головная боль вызвана вовсе не переутомлением, а странным сном.

Он лёг на кровать и попытался вспомнить сон во всех подробностях. И окончательно пришёл к выводу, что ему приснился прадед – шевалье Клермон де Бланшефор. Огюст отчётливо вспомнил его портрет в парадной зале замка Комменж. Да и матушка любила рассказывать про своих предков. О прадеде в их роду прочно утвердилась легенда, будто он имел связь с потусторонними силами, помогавшими ему на протяжении всей жизни.

Несколько раз он выжил, когда обычный человек просто бы умер. Да и дела в Бланшефоре при жизни прадеда шли удачно, несмотря на то, что вся окрестность была разорена французами. Но Бланшефор французы не трогали, будто бы и не было его вовсе. Только после смерти прадеда замок и его окрестности пришли в упадок.

«Прадед никогда не снился мне… Что он хочет сказать? – недоумевал молодой тамплиер. – И эта статуэтка… Зачем я, а вернее прадед, наполнял её чашу своей кровью? Что это значит? Я помню, рассказы матушки о том, что шевалье де Бланшефор владел магической силой, потому-то и замок его процветал… Словно некая сила охраняла Бланшефор от французов. Но расплата за тайное знание была жестокой: мой прадед на склоне лет лишился рассудка…»

Дочери прадеда удачно вышли замуж: старшая Изабелла за преданного семье рыцаря-тамплиера Готье, младшая Жанна – за благородного графа де Комменж.

Жанна де Комменж и была бабушкой Огюста. Она всегда рассказывала про отца с восторгом и уважением, которые унаследовала её дочь Маргарита де Кавальон де Комменж, мать Огюста.

Он снова вспомнил о бронзовой восточной статуэтке, что стояла на камине в парадном зале Бланшефора. Бабушка Огюста, Жанна де Комменж, приписывала ей магические свойства. Она не раз рассказывала историю о том, как Клермона де Бланшефора нашли с ней на чердаке Монсегюра, когда тот в бреду, весь израненный после сражения под Тулузой находился между жизнью и смертью. Придворные лекари призывали его жену уповать только на Господа, ибо медицина была бессильна. Но случилось чудо – Клермон выжил. Виной тому вера в Господа или магию? Жанна де Комменж была убеждена в последнем. Мало того, Клермон вернулся в Бланшефор и умер только через сорок лет, уже после падения Монсегюра.

«Странно, почему мне стал сниться прадед и эта статуэтка из Бланшефора?» – снова подумал Огюст.

* * *

Папа Климент V направил магистру де Молэ на Кипр послание, в котором просил прибыть во Францию, дабы посоветоваться по поводу нового крестового похода на Святую землю. К тому времени позиции христиан на Ближнем Востоке были практически утеряны. Разумеется, послание использовалось как предлог. Филипп IV намеревался заманить магистра в Париж. Король Франции, обуреваемый жадностью и коварством, использовал понтифика как пешку в своей игре. В 1307 году резиденция святого престола располагалась на землях Лангедока в Авиньоне[50], и Папе приходилось исполнять все приказания Филиппа Красивого.

В мае этого же года тамплиеры снарядили восемнадцать кораблей – весь флот ордена на Кипре. Великий магистр и рыцари везли с собой сто пятьдесят тысяч флоринов золотом и двенадцать лошадей, навьюченных серебром. Жак де Молэ решил плыть через Гибралтарский пролив до порта Ла-Рошель в Аквитании, которая постоянно переходила то к англичанам, то к французам. В настоящий момент Ла-Рошель принадлежала английской короне. Орден тамплиеров имел огромное влияние в Англии, владел богатыми прецепториями, многие из которых жаловал им сам король Эдуард. Поэтому расположение флота ордена в Ла-Рошели гарантировало его безопасность и сохранность. Часть рыцарей намеревалась отправиться с магистром в Париж, а часть остаться в Ла-Рошели, поближе к флоту.

Шевалье Огюст де Кавальон, сопровождал эскорт великого магистра от порта до Парижа. Он добросовестно выпил капли, прописанные лекарем, – и как следствие обрёл душевный покой и крепкий сон.

В Париж тамплиеры въехали со стороны южных предместий. Его обитатели от мала до велика высыпали посмотреть на легендарных рыцарей. Их взорам предстало зрелище достойное кисти живописца: сорок рыцарей в доспехах верхом на прекрасных породистых лошадях, украшенных попонами с тамплиерским крестом, впереди кортежа – магистр де Молэ на арабском скакуне. Справа от магистра ехал знаменосец со штандартом ордена – белым прямоугольным знаменем с красным равноконечным крестом.[51] Все рыцари и великий магистр были облачены в белые атласные плащи с символом. Горожанки теряли головы в порыве романтических чувств. Под всеобщее ликование жителей тамплиеры проследовали в город и, миновав мост через Сену, направились в центр города. Собор Парижской Богоматери остался справа, эскорт повернул ко дворцу, около которого пестрела толпа придворных. Впервые Огюст де Кавальон увидел столько красивых женщин в элегантных дорогих одеждах.

Король Филипп IV Красивый лично встретил великого магистра и поприветствовал рыцарей. Они обменялись светскими любезностями.

– Я счастлив приветствовать вас в Париже, монсеньор, – почтительно произнёс король. – Надеюсь, путешествие было приятным. Как только расположитесь в Тампле, я жду вас. У меня недавно родился сын, и мне бы хотелось, чтобы именно вы стали его крёстным отцом.

– Это великая честь для меня, сир! Осмелюсь внести свой скромный вклад на благо и процветание Франции. Нижайше прошу принять его, сир!

Де Молэ махнул рукой, и два рыцаря преподнесли королю Филиппу сундук, наполненный золотыми флоринами. После поклонов, обещаний видеться как можно чаще, тамплиеры проследовали в свою резиденцию, замок Тампль.

Хорошо укреплённый, с дозорными башнями, он скорее походил на военную крепость, нежели на резиденцию. Внутреннее убранство резиденции свидетельствовало о финансовом достатке хозяина, в роли которого выступал орден. Итальянская мебель из вишни и груши поражала изяществом форм, в то же время успешно сочеталась с английской резной работой. Замок был прекрасно спланирован. Если внешне он казался военной крепостью, то внутри всё предусматривало удобную и комфортную жизнь.

Рыцарей разместили в восточном крыле Тампля, специально рассчитанного на приём большого количества гостей. С шевалье де Кавальоном в комнате разместились: граф Гофруа де Мюррей, виконты Анри де Монпелье и Готфрид Каркасонский. С Готфридом Каркасонским Огюст был приблизительно одного возраста, поэтому оба искренне обрадовались соседству. Они сошлись ещё на корабле, на пути во Францию, постоянно беседуя о Лангедоке. Конечно, Огюст уже абсолютно не представлял, чем живёт Лангедок. Он столько лет не был на родине, а Готфрид прибыл из Лангедока недавно. Огюст не знал множества вещей, которые для Готфрида казались простыми и обыденными.

* * *

Филипп посылал за советами к магистру по любому поводу. Такое повышенное внимание к своей персоне, насторожило де Молэ. Он чувствовал, что тучи сгущаются, и король задумал уничтожить орден, с единственной целью – захватить богатство тамплиеров.

Магистр де Молэ, как человек умный и предусмотрительный, предпринял определённые действия, ограждающие орден от возможного вероломства короля. Ещё двадцать лет назад обстоятельства сложились таким образом, что де Молэ спас человека, попавшего в опалу Святого престола. Брат Диметрий пропагандировал учение, совершенно не вписывающееся в римское понятие о благочестии и воздержании. Своей резкой критикой Святого престола на территории Папского протектората Диметрий навлёк на свою голову отлучение от церкви и обвинение в ереси. Затем начались преследования, Диметрию грозило аутодафе.

Именно тогда, де Молэ посещал прецептории Италии, и судьба свела его с Диметрием. Магистр предоставил ему защиту, увёз с собой в Англию, а затем и на Кипр. Но сделал это магистр не столько из-за милосердия и любви к ближнему, что также усматривались в его поступке, а скорее по причине более прагматичной – Диметрий был, как близнец, похож на де Молэ…

И вот настало время платить за проявленное милосердие. Диметрий был безгранично предан великому магистру, он прекрасно понимал, что именно, де Молэ подарил ему двадцать лет жизни и избавил от аутодафе.

Великий магистр, прежде чем покинуть Лимасол, специальным указом назначил своего приемника – рыцаря Джона Марка Лармениуса, находящегося на Кипре, с правом принятия соответствующих его новому положению решений. Лармениус состоял в ордене почти пятнадцать лет, был сравнительно молод, умён, напорист. Он проявил себя при осаде крепости Макраб, как доблестный и бесстрашный воин. Де Молэ, хорошо разбиравшийся в людях, доверял ему. Шаг с приемником магистр предпринял своевременно, чтобы обезопасить орден от безвластия или же, напротив, от борьбы за неё. Он прекрасно понимал, случиться может всё, что угодно и от Филиппа Красивого можно ожидать любой подлости.

* * *

В начале июня 1307 года Жак де Молэ созвал в одном из залов Тампля особо доверенных рыцарей, в их число также входил и шевалье де Кавальон, дабы держать совет.

– Братья мои! – обратился к ним великий магистр, восседавший на резном деревянном кресле в центре зала. Рыцари же стояли вокруг него, внимая каждому слову. – Я собрал вас в этот поздний час, дабы поделиться своими опасениями… Для ордена наступают трудные времена… Казна Филиппа Красивого истощена и он, разумеется, не удовольствовался, нашим подношением – сундуком, наполненным золотыми флоринами. Король мечтает заполучить всё наше золото, ибо жадность его и расточительство непомерны… Я уже отписал командору Нормандии Жоффруа де Шарне, дабы тот был предельно острожен и позаботился об обширном имуществе командорства. – Де Молэ сделал паузу и внимательно воззрился на рыцарей Храма. Те безмолвствовали, терпеливо ожидая окончания речи великого магистра. – Посему я принял решение, – наконец продолжил он, – тайно перевести золото и серебро ордена в Ла-Рошель, погрузить на корабли и отправить их в Шотландию. Для этого я списался с Уолтером де Клифтоном, магистром Шотландии и своим давним другом… Он же в свою очередь в ответном письме обещал всяческое содействие и поддержку французским тамплиерам.

Великий магистр умолк. Тамплиеры по-прежнему безмолвствовали, поражённые коварством короля Франции. Де Молэ тем временем собрался с мыслями и продолжил:

– За Тамплем наверняка следят шпионы короля, так что будьте осторожны и не выказывайте беспокойства. Иначе Филипп нанесёт удар раньше, чем я предполагаю. Готовьтесь к длительному и опасному путешествию. Через три дня вы получите золото и серебро ордена, погрузите их на лошадей и покинете пределы Парижа. Не сомневаюсь, за вами последуют соглядаи…

– Пусть только осмелятся! – воскликнул кто-то из рыцарей. – Многие из нас воевали с сарацинами и не разучились убивать!

Тамплиеры с жаром поддержали своего собрата и заверили великого магистра, что ни один шпион не сможет помешать им доставить казну ордена по назначению.

– Я не сомневался в вашей отваге и преданности ордену, – с удовлетворением произнёс де Молэ. – А теперь идите и готовьтесь к отъезду…

Рыцари один за другим покидали зал, Огюст – одним из последних.

– Шевалье де Кавальон! – окликнул его магистр.

– Да, монсеньор! – с готовностью отреагировал тамплиер. – Вы желаете составить документ?.. – уважительно поинтересовался он.

– М-да… – неопределённо ответствовал великий магистр. – Помогите мне подняться с кресла и проводите меня в кабинет…

Огюст приблизился к великому магистру, его в последнее время в силу преклонного возраста мучили боли в спине, но он старался не показывать своих страданий. Де Молэ опёрся на предложенную тамплиером руку и тихо произнёс:

– Идёмте… Для вас будет отдельное поручение…

Огюст не придал значения словам магистра, думая, что они уединяться в кабинете и займутся написанием очередного послания. Возможно, оно будет предназначаться командору Испании либо Португалии, с которыми де Молэ в последнее время вёл активную переписку.

Войдя в кабинет, де Молэ приблизился к массивному письменному столу, немного постоял подле него, ещё раз что-то обдумал, и наконец произнёс:

– Вы помните клятву, которую приносили, вступая в орден?

– Разумеется, монсеньор…

– А ритуальную чашу?..

Невольно Огюста охватило смятение: ритуальная чаша, символизирующая Бафомета… Того самого божка, изваяние которого принадлежало его предку Клермону де Бланшефору… Бафомета, в которого верил Гуго де Пейн, первый магистр ордена, считая что тот покровительствует тамплиерам, наделяя их всё новыми богатствами и властью.

От цепкого взора великого магистра не ускользнуло замешательство секретаря.

– О чём вы думаете, шевалье?

Огюст потупился, не зная, что ответить де Молэ.

– Не знаю, монсеньор… Возможно, то что я скажу, покажется вам странным… – нерешительно произнёс шевалье.

– Говорите, сейчас каждая мелочь имеет значение! – Уверенно потребовал великий магистр. – Не говоря уже о странностях!

– Дело в том, что моему прадеду Клермону де Бланшефору принадлежала некая статуэтка… И она имеет некоторое сходство с ритуальной чашей Бафомета.

Седые брови великого магистра поползли вверх от удивления.

– Это ещё раз подтверждает правильность моего выбора… – с придыханием прошептал он. – В течение двенадцати лет вы верно служили ордену, шевалье, – уже более уверенно произнёс де Молэ. – Я всегда доверял вам… Вот и сейчас я хочу подтвердить своё доверие…

Великий магистр приблизился к стене, на которой виднелась картина, изображавшая библейскую сцену. Он отодвинул её… Огюст отчётливо различил тайник, умело вмонтированный в стену.

Великий магистр открыл его и извлёк ритуальную чашу.

– Бафомет, дающий власть и богатство… – сказал он, задумчиво рассматривая чашу, которую видел неоднократно. Затем он перевёл взор на тамплиера. – Сохраните её, шевалье… Я чувствую, во Франции начнутся смутные времена… Орден могут обвинить в чём угодно, даже в поклонении Дьяволу. Но, прибегая к различным ритуалам, мы никогда не отрекались от веры в Христа.

Де Молэ протянул чашу Огюсту. Тот с волнением принял её.

– Сохраните и передайте чашу моему приемнику, который будет избран после меня, если, разумеется, орден уцелеет… – продолжил великий магистр.

Огюст взглянул на чашу, та ответила ему таинственным блеском рубиновых глаз. Невольно шевалье ощутил страх… В голове у него рождались вопросы: почему магистр передал чашу именно ему? А может, он что-то знает про статуэтку Клермона де Бланшефора? Или это просто совпадение?.. Не потому ли ему снились странные сны? Возможно, прадед хотел его предостеречь? Но отчего? – от соблазна или от жажды власти?..

– А как же Джон Марк Лармениус? – удивился Огюст, с трудом оторвав взор от чаши. – Разве он не ваш приемник, монсеньор?

Великий магистр печально улыбнулся.

– Нет, шевалье. Я очень ценю преданность Джона Лармениуса ордену, но он не сможет стать великим магистром и объединить многочисленные прецептории под своей дланью. Он всего лишь возглавляет центральную прецепторию на Кипре…

Огюста удивил ответ де Молэ, но он не стал больше задавать вопросов.

* * *

Спустя несколько дней группа из пятнадцати рыцарей, в том числе и шевалье де Кавальон, в предутренний час благополучно покинули Париж, отправившись в Ла-Рошель. Золото и серебро рыцари разделили таким образом, что у каждого на седле висел вьючный мешок. У Огюста – ещё и седельная сумка с ритуальной чашей ордена.

Отряд передвигался, соблюдая осторожность, избегая оживлённых трактов, предпочитая им лесные дороги.

На исходе первого дня, когда солнце ласкало землю своими последними лучами, уставшие тамплиеры расположились на ночлег, наскоро разбили лагерь на лесной поляне и договорились поочерёдно нести дежурство.

Первыми в дозоре стояли Огюст и виконт Каркасонский. Обычно, любившие поговорить о родном Лангедоке, в эту ночь они были немногословны, стараясь не уснуть из последних сил, преодолевая усталость. Тамплиеры прислушивались к каждому звуку, доносившемуся из леса, покуда их собратья отдыхали.

… До Огюста донёсся едва уловимый шорох, он встрепенулся и со стыдом осознал, что задремал. Виконта Каркасонского также сморила усталость, он сидел около тлеющего костра, смежив веки и оперевшись обеими руками на меч.

– Вы слышали, виконт? – едва слышно произнёс Огюст.

Его собрат тут же очнулся.

– Что случилось? Нас окружают королевские гвардейцы? – спросил он, сжимая в правой руке меч.

– Тише, тише, виконт… – снова пошептал Огюст. – Думаю, у нас гости… Не вспугните их…

Виконт с пониманием дела кивнул, извлёк из ножен кинжал и сделал вид, что спит. Огюст последовал его примеру.

Притворившись спящими, тамплиеры с трудом различили как при скудном свете луны, из леса, крадучись вышли двое, и, стараясь никого не разбудить, направились к лошадям.

– Они решили, что мы спим… – одними губами произнёс шевалье.

– Покажем королевским шпионам, на что мы способны… – вторил ему виконт.

Не успели шпионы вскрыть один из седельных мешков, дабы узнать о его содержимом, как на них сзади набросились тамплиеры и вонзили кинжалы им прямо в горло. Шпионы, захлёбываясь кровью, обмякли, выскользнули из рук нападавших и забились на земле в предсмертных конвульсиях.

– А что, если мы окружены? – предположил виконт, вытирая окровавленный кинжал о плащ одного из лазутчиков.

Огюст огляделся и прислушался.

– Вряд ли… Если бы за нами по пятам шёл вооружённый отряд гвардейцев, то мы бы непременно его заметили. Это шпионы… Им было поручено проследить за нами, выяснить, что мы перевозим и сообщить ближайшему королевскому гарнизону.

– В таком случае, следует обыскать их… – виконт брезгливо кивнул на окровавленные тела. – Возможно, у них есть надлежащие бумаги, скреплённые королевской печатью.

Огюст тот час начал тщательно обыскивать одного из шпионов. Виконт принялся за его собрата по ремеслу.

– Ненавижу копаться в чужих карманах… – заметил он. – Это недостойно дворянина…

– Увы, мой друг, но того требуют сложившиеся обстоятельства. – Подбодрил его шевалье и нащупал за подкладкой камзола некую бумагу. – Я что-то нашёл! – Он ловким движением кинжала разрезал одежду и извлёк документ, увенчанный печатью.

– Позвольте взглянуть… – попросил виконт. Огюст протянул ему находку. – Печать Ангеррана де Мариньи*… – со знанием дела констатировал виконт и зачитал содержимое: – Подателю сего, повелеваю оказывать всяческую помощь как финансовую, так и военную, ибо это воля короля Франции…

Тамплиеры встревожено переглянулись.

– На нас объявили охоту, шевалье! Что будем делать?

– До утра отдыхать. А завтра снова отправимся в путь и будем ещё осторожнее. А эту бумажку следует припрятать – вдруг возникнуть непредвиденные обстоятельства и она понадобится. – Резонно заметил Огюст.

… Не смотря на то, что Ангерран де Мариньи разослал по всем дорогам Франции шпионов, расстояние от Парижа до Ла-Рошели в сто лье тамплиеры преодолели за пять дней. Они избегали остановок на постоялых дворах, разбивая лагерь в лесу, поочерёдно неся дежурство. Питались скудно, по-походному.

Слова шевалье де Кавальона о том, что бумага, скреплённая печатью де Мариньи ещё пригодиться, оказались пророческими. На третий день перехода, тамплиеры переправились через полноводную Луару и случайно наткнулись на заградительный отряд, выставленный на дороге, позволяющей миновать стороной предместья Сомюра, а затем Туара.

Граф Безье, возглавлявший отряд тамплиеров, не выказывая ни малейшего волнения, предъявил королевскому сержанту документ с печатью де Мариньи. Тот прекрасно зная, что подобные бумаги просто так не раздаются, отдал приказ беспрепятственно пропустить всадников.

Как только отряд тамплиеров прибыл в Ла-Рошель, то спешно погрузился на один из восемнадцати кораблей ордена и покинул крепость. Все рыцари, пребывавшие в порту, покинули Аквитанию вместе с ними. Флот тамплиеров взял курс на Шотландию, – страну, с которой тамплиеры поддерживали тёплые отношения. Страну, чей король – Роберт Брюс – был отлучён от церкви и нуждался в опытных воинах.

Миновав Бискайский залив, караван кораблей вошёл в Ирландское море, проследовав мимо острова Мэн, далее – к полуострову Кинтаре. Обогнув Кинтаре с западной стороны, минуя остров Айлей, флот тамплиеров вошёл в пролив Джура и, наконец, достиг конечной цели – шотландского замка Лох-Свэн.

Замок Лох-Свэн показался шевалье Огюсту де Кавальону угрюмым, холодным, настороженным. Его стены почти не имели окон, по четырём углам замка стояли бартизаны*, увенчанные машикулями[52]. Замковые ворота располагались между двумя мощными дозорным башнями, возвышающимися на высокой и непреступной стене. Северной частью Лох-Свэн примыкал к массиву Грампианских гор, поэтому замок казался их естественным продолжением. Путь к замку лежал через причал, а затем – перешеек, далее по тропе, петлявшей по невысоким скалам. Глубокий ров отделял замок от перешейка. Мощный подъёмный мост соединял перешеек и замок. Ворота охранялись надвратной башней, которую украшали скульптуры кельтских богов, богини плодородия, и особенно часто встречалась бородатая голова с маленькими рожками – бога растительности, «зелёного человека»*.

Тамплиеров встретил приор шотландской прецептории – Жофрей де Мюи. Небольшого роста, сухонький, седой, он походил на сказочный кельтский персонаж.

– Приветствую вас, славные рыцари Храма на земле Шотландии. Да, благословит вас Господь! По договорённости с магистром де Клифтоном, я готов оказать вам любую помощь и содействие. Я лично знаком с монсеньором де Молэ и высоко ценю его заслуги перед орденом. Все мы – рыцари Храма и обязаны помогать друг другу в трудную минуту. Тем более я считаю, опасения монсеньора де Молэ небеспочвенны. Его величество, Филипп Красивый, способен на всё – лишь бы пополнить истощённую казну.

Тамплиеры разместились в замке, по несколько человек в каждой комнате. Точнее, кельях, где постоянно стоял полумрак, даже днём. Окна маленькие, словно, бойницы располагались высоко под потолком, давая скудное освещение. Крепость Лох-Свэн, прежде всего, предназначалась для военных целей. Из неё хорошо контролировался пролив Джура и остров с одноимённым названием виднелся в лёгком тумане на противоположной стороне пролива. Внутри крепости лестничные проходы терялись в сумрачном лабиринте, поэтому по замку вновь прибывшие тамплиеры предпочитали передвигаться по двое.

Тамплиеров накормили жареной рыбой, приправленной солью и тмином. Впервые рыцари попробовали карригин – салат из морских водорослей. Еда подавалась в простой глиняной посуде, по форме напоминающей чашу с ручкой. Разделывали рыбу и вкушали, пользуясь кинжалами, поскольку столовые приборы отсутствовали.

На следующий день приор де Мюи собрал прибывших рыцарей в главном зале замка:

– Магистр Шотландии, монсеньор Уолтер де Клифтон, посвятил меня во все тонкости вашего прибытия, и я принял решение передать вам во владение местечко Килмартин с прилегающим к нему озером Лох-О. Права владения названой землёй закреплены в инвеституре*, согласно которой ваша группа выделяется в прецепторию во главе с графом Антуаном де Безье, с правом самостоятельного ведения всех финансовых и хозяйственных дел.

Он достал свиток, увенчанный личной печатью магистра Уолтера де Клифтона, закрепляющий права инвеституры. Его сиятельство граф Антуан де Безье принял решение – часть рыцарей со своими оруженосцами останутся в Лох-Свэн охранять казну ордена, пока в Килмартин не будет создано надлежащих условий.

Тамплиерам предстояло обрести в Шотландии фактически второй дом. Они понимали, что жадность короля Франции безгранична, и он, со временем, будет всячески преследовать французских тамплиеров. В прецептории на Лох-О им предстояло провести долгие годы, а может быть, и остаток жизни.

* * *

После однодневного перехода тамплиеры подошли к гористой местности Аргайл и вскоре увидели озеро Лох-О. Озеро продолговатой формы, длиной примерно в одно лье, показалось им очень живописным. По поверхности мать-природа разбросала множество маленьких живописных островков. На северной оконечности Лох-О возвышался замок Кемпбеллов, местных землевладельцев и соратников короля Роберта Брюса. Замок почти всё время пустовал. Владения Кемпбеллов обширно раскинулись от Аргайла до Ковала. Это был всего лишь один из их многочисленных замков, который они посещали крайне редко. Прецептории предстояло разместиться на южной оконечности озера, около местечка Килмартин.

– Вот она, земля обетованная! – воскликнул граф Антуан де Безье, спешившись с лошади и окинув взором местность.

Перед ним, дополняя пейзаж, из зарослей камыша и низкорослых кустов по берегам озера выглядывала деревушка Килмартин, состоящая из круглых рыбацких домов, построенных из местного камня, с крышами, покрытыми всё тем же растущим в обилии камышом. Рыбаки высыпали из своих домов, поглазеть на гостей. Здешние места дикие и малонаселенные, и вдруг пожаловал целый отряд из двадцати рыцарей да ещё с оруженосцами и лучниками! Рыбаки со спокойным любопытством восприняли появление отряда тамплиеров, заранее предупреждённые управляющим замком Кемпбеллов. Женщины и дети держались настороженно, едва выглядывая из домов. Разговаривать с местными обитателями было бесполезно, гаэльского наречия рыцари не знали, а посему объясняться пришлось при помощи знаков.

Тамплиеров поразила одежда рыбаков – клетчатая юбка в складку (на мужчине-то!) и домотканая рубаха. Позднее, рыцари узнали, что клетчатая юбка на гаэльском наречии называется «килт», шьётся она из мягкой шерстяной ткани тартрана и его носят все уважающие себя кельтские мужчины, за исключением аристократов, имеющих родственные связи с англичанами, придерживающихся европейской моды.

Тамплиеры разбили палаточный лагерь, вбили жерди, натянули на них пологи, зафиксировав на растяжках. После длительной дороги мужчины проголодались. Конечно, у них были в запасе вино и вяленое мясо, но хотелось отведать чего-то свежего и существенного.

Рыбаки, видя, что пришельцы вполне обустроились и разводят костры, наловили для них рыбы, которая оказалась как нельзя кстати. Тамплиеры, нажарив её на костре, аппетитно перекусили, добавив к трапезе ещё и вяленого мяса. Затем граф Антуан де Безье, шевалье Огюст де Кавальон и ещё несколько рыцарей отправились в замок Кемпбеллов. Предстояло решить множество вопросов, и прежде всего: где взять строительный камень и умелых каменщиков?

Управляющий замка Уоррик встретил гостей радушно. Он отлично владел английским и потому легко изъяснялся с гостями.

– Приветствую вас в замке Кемпбеллов, господа! Честь имею представиться – управляющий имением лорда Кемпбелла, Уоррик.

– Граф Антуан де Безье, – граф слегка поклонился Уоррику. – Отвечаю за землю около озера Лох-О, вверенную инвеститурой, и за людей, прибывших со мной.

– Так значит, ваше сиятельство и ваши люди будут жить в Килмартин? И много вас?

– Да, сударь, в том-то и дело, что много. Поэтому мы и пришли к вам за советом. Нам необходимы каменщики для строительства домов. Вероятнее всего, мы здесь надолго, возможно, до конца своих дней.

Уоррик многозначительно хмыкнул, немного подумал и изрёк:

– Хороших каменщиков можно найти в городке Обан, в двух часах езды от замка. Через два дня состоится совет местной кельтской знати в Обане. Он всегда совпадает с ярмарками, на которых провозглашаются новые законы и указы, устраиваются конные состязания, идёт бойкая торговля. Я как раз собираюсь туда отправиться. Так что, ваше сиятельство, непременно помогу вам, не беспокойтесь. Но сразу хочу предупредить, не говорите с кельтами на английском языке, лучше я буду переводить.

– Отчего же, сударь? – удивился Безье.

– Его считают языком завоевателей и проанглийской аристократии, и поэтому он не пользуется уважением у горных кельтов.

Тамплиеры последовали мудрому совету всезнающего Уоррика. Через два дня рано утром энергичный управляющий забрался в повозку, запряжённую приземистой лохматой кобылкой шотландской породы, и в сопровождении графа де Безье и шевалье де Кавальона верхом отправился в Обан. Огюст даже и предположить не мог, чем закончится для него предстоящее путешествие.

Глава 2

Шотландия разительно отличалась как от Лангедока, так и от Кипра. Заброшенные судьбой на маленькое озеро в Грампианских горах, тамплиеры постепенно приспосабливались к суровой жизни кельтов. Здесь чуждо было всё: климат не баловал даже летом, кругом возвышались скалистые отроги гор, некоторые из которых поросшие редкой растительностью, другие представали во всей грозной красоте. Кельты были малочисленным, суровым, немногословным народом. Питались тем, что предоставляла им в изобилии природа – жареной и вяленой рыбой, мясом кабанов и оленей. Разводили кельты и домашнюю скотину – овец, коров, быков. Хлеб, слишком дорогой в этих местах, вкушали только аристократы. Молоко же и пахтанье[53] пили с удовольствием наравне с местным хмельным напитком, элем.

Обо всём этом шевалье и граф узнали в Обане. Сборища на открытом воздухе простого сельского населения, напомнили Огюсту подобные сходки в Комменже на центральной торговой площади. Всё поражало его: и круглой формы каменные дома, покрытые камышом или вереском, а более всего – одежда. Мужчины-кельты носили килт из шерстяной ткани в клетку, причём по цветовой гамме можно было безошибочно определить родовую принадлежность человека. У каждого рода или клана использовались свои сочетания цветов. К примеру, встречались два незнакомца и по юбкам безошибочно определяли кто ты: Мак Кунди, Монбоддо или Мак Кумал.

Кельты, кто побогаче, носили рубашки из тонкой оленьей кожи, но чаще всего – из холста, а также брогги[54] на двойной подошве из бычьей кожи. С плащом из тонкой шерстяной ткани той же расцветки, что и килт, кельты никогда не расставались, даже летом. Его закалывали брошью-фибулой с изображением кланового герба. Широко применялись и мужские украшения: ожерелья из кручёного серебра, у знати – из золота, различные браслеты. Особенное внимание шевалье и графа привлекли причёски кельтских мужчин. У большинства волосы были настолько густы и красивы, что напоминали гривы коней, порой завязанные на затылке в форме «конского хвоста». «Гривы» и «конские хвосты» встречались по большей части двух цветов – золотистые или светло-рыжие.

Женщины одевались подстать своим мужчинам: клетчатые юбки с клановой расцветкой, холщёвая рубашка, заправленная в юбку; клетчатый или однотонный плащ, застёгнутый красивой замысловатой брошью. Шею украшала масса ожерелий. Женские причёски не поражали разнообразием: туго заплетенные косы, укладывались на голове тем или иным образом. В качестве обуви кельтские женщины использовали кожаные сандалии или башмаки на деревянной подошве.

Торговля на ярмарке шла бойко: домашним отбелённым холстом, различными ювелирными украшениями, деревянными фигурками кельтских богов, обувью, кожанами поясами с большими медными бляхами, кошельками, бочонками с элем, домашними чашами и котлами для приготовления пищи. Шевалье и графа охватил азарт покупателей, они с удовольствием и интересом рассматривали всё подряд. Пришельцев, в свою очередь, рассматривали с не меньшим любопытством – странные люди, одеты чудно, да ещё и говорят на неведомом здесь языке. Тамплиеров выручал Уоррик, выступая в качестве переводчика, объясняя всем, что благородные и прославленные рыцари из далёкой заморской страны – гости в замке лорда Кемпбелла.

Уоррик провёл графа де Безье и шевалье дальше к небольшой группе кельтов, стоявшей несколько поодаль. Они как раз и оказались нужными каменщиками, подыскивающими работу на подобных ярмарках.

Разговор начал граф де Безье.

– Нам нужно построить двадцать домов и церковь прецептории. Работы много, и займёт она продолжительное время, – сказал граф.

Уоррик перевёл. Кельты внимательно слушали и закивали головами, мол, работы много – хорошо, не каждый день бывают такие подряды.

– Они заинтересованы, – подтвердил Уоррик.

Один из кельтов, судя по всему, старший каменщик, что-то спросил у Уоррика, указывая на свой кожаный напоясный кошель. Уоррик перевёл:

– Старший каменщик спрашивает, чем вы будите расплачиваться?

Граф понял вопрос и без перевода, достав из кармана золотой флорин.

– Это устроит уважаемых мастеров?

Кельты-каменщики посмотрели на пришельцев с нескрываемым восторгом и уважением. В Шотландии в ходу были свои деньги, но золотая монета, особенно флорин, ценилась в любой европейской стране. Каменщики оживились и начали торговаться.

Старший кельт показал де Безье на пальцах «пятнадцать» и ткнул пальцем в каждого кельта, что означало «каждому каменщику – по пятнадцать монет». Перевод не требовался.

Безье сделал отрицательный жест и показал на пальцах «десять». Кельты посовещались и закивали в знак согласия. Старший кельт протянул руку графу де Безье, по местным обычаям, у кельтов рукопожатие на ярмарке означало, что договор состоялся. Представители заинтересованных сторон пожали друг другу руки.

– Работу необходимо начать без промедления, хотелось бы успеть до осенних холодов.

Уоррик перевёл, кельты опять закивали, старший что-то спросил.

– Ваше сиятельство, старший мастер интересуется, строительный камень у вас есть? Они им не обеспечивают.

Камня, конечно, не было, Безье ещё не думал об этом. Он спросил Уоррика:

– Любезный Уоррик, подскажите, как решить эту проблему?

– Насколько мне известно, ваше сиятельство, местные рыбаки добывают его для хозяйственных нужд в Гримпианах и знают все пригодные для этого места. Можно перевести, что камень будет примерно через неделю.

– Благодарю вас, Уоррик, так и переведите.

В итоге, граф де Безье и кельты договорились начать работу без промедления через неделю, как только камень будет доставлен к озеру.

Компания после удачных переговоров с каменщиками проследовала к торговцам элем. Уоррик, выбрав напиток, закупив сразу три бочонка. Здесь же эль разливали по чашам и угощали за умеренную плату. Уоррик достал из напоясного кошеля две медные боби[55] и оплатил налитый в чашу напиток.

– Попробуйте! Это крепкое шотландское пиво. Привыкайте!

Безье и Кавальон решили последовать совету Уоррика. Кавальон первым отхлебнул из чаши.

– О! Густой, но приятный на вкус.

Безье с опаской тоже сделал глоток.

– Сравнить, безусловно, с бургундским вином его нельзя, но пить вполне можно. Вы согласны со мной шевалье де Кавальон?

Огюст кивнул в знак согласия и снова припал к чаше.

Уоррик прикупил подарки жене и дочкам, загрузил бочонки с элем в повозку, приготовившись в обратный путь.

В это время начались конные состязания, но компания решила на них не оставаться.

Мимо повозки прошла стройная светловолосая девушка в пёстром плаще в клетку, заколотом большой золотой брошью в виде луны. Огюста поразила её светлая кожа и овальное лицо с большими серыми глазами. Три пряди рыжих волос обвивали голову прелестную голову красавицы, четвёртая – вилась по спине до икр.

Обомлевший Огюст замер на месте, провожая её глазами. Такой необычной красоты он не встречал, да и где было встретить, ведь на Лимасоле в прецептории его окружали лишь одни братья. Так шевалье и стоял в оцепенении, пока Уоррик не окликнул его.

С этой встречи начались все приключения Огюста в стране кельтов.

* * *

Все последующие недели тамплиеры занимались хозяйственными работами. Перед тем как основательно заняться строительством прецептории, на совете составили и обсудили её будущий план. Выбрали на озере места, где предполагалось возвести дамбы, чтобы соединить острова между собой и с берегом. На самом крупном острове Иннис Шилд, ближайшем к Килмартин, решили построить резиденцию и храм. Остальные – застроить домами привычной для рыцарей прямоугольной формы и хозяйственными постройками, в том числе, на одном из них поставить баню. На том и остановились.

Молодой виконт Монпелье, немного поднаторев в гаэльском наречии, научился кое-как объясняться с рыбаками – наполовину словами, наполовину знаками. За умеренную плату двое из них согласились показать место в предгорье, где вся округа добывает камень для строительных нужд.

Одевшись по-походному, полегче и попроще, взяв на всякий случай оружие, Монпелье, Брисак и Кавальон отправились в путь через живописные отроги, удаляясь от Лох-О в западном направлении к заливу Лох-Ит. Вскоре им встретился камень, скорее – стела, явно поставленная для каких-то целей человеком. Камень, высотой примерно, в человеческий рост, гладкий, был ровно обработан с обеих сторон. В верхней части стелы виднелось изображение лежащего полумесяца, на который, была наложена надвое переломленная ветка в виде «V»; ниже – изображение двойного диска, похожего на два колеса, соединённых между собой. Двойной диск украшала ветка в форме «Z. В центре камня – угадывались высеченные фигуры всадников. Рядом с каменной стелой лежал круглый плоский камень, по виду, языческий алтарь с изображениями оленя, быка и лошади. Кельты, сопровождавшие рыцарей, подошли к камню и что-то забормотали на своём языке, вероятно, молитву.

– Скажите, в чём предназначение этого камня? – пытался выяснить Монпелье.

Кельты молчали, продолжая что-то бубнить.

– Смею предположить, виконт, перед нами ритуальный камень. Весьма похож на тот, что стоит в предместьях Комменжа. Да, несомненно, поразительное сходство! – шевалье внимательно рассматривал камень, подавляя желание, дотронуться рукой: мало ли как отреагируют кельты. – Возможно, этот камень – их святыня. Вероятнее всего, на нём приносились жертвы. Видите, виконт, изображение животных? Кельты в большинстве своём язычники. В Обане даже церковь закрыта.

– Какое варварство, приносить кровавые жертвы! Не правда ли, господа? – заметил Брисак.

Огюст безуспешно пытался припомнить, что ему говорил учитель по истории и мифологии в замке Кавальон. Знак луны показался шевалье знакомым, у него в голове пронеслось: «Ну, конечно, я его видел! Золотая брошка на плаще рыжеволосой красавицы в Обане!»

Он задержался возле древнего камня, заметно отстав от спутников, затем догнал их, убыстрив шаг.

Отряд миновал отдалённое селение гайлендов*, в центре которого возвышалась высокая круглая башня-брох, а вокруг тянулось множество всё таких же круглых домов, покрытых вереском. На холме паслись овцы. Селяне не обратили на отряд никакого внимания, видимо, привыкнув, что окрестные жители ходят за строительным камнем.

Следуя дальше, тамплиеры увидели в стороне несколько прямоугольных камней стоявших и, лежавших на земле, с изображением крестов, обвитых орнаментальным рисунком. Камни находились за земляной насыпью. Решив, что это надгробия кельтского кладбища, тамплиеры поторопились за проводниками.

Потратив примерно час на переход, они достигли цели – перед ними была каменоломня. Осмотрев её и окружающую местность, рыцари решили перевозить добытый камень на повозках, запряжённых лошадьми, а их в лагере насчитывалось восемь штук. Оставалось лишь достать кирки и можно приступать к работе.

Тамплиеры возвращались на Лох-О тем же путём.

– Господа, возможно, мне кажется, но на камне с перевёрнутой луной появилось две чаши, одна с водой, другая по внешнему виду, с творогом, – заметил Монпелье.

Де Брисак перекрестился на всякий случай. Шевалье задумчиво посмотрел на Гримпианы:

– Да, виконт де Монпелье, что и говорить, таинственный языческий край – горная Шотландия. Вероятно, языческие приношения привиделись нам, всем троим одновременно. Как знать, с чем здесь ещё придётся встретиться. Меня, дорогие друзья, преследует ощущение, словно, я вырван из привычного мира и отправлен на службу миссионером в далёкие неизвестные земли к язычникам. Думаю, мы станем свидетелями ещё и не таких мистических проявлений.

* * *

Скупив все кирки у рыбаков в округе, тамплиеры занялись добычей камня. В первую очередь к работам привлекли оруженосцев и лучников, а их насчитывалось восемнадцать человек. Оруженосцы, крепкие ребята, лихо орудовали кирками. Лучники отваливали камень и с помощью рыцарей перевозили на Лох-О.

Вопрос еды решили просто, по-походному: каждый день в лагере оставались четверо, которые ловили рыбу, охотились, готовили пищу и с освободившимися от камня повозками отправлялись в горы за новым грузом. Неделя пронеслась мгновенно, в Килмартине, на берегу озера выросла огромная гора камня.

Согласно договорённости в Обане, пришли каменщики. Граф Безье и виконт Каркасонский, как самые опытные, организовывали процесс работы. Часть людей добывали камень, оставшиеся помогали каменщикам на озере, как могли, все хотели успеть до холодов.

Шотландия – не Лимасол, на земле осенью не поспишь, замерзнешь, и палатки не спасут. За два месяца изнурительных работ построили почти всё. В конце сентября тамплиеры заселились в новые постройки. Получилось двадцать домов – по одному на каждом острове, то есть у всех рыцарей появился собственный дом. Все разрозненные острова, в соответствии с принятым планом, соединили между собой дамбами. На самом большом острове Иннис Шилд ещё продолжались работы, резиденция пока не была закончена.

Каменщики прекрасно справлялись со своей работой, честно отрабатывая золотые флорины. Тамплиеры, наконец, занялись обустройством быта.

* * *

Стоял конец сентября, трава местами пожелтела, листья приобрели жёлто-красный оттенок. Воздух был насыщен запахом трав. Вымотанные постоянной работой, едой на бегу, сном в палатках у костров, тамплиеры, наконец, смогли перевести дух.

В один из погожих сентябрьских солнечных дней, Уоррик посетил Килмартин. Увидев новые строения, он пришёл в неописуемый восторг:

– Удивительно, как вы быстро отстроились! Ещё недавно на островах росли камыши и гнездились дикие утки. А теперь – город на воде!

Уоррик вращал круглыми от удивления глазами:

– Дорогой граф, признайтесь, французские рыцари во всём такие упорные?

Граф Антуан де Безье засмеялся, его поддержали стоявшие рядом тамплиеры.

– Да, любезный Уоррик, мы, действительно, во всём добиваемся цели, – подтвердил он. – Прошу вас! Пройдитесь по островам, как видите, все они связаны дамбами.

Уоррик с удовольствием принял приглашение. Посмотрел постройки, и у него возник вполне естественный вопрос:

– Позвольте полюбопытствовать, отчего ваши дома не круглые?

– Дело в том, сударь, что во Франции не строят круглых домов, – ответил де Безье.

– Право же, напрасно, сударь! Видимо, у вас там тепло.

– Да, с уверенностью могу утверждать – намного теплее, чем в Шотландии, уж точно. На юге Франции, и в Лангедоке в сентябре ещё тепло, как летом.

– Отчего вас, сударь, удивила форма домов? – полюбопытствовал виконт де Монпелье, присутствующий при разговоре.

– Всё просто, дорогой виконт! Круглый дом легче отапливать и он дольше держит тепло. Так строили ещё наши предки пикты много веков назад, – охотно ответил управляющий.

– Посоветуйте мне, любезный Уоррик, где возможно купить всё необходимое для дома и нормального быта. Право же, поверьте, походная жизнь утомила, хочется благоустроенности, тепла и покоя, – спросил Безье.

– По этому поводу, ваше сиятельство, могу подсказать, что первого октября в Обане состоится Айстеддфор. Это своего рода поэтический праздник, на который собираются барды со всей округи, соревнуясь в рассказе мифов и легенд. Весь праздник сопровождается потреблением эля в больших количествах и торговлей безделушками, но там можно купить и котёл для дома, посуду, шкуры волков, оленей и быков, которые можно повесить на дверные проёмы и использовать вместо одеял. Молодые кельты в этот день признаются в любви своим избранницам. Это очень любопытный обычай. Для этого нужно войти в специально сложенный круг из камней, он называется «теменос»: посередине его – алтарь Маэн Горседд, на котором лежит обнажённый меч. Влюблённый должен сначала поклониться публике, а затем изливать чувства девушке, но непременно – в стихах. Бард, признанный лучшим, получает меч в награду. Советую посетить праздник, поверьте увлекательное зрелище! А сколько красоток из местных кланов можно увидеть!

Уоррик многозначительно подмигнул. И Огюст сразу же вспомнил девушку с брошью в виде луны, подумав: «Вот бы вновь её увидеть!»

С интересом, выслушав рассказ Уоррика, вся прецептория решила отправиться в Обан.

Глава 3

Наступило первое октября 1307 года, праздник Айстеддфор по кельтскому календарю. Рыцари прецептории Лох-О пробудились, привели себя в надлежащий вид, перекусили тем, что не доели вечером, приказали оруженосцам почистить лошадей, а затем отправились на праздник в Обан.

Отряд рыцарей в военном облачении, верхом на отличных лошадях, въехал в город. Замыкали процессию две повозки для складирования покупок, которыми правили оруженосцы. Прибытие в Обан тамплиеров произвело неизгладимое впечатление на собравшееся общество, особенно его женскую часть.

Рыцари лихо спешились, оставив лошадей на попечение оруженосцев. Вся местность только и говорила, что о богатых иноземцах, расплачивающихся золотыми монетами и поселившихся во владениях лорда Кемпбелла. Наконец все они предстали перед любопытными взорами кельтов. Если шевалье де Кавальон и граф де Безье выбирались в Обан на совет местной знати, то остальные рыцари знали единственную дорогу от озера до каменоломни и обратно, поэтому им всё было ново и интересно.

При вторичном посещении города Огюст понял, что Обан таковым можно считать лишь формально. Он скорее напоминал большую деревню со множеством круглых домов и несколькими сторожевыми башнями-брохами. У зажиточных кельтов и местной знати дома были двухъярусные, обнесённые каменной стеной, с лужайкой перед входом. Шевалье подумал: «Увы, не Тулуза, не Каркасон, не Авиньон или Нарбона, тянет всего лишь на предместье Комменжа, да и то с трудом…» На площади Обана стояла небольшая католическая часовня, она была закрыта и пребывала в явном запустении, к ней местные жители не проявляли должного интереса.

Рыцари успели к началу Айстеддфора. Как раз состязались барды. Один из бардов, похожий на молодого жеребца рыжей масти, вошёл в теменос. Он певучим голосом передавал легенду о Боудикке, королеве древнего кельтского племени иценов. Виконт Монпелье, доморощенный толмач, переводил через слово:

– Господа, менестрель[56] повествует о том, как на древнее племя иценов напали римляне, их королева после смерти мужа возглавила войско, храбро сражаясь с врагами. Погибли две её юные красивые дочери, в итоге, на поле брани остались лежать мёртвые непокорённые ицены со своей королевой… Приношу извинения, но эту фразу менестреля, не понимаю вовсе. Ага – оставшийся в живых друид при помощи волшебного зеркала перенёс душу одной из дочерей в будущее… Не могу сообразить… Так, понятно. Он её перенёс, чтобы продлить род славной королевы Боудикки…

– Великолепно, виконт де Монпелье! Ваша способность к языкам просто поражает, – заметил виконт Каркасонский.

Толпа оценила легенду, одобрительно зашумев. Второй, уже довольно пожилой бард с седой гривой волос, вошёл в теменос. Он поведал легенду о первом короле древних пиктов Куитне. Виконт Монпелье, опять же выступая в роли толмача, переводил:

– Почтенный менестрель повествует о том, что у короля Куитне было шесть сыновей: Фиб, Фуах, Фолтах, Кайтт, Кейтнесс и Киркин. Пришло время, и Куитне разделил землю между сыновьями. Далее перевести не могу, очень жаль, но идут местные названия земель, которые мой язык, воспроизвести не в состоянии. Вот, отсюда более понятно – сыну Кейтнессу достался Аргайл с горой Беннахи, вершина которой Ке. Далее, увы, не понимаю вовсе…

– Да, дорогой виконт, всем нам стоит потратить время на то, чтобы выучить гаэльское наречие, и как можно скорее, – сделал вывод Огюст.

Третий соискатель занял место в теменосе. Он плавно, нараспев посвятил собравшихся в тайны коронации кельтских королей.

Виконт де Монпелье, изрядно устав от переводов, зачастил:

– На реке Тей, что берёт начало на восточных отрогах Грампианских гор, есть древнее место Скона. Сюда съезжались главы кланов и в присутствии посвященных в таинство обряда друидов-жрецов, короновали достойного. Если король таил чёрные замыслы в душе, то камень издавал крик, предвещающий беду. Если же претендент был достоин короны, то камень издавал одобрительный возглас.

– Дорогой, виконт, не кажется ли вам, что ваш перевод изрядно сокращён? – поддел его ехидный граф де Мюррей.

– Если вам не нравится, граф, то искреннее сочувствую, переводите сами, если сможете. Я же лучше пойду чего-нибудь выпью. Шевалье де Кавальон, вы должны знать, какие напитки популярны у кельтов.

– Эль – приятный напиток. Я пробовал его прошлый раз на ярмарке, – блеснул знанием местных напитков де Кавальон.

Дослушав, третьего барда до конца, оценив прелести кельтского фольклора, рыцари решили прервать усладу слуха и заняться более приятным делом – испить эля. Опрокинув по чаше хмельного напитка, они почувствовали, как внутри разливается желанное тепло и воцаряется долгожданная гармония. После второй чаши, рыцарей обуяло желание поговорить.

Первым начал виконт де Монпелье:

– Господа, оглянитесь! Как мы живём! Сидим на озере отшельниками, занимаемся изнурительным трудом, а настоящая жизнь – вот она, идёт рядом, но мимо нас!.. Обратите своё драгоценное внимание, господа, какие прекрасные девушки вокруг, особенно те, что слушают бардов у теменоса.

– Виконт, так здесь все девушки прелестны, и все они, кстати, в клеточку, только разную! – вставил изрядно подвыпивший граф де Мюррей.

– Господа, насколько мне известно, в горной Шотландии по цветам клетки определяют принадлежность к клану, – снова блеснул эрудицией шевалье де Кавальон.

– Принадлежность к чему? – не понял граф де Мюррей.

– Дело в том, граф, что клан подобие большой семьи, где все связаны родственными узами и общими интересами, – объяснил де Кавальон.

– Поражаюсь вашим познаниям, шевалье! Право же, когда вы успели столько постичь, если припомнить, то прибыли мы вместе на одном корабле! – удивился де Мюррей, опустошая очередную чашу с элем.

Граф де Безье первым понял, куда понесло его подопечных. Конечно, в прецептории на Лимасоле проживали одни братья тамплиеры. Женщины же, к сожалению, не произрастали на лозе с гроздями винограда. Потом граф вспомнил Францию – напряжение, чувство опасности, переход от Парижа до Ла-Рошели… Да и по приезде в Шотландию тамплиеров ожидала голая земля, озеро, кишащее утками и дикими гусями, и каждодневный каторжный труд.

– Настоятельно прошу вас, господа, никакой самодеятельности! Мы не знаем местных обычаев. Не знаем, как здесь принято обращаться с кельтскими дамами, так и до неприятностей недалеко, – осадил де Безье распалившихся рыцарей. – Вопрос это серьёзный и весьма щепетильный. Согласитесь, господа, нам нужны не просто женщины, а жёны. Иначе мы на этом озере через год одичаем, тем более, что обстановка тому способствует – рядом рыбацкая деревня, и до Обана – ни души. Для начала следует освоиться, завязать знакомство с одним из кланов. Как положено в таких случаях, приглядеться к девушкам, а затем поделиться своими намерениями с главой клана. Родственные связи поспособствуют сближению нашей прецептории с одним из кланов, который в случае необходимости окажет помощь. Только так можно выжить в чужой стране!

– Вы, как всегда, правы, ваше сиятельство, – поддержал его виконт Каркасонский.

– Да, да, граф, мы тоже так считаем! С вашими доводами невозможно не согласиться! – загалдели тамплиеры.

В это время очередной бард заливался соловьём в теменосе, но публика реагировала вяло, и его место занял следующий соискатель. Не дослушав очередного сладкоголосого рассказчика, публика потеряла к нему всякий интерес и начала постепенно расходиться.

Несколько рыжеволосых красавиц толпились у одной из многочисленных ярмарочных палаток и оживлённо обсуждали украшения из серебра. Девушки выглядели очаровательно – замысловато уложенные рыжие косы, кокетливо выглядывали из-под капюшонов; на тёплых клетчатых плащах, подбитых мехом лисицы, красовались увесистые броши, а стройные ноги прелестниц облачали тёплые башмаки. Огюст узнал красавицу, которую видел на совете знати в августе. Девушка показалась ему ещё прекрасней, шевалье отметил, что её плащ украшала всё та же золотая фибула с изображением луны. Красавица обратила внимание на Огюста, и, по-видимому, тоже узнав, улыбнулась.

Увы, шевалье не был знаком со здешними нравами и не решался оказывать знаки внимания незнакомке. Этот сложный и деликатный вопрос тревожил его. Девушки, заметив пристальное внимание рыцарей, намеренно защебетали громче, затем дружно засмеялись, одаривая их ослепительными улыбками.

Мудрый граф де Безье, заметив эту «перепалку» пламенными взорами, поспешил напомнить:

– Господа! Поступим благоразумно, как принято во Франции – будем просить руки и сердца понравившейся красавицы у родителей или у главы клана. Так мы избежим неприятностей, рисковать делом ради прекрасных глаз нельзя.

Компания с явной неохотой оставила приятное занятие и дело, наконец, дошло до покупок. Рыцари скупили все котлы для приготовления пищи, почти всю посуду, холсты, огромное количество волчьих, оленьих, бычьих шкур, а также бычьи пузыри для окон. Расплачивались серебром, французскими су. Кельты смотрели на них с нескрываемым восхищением и уважением. Графу де Безье оказывали особое внимание и почтение, безошибочно определяя в нём главу рыцарского клана. Зарекомендовав себя состоятельными и приличными людьми в глазах местного населения, погрузив приобретённое имущество на повозки, рыцари отправились в обратный путь, оставив Обан в полном смятении.

* * *

Весь следующий день рыцари посвятили обустройству домов на озере. Они затянули бычьими пузырями маленькие, напоминающие бойницы окна. Дневной свет пузырь пропускал слабо, зато исчезли сквозняки. Двери, в которые мог протиснуться лишь один человек, да и то, нагнувшись, завесили бычьими шкурами.

Оруженосцы лихо орудовали иглами, сшивая холсты для матрацев, затем набивая их соломой.

Антуан де Безье перебирал волчьи шкуры. Серый мех, густой и жесткий, отливал серебром и пах недавно убитым хищником.

– Жаль такое великолепие использовать как одеяла. Как вы думаете, виконт?

– Да, ваше сиятельство, шкуры удивительно хороши. Смею предложить оставить эту роскошь до зимы и носить поверх плащей для тепла, – предложил Готфрид Каркасонский. – Укрываться можно и оленьими шкурами, они большого размера, мягкие и с хорошей выделкой, вполне заменят одеяла.

В середине каждого дома соорудили очаг из камней, установили треножники для подвески котлов. Посуду распределили по количеству человек, проживающих на каждом острове. Хозяйственными делами руководил неутомимый Антуан де Безье, виконт Каркасонский помогал ему в меру возможностей.

Наконец-то начал складываться нормальный быт. Все остались довольны распределением закупленного имущества, перенесли сундуки и имеющийся скарб в новое жильё. Дома приобретали жилой вид. Граф де Безье прошёлся по островам, заглянув в каждый дом.

– Следует что-то решить с элементарной мебелью. Не сидеть же нам, право, на полу! Мы же не сарацины. – Высказался граф, навестив скромное обиталище шевалье де Кавальона, который пытался хоть как-то разместиться около нового очага вместе с виконтом де Монпелье.

– Безусловно, ваше сиятельство! Стулья, столы, да и кровати просто необходимы, – согласился шевалье де Кавальон.

– Однако, любезный шевалье, вы желаете устроиться, как в родовом замке! Стульев захотели? Стулья, дорогой мой Огюст, у шотландских аристократов, у нас – скамейки, – поправил де Безье. – Вопрос, где бы найти плотников? Виконт де Монпелье, окажите услугу, – обратился граф к своему собрату по ордену, – поговорите с каменщиками, может быть, что присоветуют, они же всех в Аргайле знают. Должен ведь кто-то в этих диких краях делать мебель, хотя бы примитивную!

Деловой виконт де Монпелье на ломаном гаэльском наречии поговорил с каменщиками – они ещё достраивали резиденцию на Иннис Шилд – и выяснил, где найти хороших плотников.

– Если ехать южнее Аргайла к замку Крэг Фадриг, то попадёте в городок Беннахи у подножья одноимённой горы. Найдёте Кеймса Мак Кумала, он приходится мне свояком. Скажите, что от каменщика Кулмана. Он сделает всё как надо, не сомневайтесь! Кеймс хороший плотник, – присоветовал один из каменщиков.

На следующий день, рано утром, когда холодный туман ещё стелился по земле вокруг озера, виконт де Монпелье и шевалье де Кавальон, изрядно утеплившись, отправились верхом на лошадях в сторону Беннахи.

* * *

Тамплиеры ехали неспешно почти час. Холмы с пожухлой травой сменялись один за другим. Виконт де Монпелье вспоминал родной дом во Франции:

– Знаете, шевалье, ведь я происхожу из древнего и славного рода, известного в Маркизате Готия, правда, обедневшего. Я был третьим сыном в семье. А посему, рассчитывать мне было не на что. К тому времени, как мне исполнилось семнадцать лет, замок и его предместья пришли в упадок. Некогда прекрасный замок Монпелье разрушался прямо на глазах. Налоги задушили всю округу: Ним, Сет, Экс-ан-Прованс, Арль постепенно нищали, денег не хватало даже прокормиться, не то, что на одежду. Положение ухудшилось, особенно после того, как отец, не выдержав наглого господства французов, слёг и умер. Матушка пребывала в отчаянии. Старший брат стал главой семьи, но совершенно не знал, как поправить дела, а они шли хуже некуда. И вот тогда начитавшись романов о крестовых походах, я решил отправиться на Святую землю, на поиски рыцарских приключений. На Святой земле оказалось всё не так, как написано в романах, а гораздо сложнее. В замке Крак-де-Шевалье я вступил в орден тамплиеров, о чём не жалею. По крайней мере, у меня есть вера, смысл жизни и друзья. И вообще не всё так плохо! Как вы считаете, шевалье?

– Да, вы правы, виконт, не так уж всё и плохо, можно даже сказать, хорошо. Казна ордена в безопасности, мы получили во владение прецепторию, строительство почти закончено. Сиятельный Антуан де Безье прав, необходимо жениться, иначе наша прецептория будет привлекать ненужное внимание, а у короля Филиппа длинные руки и крепкие родственные связи, – высказался де Кавальон.

– Вы же из Лангедока, шевалье?

– Да, виконт, моему семейству принадлежат замки Комменж, Кавальон, Бланшефор и ныне разрушенный Монсегюр. Впрочем, какой теперь Монсегюр замок?.. Он давно разрушен, одни развалины, да и те растащили сервы на хозяйственные постройки. Кто только не рылся в руинах Монсегюра – и французы и доминиканцы. Хотя я не видел Монсегюра и никогда в нём не был – он уже был уничтожен к моменту моего рождения – я много слышал о нём от матери. Она рассказывала, что замок был оплотом Тулузов, выдержав несколько длительных осад, а когда был разрушен, то доминиканцы, верные псы Папы Римского так ничего и не нашли, – предался воспоминаниям Огюст.

– Позвольте полюбопытствовать, шевалье, о цели их поисков? – поинтересовался Монпелье.

– Скорее всего, их целью были святыни тамплиеров, которым приписывалась магическая сила. Ведь один из моих предков был магистром ордена, а впоследствии его замок Бланшефор, а затем и Монсегюр стали оплотом тамплиеров в Лангедоке. Мой прадед шевалье Клермон де Монсегюр де Бланшефор был легендарной личностью и активно помогал ордену. У него на службе состоял отряд тамплиеров. Моя двоюродная бабушка Изабелла – земля ей пухом! – вышла замуж за тамплиера. Так что я, дорогой виконт, тамплиер от рождения. Поэтому, я и вступил в орден, не мысля иного пути в жизни.

– Интересная у вас история, шевалье. Я слышал, что в Монсегюре тамплиеры действительно занимались магией. Это правда?

– Кто же теперь об этом знает наверняка! Столько лет прошло, может, и занимались. Говорят, мой прадед владел магией, но точно никому ничего неизвестно. В семье жива лишь легенда, утверждающая, будто прадеду помогал дух, заключённый в статуэтку. Припоминаю, когда мне было лет пятнадцать, мы с матерью навещали дядюшку в Бланшефоре, она стояла на камине в гостиной. Весьма странная статуэтка: голова непропорционально большая, в руках – маленькая чаша, вместо глаз – рубины. Но, увы, ничего магического я в ней не заметил, уж больно она походила на старинную безделушку восточной работы.

– Вы не верите в магию, шевалье? – не унимался Монпелье.

– Отнюдь, виконт. Но, право же, нельзя во всем видеть магическое начало, это неправильно и опасно. Вы очень любознательны, дорогой де Монпелье. А вы не знакомы с трудами по магии?

– Увы, нет. Разве в Маркизате можно было читать подобные вещи? Тут же донесут инквизиторам! В последнее время на кострах сжигали всех подряд – и бедных, и дворян, не разбирая…

Прошло ещё часа два. Шевалье де Кавальон и виконт де Монпелье за беседой не заметили, как преодолели почти весь путь. Впереди показалась высокая гора – Беннахи, а дальше, чуть ниже, в дымке угадывались очертания Крэг Фадриг. Кавальон вспомнил своё первое детское впечатление от замка Бланшефор. Но сейчас чувство было совсем другим. Крэг Фадриг завораживал, он вырастал из горы, его высокие стены так и рвались в небо. Де Кавальон пожалел о том, что не птица и не умеет летать, его охватило желание осмотреть замок с высоты птичьего полёта.

Путешественники подъехали к городу, раскинувшемуся у подножья горы, давшей ему одноимённое название. Окрестные горы, как и гора Беннахи, заросли столь густыми лесами, что шевалье и виконт могли сказать с уверенностью – здесь живут плотники. Ведь древесины тут – куда ни глянь. Кавальон заметил, что Беннахи практически ничем не отличался от Обана по внешнему виду.

Увидев незнакомых людей, к ним сразу подошли двое вооружённых кельтов. Виконт де Монпелье попытался вежливо объяснить:

– Господа, мы прибыли с озера Лох-О, что близ Килмартин. Я – виконт де Монпелье, а мой спутник – шевалье де Кавальон. На островах озера мы строим дома и хотели бы обзавестись мебелью. Один из каменщиков, кажется Кулман, был так любезен, что посоветовал нам отправиться в Беннахи к плотнику Кеймсу.

Кельты внимательно его выслушали.

– О, так вы к Кеймсу! Да, он отличный плотник, мы вас проводим.

Кельты подошли к дому Кеймса, такому же круглому, как и все остальные.

– Эй, Кеймс, выходи! К тебе гости.

Откинув бычью шкуру, на пороге дома появился хозяин – здоровенный рыжеволосый детина, лет двадцати пяти.

– Проходите, – пригласил он Монпелье и Кавальона в дом.

Гости сели на табуреты за стол.

– Так вы и есть те самые чужестранцы с озера Лох-О? Говорят, вы скупили всю ярмарку в Обане, а расплачивались французским золотом. Богачи, ничего не скажешь! – заговорил Кеймс.

– Да, сударь, мы рыцари не бедные. Занимаемся торговлей, в нашем распоряжении небольшой флот, осуществляющий морские перевозки, – попытался удовлетворить любопытство кельта виконт.

– О! Так вы торгуете с размахом! – удивился Кеймс. – А что вас привело в наши края?

– Видите ли, дорогой Кеймс, Шотландия очень выгодно расположена географически. Отсюда удобно делать рейсы в Ирландию, Англию, Испанию и Францию. Поэтому торговая уния приняла решение обосноваться именно здесь для пользы торгового дела, – де Монпелье сочинил более-менее правдоподобную версию появления тамплиеров на земле кельтов. Хотя, никто из кельтов и не подозревал, что рыцари, поселившиеся на озере, никто иные, как тамплиеры.

Кеймс был вполне удовлетворён объяснением. Последние дни только и разговоров про богатых красивых рыцарей, девушки прямо с ума посходили. Они занимались тем, что шили новые наряды, примеряли украшения, и обсуждали между собой подробности – кто из рыцарей, кому и как улыбнулся в Обане на ярмарке. Кеймс остался доволен, что, наконец, лично познакомился с возмутителями спокойствия, убедившись, что гости из Килмартина – люди серьёзные и обстоятельные, а это весьма благоприятно для дела. Кеймс наполнил чаши вересковым мёдом и подал их гостям. Теперь можно было перейти к главному: к цели их визита.

– Какое дело привело вас в Беннахи, достопочтенные рыцари?

– Слава о вашем плотницком мастерстве, Кеймс, достигла Килмартина, и мы хотели бы сделать вам большой заказ, – де Монпелье старался изложить суть в меру своих скудных познаний гаэльского языка.

Кеймс оживился и отпил из чаши. Гости последовали его примеру. Он выдержал паузу и спросил:

– И какие же у вас пожелания?

– Очень простые. У нас двадцать домов, а посему, хотелось бы обзавестись всем необходимым: скамейками, столами и кроватями.

Подобный размах порадовал Кеймса, он сразу представил, во что обойдётся обстановка такого количества домов. И у него захватило дух! Таких серьёзных заказов у Кеймса никогда не было. Конечно, заказывали помаленьку, но чтобы столько и сразу! Плотник одним махом осушил чашу с мёдом.

Пока Кеймс пребывал в несколько ошарашенном состоянии, шевалье де Кавальон осматривался. Ему понравилось, что дом чист и просторен, везде лежали шкуры волка – на кровати и рядом с ней, на земляном полу. Посредине дома находился очаг с котлом, точно такой же, какой рыцари купили в Обане. Дым выходил через круглое отверстие в крыше, копоти не было видно. Вокруг очага стояли маленькие скамеечки. «Да, приятно посидеть вечером у огня семьёй», – подумал де Кавальон.

Возле окна стоял стол, за которым шевалье и виконт не без удовольствия пили с хозяином опьяняющий напиток богини Медб, покровительницы мёда. Рядом с кроватью висели деревянные полки, где нашли место множество предметов: посуда, зеркальце, украшения, гребень, горшочки с травой. Во всём угадывалась рука плотника, но чувствовалась также и женская – уж слишком всё выглядело ухожено и аккуратно.

Зная, по рассказам очевидцев о высокой платёжеспособности чужестранцев, Кеймс ещё раз наполнил чаши гостей мёдом:

– Итак, господа, когда всё должно быть готово? И сколько вы платите?

– Чем быстрее вы сделаете, тем лучше. А платим серебром. Вот задаток, – Монпелье вынул из напоясного кошелька десять серебряных су.

Кеймс расплылся в довольной улыбке. Ему в этот момент казалось, что более приятных людей он в жизни не встречал.

– Сделаю к празднику Самайн, первого ноября. Праздник считается у нас концом пастушеского года, – пояснил плотник. – Если понадобится, возьму в помощники двух своих братьев.

Гости распрощались с хозяином, собираясь уходить, в этот момент в дом вошла девушка.

– Приветствую дорогих гостей! – улыбнулась она.

– Хочу представить вам мою жену Этильтриду! – с гордостью произнёс Кеймс. – Дорогая, это наши новые соседи с Килмартин, те самые рыцари-чужестранцы – виконт де Монпелье и шевалье де Кавальон.

Кавальон сразу же узнал Этильтриду. Тогда в Обане она покупала украшения с подружками. Он тут же сделал вывод, что сероглазая красавица с брошью-луной тоже из Беннахи, клана Мак Кумал.

Гости раскланялись и отправились восвояси, на Лох-О.

* * *

Как и обещал Кеймс Мак Кумал, работа была выполнена к концу октября. Он вместе с двумя братьями, такими же крепкими и здоровыми, доставили в Килмартин на повозках всё, что заказывал виконт де Монпелье. Оруженосцы и лучники помогли разгрузить повозки и расставить плотницкие изделия по домам. Граф де Безье остался доволен и открыл свой кошель:

– Отличная работа, мастера, а главное вовремя! Вот возьмите, здесь пять золотых монет.

– Благодарю вас, лорд Безье, – Кеймс поклонился, он обращался к графу подчёркнуто уважительно, с благоговением, понимая, что де Безье – главный у рыцарей. А раз уж он глава этого клана и владеет Лох-О – значит, лорд.

– Лорд Безье, глава нашего клана лорд Каэльт Мак Кумал приглашает всех вас в Беннахи на праздник Самайн. Для всех нас будет честью ваше присутствие. Скажу по секрету, молодые девушки Беннахи потеряли головы из-за ваших молодцов. Так что они будут ждать с нетерпением, не разочаровывайте их.

– Благодарю за приглашение, Кеймс. Передайте лорду Мак Кумалу мою искреннюю благодарность за приглашение, мы непременно прибудем. Как можно, не уделить внимание вашим прелестным дамам!

– Да, что и говорить, девушки клана Мак Кумал славятся своей красотой на всю горную Шотландию. Так, что ждём вас, достопочтенный лорд!

Безье не оставлял мысли породнится с сильным и влиятельным кланом, и приглашение последовало очень кстати.

К этому времени тамплиеры обжились на новом месте. Прецептория на Иннис Шилд стояла во всей красе. Хотя получилась она небольшой, но всем своим видом напоминала христианский храм, перед входом которого установили каменный крест тамплиеров. К храму примыкала небольшая пристройка для заседаний ордена.

Наконец Безье решил, что пришло время перевезти казну из замка Лох-Свэн и разместить на Иннис Шилд под постоянной охраной. За ней он отправил отряд под командованием виконта Каркасонского.

Флот, пришвартованный в Лох-Свэн, по-прежнему осуществляя перевозки товаров и людей в Ирландию, Англию, к побережью Шотландии, Исландии, Скандинавии. Казна тамплиеров неустанно пополнялась.

Отряд с казной вернулся уже на следующий день. Виконт Каркасонский также привёз письмо от приора де Мюи. Безье безотлагательно прочёл его и тут же собрал всех рыцарей на Иннис Шилд.

Зал для собраний по размерам был невелик, но уместились все – кто, сидя, кто стоя. Граф де Безье откашлялся.

– Славные рыцари Иннис Шилд! Я получил послание от приора де Мюи. Послание содержит прямо-таки ошеломляющие новости. Достопочтенный приор сообщает, что великий магистр ордена монсеньор де Молэ схвачен людьми короля в замке Тампль тринадцатого октября, в пятницу. Все тамплиеры парижской прецептории арестованы. Замок Шомон осаждён, в нём укрылись рыцари верные ордену. Мало того, по всему королевству идут аресты тамплиеров, уже принявшие форму охоты на диких зверей. Хватают всех подряд и передают инквизиторам. Филипп Красивый отписал письма королю Англии Эдуарду и королю Шотландии Роберту Брюсу с настоятельной просьбой арестовать всех тамплиеров, находящихся на их землях.

Рыцари зашумели, они были сражены низостью и подлостью Филиппа. Граф де Безье поднял руку, успокаивая рыцарей и призывая их к тишине.

– Хочу заметить, господа, надо отдать должное прозорливости магистра де Молэ. Лишь благодаря этому, мы здесь, в Шотландии, и казна ордена у нас, а не в руках презренного Филиппа. Но возникает другая опасность: Филипп требует от Роберта Брюса, короля Шотландии, карательных мер по отношению к тамплиерам, укрывшимся на его землях, то есть, к нам. Хотя, мы не рассказывали всем подряд, что являемся членами ордена тамплиеров, у короля Филиппа шпионы есть везде. Посему, предлагаю слиться с местным населением и обзавестись семьями. Если понадобится носить килт, значит, будем его носить. Лучше в килте и на свободе, чем в Эдинбургской тюрьме. На днях я получил приглашение от лорда Каэльта Мак Кумала. Он приглашает нас на праздник Самайн. Считаю просто необходимым принять его предложение и посетить Беннахи.

Собрание опять загудело, активно обсуждая новости.

– Всё, это очень хорошо, достопочтенные рыцари! Женщины, килты, кельты и тому подобное! Но я считаю своим долгом помочь нашему магистру и предпринять марш-бросок на Париж! – виконт Каркасонский был все себя от ярости и, видимо, не понимал, что говорит.

Де Безье дипломатично постарался возразить, понимая, что прозвучавшее предложение – чистое безумие и сплошные эмоции.

– Дорогой виконт, мы, конечно, сможем высадиться в Ла-Рошели. Я даже допускаю, что мы достигнем предместий Парижа. Но в городе мы окажемся в ловушке, нас слишком мало. В результате, попадём в лапы к Филиппу, чем доставим ему огромное удовольствие. Тогда мы точно не выполним того, что поручил нам магистр – сохранить казну ордена.

Виконт Каркасонский понимал, что погорячился, но не мог успокоиться. Он весь кипел. И не он один.

– Да, господа, ещё хочу отметить, что в данном случае помощи ждать нам неоткуда и не от кого, рассчитывать следует только на свои силы. У шотландского ордена достаточно своих проблем. В сложившейся ситуации опасность грозит всем: и нам, и шотландцам.

– Позвольте мне высказаться! – вмешался говорливый неугомонный де Монпелье. – Считаю, совершено правильным предложение графа де Безье, раствориться в местном населении и срочно обзавестись жёнами. Приглашение на кельтский праздник Самайн принято. Клан Мак Кумал – один из самых богатых и влиятельных в Аргайле. Его девушки красивые и крепкие. Мы тоже не последние нищие, не кривые, не горбатые, да и пригласили нас не просто так. Кланы часто берут жён из другой местности, чтобы избежать кровосмешения. Чем мы не подходим?

– Правильно, виконт! – поддержали граф де Мюррей и виконт де Брисак, а за ними уже все рыцари.

– Предлагаю каждому женившемуся рыцарю выдавать из казны по двести золотых флоринов подъёмных, – внёс ещё одно предложение Безье. – Это не пустая растрата золота ордена, а жизненная необходимость.

Все одобрительно зашумели. На празднике Самайн решили действовать по ситуации. На этом шумное собрание на Иннис Шилд закончилось. Тамплиеры, переполненные эмоциями, разошлись по своим островам.

Глава 4

Вечером тридцать первого октября, оставив оруженосцев охранять прецепторию, тамплиеры отправились в Беннахи. Холмы, мелькающие по обеим сторонам дороги, затянуло дымкой, сильно похолодало, от лошадей и от людей шёл пар. Быстро темнело, но вот впереди появились огни Беннахи и Крэг Фадриг.

Рыцари въехали в город, спешились, заметив встречающих.

– Приветствуем вас, доблестные рыцари Килмартин! – к ним подошли мужчины клана Мак Кумал.

Гостей проводили в самый большой дом, похожий на амбар, специально построенный для проведения праздников и совета старейшин клана. В доме жарко горел очаг. За накрытым длинным столом сидело много народа. Появление рыцарей вызвало бурю эмоций, подошёл Кеймс с женой и братьями.

– О! Господин Монпелье! Кавальон!.. Рады вас видеть на Самайн! Как мебель?

– Благодарим вас, Кеймс, работа выполнена на славу!

Рыцари скинули плащи с волчьими шкурами и сели за стол. Перед ними сразу же появились чаши. Дом был битком набит людьми, непонятно, как всем удалось разместиться, такого скопления народа рыцари давно не видели.

Кавальон глазами поискал рыжеволосую красавицу из Обана. Она сидела в окружении многочисленных подружек на противоположной стороне стола и, заметив шевалье, лукаво улыбнулась. За столом каждый занимал своё место: старейшины и глава клана лорд Каэльт Мак Кумал – во главе стола, мужья с жёнами с одной стороны, незамужние девушки и молодые мужчины с другой. Виконт де Монпелье шустро наводил мосты между рыцарями и кельтскими девушками, те реагировали весело и оживлённо. Граф де Безье разговаривал с Каэльтом Мак Кумалом на английском языке. Тот, видимо, сделал исключение богатому соседу, учитывая ситуацию, изъясняясь на языке оккупантов.

Вскоре в дом влетела шумная группа девушек в клетчатых тёплых плащах. Кавальон сравнил расцветку узора на плащах девушек с клеткой на килтах молодых мужчин клана Мак Кумал, они явно отличались. Пока он производил свои наблюдения, молодые мужчины клана резво ухаживали за только что прибывшими девушками. Кавальон сделал вывод: эти красавицы – потенциальные невесты из другого клана. Всё встало на свои места, шансы рыцарей, а значит и его, выросли. Наконец все гости расселись. Каэльт Мак Кумал объявил о начале праздника. Перед де Кавальоном, де Брисаком, и де Мюррем стояло аппетитное блюдо – рыба, запечённая с мёдом и травами, совладать с соблазном, и не отведать угощение было трудно.

– Шевалье! Посмотрите, какая великолепная рыба! – изумился Мюррей.

– Мне кажется, это лосось, – предположил Кавальон.

– Предлагаю, установить истину опытным путём, – Брисак уже разрезал дар моря кинжалом, – выбирайте господа, кому какой кусок.

– Мне – вот этот, с вашего позволения. Он смотрит прямо на меня и умоляет его откушать, – Кавальон подцепил кусок кинжалом и откусил. – Бесподобно! Пахнет травами и мёдом. Давно не вкушал ничего подобного!

Вересковый мёд богини Медб лился рекой и делал своё дело. Мосты между кельтскими девушками и рыцарями Килмартин наводились особенно энергично. Все были довольны и веселы от выпитого вереска и эля. Молодые кельты рассказывали истории о былых военных походах и славных победах, искусно вплетая в них легенды о боге солнца Руте, о богинях – неба Мидире и природы Флидас. Рыцари тоже не отставали. Виконт де Монпелье, несмотря на свою молодость, участвовавший в отражении осады сарацинов замка Тартус, не жалея красок и подробностей, от которых кровь стыла в жилах, живописал эту героическую историю. Особенно, оценила рассказ мужская половина кельтов.

Достаточно наговорившись и наслушавшись героических сказаний, кельты решили, что мёд и эль – это слишком слабо, гости должны отведать иарнгуал[57]. Что за иарнгуал рыцари не имели понятия, но отказаться было невозможно, не обидев хозяина праздника – лорда Мак Кумала, а посему, решили рискнуть. После первой чаши, Кавальон решил, что плывёт по штормовому морю. Напиток оказался настолько крепкий, что рыцари окончательно потеряли ориентиры, затрудняясь найти ему французский аналог.

После чаши иарнгуала шевалье заметил, что молодые кельтские девушки вовсе не так и стыдливы, как положено в их возрасте. Они смело разговаривают с мужчинами, смотрят прямо в глаза, не стесняясь признаться в своих желаниях. Да, видимо, представление о достойном женском поведении претерпели в Шотландии сильные изменения. Шевалье махом осушил ещё одну чашу с иарнгуалом и, явно не рассчитав свои силы, на некоторое время – отплыл в неизведанные дали.

Каэльт Мак Кумал объявил:

– Друзья, мои! Уже за полночь и нужно умилостивить бога Аннуина[58]. Друид ждёт нас в святилище!

За столом возникло явное оживление. Обозначились явные симпатии. Шевалье де Брисак ухаживал за рыжеволосой голубоглазой красавицей с красивым дорогим ожерельем на шее. Монпелье вился около другой – совершенной копией красавицы Брисака. Кавальон сначала подумал, что у него в глазах двоится от выпитого иарнгуала. Две чаши такого смертоубийственного напитка оказалось слишком много для первого раза, хотя кельты, видимо, воспитанные на нём с юных лет, чувствовали себя прекрасно.

– Шевалье де Брисак, простите, мне кажется или нет, ваша дама и дама Монпелье – на одно лицо? – решил прояснить ситуацию Кавальон.

– Да, они сёстры! Хороши, неправда ли?

– Слава богу, я ещё соображаю, и перед глазами пока все по одному. Больше не буду пить этот, как его… иарнгуал, – решил Огюст, едва удержавшись на ногах.

Он накинул плащ, поверх на плечи – шкуру волка и вышел из дома. Глоток свежего воздуха привёл его в чувство, стало легче, предметы больше не расплывались, постепенно приобретая чёткие очертания.

Молодая пышная девушка с роскошными золотыми волнистыми волосами, собранными несколькими серебряными гребнями на затылке, откровенно проявляла интерес к графу де Безье, теперь уже по шотландским понятиям, лорду. И судя по всему, ему нравились ухаживания пышки, он прямо-таки млел под её взглядами. Шевалье наблюдал за всей этой картиной и диву давался: «Ну, кто бы мог подумать, что почтенный сиятельный граф Антуан де Безье может увлечься женщиной?!»

Де Мюррей, де Сен-Женье и де Монсюлон, приобняв за талию своих избранниц, с таинственным видом увлекли прелестниц в направлении лесного алтаря.

Кавальон заметил красавицу из Обана, она явно кого-то ждала. Рыжеволосая чаровница вдруг подошла к нему и, положив себе руку на грудь, сказала:

– Федельм…

Шевалье понял, что это имя красавицы, затем взял её руку и, поцеловав кончики пальцев, представился:

– Огюст…

Она поняла знак внимания и заулыбалась, ведь у кельтов не было принято целовать даме руку. Шевалье галантно предложил Федельм руку, как и подобает рыцарю, она вложила в неё свою, и они последовали за всеми к жертвенному алтарю.

Процессия вошла в лес, покрывающий подножье горы Беннахи. Кавальон увидел камень, в человеческий рост, с изображением множества животных. Нечто подобное, он уже видел в предгорьях Гримпиан. Под ним стоял жертвенник в виде круглого плоского камня, почерневшего то ли от времени, то ли от крови, пролитой на нём за долгие века. Привели овцу, кельт-друид в белом плаще, стоял возле алтаря с жертвенным ножом, напоминавшим серп луны. Бедное животное связали и положили на камень, блеяние обреченной овцы нервировало Огюста. Но рядом стояла Федельм, и он непроизвольно сильнее сжал её руку. По выражению лица девушки было видно, насколько важно для неё происходящее действо. Для шевалье же, как и для других рыцарей, всё это напоминало скорее театр языческих богов.

Друид возвёл руки к небу, а затем обратил взор к земле. Он полоснул ножом животное по шее, и кровь залила весь алтарь. Кельты одобрительно зашумели. Затем друид подставил жертвенную чашу под бьющий алый фонтан крови и наполнил её. У кельтов считалось, что жертвенная кровь животного оградит их от злых духов. Все по очереди подходили к чаше, обмакивая в неё руки, затем шли к источнику, что находился невдалеке, и совершали ритуальное омовение рук и лица.

– Неужели мы тоже должны пачкаться кровью? – зашипел виконт Каркасонский, обращаясь к Безье. – Мы же не язычники!

– Увы, что делать, виконт! Мы приглашены на праздник и находимся здесь в гостях. Жертвоприношение – часть их религии и культуры. Если мы откажемся, то вероятнее всего, дальнейшее общение с кельтами будет затруднительным. Советую, виконт, не усердствовать, когда будите опускать руки в сосуд с кровью. Придётся потерпеть!

Рыцарям пришлось проделать то же, что и кельтам. Некоторые воспринимали происходящее скорее, как забаву, и с напускным серьёзным видом совершали необходимые действия. К чаше подошёл виконт Каркасонский и чуть смочил кончики пальцев. Видя такое дело, друид, следивший за соблюдением обряда, резко поднял чашу, и руки виконта полностью погрузились в кровь. Глаза несчастного наполнились ужасом, но он промолчал и быстро направился к священному источнику омовения.

Федельм подошла к чаше, погрузив неё руки, и так же медленно извлекла их. Кровь капала с её маленьких пальчиков, а лицо девушки неожиданно приобрело хищное выражение. Лишь мгновение длилось происходящее, и Кавальон подумал, что слишком много выпил иарнгуала. Вслед за Федельм он и тоже погрузил руки в чашу. Его охватил необъяснимый трепет, голова закружилась, тошнота подкатила к горлу. Он рывком вынул руки и торопливо, не чувствуя под собой ног, направился к источнику. Вымыв руки и освежив лицо, почувствовал облегчение, но голова слегка кружилась.

Федельм властно взяла шевалье за руку и повлекла вглубь леса. Он безропотно подчинился её воле. Шли недолго, она подвела Огюста к лесному святилищу, округлой формы в виде подковы с камнем в центре. На камне виднелись ритуальные изображения меча и щита. Рядом валялось множество костей животных. Позже Огюст узнал, что это святилище – медионеметон, Кольцо правды. Друиды-жрецы предсказывали в нём судьбу.

На камне лежал маленький связанный кролик, видимо, приготовленный заранее. Федельм извлекла из-под плаща нож, очень похожий на нож друида, но меньший по размеру, ловким взмахом рассекла животное пополам. Наполнив кровью чашу, она сняла с пояса маленький кожаный мешочек, высыпала его содержимое в кровь и сделала глоток.

Кавальон пребывал в оцепенении, ощущение сна и нереальности происходящего не покидало его. Федельм протянула ему чашу, требуя, чтобы он тоже пригубил жертвенный напиток. Шевалье воспротивился:

– Пить кровь животного! Федельм, это уж слишком! Я – не язычник!

Федельм, угадав, происходящую в нём внутреннюю борьбу, взяла чашу левой рукой, а правой, обняв шевалье за шею, привлекла его к себе. Поцелуй, долгий и страстный, перевернул всё внутри, шевалье ощутил подъём дикой необузданной страсти и перестал понимать, что делает. Он был готов выпить всю чашу до конца, лишь бы обладать красавицей.

Девушка поднесла чашу к губам Огюста. Не задумываясь, он сделал глоток.

Видения начались не сразу, уже после того, как они слились в поцелуе. Он чётко видел себя, одетым в кельтский килт и кожаную рубашку, рядом с Федельм. Они сидели за столом, полным всевозможных яств, в окружении большого числа кельтов. Затем шевалье увидел себя и Федельм обнажёнными в постели. Они отдавались друг другу с животной страстью. После этого он плыл на корабле по морю, тайно пробирался по знакомому замку, и вот он – Бафомет. Его красные рубиновые глаза взирают из темноты…

Шевалье встрепенулся и очнулся.

Он лежал на плетёной кровати обнажённый, на его груди, накрытая волчьей шкурой, спала Федельм. Не в состоянии разобраться, где сон, а где явь, он закрыл глаза и заснул.

Видения продолжались. Теперь Огюст видел прадеда, точно таким же гордым красивым и уже седым, как на портрете в зале в бабушкином замке Комменж. Он улыбался, его глаза отливали красным светом, как у статуэтки, которая по семейному преданию обладала магической силой. Шевалье Клермон де Монсегюр де Бланшефор говорил своему правнуку:

– Посвящаю тебя в тайну… Золото тамплиеров до сих пор спрятано в Пиренеях, в пещере, недалеко от Бланшефора… Найди его, я укажу тебе путь. Смотри!

Огюст казалось, что он поднимается от замка Бланшефор в горы. Он прекрасно помнил эту тропинку, ибо в детстве и юности любил ходить к «висячему камню», который называли так из-за его причудливой формы. Основание камня, зажатого среди скал, было истончено ветрами и потому казалось, что он висит в воздухе.

Огюст подолгу бродил по горам, иногда стрелял горных коз из лука. Выходит, он находился рядом с золотом магистра де Бланшефора, даже не ведая об этом.

Когда Огюст проснулся, уже светало, стало ясно, что ночь он провёл в плетёной хижине. Федельм рядом не оказалось. На правой руке шевалье появился серебряный витой браслет. Было холодно, от дыхания шёл пар, он быстро встал, оделся и вышел. Хижина выглядела ухоженной, видимо, её часто посещали. «Странно, – подумал Огюст, – но я не ощущал холода. Провести ночь в хижине, пусть даже с женщиной, и не замёрзнуть, такое объяснить трудно…»

Недалеко от хижины стоял подковообразный медионеметон, шевалье заметил, что на алтаре алела свежая кровь. Он потрогал браслет на руке. Мысли путались… В сознании начали всплывать сцены прошедшей ночи. В нём боролись два сознания, одно – Огюста де Кавальона, а второе – первобытное и животное, неведомое, поднимающееся откуда-то из потаённых тайников души.

Огюсту было трудно поверить, что подобные вещи он смог проделывать с Федельм, не испытывая неловкости или стыда. Она же всячески поощряла фантазии партнёра и подталкивала к ним. Голова закружилась, Огюст прислонился к стене святилища. Ему казалось, он претерпел некое перерождение этой ночью.

Шевалье дошёл до Беннахи, вывел лошадь из конюшни. Судя по всему, рыцари ещё не покинули город, их лошади стояли в стойлах. На улице не было ни души. Он сел верхом и отправился домой, на Лох-О.

Глава 5

Шевалье де Кавальон упал на кровать и почти сразу же заснул. Оруженосец не стал ничего спрашивать, и так всё было ясно – крепкое застолье, бешеная ночь с женщиной.

Проснулся Огюст ближе к вечеру, самочувствие было, мягко говоря, неважное.

– Гийом, сделай одолжение, приготовь что-нибудь поесть!

– Я уже приготовил вашей милости жареную рыбу с тмином. Сейчас подам на стол.

Шевалье с трудом встал с кровати, умылся, привёл себя в надлежащий вид и сел за стол. На новой кровати спалось хорошо, если бы не последствия бурной ночи, отдававшиеся в голове безумной пульсирующей болью, было бы просто волшебно. За новым столом удобно и приятно трапезничалось. Шевалье принялся за рыбу, немного поковырял её кинжалом, придя к выводу, что, в общем-то, он не так и голоден. Во время еды шевалье постоянно посматривал на браслет. В голове опять поднялся беспорядочный рой мыслей. Душу раздирали сомнения и противоречия. Попытавшись от них отмахнуться, он и налёг на рыбу.

Шкура на дверном проёме откинулась, вошёл Монпелье.

– Приятного аппетита, шевалье! Вы, в курсе последних новостей?

– Каких именно, виконт? Не желаете ли разделить со мной трапезу? – предложил де Кавальон.

– Благодарю вас, шевалье, но я только что откушал жареной куропатки. Всё понятно, вы не знаете ничего. Пока вы мирно почивали – утекло столько воды! Все вернулись из Беннахи не раньше полудня, изнурённые бурной ночью. Ну, это понятно, девушки и иарнгуал сделали своё дело. Самое интересное, что наш сиятельный Антуан де Безье потерял голову от своей золотоволосой «пышки» и собрался жениться. Шевалье де Брисак и граф де Мюррей отхватили себе сестёр-двойняшек и приехали, пьяные и счастливые, позже всех. Остальные тоже не отставали, а многие и вовсе не вернулись!

– Да, виконт, двойняшек я видел ещё вчера. Подумал, сначала, что в глазах двоится от этого шотландского напитка. Господи, как голова болит! – Кавальон отодвинул блюдо с рыбой, подперев голову рукой.

– Интересный браслет, шевалье, не припоминаю его у вас ранее, – полюбопытствовал Монпелье.

– Подарок, – кратко пояснил Огюст. – Виконт, умоляю, не надо столько вопросов! Честное слово, мне худо, я сейчас упаду прямо на стол.

– Извините, шевалье, но барон де Тревэль, к примеру, ещё в более плачевном состоянии, чем вы. Граф де Сен-Этьен вообще с кровати встать не может, и оруженосец Жак, прикладывает ему к голове мокрое полотенце и отпаивает морсом. Шевалье де Монсюлон не смог спешиться с коня, а упал прямо на руки своему оруженосцу. Так и тащил, бедняга своего господина до острова. Барон де Сен-Женье совсем ума лишился, машет кинжалом и требует чашу жертвенной крови…

– Да, дорогой виконт, куда уж хуже, – вяло согласился Кавальон и принялся через силу доедать рыбу. – Знаете ли, скоро из рыцарей-тамплиеров мы превратимся в кельтов-язычников с рыжеволосыми жёнами и кучей детей… Всё, нет больше прецептории ордена в Килмартин, есть клан-община. Назовите, как хотите, но только не рыцарский орден! Представьте рыцарей, одетых в килт. Живописное зрелище! Особенно, если по истинно шотландскому обычаю, не надевать штанов. А каково? Граф де Безье или виконт Каркасонский в килтах! Видел бы нас магистр де Молэ. Он со стыда бы умер. Община язычников!..

– Но, шевалье, вы же понимаете, рано или поздно килт всё равно придётся носить, иначе нас арестуют в угоду Филиппу Красивому. А так мы – кельты, и к французским тамплиерам не имеем никакого отношения, – попытался деликатно возразить Монпелье. – Собственно, чем плохо быть кельтом? Они живут полнокровной жизнью, не стесняются своих естественных желаний.

Шевалье де Кавальон, на все его доводы только махнул рукой.

После ухода Монпелье, мелькнула мысль: «Вот женюсь на Федельм, и буду каждую ночь утопать в её объятиях и предаваться страстному безумию…»

К вечеру, когда головная боль, наконец, отступила, Огюст попытался собраться с мыслями: «Отчего мне снова привиделся прадед? Хотел поделиться со мной тайной ордена?.. Неужели часть казны была некогда забыта в пещере Пиренеев?.. Странно… Хотя сейчас деньги были бы весьма кстати… А Бафомет? Опять я видел его огненно-красные глаза…»

Неожиданно Огюст ощутил непреодолимое желание извлечь ритуальную чащу из походного мешка, который он хранил в плетёной корзине под кроватью. Дождавшись, когда оруженосец выйдет из дома, он достал мешок из корзины, развязал кожаные ремешки, и, обхватив чашу руками, ещё долгое время не решался взглянуть на неё.

Опять его захлестнули размышления: как статуэтка Бафомета и ритуальная чаша могут быть связаны между собой? Ведь чаша ещё со времён Гуго де Пейном тоже называлась Бафометом. Неужели первый магистр ордена имел какое-то отношение к статуэтке? Владел ею? А уж потом она попала в руки Клермона де Бланшефора…

Шевалье не находил ответов на многочисленные вопросы. Но он знал одно: ему хотелось испить красного вина из ритуальной чаши… Причём с кровью…

* * *

Шевалье де Кавальон уже две недели не видел Федельм и совершенно извёлся. Она снилась ему обнаженной, лёжащей на волчьей шкуре. Наконец, он решил прекратить внутреннюю борьбу и отправился в Беннахи.

Знакомые холмы быстро привели к нужному месту. Да, но Кавальон не зная, где, именно, находится дом Федельм, направился к Кеймсу. Его встретила Этильтрида, хлопоча у очага. Он сразу же перешёл к делу и сказал на скудном гаэльском:

– Я ищу Федельм.

Этильтрида выпрямилась, как струна, пристально посмотрев на Кавальона:

– Знаете ли вы, что Федельм – дочь нашего главы, лорда Каэльта Мак Кумала?.. Найдёте её в замке Крэг Фадриг.

Огюст понял речь женщины: неужели Федельм живёт в том самом сказочном замке на вершине горы? Он был полон решимости её увидеть, даже если бы пришлось взять замок штурмом.

Огюст сел на лошадь и направился в сторону замка. Дорога петляла по отрогам Гримпиан, пытаясь запутать и сбить его с пути, но шевалье упрямо продвигался к цели. Наконец показался замок. Вскоре Кавальон достиг рва, проехал подъёмный мост и остановился перед воротами.

Вблизи замок казался ещё выше. Он состоял из трёх огромных башен. Самая высокая башня-донжон* – в центре, две башни-турели[59], увенчанные машикулями, пониже, – по бокам. Окна располагались столь высоко, что из них, вероятно, обитатели замка могли наблюдать лишь за полётом птиц. Кавальон рассмотрел старую древнюю кладку камней внизу, выше – относительно свежую, светлую. «Видимо, старому замку лет триста, а то и больше. Наверно, он был разрушен в постоянных межклановых войнах, затем заново отстроен», – подумал Огюст.

Из надвратной башни высунулась огромная рыжая говорящая грива:

– По какому делу?

– Я хотел бы видеть госпожу Федельм, – вежливо на ломаном гаэльском объяснил шевалье.

Грива кивнула и исчезла, ворота открылись. Шевалье въехал во внутренний двор замка. По двору важно ходила огромная свинья, привязанные лошади, накрытые попонами, стояли под навесом и жевали сено. Шевалье спешился, гилли[60] взял лошадь под уздцы и отвёл к коновязи. Огюста провели в башню-донжон, где всё тонуло в полутьме даже ясным днём, горели лишь несколько факелов, освещая лестницу. Слуга поднимался всё выше и выше, шевалье следовал за ним, наконец, они прошли по узкому коридору и оказались перед тяжёлой дубовой дверью.

Слуга открыл дверь и на мгновение исчез.

– Прошу вас, господин, входите.

Огюст вошёл в комнату и огляделся. Комната была достаточно просторной, с камином в углу, щедро задрапированная светло-зелёной тканью: полог кровати, накидки на столе, стульях и креслах, занавеси на окнах. Всё выглядело богато и обстоятельно.

Федельм сидела в кресле напротив камина, жестом руки пригласив Огюста расположиться напротив. Он послушно опустился в кресло, которое оказалось не очень удобным и жёстким.

Огюст смотрел на девушку, не зная с чего начать. Федельм мило улыбалась, её серые глаза блестели и казались ещё глубже от шёлкового платья того же цвета, которое было на ней. Она сидела прямо с достоинством аристократки, Огюст даже засомневался, что в хижине они были вместе и предавались плотским неистовствам.

Федельм, выдержав паузу, пришла на помощь:

– Рада вас видеть, рыцарь из Килмартина. Наши девушки, клана Мак Кумал, собираются замуж за рыцарей с озера Лох-О. Мой отец, лорд Каэльт, дал согласие. Полагаю, что свадьбы скоро состоятся.

Огюст собрался с духом, напрягая все скудные познания гаэльского:

– Федельм, я прошу вашей руки! Выходите за меня замуж!

Она отреагировала так, как будто ждала этого.

– Известно ли вам, рыцарь, что кельтские девушки вольны выбирать себе мужчину по собственному усмотрению?.. Наличие замка у жениха желательно, но необязательно.

Шевалье смутился, соображая, отказали ему или нет. Федельм протянула руку для поцелуя, и он страстно припал к её хорошеньким пальчикам, понимая это как знак согласия.

* * *

Гонения на тамплиеров, наконец, достигли Шотландии. Король Роберт не горел рвением услужить Филиппу Красивому и пересажать всех тамплиеров подряд в эдинбургскую темницу. Но магистр Уолтер де Клифтон всё же был арестован и заключён в тюрьму в Эдинбурге.

Это послужило серьёзным поводом для беспокойства. Сиятельный де Безье собрал рыцарей на Иннис Шилд:

– Господа! Как мне ни прискорбно, но вынужден, сообщить вам неприятную новость – арестован магистр шотландской прецептории Уолтер де Клифтон!

– Надо срочно жениться! – высказались одновременно несколько рыцарей.

– Хорошо! – Безье поднял руку, призывая к тишине. – Именно об этом я и хотел с вами поговорить. Я уже обсуждал с лордом Мак Кумалом такую возможность, ещё на празднике Самайн. Он не возражал. Напротив, полностью одобрил моё предложение. Наша прецептория, должен заметить, считается по шотландским меркам состоятельной, особенно, когда я поведал лорду о подъёмных в двести флоринов золотом. Предлагаю, жён приводить в прецепторию на Лох-О, что позволит нам хоть как-то сохранить наши обычаи, окончательно не превратиться в кельтов.

– Разумно! – одобрили рыцари.

– Но, господа, существует другая проблема, девушки по большей части, христианки лишь формально. Но сути своей, они – язычницы, частично перенявшие христианское учение, которое с трудом здесь приживается. Да и священника в Аргайле найти не так просто! Увы, но Обан – не Эдинбург и не Абердин, да и церковь закрыта уже много лет. Где настоятель неизвестно никому…

– Что же делать? – заволновались обеспокоенные рыцари.

Граф де Безье предложил простой выход.

– Разумнее всего переговорить с Каэльтом Мак Кумалом и провести церемонию около церкви на Иннис Шилд самим, без священника, тем более, что горные кельты не тяготеют к христианству. Главное, церемония состоится при свидетелях, пригласим филида-юриста для составления брачных договоров. Единственным нерешённым вопросом остаётся – срок заключения брачного договора. По кельтским законам, брак может быть как постоянным, так и временным. Какое решение мы примем?

– Ваше сиятельство, смею высказаться, временный брачный союз не по-христиански! – сказал виконт Каркасонский. – А если появятся дети! Они что тоже будут временным явлением? Раз мы не хотим окончательно слиться с кельтами, то должны воспитывать детей в христианских традициях.

– Заключаем постоянные договора! – поддержали все рыцари.

– Итак, остаётся назначить время бракосочетания. Лучше провести церемонию первого декабря. У кельтов все праздники начинаются с первого числа. Думаю, Мак Кумала это устроит, – подытожил Безье.

* * *

Рано утром первого декабря рыцари стояли в Килмартин в боевой готовности, ждали невест, свидетелей и местного филида. От них валил пар, воздух был холодный, на остатках жёлтой травы лежала изморось.

Наконец, появился конный кортеж. Рыцари замерли в напряжении и волнении – не каждый день женишься! Гости спешились. Каждый рыцарь взял за руку свою невесту и проследовал с ней на Иннис Шилд, к церкви.

Огюст де Кавальон подошёл к Федельм. Она стояла рядом с отцом, лордом Мак Кумалом. Огюст поклонился лорду, тот оценивающе взглянул на своего будущего зятя, потому как на Самайн, не обратил на него особого внимания.

Любимая дочь поставила условие своему высокородному родителю – либо голубоглазый рыцарь Огюст, либо – обет безбрачия. Мак Кумал, конечно, понимал, что это бесстыдный шантаж, но перечить не стал. Рыцарь, так рыцарь, главное – красивый, здоровый воин. Да и про прецепторию на Килмартин говорят, что золота там достаточно. Кто его видел, неизвестно, но сообщали кельты друг другу это как истинный факт.

Мак Кумал взял дочь за руку и передал её жениху. Сердце шевалье затрепетало, снова вспомнив ночь в хижине. Федельм поняла его мысли и обворожительно улыбнулась. Шевалье окончательно потерял голову и был готов сочетаться браком хоть в лесу около языческого алтаря Кольца правды лишь бы с Федельм.

Все новобрачные встали парами. Сиятельный де Безье не мог руководить церемонией, он с обожанием взирал на свою золотоволосую пышную невесту. Поэтому процесс бракосочетания взял в руки лорд Каэльт и его старейшины. Получилась смесь христианско-языческого обряда. Лорд Каэльт произнёс торжественную речь:

– Дочери клана Мак Кумал и рыцари клана Килмартин! Мы сегодня собрались здесь, на острове Иннис Шилд, в церкви, перед лицом господа нашего Иисуса Христа, ранним утром первого декабря, чтобы сочетать вас законным браком. Призываю вас любить друг друга, жить в мире и согласии, рожать детей, помогать друг другу и в радости, и в горести, преумножать материальное богатство наших кланов. В знак свершения обряда бракосочетания по древнему кельтскому обычаю, невесты наденьте венки на головы своих женихов и теперь уже мужей.

Невесты достали из-под плащей венки из сухих цветов, и увенчали ими своих суженных. Сами же девушки были уже в венках, кто побогаче – в серебряных диадемах. На голове Федельм красовалась перевёрнутая золотая луна.

– Прошу по очереди каждую пару подписать брачные договора.

Подошла первая пара – граф де Безье и златовласка. Они с обожанием переглянулись и подписали договор.

– Прошу теперь свидетелей, – продолжал филид.

Роль свидетелей с удовольствием выполняли плотник Кеймс с женой Этильтридой. Кеймс также поставил свою подпись, Этильтрида – просто росчерк, ибо она не владела грамотой.

Потянулась вереница пар. Наконец, подошла очередь Огюста и Федельм. Они расписались в договоре – сначала Огюст, как мужчина, рука его от волнения слегка была неточной в подписи, но оплошности не заметил никто. Затем уверенным жестом расписалась Федельм. С этой минуты они стали законными супругами.

После того, как с формальностями было покончено, и филид заверил договора своей подписью, счастливые пары с брачными договорами, свидетелями и участниками церемонии сели на лошадей и отправились пировать в Беннахи.

Когда новоиспечённые супружеские пары прибыли в Беннахи и вошли в дом для праздников и пиршеств, длинный стол прогибался под обилием жареного оленьего мяса, свинины, дикой птицы, рыбы, карригина, пшеничного хлеба, пудинга из красных водорослей, различных сыров, бочонков эля и верескового мёда.

Запиликала шотландская волынка, исполняя мелодию «стратсней», приветствуя молодожёнов, за ней заныла гью. Шевалье, слышавший звуки волынки в Килмартин, наблюдая, как играют на этом инструменте местные рыбаки, никак не мог понять, как можно считать музыкальным инструментом бурдюк из овечьей шкуры с трубочками, который издаёт кошмарные звуки. А гью – подобие скрипки, с конским волосом вместо струн! Одним словом, языческие инструменты.

Настроение царило отличное: все были довольны и счастливы, ведь каждый достиг желанной цели. Рыцари обрели жён, домашний уют, поддержку клана, растворились в гайлендах. Девушки же – сильных и здоровых мужей, умудрённых жизненным опытом, а главное – вполне состоятельных. Флот тамплиеров под флагом Шотландии бороздил моря и океаны, казна неустанно пополнялась, стеснённые жизненные обстоятельства явно не грозили прецептории Килмартин на озере Лох-О.

* * *

Вечером, в разгар пира и всеобщего веселья, Федельм изъявила желание выйти на воздух. Кавальон подал ей плащ, оделся сам, и они покинули праздник. Огюст старался не злоупотреблять хмельными напитками, и был совершенно трезв. Федельм направилась к конюшне и отвязала двух лошадей.

– Едем в Крэг Фадриг, – коротко сказала она и поцеловала Огюста.

Он беспрекословно ей подчинился, его мужская суть затрепетала, предвкушая брачную ночь. Огюст помог жене сесть на лошадь, и они направились в Крэг Фадриг. Ехали медленно и долго, смеркалось в это время года рано, а посему, на горной дороге следовало соблюдать осторожность. Наконец появился силуэт замка. В вечерней зимней дымке замок вновь показался шевалье таинственным убежищем волшебников.

Ворота открылись сразу же, супруги де Кавальон въехали во внутренний двор. Слуги помогли им спешиться и увели лошадей в конюшню. Молодожёны поднялись по лестнице башни-донжона и проследовали в комнату Федельм. Служанка помогла им снять плащи и сразу удалилась. Наконец супруги остались одни…

Федельм сняла золотую луну-диадему, положила её на туалетный столик, ослабила шнуровку на лифе, сняла верхнее платье из небесно-голубой тафты и начала расплетать косы. Огюст принял это как приглашение возлечь на постель и не заставил себя ждать.

Он разделся, откинул шёлковое покрывало и утонул в перине из утиного пера. Федельм продолжала свой вечерний туалет. Наконец, сбросив с себя шёлковую сорочку, обнажённая подошла к столу, налила из кувшина вина в чашу и протянула её мужу:

– Выпей, это придаст тебе сил.

Огюст сделал глоток, вкус вина был странным и необычным… Но несмотря на это у него возникло желание выпить его до последней капли. Он осушил чашу и отбросил её в сторону, – послышался звон серебра, сосуд упал на пол. Огюст притянул к себе жену, и она возлегла рядом с ним.

Их тела сплелись, как губы в поцелуе. Федельм громко стонала от удовольствия. Огюст пребывал на вершине сексуального блаженства. Вдруг его глаза застелила красная пелена. Он почувствовал, что обладать Федельм, как женщиной ему мало. У него появилась острое желание ощутить вкус её крови, и он как безумный впился ей в плечо. Федельм закричала и взвилась от боли, пыталась высвободиться. Он налегал на неё всем своим весом, не выпуская, и слизывал кровь с раны. Она же не на шутку испугалась таких любовных игр и начала звать на помощь. Огюст закрыл рот жены страстным поцелуем, едва не откусив ей губы. Наконец она обессилила и обмякла. Огюст с неистовой силой продолжал исполнять долг супруга. Жена уже не кричала и не звала на помощь, потеряв сознание.

Придя в себя после возбуждения и жажды крови, Огюст обнаружил, что по-прежнему лежит на Федельм. Он прислушался к дыханию жены, её прелестная грудь мирно вздымалась и опускалась. На плече жены пламенел след от его укуса. Огюст взял салфетку с туалетного столика, смочил её в чаше для умывания и промокнул рану. Она чуть побледнела, он повторил процедуру ещё раз и ещё. Федельм повернулась на бок, дыша спокойно и равномерно. Огюст накрыл жену одеялом, не испытывая более не малейшего желания спать.

Он пребывал в смятении, не находя объяснений своему поведению. Как такое вообще могло произойти? Он вёл себя жестоко, обуреваемый животной страстью. «Может быть, дело в вине? – подумал Огюст. – Ведь Федельм его не пила. Похоже на возбуждающее действие напитка, но зачем ей это понадобилось?..»

Неожиданно на него навалился сон, подхватив и унеся в страну сновидений. Огюсту снился портрет прадеда, тот самый, из замка Комменж. Прадед смотрел на Огюста с высоты и улыбался. Огюст чувствовал себя маленьким и ничтожным по сравнению с ним.

«Я хочу передать тебе свою магическую силу, дорогой Огюст, – говорил Клермон де Монсегюр де Бланшефор. – К сожалению, я не смог сделать это раньше, ведь мои дочери всего лишь женщины, они слишком наивны, доверчивы и эмоциональны. Мой внук, Луи де Бланшефор – существо слабое, лишённое амбиций и стремлений в жизни. Ты же – совсем другое дело. Теперь у тебя – молодая жена, у неё множество желаний и их нужно удовлетворять. Бафомет поможет тебе их исполнить, он по-прежнему в Бланшефоре. Луи хранит его, как статуэтку восточной работы и семейную реликвию. Приди и возьми его. И не забудь о золоте тамплиеров…»

Огюст проснулся. Федельм пристально смотрела не него и гладила по щеке.

– Милый, тебе приснился тревожный сон? – поинтересовалась она.

– Да, прадед… Давно не снился, и вот опять… К чему бы это?

– Возможно, он что-то хочет от тебя. Его дух пытается установить с тобой контакт и передать послание, – предположила Федельм.

– Послание… Но зачем?

– У каждого есть свои тайны при жизни, есть они и после смерти. Может быть, он хочет посвятить тебя в одну из них? – Федельм внимательно посмотрела на мужа.

– Да, какие там тайны! В семье сохранилась легенда, якобы прадед обладал магической силой и служил ему некий дух Бафомета, заключённый в статуэтке. Кто это придумал, не знаю. Бафомет стоит в Бланшефоре на камине и никаких чудес отчего-то не происходит. Насколько мне известно, замок Бланшефор разорён, мой дядюшка Луи – никчемный хозяин. Отчего же тогда магический Бафомет не помогает ему?

– Дорогой, вполне возможно, что Луи слишком слаб, и отсюда все его проблемы. Ведь духи служат сильным и смелым людям. А ты, именно такой! Или я ошиблась в тебе? – и Федельм прильнула к мужу в страстном поцелуе.

Когда уста Огюста освободились от прелестных пухлых губ жены, он сказал:

– Нет, ты не ошиблась во мне…

– Тогда завладей этим Бафометом!

– Зачем, я даже не знаю, что с ним делать? – удивился Огюст.

– Сначала добудь его, а я уж разберусь, как его можно использовать. Это моё желание.

Федельм снова поцеловала мужа, и они слились единое целое. Когда всё закончилось, Федельм нежно нашептывала мужу на ухо:

– Сейчас не время для морских путешествий, придётся ждать до весны… Вот тогда ты сможешь отправиться в Бланшефор. Ты обещаешь мне?

– Да, всё, что хочешь, любимая…

Глава 6

История рода Мак Кумал уходила корнями вглубь веков. Первое упоминание о предках Мак Кумалов относилось к временам короля пиктов Кеннлата, почти девять веков назад. В те времена король Аргайла Кеннлат постоянно враждовал с родом Габрана, поселившимся на полуострове Кинтаре.

Пикт Габран постоянно нападал на Аргайл и грабил владения Кеннлата. Однажды, во время одного из таких набегов Кеннлат захватил Комгалла, сына Габрана. Но не казнил его, а заключил в своём замке под стражу, собираясь использовать его как веский аргумент при следующем набеге.

Пикт Габран любил своего единственного сына, но не знал, как его освободить, ведь если он вновь вторгнется в Аргайл, король Кеннлат казнит Комгалла.

Недалеко от Кинтаре, на маленьком острове поселился монах-отшельник Иона, проповедующий учение Христа. Габран отправился на остров к Ионе и попросил совета, ибо Иона был человеком, умудрённый жизненным опытом.

Иона, внимательно выслушав Габрана, спросил:

– Есть ли у короля Кеннлата дочь?

Удивлённый Габран ответил:

– Да, есть… И она очень красива.

Тогда Иона дал ему совет:

– Если дорог тебе сын, жени его на дочери Кеннлата. Ты обретёшь покой и сильного союзника. После вашей смерти два королевства объединятся, и не нужно будет вести разорительные войны.

Габран, последовав мудрому совету, так и сделал, отправив к Кеннлату в Крэг Фадриг послов, с предложением поженить их детей.

Кеннлат принял предложение Габрана, и они породнились. В итоге Комгалл унаследовал Аргайл и Кинтаре, а в результате своей дальновидной политики, он породнился с королями Ковала и Лорна. Укрепив затем замок Дуннад, он перенёс в него свою резиденцию. Крэг Фадриг Комгалл оставил своему сыну Маэлгуну. Так возникло первое сильное королевство на территории будущей Дал Риады*.

Спустя двести лет, к власти пришёл потомок Маэлгуна – жестокий и коварный король Энгус. Он раздирал землю пиктов постоянными воинами и интригами. Наконец короли пиктов Эгфрид, Алфрид и Освальд объединились против Энгуса. Энгус потерпел поражение и укрылся в своём замке Крэг Фадриг. Но высокие стены замка не спасли его от ненависти королей. Короли пиктов так ненавидели Энгуса, что, убив его, смели замок с лица земли, оставив на его месте лишь руины.

Прошло время. Пикты уходили на север, оттеснённые кельтами, новыми более сильными племенами, пришедшими на землю Кумбии[61]. Вожди кельтских племён вели непрерывные разорительные воины и часто прибегали к услугам наёмников. И вот, один из таких вождей, Фотренн, нанял галльских копьеносцев-гезатов. Гезаты наводили ужас на противника, сражаясь обнажёнными до пояса. Они не признавали ни кольчуг, ни лат, ни поражений. В одном из жестоких сражений вождь племени пал на поле боя, не оставив после себя наследников. Его место занял отважный гезат Брид, который подчинил все племена на западном побережье и создал первое королевство кельтов – Дал Риаду.

По преданию, замок Крэг Фадриг был заново построен на месте руин во времена гезатов триста лет назад и принадлежал впоследствии самому Бриду. Он неоднократно подвергался нападениям со стороны пиктских племён, не входивших в королевство Дал Риада. После одного из таких набегов, замок сильно пострадал и вновь был обречён на разрушение.

* * *

Мак Кумалы всегда считали, что ведут свой род от Эгеррида, сына Брида и его второй жены Роатикки. Молодой лорд Каэльт свято верил в королевское происхождение своего рода. Перейдя в наследование землями клана Мак Кумал, он, прежде всего, начал восстановление замка Крэг Фадриг, как символа королевской власти Дал Риады. Восстановление заняло десять лет. За это время он женился на дочери не менее могущественного и влиятельного лорда Мак Кунди. Поговаривали, что она унаследовала тайные знания друида Кефина, известного во всей горной Шотландии. От их любви родилась единственная дочь Федельм. Когда Федельм исполнилось девятнадцать лет, мать умерла при загадочных обстоятельствах. Шептались, что её отравили. Но кто и зачем – никто не знал.

На территории Ирландского королевства в монастыре Бангор сохранилось множество записей о генеалогии кельтских королей Дал Риады.

Мак Кумалы не раз пытались оспорить право Роберта Брюса на престол. Роберт Брюс происходил от известного нормандского рыцаря де Брюса, входившего в свиту кельтского короля Давида I, правившего Дал Риадой двести лет назад, что на сто лет позже правления Брида. Де Брюс женился на племяннице Давида I и унаследовал трон по женской линии, что считалось в Дал Риаде в порядке вещей.

Лорд Каэльт направил доверенного сенешаля, знатока генеалогических древ известных шотландских родов, в монастырь Бангор. Сенешаль – ловкий и умный человек, хорошо понимал последствия своей экспедиции. При повороте событий в сторону лорда Каэльта, он возвысился бы ещё более. Поэтому после трёх месяцев генеалогических изысканий древо предстало перед глазами Мак Кумала.

Последний король Шотландии Александр III умер, не оставив наследников. Король Англии Эдуард I тут же не замедлил вмешаться в дела Шотландии. Эдуард I уничтожал всё, что касалось кельтского королевства. Особенное внимание он уделил камню Сконы – священному талисману кельтов. Эдуард I считал себя поборником христианской веры и приказал уничтожить языческую святыню. Камень Сконы перевезли в Лондон, сбив с него все кельтские письмена.

После этих печальных событий король Эдуард тяжело заболел. Среди кельтов активно распространилась легенда, утверждающая, что после смерти Эдуарда кельтские народы объединятся и создадут государство на обоих берегах Ирландского моря.

В этот момент на политическом горизонте появился Роберт Брюс, своевременно возглавивший восстание на юге Шотландии. Время и политический момент для клана Мак Кумалов и их сторонников были потеряны.

Роберт Брюс, увенчанный славой героя-освободителя, короновался в Сконе. Вместо древнего камня поставили старинный деревянный трон, по преданию принадлежавший кельтским королям. Роберту Брюсу присягнули все могущественные семьи Шотландии: Кемпбеллы, Фрезеры, Линдсей, Сетоны, Монтгомери, Хеи.

После коронации Роберт Брюс женился на Элизабет де Бург, дочери графа Ольстера Ирландского, который был верным сторонником английского короля. Теперь он заручился поддержкой не только внутри страны. Как истинный король он основался в древней резиденции Холируд около Эдинбурга.

В горной Шотландии были недовольны браком Брюса и тем, что его поддерживали не истинные кельтские кланы, а аристократы, разбавленные английской кровью.

Лорд Мак Кумал и его сторонники лорды Монбоддо и Мак Кунди не теряли надежды. Они заняли выжидательную позицию.

* * *

Капитан Джон Харрисон возвращался на своёй бригантине из Шотландии в Ирландию, домой в Каррикфергус*. Бригантину бросало на волнах, она, изрядно потрёпанная, скрипела, но упорно шла вперёд по фордевинду*. На ней находился слишком ценный груз, чтобы пойти ко дну – прецептор Пьер д’Омон* и его рыцари, чудом избежавшие ареста во Франции.

Недавно Харрисону исполнилось сорок пять лет. Тридцать, из которых он провёл в море, сначала юнгой, затем жизнь свела его с прецептором Оверна Пьером д’Омоном. И вот уже более десяти лет, он был членом ордена тамплиеров, активно выполняющим поручения д’Омона, который назначил Харрисона капитаном бригантины «Святая Маргарита». Судно было простое и малозаметное, в общем, что д’Омону и было надо: капитан мог выполнять под видом гражданских перевозок на своей неприметной бригантине любые тайные поручения ордена.

Прецептор доверял Джону Харрисону, щедро награждая за каждое удачно выполненное задание. Харрисон был вполне доволен жизнью, денег хватало. Он знал, что д’Омон не бросит старого преданного капитана в щекотливой ситуации. И так уже случалось, когда в Марселе, бригантину арестовали за контрабанду итальянским шёлком. Правда, Харрисон две недели провёл в городской тюрьме, но вскоре его выпустили, извинившись за ошибку, оформив пошлину задним числом.

В середине ноября «Святая Маргарита» прибыла в Нант из Ла-Коруньи с партией отменной испанской кожи. Капитан рассчитывал пробыть в порту не более недели, пополнить запасы пресной воды, провианта и отплыть в Ирландию. В последнее время, уже почти год, капитан неизменно ходил, именно, по этому маршруту Ла-Корунья – Нант и обратно. Поэтому рассчитать его прибытие не составляло труда.

В день прибытия, под вечер, к кораблю подошла группа доминиканских монахов, все в серых монашеских одеждах, подпоясанных светлыми кожаными ремнями, капюшоны надвинуты на лица. Харрисона передёрнуло, он прекрасно знал, что доминиканцы – цепные псы Папы, он натравливает их на всех, кто ему не угоден, и хватка у них, как и маалосских охотничьих догов. Капитан занервничал: чем это он так провинился?

Один из монахов поднялся на корабль и приблизился к капитану.

– Капитан, я хорошо заплачу! Выходим в море! Курс на Ирландию.

Харрисон обомлел: несомненно, голос д’Омона, он не мог ошибиться.

– Да, святой отец, я прикажу отчаливать, как только пополню запас питьевой воды.

– Быстрее! – приказал святой отец и сделал знак своим людям подниматься на бригантину.

Матросы Харрисона шустро заполнили бочки водой, бригантина покинула Нант и взяла курс на Ирландию. Когда берег Бретани скрылся на горизонте, д’Омон слегка откинул капюшон с лица. Харрисон не знал, что и сказать, решив – промолчать будет вернее. Лжедоминиканцы молчали до самой Ирландии. Бригантина вошла в порт Каррикфергус, монахи расплатились и покинули судно. На прощанье д’Омон спросил капитана:

– Твой дом всё там же, около озера?

– Да, – подтвердил капитан.

– Жди, гостей.

Д’Омон снова закрыл капюшоном лицо, и вся «святая доминиканская братия» степенно удалилась. Харрисон перевёл дух, но ненадолго.

Ближе к вечеру, когда уже стемнело, и над Каррикфергус повис густой туман, в дверь капитана постучали. Он приоткрыл дверь, – на пороге стояла вся монашеская братия в полном сборе, десять человек. Харрисон пропустил их внутрь. Дом капитана не был большим, но производил впечатление достаточно просторного рационально устроенного строения. Он, как и все ирландские дома, в Каррикфергус был круглым, с отверстием для дыма в крыше, единственной роскошью был второй ярус, где размещалась спальня его и жены и отдельная – дочери. Дочь год назад вышла замуж и перебралась к мужу, в доме помимо Харрисона, присутствовала только жена Рут.

– Кто в доме? – спросил д’Омон, откидывая капюшон.

Харрисон сглотнул, решив, что его сейчас убьют. Немного подумав, всё же решил, что убить его могли и раньше, если бы захотели.

Д’Омон вопросительно смотрел на капитана.

– Я и жена, – промямлил тот.

– Хорошо, вот деньги. Организуй нам ужин, да не говори никому, что мы здесь.

– Как прикажите, господин. Как вас называть?

– Имя я не изменил, зови меня просто Пьер. А спутники мои просто братья.

Харрисон отозвал жену в сторону.

– Умоляю, Рут, никаких вопросов! И собери ужин, неси всё, что есть в закромах.

– Не волнуйся, не первый год на свете живу. Накормлю гостей и прикинусь слепой и глухой.

Харрисон одобрительно кивнул, Рут всегда отличалась понятливостью. Он собрал все скамейки, табуреты и принёс к столу. Но всё равно всем места не хватало.

– Не хлопочите, Джон. Сядем как-нибудь, – сказал Д’Омон, присаживаясь на табурет.

Харрисон устроился напротив д’Омона, сверля последнего взглядом, требующим разъяснений сложившейся ситуации.

– Понимаю вас, Джон, вы растеряны и ни о чём не спрашивали нас во время плавания. Правильно сделали. Дело в том, что великий магистр ордена Жак де Молэ арестован людьми короля. Думаю, нас тоже ищут: отсюда и маскарад.

– Боже, что же будет с орденом! – Харрисон пришёл в ужас, понимая, что полная чаша более его кормить не будет.

– Многие рыцари ордена арестованы, но часть скрылась в Испании и Германии. Я знаю, что у Молэ были дружеские отношения с магистром Шотландии Уолтером де Клифтоном. Предполагаю, что часть рыцарей отправилась именно под его крыло. Прошу вас, Харрисон, отправляйтесь на остров Кинтаре, в замок Лох-Свэн, он принадлежит шотландскому ордену, выясните всё, что возможно. Здесь мы тоже не можем долго оставаться. Я напишу послание приору де Мюи.

Рут накрыла на стол. Братья-монахи, изголодавшись по нормальной домашней еде, смели всё до крошки. Кое-как, разместив гостей, Харрисон сел за стол призадумался: «Если д’Омон отправляет меня в замок Лох-Свэн к приору де Мюи, значит не всё уж плохо. Шотландия – это не Франция, в ней правит Роберт Брюс, а не Филипп Красивый, хватать магистров и приоров никто не будет. Ничего ещё поживём, буду выполнять задания шотландской прецептории ордена». Харрисон не заметил, как задремал, и голова его опустилась на стол. К нему неслышно подсел д’Омон. Харрисон встрепенулся, почувствовав рядом движение, спал он чутко.

– Джон, у вас есть пергамент, перо и чернила? – спросил д’Омон.

– Да, конечно, сейчас принесу.

Через пять минут д’Омон писал письмо приору де Мюи:

«Досточтимый приор де Мюи!

Не буду писать о тяжёлых для нас с вами событиях. Скажу только одно: я, прецептор Оверна, Пьер д’Омон и ещё девять рыцарей Ордена тамплиеров, бежали из Франции благодаря отваге и преданности человека, который передаст Вам это письмо. Мы находимся в Ирландии, в Каррикфергусе.

Мне известно, что монсеньор де Молэ поддерживал личные связи с Вами и магистром де Клифтоном. Поэтому обращаюсь именно к Вам, приор де Мюи, с просьбой о помощи. Мы потеряли все, остались только наши жизни. Хотелось бы посветить их служению ордена рыцарей Храма – Бедных рыцарей Храма Соломона.

С уважением, преданный ордену Пьер д’Омон».

Рано утром бригантина «Святая Маргарита» покинула Каррикфергус и взяла курс на Кинтаре.

* * *

– Господин приор! Извините, что отрываю вас от дел, – секретарь открыл дверь и вошёл в кабинет де Мюи.

– Что ещё!? Вы же видите Чарльз, сколько у меня дел. Я весь погряз в бумагах. Кстати, вам не мешало бы быть порасторопней. Вы приготовили документы, о которых я просил?

– Да, господин приор, я всё сделал. Вот они, – секретарь протянул свеженаписанные документы, – и ещё письмо.

Приор взял документы, бегло их просмотрел и остался доволен.

– От кого? Прочитайте его сами и дайте ответ, – приор вопросительно посмотрел на секретаря.

– Дело в том, господин приор, прибыл некий капитан Харрисон владелец бригантины «Святая Маргарита», он утверждает, что письмо лично для вас и дело, в нём изложенное, не требует отлагательства.

– Интересно, что же может такого важного написать капитан бригантины? Дайте, почту.

Приор распечатал письмо. Его содержание несколько удивило де Мюи, но он не подал вида при секретаре. «Бесспорно, письмо от прецептора. В конце тайный вензель, о нём знали только доверенные люди…»

– Срочно ко мне этого Харрисона. Прямо сейчас!!!

Секретарь подпрыгнул от неожиданности, де Мюи всегда такой спокойный и вдруг столь резкое проявление эмоций и нетерпения. Вскоре перед приором стоял капитан Харрисон. Приор взглянул на него оценивающим взглядом – обычный капитан, весь просоленный от постоянного пребывания в море. «М-да… Д’Омон умеет подбирать людей, на такого и не подумаешь, что везёт тайное послание», – подумал приор.

– Из письма прецептора д’Омона я узнал, что он и его рыцари находятся в Каррикфергусе. – Произнёс он как можно спокойнее.

– Истинная правда, ваша милость, в Каррикфергусе, в моём доме, – подтвердил Харрисон.

– Пребывание большого количества людей в доме может вызвать ненужные толки и подозрения, – де Мюи отложил письмо и сверлил взглядом капитана. – Рыцарей необходимо переправить в Лох-Свэн и как можно скорее.

– Я понял, ваша милость. Как можно скорее. Чего же тут не понять!

* * *

Через четыре дня бригантина «Святая Маргарита» вновь появилась у причала Лох-Свэн. С неё на сушу по сходням спустилась группа рыцарей, направившаяся к замку.

Из надвратной башни высунул голову стражник:

– По какому делу?

– Я, прецептор Пьер д’Омон из Франции, к приору Жофрею де Мюи.

– Вас ждут, – сказала голова, ворота открылись.

Де Мюи лично встретил д’Омона.

– Дорогой прецептор, рад вас видеть. Просто чудо, что вы здесь!

– Да, господин приор. Если бы не помощь людей, преданных ордену, нас также бы арестовали.

– Понимаю ваши чувства, дорогой прецептор. Теперь и у нас неспокойно. Филипп, не получив желаемого золота тамплиеров, отписал королю Роберту Брюсу и своему кузену Эдуарду Английскому письмо с требованием ареста тамплиеров, находящихся на их территориях, – де Мюи прояснил политическую обстановку. – Думаю, вам следует отправиться к вашим соотечественникам.

– Значит, я не ошибся, и они действительно здесь! – обрадовался д’Омон.

– Да, рыцари получили инвеституру на земли озера Лох-О и близлежащего местечка Килмартин. Граф Антуан де Безье – прецептор.

– О, де Безье – доблестный рыцарь! Я знаю графа лично, – д’Омон решил, что всё не так уж плохо складывается.

– Я дам проводника, он проводит вас до Лох-О.

– Благодарю вас, господин приор, я хотел бы выдвинуться немедленно, если вы не возражаете.

– Конечно, прецептор.

* * *

Поздним вечером того же зимнего дня, группа из десяти рыцарей, налегке, подошла к озеру Лох-О. Сумерки окутали озеро, но рыцари прекрасно разглядели дома и церковь посередине озера.

– Удивительно! Да, здесь целый город!

Рыцари зашумели, делясь впечатлением.

Откуда ни возьмись, прямо из-под земли вырос отряд дозорных с обнажёнными мечами.

– Кто вы такие, что вам надо в Килмартин?

– Мы тамплиеры из Франции, сегодня прибыли в Лох-Свэн. Я, Пьер д’Омон, с визитом к его сиятельству Антуану де Безье, – совершенно спокойно сказал д’Омон. – Передайте прецептору, что вы задержали мой отряд.

Через десять минут появился сам прецептор де Безье. Вид у него был достаточно живописный, поверх кожаных штанов надет килт, завёрнутый наподобие римской тоги.

– Боже правый! Граф д’Омон, вы! Опустите мечи, всё в порядке – это рыцари Храма! Какое счастье видеть вас вновь!

Безье и д’Омон обнялись. Д’Омон ещё раз посмотрел на странную одежду прецептора. Безье, уловив его пытливый взгляд, сказал:

– Идёмте, граф, надо вас разместить. Мы теперь женатые люди, дорогой д’Омон, так-то вот… Думаю, нам есть, что рассказать друг другу.

Вновь прибывших рыцарей разместили с оруженосцами и лучниками, они были рады и этому. По крайней мере, хозяйственные постройки, где обитали оруженосцы, были вполне добротны и просторны, так что места хватило всем. Оруженосцы тут же оживились, общаясь с героями, вырвавшимися из когтей короля Филиппа.

Д’Омон вошёл в дом прецептора де Безье и сразу же обратил внимание на уютную обстановку. Около очага хлопотала жена Антуана.

– Ингрид! – обратился он к златовласке. – Собери нам на стол. Познакомьтесь граф, моя жена Ингрид, – пояснил присутствие женщины Безье.

Д’Омон совершенно растерялся. У него было чувство, будто он попал в старинное шотландское поселение, возникшее много веков назад на Лох-О.

Безье и д’Омон сели за стол и выпили по чаше эля.

– Вы прекрасно всё здесь устроили, дорогой граф, – наконец, обрёл дар речи д’Омон.

– Да, не могу не согласиться – неплохо. Летом здесь было безлюдное озеро, одни утки гнездились. Всё построено за три месяца. Жизнь продолжается, любезный д’Омон, во Францию теперь дорога закрыта навсегда. Магистр де Молэ арестован, да и де Клифтон тоже.

– Как и де Клифтон?! Ведь я только утром разговаривал с приором де Мюи, он не сказал ничего по сему поводу! – возмутился д’Омон.

– Дорогой граф, прошу, успокойтесь, у вас и так хватало впечатлений. Потому господин приор и промолчал, зная, что я всё вам расскажу, – пояснил Безье. – После ареста магистра де Клифтона, мы сразу приняли решение жениться и раствориться в местном населении. Ваше появление очень кстати, граф д’Омон. Во-первых, я рад, что вы на свободе. Во-вторых, десять рыцарей для прецептории на Лох-О – огромная сила! Ведь нам нужно охранять казну ордена.

– Так значит, казну ордена вывез ваш отряд! – воскликнул д’Омон, – Кто бы мог подумать, что казна, за которой гоняется король Филипп, здесь, на озере!

Глава 7

В январе 1308 года Джон Комин, соратник Брюса, он же лорд Лохабер, Баденох и Тайндейл, осадил замок Стерлинг, в котором размещался английский гарнизон. Крепость Стерлинг защищала дорогу, ведущую на север и северо-запад Шотландии, в Аргайл. Осада крепости неожиданно затянулась.

Не желая тратить силы, Джон Комин выдвинул условие: если перед замком до лета не появятся англичане, то гарнизон сдастся на милость победителя.

Такого вызова Эдуард Английский стерпеть не смог. Против Комина король Англии выдвинул двадцать тысяч пехотинцев и три тысячи рыцарей. Узнав обо всём, Роберт Брюс пришёл в ужас. Он прекрасно понимал, что с такими силами Эдуард Английский снимет не только осаду со Стерлинга, но и легко продвинется вглубь страны и захватит большую часть земель, о чём он так мечтал несколько последних лет.

Необдуманные военные действия Комина Брюс объяснял лишь невостребованными амбициями человека, рвущегося к власти и претендующего на трон Шотландии. Но в данный момент не было времени на выяснение отношений с лучшим другом и соратником, надо было срочно собирать силы, которых почти не было.

Роберт Брюс отлично знал, что лорды горной Шотландии не питают к нему тёплых чувств и постоянно плетут заговоры. Брюс отбросил все обиды и забыл про все разногласия с лордами гайлендов, он отправил к ним гонцов с просьбой о помощи. И помощь пришла.

Первым откликнулся лорд Каэльт Мак Кумал, тем самым стремясь усыпить бдительность Брюса и не вызывать подозрений о своих притязаниях на трон Шотландии. Получив письмо Брюса, он тут же вызвал к себе зятя:

– Дорогой, шевалье! Настало время послужить Шотландии – стране, на земле которой вы обрели второй дом. Если мы не предпримем решительных мер и не придём на помощь королю Роберту Брюсу, то последствия могут быть самыми печальными. Его соратник, Джон Комин, совершил непростительную ошибку, погубив всё то, чего добивался Брюс, а именно, независимости Шотландии. Теперь она под угрозой. Эдуард Английский покарает Шотландию огнём и мечом, он оставит за собой выжженное пепелище. Я напишу послание лорду Антуану де Безье, отвезите его и убедите помочь нам.

– Сделаю всё от меня зависящее, лорд Мак Кумал. Прецептория Килмартин – часть Шотландии, мы женаты на ваших дочерях. Считаю, что мы обязаны присоединиться к войскам Брюса и дать сражение Эдуарду. Я немедленно еду на Лох-О.

Через час быстрой езды по мёрзлой зимней дороге, Огюст достиг Килмартина. Он спешился, оставил лошадь около дамбы и направился на остров прецептора де Безье. Когда он откинул шкуру быка на дверном проёме, сиятельный де Безье мирно обедал.

– О, шевалье, рад видеть вас в добром здравии! Прошу к столу, откушайте со мной, вы как раз пожаловали на жареную рыбу с мёдом. Вы чувствуете, какой запах? Ингрид удивительно готовит.

Огюст поклонился Ингрид, она в ответ тряхнула своими золотыми кудрями, что, по всей видимости, было ответным приветствием.

– Благодарю, ваше сиятельство, с великим удовольствием присоединюсь к вашей трапезе, – Огюст сел за стол.

Ингрид поставила перед ним тарелку и положила рыбу. Она выглядела очень аппетитно. Но сначала Огюст достал письмо лорда Мак Кумала, решив, что сначала дело, а потом желудок.

– Ваше сиятельство, вам письмо от лорда Мак Кумала. Смею просить вас прочитать безотлагательно!

Безье посмотрел на письмо, предчувствуя плохие новости, но делать нечего: надломил печать лорда и начал читать. По мере того как он читал, лицо его приобретало багровый оттенок.

– Сукин сын, этот Комин! Щенок бестолковый! Простите меня, шевалье, за резкость выражений. Хотел показать себя и наделал бед. Надо срочно трубить военный сбор и выступать вместе с лордом Мак Кумалом. Если Эдуард захватит Аргайл, нас он прикончит первыми, чтобы угодить Филиппу Красивому, да ещё пару наших отрубленных голов ему отправит в качестве подарка.

Ингрид, про которую мужчины совершенно забыли, вскрикнула от ужаса и выронила чашу, которую наполняла элем из небольшого бочонка. Шевалье де Кавальон и граф де Безье переглянулись, поняв, что попросту перепугали бедную женщину.

– Антуан! Что же это! Опять война? – Ингрид села на скамейку и расплакалась.

– Мы победим англичан, обещаю тебе, Ингрид! Успокойтесь, дорогая!

– А вдруг вас убьют! Как же я одна?!

Ингрид бросилась на шею мужу. Безье выразительно посмотрел на Кавальона: мол, извини – женщина, что поделать, у тебя самого такая.

…Прецептор де Безье собрал рыцарей на острове Иннис Шилд. Стояли плечом к плечу, места не хватало, даже бычьи пузыри на окнах запотели от дыхания.

– Дорогие братья! Пришло время проявить наши боевые навыки. Завтра в полдень выступаем на помощь войскам Роберта Брюса под Стерлингом. Раз мы живём на земле кельтов, то просто обязаны её защищать! Не допустим англичан в Шотландию, защитим Килмартин и наших жён!

– Защитим! – поддержали рыцари, стосковавшиеся по ратному делу.

– Готовьте снаряжение! Завтра выступаем с людьми Мак Кумала.

Остаток дня рыцари провели в подготовке к походу. Женщины украдкой плакали, хотя понимали, что рыцари Килмартин – закалённые в боях храбрецы, и англичанам придётся сильно постараться, чтобы одолеть их.

Кавальон вернулся в Крэг Фадриг проститься с женой перед походом, пока оруженосец Гийом производил необходимые приготовления экипировки. Огюст влетел в спальню на крыльях любви. Федельм в одной шёлковой рубашке сидела перед зеркалом. Шевалье скинул одежду и кинулся к жене.

– Федельм, я не хочу думать о завтрашнем дне, поцелуй меня!

Она удовлетворила его желание с особой страстью.

– Будь храбрым и смелым. Вернись ко мне героем! Я хочу гордиться тобой.

– Если ты хочешь, чтобы я стал героем, то так тому и быть.

Эта ночь была одной из самых страстных и сравнима лишь с той, что они провели в хижине на празднике Самайн.

Огюст проснулся на рассвете. Открыв глаза, он увидел обнажённую Федельм, стоявшую подле супружеского ложа. В руках она держала ритуальную чашу ордена.

Шевалье резко поднялся с кровати, намереваясь устроить жене, пусть и дочери всесильного лорда, выволочку. Но не успел…

Федельм, словно предвидя реакцию мужа, улыбнулась и произнесла:

– Прости меня, Огюст… Эту чашу случайно обнаружила служанка, когда разбирала твои вещи… Когда я увидела её, то сразу же почувствовала в ней некую силу. Почему ты ничего не говорил о ней?

Огюст пребывал в смятении. Теперь он не знал выговаривать ли жене, или напротив – оправдываться.

– Эта чаша многое для меня значит, поверь… – произнёс он.

Федельм кивнула.

– Поэтому я приготовила тебе напиток друидов, который пили воины перед тем, как отправиться на битву. Он оградит тебя от врагов и принесёт победу. Верь мне…

Федельм протянула мужу чашу, наполненную тёмным напитком, распространяющим аромат трав.

Огюст принял чашу и сделал глоток. Напиток друидов оказался приятным на вкус.

– Из чего он сделан?.. – поинтересовался он.

– Не важно… Пей… Я же не спрашиваю у тебя: откуда чаша? Ты же не стал посвящать меня в свои тайны… – как бы невзначай упрекнула Федельм.

Огюст почувствовал укол совести. Но у него было оправдание: чаша принадлежит ордену. Он получил её из рук великого магистра и должен передать достойному приемнику… Но когда тот появится при нынешних-то обстоятельствах?..

Огюст осушил чашу до дна и невольно впился в неё пристальным взором. Рубиновые глаза чаши ярко вспыхнули. Огюст невольно зажмурился. От внимания Федельм это не ускользнуло…

– Ты ничего не хочешь мне рассказать?.. – вкрадчиво спросила она.

Огюст с сомнением воззрился на супругу и произнёс:

– Нет, прости я не могу… Но прошу тебя, если меня убьют, передай чашу лорду Безье.

Федельм удивлённо вскинула брови.

– Тебя не могут убить, ты испил священный напиток Морриган, богини войны.

– Но всё же… – попытался возразить Огюст.

Федельм приблизилась к мужу и обняла его за шею. Тот же по-прежнему держал чашу в правой руке.

– А почему я должна отдать эту чашу лорду Безье?.. – с придыханием спросила она. – Чаша – твоё имущество. Значит, я наследую её после твоей смерти…

– Всё не так просто, Федельм… – простонал в ответ шевалье.

– М-да… А я думала, что я – твоя жена, и ты доверяешь мне. Или ты уже передумал отправиться за Бафометом? – спросила Федельм и заглянула мужу прямо в глаза.

Огюста покинули сомнения. Он прекрасно помнил, как в пылу страсти обещал жене отправиться в Лангедок, в Бланшефор, дабы завладеть статуэткой прадеда.

– Разумеется, я доверяю тебе. Но это тайна принадлежит не только мне, но и другим людям. Ты же не хочешь, чтобы твой муж стал клятвопреступником?

– Нет, – уверенно ответила Федельм. – Но я хочу знать: кого изображает эта чаша? Бафомета?..

Огюст растерялся.

– Как ты догадалась?..

Федельм улыбнулась и отстранилась от мужа.

– Всё очень просто, милый… Я же владею тайными знаниями друидов. Отправляйся в поход против англичан, и ты вернёшься героем.

* * *

В середине января к замку Стерлинг двинулось английское войско, насчитывающее двадцать тысяч пехотинцев и три тысячи рыцарей в тяжёлых доспехах. Роберт Брюс смог противопоставить почти в два раза меньше – семь тысяч пехоты и пятьсот рыцарей, причём доспехи их были менее тяжёлыми, чем у англичан.

Англичане и шотландцы стояли друг против друга, по древней традиции, перед боем должен был состояться пеший поединок сильнейших рыцарей, представляющих враждующие стороны.

Со стороны Эдуарда Английского на поле боя выехал Генрих де Бохум, известный своими богатыми землями, древним знатным родом и необыкновенной жестокостью. В рядах шотландцев пробежало лёгкое замешательство.

Роберт Брюс собирался сам принять вызов, но лорды Кемпбелл и Фрезер были категорически против этого:

– Вы не можете так рисковать, ваше величество! – возразил Кемпбелл. – А если вас ранят?! Исход битвы будет предрешён не в нашу пользу!

– Надо привлечь гайлендов, они рвутся в бой и храбрости им не занимать! У нас в королевских войсках каждый рыцарь на счету! – предложил лорд Фрезер.

– Да будет так, господа, вы убедили меня. Я уступаю, но только по политическим соображениям, – согласился Брюс.

Лорд Фрезер направился к отряду лорда Мак Кумала, одному из самых многочисленных и хорошо экипированных гайлендов. Рядом с отрядом Мак Кумала стоял отряд прецептора Антуана де Безье, как положено в полном снаряжении и белых плащах с символом ордена, красным равноконечным крестом. Лорду Фрезеру не надо было объяснять значение этого символа, он прекрасно знал о шотландских тамплиерах, единственное, что он не мог предположить – перед ним французские рыцари, обосновавшиеся в Килмартин. Роберт Брюс подписал инвеституру на земли Лох-О и Килмартин, ничего не говоря об этом своим советникам.

– Рыцари Храма! – обратился Фрезер к тамплиерам. – По древнему обычаю мы должны предоставить для поединка перед сражением достойного рыцаря. Думаю, вы справитесь с этой задачей, не посрамив честь своих штандартов.

Де Безье понял, что король Брюс не желает рисковать своими доверенными людьми, перекладывая всю ответственность на тамплиеров.

– Что ж быть посему, – сказал Безье и обратился к своим рыцарям. – Братья по ордену! Пришло время показать, на что способны тамплиеры. Сразиться с английским рыцарем, должен храбрейший и сильнейший из нас.

Не успел де Безье договорить, как шевалье Огюст де Кавальон выехал на лошади из строя вперёд:

– Ваше сиятельство, я хочу сразиться с англичанином!

Лорд Мак Кумал, наблюдая за этой сценой, обомлел, решив, либо его дочь останется вдовой, либо его зять вернётся героем, увенчанным славой. И то, и другое его в принципе устраивало. Зятя можно найти другого, но вот славу рыцаря – нет!

Антуан де Безье, достал меч из ножен, перевернул его навершием вверх, остриём вниз, изобразив из него крест, произнёс:

– Сохрани вас Господь, шевалье!

И перекрестил Кавальона импровизированным крестом.

Шевалье, пришпорив лошадь, подъехал к Генриху де Бохуму. Рыцари спешились. Оруженосцы увели лошадей с поля боя.

Тридцать тысяч воинов затаили дыхание, наблюдая за началом поединка.

Шевалье стиснул в руке свой дюрандаль[62], понимая, что возможно этот поединок последний в его жизни. В памяти молниеносно пролетел рассказ бабушки Жанны де Комменж о том, как прадед сражался под стенами Тулузы и был тяжело ранен. «Ну что ж, значит, не вернусь к Федельм героем», – подумал шевалье, видя перед собой отточенный меч англичанина. Де Бохум сделал выпад фойн, шевалье ловко отразил его и попытался наступать. Англичанин, полжизни проведший в боях за расширение владений английской короны, ловко отразил удар и осклабился:

– Я изрублю тебя на куски, шотландский ублюдок!

Кровь прилила к голове, шевалье почувствовал безумную ярость, он сбросил плащ и приготовился отразить очередной удар. Рыцари бились, не переставая почти час, совершенно измотав друг друга. Тридцать тысяч человек безмолвствовали…

Шевалье почувствовал, что слабеет. Англичанин усмехнулся, Обнажив свои «лошадиные» зубы:

– Что, шотландский ублюдок, скоро твои сородичи будут петь коронах[63]?!

– Как бы ни так!

Шевалье собрал последние силы и устремился на противника, глаза вновь застелила красная пелена ярости. Не желая, чтобы Федельм пела коронах, шевалье отчаянно нападал на английского лорда, нанося удары мендритте. Англичанин посмеивался в усы с проседью, играл с шевалье, будто кошка с мышкой, легко отражая при помощи реверсе[64] все удары и, периодически пытаясь нанести страмезоне – вертикальный удар в голову.

Невольно шевалье подумал, что пришёл его смертный час. Умирать не хотелось. В голове пронеслась вихрем вся жизнь. Почему-то вспомнился замок Бланшефор и статуэтка прадеда с красными рубиновыми глазами, стоявшая на камине. Затем ритуальная чаша ордена, наполненная напитком друидов, приготовленным Федельм. Перед глазами вспыхнули огненно-красные глаза Бафомета…

Вдруг на глазах де Бохум начал слабеть. Лорд не понимал, что с ним происходит, руки не слушались, он задыхался.

Используя временное преимущество, шевалье из последних сил нанёс дюрандалем удар фойн, де Бохум слабо отразил удар. Понимая, что лорд уже не в стоянии оказать сильного сопротивления, шевалье уверенно наступал, нанося рубящие удары мандритте по его латам. Наконец де Бохум упал, задыхаясь. Шевалье отшвырнул ногой его меч, достал персемэ[65] и добил противника.

Кровь капала с персемэ на мёрзлую пожухлую траву. Шевалье обтёр его о кольчужную рукавицу, и вложил в ножны. Шотландцы разразились восторженными криками. Когда шевалье подъехал к отряду тамплиеров, граф де Безье хлопнул его по плечу, передав приказ Брюса:

– Остаёмся в резерве! На случай, если англичане сомнут шотландцев. Силы слишком не равны, противника больше почти в два раза. Вооружение у пехоты Брюса – пики да боевые топоры. Нам приказано ждать. Я не сомневался в вас, шевалье де Кавальон! Теперь вы – герой! Мак Кумалам есть чем гордиться!

Отряд Антуана де Безье в окружении рыцарей-тамплиеров, лорда Мак Кумала и его соратников наблюдали за ходом битвы с пригорка. Рядом в лощине расположился отряд лорда Мак Кумала, также находившийся в резерве.

Им с возвышенности открывался прекрасный обзор. Они видели, как Роберт Брюс приказал построить пехотинцев в квадрат «schilltrom», воины упёрлись тупыми концами пик в землю, выставив остриё наружу. К шотландцам приближалась тяжёлая английская конница. Немногочисленная шотландская конница не дрогнула, но не смогла выдержать мощного натиска англичан, ибо силы были явно не равны, с английской стороны они превосходили в шесть раз – три тысячи отлично экипированных рыцарей против пятисот. Доспехи Королевской гвардии Роберта Брюса оставляли желать лучшего.

– У конницы и пехотинцев Брюса нет ни единого шанса выжить… – мрачно заметил Мак Кумал.

Граф де Безье безмолвствовал, ибо понимал: лорд совершенно прав и вскоре начнётся кровавое побоище.

Тамплиеры и Мак Кумал видели, как английская тяжёлая кавалерия смяла шотландскую, а затем всей мощью обрушилась на «schilltrom», его построение с флангов нарушилось. Наконец, тяжёлая конница Эдуарда пробила брешь в «schilltrom» и после непродолжительного сопротивления разметала шотландскую пехоту. Началась сумятица, уцелевшие пехотинцы обратились в бегство. Лавина, закованная в железо, сминала шотландцев, и они погибали под копытами английских лощадей, которые довершали то, что не смог сделать меч и боевой топор.

Поле было усеяно убитыми и ранеными. Безье, как опытный воин, принимавший участие в сражениях на Святой земле, хладнокровно наблюдал за ходом битвы, ожидая приказа. Тамплиеры роптали.

– Ваше сиятельство, отчего вы медлите?! Мы должны прийти на помощь шотландцам, часа через два на поле останутся только англичане! – Пьер д’Омон рвался в бой.

– Мы выступим только по приказу Брюса, – спокойно ответил де Безье. – Прошу вас, умерьте пыл, займите своё место в строю, граф д’Омон, и не сейте паники. В бою главное – использовать нужный момент. А он ещё не наступил.

Ряды шотландцев редели на глазах. Наконец из-за пригорка появился отряд, состоящий из йоменов[66], подростков, маркитантов. Добровольческий отряд, вооружённый самодельным оружием, и знамёнами из простыней, ринулся в гущу сражения. Тамплиеры со своей позиции наблюдали, как погибают добровольцы.

Пьер д’Омон, не выдержав, кровавого зрелища, опустил глаза.

– Вы думаете, мне доставляет удовольствие смотреть, как гибнут люди?! – возопил де Безье.

Положение на поле боя становилось критическим, не в пользу Роберта Брюса. Наконец к Безье подъехал шотландский рыцарь, едва держась в седле:

– Король Роберт Брюс приказывает вам выступать!

Передав приказ, он упал на шею своей лошади, истекая кровью.

Настал черёд рыцарей Храма.

– Вперёд, на англичан! – крикнул Безье. – С нами Бог!

– Vae victic![67] – граф Пьер д’Омон прокричал свой боевой девиз и ринулся на врага.

К тамплиерам присоединились воины клана Мак Кумал.

Англичане, уже, можно сказать, празднующие победу, вдруг увидели стремительно приближающийся большой отряд шотландцев. Впереди скакали всадники: часть под штандартом лорда Мак Кумала, а часть, облаченная в белые плащи с красным крестом, под так называемым Босеаном*, знаменем тамплиеров. За ними бежала многочисленная пехота.

Ошарашенные англичане, измотанные сражением, попытались оказать свежим шотландским силам отпор. Но тщетно. Так и не сумев построиться в боевой порядок, английские воины спасались бегством, не обращая ни малейшего внимания на гневные окрики своих командиров.

Началась всеобщая паника. Остатки английской конницы спешно отступали, остановить её было невозможно. Тамплиеры и шотландцы преследовали и добивали англичан.

Король Эдуард пережил шок: мало того, что ему пришлось покинуть поле боя, он был устрашён тамплиерами, которые казалось, обладают необъяснимой волшебной силой.

Шотландцы, понесшие большие потери, выиграли битву, благодаря правильно использованному моменту. Роберт Брюс недолюбливал лорда Мак Кумала и решил прежде лично поблагодарить командира тамплиеров. Он верхом приблизился к Безье.

– Благодарю вас, лорд! Назовите своё имя!

– Лорд Антуан де Безье Килмартин, ваше величество!

– Вы получили от меня в прошлом году инвеституру на земли в Аргайле, не так ли?

Присутствующие рядом Фрезер и Линдсей переглянулись, один лишь лорд Кемпбелл знал, о чём идёт речь, ведь его замок стоит на северной оконечности Лох-О.

– Точно так, ваше величество! – подтвердил Безье.

– Просите, что пожелаете – любые казённые земли в Гэлоуэй! Расширяйте свои владения. Да и не беспокойтесь, я не собираюсь потворствовать королю Франции и арестовывать верных мне людей, только лишь потому, что они оказались умнее его и обвели вокруг пальца! – Брюс засмеялся, довольный своей шуткой. Лорды подхватили и также засмеялись.

– Да, и магистра де Клифтона я прикажу освободить. Ни к чему пожилому знатному человеку сидеть в Эдинбургской тюрьме.

– Благодарим вас, ваше величество! Всегда к вашим услугам! – отчеканил де Безье.

– Уточните по поводу земель с моим секретарём Брайеном, он в курсе, что ещё осталось.

Роберт Брюс проводил мудрую политику, отбирая в казну земли и замки у неугодных и тяготеющих к Англии лордов и жалуя их поместья своим соратникам, тем самым, укрепляя границу с Англией.

Пьер д’Омон спешился, сделав знак графу де Безье. Безье последовал его примеру.

– Вы что-то хотите мне сказать, граф д’Омон?

– Да, и весьма интересную вещь. Три года назад граф Филипп Эльзасский показал мне документы, датированные 6365 годом от сотворения мира. Они хранились в одном из монастырей на территории подвластной ему Фландрии. Так вот, в них говорилось, что ничем не примечательные замки Каледонии[68], а именно, замки Аннан и Карлаверок охраняют так называемые «ворота в Гэлоуэй». Во времена Давида I и Малькома IV эти земли заселяли переселенцы из Фландрии.

– Позвольте, граф, что же, в этом примечательного? – удивился Безье.

– Примечательно то, господин лорд, что в документах говорится, якобы эти ворота охраняют чашу Грааля, – пояснил Пьер д’Омон.

Лицо Безье вытянулось от удивления.

– Послушайте, дорогой д’Омон, чаша Грааля – всего лишь красивая легенда, не имеющая подтверждений. Если помните, после падения Монсегюра, доминиканцы перерыли там всё, каждый камень перевернули, но чаши Грааля не нашли. А сколько существует документов ссылающихся на Монсегюр! Мало того много лет считалось, что чашу со Святой земли привёз из первого крестового похода, именно его владелец Раймонд IV.

– Лорд Килмартин, вам известно, что доминиканцы нашли некоторые интересные документы в Монсегюре, касающиеся, между прочим, сокровищ нашего ордена?

– Откуда вы знаете, граф?

– Не все доминиканцы жаждут крови еретиков, есть и трезвомыслящие люди. Просто их слишком мало. Думаю, если нам выпала такая возможность получить во владения земли в Гэлоуэй, необходимо воспользоваться случаем и узнать про Аннан и Карлаверок.

– Слова ваши разумны… Вы убедили меня, граф. Проследуем же к Брайену, – предложил Безье.

Они направились к походному шатру Брюса. Молодой человек в строгой тёмно-синей одежде сидел в шатре, за небольшим столом, и выправлял какие-то бумаги.

– Моё почтение! Сударь, вы королевский секретарь Брайен? – поинтересовался Безье.

– Да, господа. Что вам угодно? Чем могу быть полезен? – не поднимая головы, справился молодой человек.

– Я, лорд Антуан де Безье Килмартин из Аргайла. Его величество, Роберт Брюс, милостью своей пожаловали мне земли в Гэлоуэй, посоветовав, именно с вами обсудить все детали.

Брайен достал какой-то документ, как ни странно в нём значился лорд Антуан де Безье.

– Да, конечно, лорд, вы в списке. Вот, пожалуйста, прошу вас ознакомиться с картой земель Гэлоуэй. Остались замки Аннан, Карлаверок и Думфрис. Но смею предупредить, Карлаверок – плачевное зрелище.

– Ничего, сударь, это обстоятельство не пугает меня. Возможно ли к нему присовокупить ещё и Аннан? – поинтересовался лорд де Безье.

– Да, вполне, сударь. Так я выправляю вам инвеституру на два замка с прилегающими к ним землями? – секретарь оторвался от карты и взглянул на тамплиеров.

Безье и д’Омон, не ожидая, что всё так легко разрешится, переглянулись.

– На два замка, – подтвердил де Безье.

– Тогда придётся немного подождать, ваша светлость, я оформлю бумаги, и все формальности будут завершены. Прошу вас назовите полное имя будущего владельца?

– Граф Антуан де Безье, лорд Килмартин из Аргайла.

– Через полчаса все бумаги будут готовы. Да и главное, ваша светлость, не забывайте вовремя выплачивать хегалеф[69]. Он составит… – секретарь не надолго задумался, – примерно пятьдесят мерк[70] за земли Аннана и Карлаверока в совокупности.

* * *

Наконец у Роберта Брюса выпала свободная минута. Теперь он мог собраться с мыслями и подумать о Джоне Комине: «Джон Комин – друг и соратник, отпрыск знатного рода, да такого знатного, что решил сам взобраться на трон Сконы, а затем и Шотландии. Ясно, что он становится опасен… Но что с ним делать?.. У него слишком сильная поддержка, в тюрьму не заключишь, будут серьёзные осложнения с его роднёй всеми этими Лохаберами, Сетонами и так далее… Остаётся только одно решить проблему мирным путём, указав лорду Комину, что он окончательно зарвался».

Размышления Брюса прервал лорд Фрезер, откинувший полог шатра.

– Я не помешал, ваше величество?

– Заходите, Фрезер. Говорите, что случилось.

– Ваше величество, дело в том, что лорд Джон Комин нагло утверждает, якобы вы украли у него победу, отдав её каким-то разряженным иноземцам. Сожалею, но у него находятся сторонники.

– Стало быть, решить проблему мирным путём не получится, – понял Брюс. – Ваши предложения, Фрезер.

– Ваше величество, возможно, я категоричен, но считаю, что Комин зарвался и ведёт себя слишком нагло и самонадеянно. Своими безответственными и бездумными высказываниями он подрывает ваш авторитет, как законного правителя Шотландии. Какое он имеет право?! Право вашего друга, который попросту злоупотребляет вашим именем и доверием?! – возмущению Фрезера не было конца. – Его проступок заслуживает смерти!

Роберт Брюс пребывал в состоянии, близком к бешенству. Он понимал, что Фрезер прав во всём. Комин действительно перешёл все границы, став опасным.

– Решено, лорд Фрезер! Назначьте Комину встречу от моего имени! Скажите, якобы я хочу поговорить с ним по очень важному вопросу, не требующему отлагательства! – Брюс метался по шатру, как раненый зверь.

– Да, ваше величество, будет исполнено! Где вам угодно назначить встречу?

– Не знаю, думайте сами, я не в состоянии!

– Тогда с вашего позволения, смею предложить, назначить её в церкви братьев францисканцев недалеко от Стерлинга.

– Пусть будет церковь! Главное уберите монахов, чтобы не мешали разговору! – в крайнем раздражении согласился Брюс.

* * *

В церковь братьев францисканцев Комин прибыл первым в сопровождении свиты из пяти человек и кузена лорда Сетона, посвящённого во все его тайны и интриги.

– Да, любезный Уильям, не забудьте переговорить лично с лордами Мак Кумалом и Монбоддо. Они давно втайне вынашивают планы избавиться от нашего безродного Брюса – побочной ветви королей Далриады, – Комин засмеялся, смех эхом отозвался от стен церкви.

– Даже церковь поддерживает вас, дорогой кузен, – поддакнул Сетон.

– Припоминаю, что иноземцы с красными крестами – выскочки, укравшие мою победу, пришли с Мак Кумалом! Не так ли? Как вы считаете, дорогой кузен, ведь их также можно привлечь, наобещать всяких привилегий или пожаловать земли? Да вы сами поразмыслите, как лучше сделать.

В этот интересный момент беседы появился Роберт Брюс в окружении лордов: Кемпбелла, Линдсея, Фрезера и отряда личной охраны. Охрана тут же перекрыла вход в церковь.

Король Роберт встал напротив лорда Комина, пожирая его уничтожающим взглядом.

– Ваше величество, что с вами? Вы право же выглядите уставшим! – вызывающе поинтересовался Комин.

Брюс, молча, подошёл к алтарю и истово перекрестился:

– Господи, помоги мне! – взмолился он.

– Ваше величество, вы же сами пригласили меня для разговора и молчите. Позвольте, что происходит? – не унимался Комин.

– А вот что!!!

Брюс в приступе бешенства выхватил кинжал и нанёс несколько ударов в грудь Комину. От такой неожиданности все присутствующие просто оцепенели. Комин схватился за раненую грудь и, не в состоянии не вымолвить ни слова, упал прямо на алтарь лицом вниз. Лорд Сетон рванулся на помощь кузену, но Кемпбелл остановил его, схватив за плащ:

– Настоятельно не советую, лорд Сетон, или вы хотите присоединиться к своему кузену именно сейчас? – Кемпбелл многозначительно посмотрел на Сетона. Тот сразу же отступил и опустил глаза. Остальная свита лорда Комина замерла, понимая – один неверный шаг, и они окажутся там же на алтаре, истекающие кровью.

Брюс поднял кинжал, обагрённый кровью бывшего друга и соратника, медленно проследовал к свите убитого, демонстрируя орудие возмездия каждому из них. Остановившись около лорда Сетона, Брюс взял край его щёгольского тёмно-зелёного атласного плаща и вытер окровавленный кинжал, давая тем самым понять, что Сетон следующий. Ноги Сетона подкосились: воздуха не хватало. Он начал оседать под жёстким взглядом короля, проклиная Комина, его непомерные амбиции и жажду власти.

После этого Брюс и его люди, молча, покинули церковь. Как только король скрылся из вида, следующим из церкви, как ужаленный выскочил Сетон, совершенно забыв про смертельно раненного кузена. Он прыгнул в седло и умчался в свой шатёр.

Оставшаяся свита последовала его примеру, покинув церковь, даже не удостоверившись, что Комин мёртв.

Когда храм опустел, появились два монаха-францисканца. Один из них перевернул раненого вверх лицом, увидев, что вся его грудь и алтарь в крови. Комин захрипел.

– Брат Доминик, он жив! Давайте перенесём его в келью и обработаем рану.

Брат Доминик колебался.

– Брат Александр, вы же видели, кто это сделал. Видимо, у него были веские причины. Тем самым мы навлечём на себя его гнев.

– Тогда я перенесу раненого один. Если вы помните, брат Александр, в уставе нашего монашеского ордена есть строки: «Помогать и утешать всех, кто нуждается в этом». Своим поведением вы нарушаете данную ордену и Господу клятву.

– Да, вы правы, брат Доминик. Простите меня, я просто испугался…

Монахи взяли Комина, один под руки, другой за щиколотки ног, и перенесли несчастного в келью, где, освободив от одежды, обработали раны.

* * *

Уильям Сетон, сгорбившись, сидел на маленькой походной скамейке у себя в шатре, обхватив голову руками. Шотландские войска, выигравшие битву, а вернее, их уцелевшая малая часть, готовилась покинуть Стерлинг. Англичане, отступавшие в панике, побросали все свои обозы, так что добыча была приличной, не считая оружия и снаряжения.

Но лорда Сетона не радовала победа родной Шотландии, его занимал более важный вопрос: как спасти свою голову и выпутаться из сложившейся ситуации? Он не мог собраться с мыслями, перед глазами стоял Комин с окровавленной грудью. После некоторых размышлений Сетон засомневался: а мёртв ли Комин? Ведь никто не удостоверился в этом, в страхе покинув церковь.

– Оссин! – Сетон позвал оруженосца.

– Да, ваша светлость. Что прикажите?

– Отправляйся в здешнюю церковь францисканцев, что южнее Стерлинга примерно в пол-лиги[71]. Узнай у монахов, что стало с раненым человеком, который лежал на алтаре. Да вот возьми, – Сетон кинул мешочек с серебряными мерками, – отдай монахам, если вдруг начнут страдать забывчивостью.

Оссин поклонился и отправился выполнять поручение. Прибыв в церковь, он вошёл внутрь и увидел залитый кровью алтарь. Оссин дотронулся до неё – кровь была свежей. За спиной Оссина неслышно появился брат Доминик.

– Вы ищите своего раненого друга, сударь? – осведомился он.

– Да, – подтвердил Оссин.

– Он в келье, я провожу вас.

Комин с перевязанной грудью, в забытьи, лежал на соломенном тюфяке брата Доминика.

– Как вы думаете, он выживет? – поинтересовался оруженосец.

– Возможно, всё в руках Господа нашего. Лучше ему побыть здесь, он не вынесет дороги, откроется кровотечение.

– Вот возьмите, здесь небольшая награда за ваши хлопоты, – Оссин протянул монаху мешочек серебра.

– Благодарю, сын мой, что вы беспокоитесь о друге и Святой церкви.

* * *

Оссин вернулся в шатёр лорда Сетона почти через час.

– Ваша светлость, тот человек жив. Уж очень он похож на лорда Комина. Монахи перевязали его, брат-францисканец сказал, что «мой друг», как он выразился, может выжить. Деньги я отдал монаху как вознаграждение за хлопоты.

– Я удовлетворён, Оссин, ты сделал всё правильно. Я напишу записку королю, передай её срочно. Ты понял?

– Понял, чего же не понять, мой господин?!

– И не болтай о том, где ты был и кого видел, – Сетон многозначительно посмотрел на оруженосца.

– Да я вообще никого не видел! Клянусь, я не отходил от вашего шатра ни на шаг!

Через пять минут записка была готова:

«Спешу сообщить вам, что Комин жив и находится у францисканцев в келье.

Преданный вам лорд Уильям Сетон».

Примерно, час спустя, человек в тёмном плаще, с надвинутым на глаза капюшоном, так, что лица почти не было видно, вошёл в церковь францисканцев. Он решительным шагом направился в кельи братьев. В это время францисканцы находились в трапезной.

Без труда человек в плаще нашёл раненого лорда и, подойдя к нему, извлёк из-под одежды трёхгранный стилет с длинным узким лезвием, который, не раздумывая, вонзил Комину прямо в горло. Джон Комин, некогда могущественный и влиятельный лорд, правая рука короля, испустил дух.

Глава 8

Килмартин и Беннахи, да что там, весь Аргайл говорил о рыцарях в белых плащах с красными крестами, как о героях. Особенно, охотно передавалась история о поединке доблестного рыцаря из Килмартин с кровожадным англичанином. Постепенно она обросла мифическими дополнениями, превратившись в полулегенду. Отцы с удовольствием рассказывали своим подрастающим сыновьям:

«…И достал тогда доблестный рыцарь Огюст свой волшебный дюрандаль, который ему подарила верховная богиня войны Морриган, желающая свободы для Кумбии. И взмахнул рыцарь мечом: затрепетали несметные полчища англичан, и поселился в их тёмных душах страх. Взмахнул доблестный рыцарь мечом во второй раз и сразил английского лорда прямо в сердце. И брызнула кровь врага, оросив дюрандаль…»

Герой, оросивший кровью свой славный дюрандаль, пребывал в объятиях жены. Он был искренне убеждён, что жизнь прекрасна, а жизнь героя к тому же увековечена в сказаниях, и, стало быть, будет продолжаться, пока гайленды помнят о нём. Шевалье вернулся к красавице Федельм, увенчанный неувядаемой славой, почестями и, что немало важно, признанием тестя лорда Мак Кумала.

К предложению перебраться на Лох-О, Федельм отнеслась без интереса, ей вовсе не хотелось расставаться с привычным уютом и комфортом в Крэг Фадриг. Федельм в вежливой, но категоричной форме отказала мужу, несмотря на все его заслуги перед Шотландией. Огюст не очень расстроился по этому поводу и окончательно обосновался в замке. Из рыцарей Килмартин никто не осуждал его выбор, все поняли – желание жены, да ещё дочери влиятельного лорда – ничего не поделаешь, даже герой не сможет противостоять такой женщине.

* * *

Время бежало быстро. Наступила весна. Огюст стал подумывать о Бланшефоре. Со дня первой брачной ночи прадед Клермон де Монсегюр больше не снился Огюсту. Но Бафомет снился часто. Огюст просыпался по ночам и ему везде мерещились его красные рубиновые глаза. Жена чувствовала его внутреннее беспокойство, объясняя это тем, что муж ещё не привык к новой обстановке, людям и кельтским обычаям. Она окружала его заботой и вниманием. Сны стали приходить каждую ночь, Бафомет преследовал шевалье. Огюст пребывал в состоянии постоянного внутреннего напряжения.

Федельм, видя страдания мужа и желая помочь ему, приготовила специальный напиток.

– Ты должен испить его из своей чаши. Иначе он не возымеет силу. – Настаивала она.

Огюст не в силах сопротивляться, позволил жене достать чашу из сундука, в котором та хранилась, и наполнить очередным напитком друидов.

Действительно, зелье возымело действие. Огюст обрёл спокойствие на какое-то время.

В одно хмурое дождливое утро, в конце марта, он поставил Федельм перед фактом:

– Время пришло, любимая, я отправляюсь на юг Франции.

Федельм обняла его:

– Береги себя, Огюст. И поскорее возвращайся.

– Да, дорогая, если кто из прецептории Килмартин вдруг будет меня искать, скажи, что я отбыл по делам твоего отца. Тогда не возникнет лишних вопросов. В замке же скажи, напротив, что я отправился в Лох-Свэн, далее в Дуннад и Доннаверт, на полуостров Кинтаре.

– Когда ты едешь? – спросила Федельм.

– Через два дня.

– И сколько займёт путешествие по времени?

– Недели три не меньше, возможно, даже месяц, – прикинул Огюст.

– Ах, как долго! Я буду скучать без тебя! – Федельм прильнула к груди мужа.

– Тогда, не будем терять драгоценное время, – Огюст повлёк жену в спальню.

Прошло два дня. Почти всё это время молодые супруги не покидали постели. В назначенный день, рано утром шевалье пробудился, встал с кровати, стараясь не разбудить жену, умылся, оделся, взял приготовленную с вечера дорожную кожаную сумку и покинул Крэг Фадриг.

* * *

В течение этого же дня, к вечеру, Огюст добрался до Дуннада. Переночевал на постоялом дворе.

– Хозяин, – обратился шевалье к корчмарю, расплатившись за ночлег и завтрак, – как здесь можно нанять шебеку[72]?

– Спросите, сударь, у рыбаков про капитана Финбоу. Я видел вчера его шебеку в порту. Он старый морской волк, берёт недорого, слово держит, – ответил корчмарь.

Огюст направился в порт. Двое рыбаков несли на плечах свёрнутую сеть.

– Рыбаки! Где мне найти капитана Финбоу?

– Господин, да вон он стоит со своей командой!

Огюст подошёл к морякам. Вид у них, скажем прямо, был бандитский и устрашающий. Одеты они были в кожаные вытертые куртки, такие же видавшие виды шапки со следами разводов от солёной морской воды, на правом боку каждого висел длинный нож, словом, прирежут и имени не спросят. Лицо одного из них, пожилого шотландца, украшал шрам, видимо, полученный в поножовщине. Огюст, пытаясь придать лицу благодушный вид, спросил:

– Вы, сударь, капитан Финбоу? – обратился он к самому свирепому, со шрамом на лице.

– Да, я! – капитан зыркнул на клетчатый плащ Огюста, сообразив по расцветке, что незнакомец из клана Мак Кумалов.

– Я хотел бы зафрахтовать вашу шебеку, – пояснил Огюст.

– Отлично, господин, мы сейчас как раз без работы. А куда вы желаете следовать?

– Юг Гаскони, за Биаррицем, ближе к Пиренеям. В течение двенадцати дней команда должна будет меня ждать. Если не возвращаюсь в условленный срок, выходите в море без меня.

– Идёт. Знакомый маршрут. За всё возьму, пожалуй, двадцать мерк серебром. Деньги вперёд!

Огюст не возражал и отсчитал из кошелька названную сумму. Финбоу остался доволен, давно так щедро, не торгуясь, не платил никто, обычно, все пытались сбить цену, а «Мак Кумал» – раз и вот вам – двадцать монет без разговоров.

Капитан Финбоу никогда не задавал лишних вопросов. Надо во Францию – хорошо. Высадиться на побережье ближе к Пиренеям – тоже хорошо. Рейсы до Франции и Испании ему были привычны.

Плыли почти молча, подобные рейсы не располагают к общению. К концу первого дня Огюста начало мутить, но он старался держаться. В марте в Ирландском море ещё сильные ветры, шебеку бросало, как щепку. Капитан Финбоу выглядел невозмутимо, поэтому шевалье решил, что всё идёт по плану, и успокоился.

До берегов Франции добрались без приключений. Высадились, как планировали, почти у отрогов Пиренеев, шевалье с радостью вступил на землю Гаскони. Место выбрали безлюдное, шебеку вытащили на берег, разбили лагерь на скорую руку.

Огюст подошёл к капитану:

– Вот вам два золотых флорина. Дам ещё столько же, когда вернусь.

Финбоу посмотрел на шевалье и усмехнулся:

– Знал я, что клан Мак Кумалов богат, но чтоб настолько, и не предполагал!

– Почему, капитан, вы решили, что я Мак Кумал? – спросил Огюст.

– Странный вы, право, господин, так клетка на вашем плаще говорит сама за себя! Вы недавно стали принадлежать к клану?

– Да, сравнительно недавно, я женился на леди Федельм, дочери лорда Мак Кумала.

– А, так вы из тех самых рыцарей, которые приплыли в Шотландию отсюда, из-за моря! Наслышан про ваши подвиги, говорят, благодаря вам король Брюс разбил англичан. Да и в Лох-Свэн постоянно приходят ваши корабли.

Огюст удивился осведомлённости Финбоу.

– Не удивляйтесь, господин. Не каждый день в Шотландии появляются рыцари на восемнадцати кораблях, да ещё выигрывают сражения. Всё восточное побережье от Кинтаре до Килвиннинга и замка Эйр знают об этом.

Огюст заплатил два золотых флорина, на том они с капитаном и расстались.

…Он шёл горными тропами, соблюдая предосторожность. Останавливался ненадолго – немного отдохнуть и перекусить, предусмотрительно захватив с собой вяленое мясо, запеченное в ржаном тесте, оно долго хранится и хорошо утоляет голод. В горных источниках шевалье пополнял запас воды.

Погода стояла тёплая и сухая для конца марта, не то, что в Шотландии. Костры Огюст не разводил. Ночью хоть и холодало, но тёплый шерстяной плащ хорошо спасал от холода. Деревни на пути не встречались, места слишком малонаселённые.

Наконец, измученный пятидневным переходом, Огюст увидел очертания развалин замка, возвышающихся на горе. Он предположил, что это Монсегюр. Огюст никогда здесь не был, лишь слышал о его героическом прошлом замка, которое закончилось лет пятьдесят назад. По мере приближения Огюст разглядел, что Монсегюр разрушен практически до основания, превращён из величественного непреступного замка, о котором рассказывала бабушка Жанна де Комменж, в груду камней. Он, обессилев, присел на камень, едва справляясь с эмоциями. «Французы, будь они прокляты! – в гневе подумал Огюст. – А ведь я один из прямых наследников Монсегюра. Вот оно былое величие моих предков Тулузов! Всё уничтожено!»

Кто-то тронул Огюста за плечо. Он пришёл в себя, прервав размышления, на него сочувственно смотрел пастух-горец, дружелюбно протягивая бурдюк с молоком.

– Благодарю, – Огюст с жадностью отхлебнул молока.

«Вот оно молоко родного Лангедока! Даже вкус другой!» – подумал Огюст.

– Вы, господин, наверное, давно не были в здешних краях, – предположил пастух, принимая его за отпрыска знатного рода, возвращающегося из изгнания. – И плащ на вас странный, в клетку.

– Возвращаюсь из Шотландии. Вообще, я родом из Лангедока, его восточной части, из замка Кавальон.

– Стало быть, вернулись из чужих краёв, видно там, тоже не сладко, – предположил пастух.

– Да, пастух, ты прав – везде хорошо, где нас нет, – попытался пошутить Огюст.

Огюст достал из кошелька медную монету.

– Вот возьми, за молоко.

– Благодарю, ваша милость! Я уж и забыл, как выглядят монеты. Кругом нищета, королевские налоги просто непомерны! Его величество Филипп, наверное, думает, мы здесь монеты с деревьев собираем!

Огюст решил немного передохнуть.

– Расскажи мне, пастух, что ты знаешь о Монсегюре.

Пастух откашлялся, посмотрел на гору с развалинами замка.

– Да, ваша милость, что говорить, величественный был замок. Мне родители о нём рассказывали. Сам я родился, когда Монсегюр уже был разрушен. Ну, воля, ваша господин. Слушайте…

Пастух сел на землю, подстелив шкуру козла, свисавшую с плеч, вместо плаща и неторопливо начал свой рассказ:

– Много лет назад Лангедоки, притесняемые французами и инквизиторами, покидали свои дома, бросали последнее имущество и разбегались по лесам и горам. Единственным безопасным местом стал замок Монсегюр. Его владелец, граф Раймонд VII умер в абсолютной нищете, не оставив после себя наследников.

После его смерти, в замке засел доблестный рыцарь барон Рожер Мирпуа. Он не выносил французов, восстал против инквизиторов, защищал катаров и давал им кров и пищу. Сеньор Рожер, по праву потомка старинного и знатного рода, не склонял головы ни перед королём, ни перед Папой.

Монахи-доминиканцы, верные псы Папы Гонория III, называли Монсегюр крепостью еретиков и ненавидели барона. Но никто не мог взять замок штурмом, он был непреступен. Однажды сеньор Рожер с небольшим отрядом предпринял вылазку в местечко Латуэрс, там проездом остановились одиннадцать инквизиторов. В живых не осталось ни одного, всех одиннадцать членов трибунала нашли изрубленными. В отместку сенешаль Каркасона с отрядами провансальских и французских баронов осадили Монсегюр. Замок держался очень долго, по горным тропинкам подвозилось продовольствие. Овладеть им удалось только с помощью предательства. Сенешаль Каркасона уничтожил замок, а сеньора Рожера и его соратников сожгли на костре. Вот такая история, господин. У нас все её знают. Я родился на пятнадцать лет позже этих событий, о них мне поведали родители.

– Да, печальная история… Нечто подобное я уже слышал, но о Мирпуа ничего не знал. Скажи мне, пастух, что случилось за последние годы с замком Бланшефор?

– С Бланшефором всё в порядке, – сказал пастух. – Я слышал, что старый граф Луи жив, хоть и ходит еле-еле, да и разорился вконец.

– Вот возьми, – Огюст достал из кошелька серебряную монету и протянул пастуху.

Тот смутился, не ожидая такой доброты от незнакомого господина.

– Возьми, не смущайся. Все эти земли и замок когда-то принадлежали моим предкам Тулузам. Смотреть на всё это больно!

– Так сиятельный граф Раймонд VII ваш предок?! – пастух просто оторопел от удивления.

Он бросился целовать Огюсту руку. – О, молодой господин, сохрани вас Господь!

– Перестань, ни к чему мне такие почести! – Огюст убрал руку и сунул пастуху монету.

Они простились, Огюст двинулся в путь, времени у него оставалось мало. Следуя по направлению к замку Бланшефор, он представлял, как встретит его дядюшка Луи.

«Скажу, пожалуй, что пробираюсь через Пиренеи из Арагона в замок Кавальон, – размышлял он. – Давно не получал вестей из дома и всё такое… А вас решил навестить по дороге. На словах получается складно. А что получится на деле?..»

Глава 9

С наступлением весны граф Пьер д’Омон со своими рыцарями засобирался в дальнюю дорогу, в Гэлоуэй. Сборы не заняли много времени, всё, что рыцари имели, было надето на них и умещалось в кожаной походной сумке. Лорд Антуан де Безье отписал бумагу, что, мол, передаёт права на собственность графу Пьеру д’Омону на замки Аннан и Карлаверок, заверив её, как положено, у филида в Обане. Все формальности были соблюдены и, простившись с прецепторией Килмартин, Пьер д’Омон со своими рыцарями отправился в Лох-Свэн, чтобы погрузиться на корабль ордена и отплыть в Гэлоуэй.

К вечеру того же дня отряд добрался до замка Лох-Свэн. Пьер д’Омон решил, что не стоит отправляться в дальнее морское путешествие поздно вечером, отложив это мероприятие до утра. Рыцари переночевали в Лох-Свэн, преподобный приор де Мюи поделился и ними новостью, что магистр де Клифтон освобождён из Эдинбургской тюрьмы и следует в замок. Зашёл разговор о Гэлоуэй.

– Король Брюс пожаловал прецептории Килмартин земли в Гэлоуэй?

– Да, господин приор, замки Аннан и Карлаверок, – подтвердил Пьер д’Омон.

– Да, множество тайн хранят эти замки. Говорят, якобы переселенцы с Фландрии, ещё много веков назад, спрятали там некую христианскую реликвию.

Пьер д’Омон насторожился, тема для него была животрепещущей.

– А что-то о ней известно, господин приор?

– Да, граф, чего только не говорят. Существует легенда, будто Карлаверок был заложен первыми поселенцами из Фландрии, примерно шестьсот лет назад. Якобы один священник привёз с собой распятие Христа, которое насчитывало уже тогда чуть ли не несколько столетий, судя по всему, одно из первых изображений Спасителя. Затем время шло, шотландские барды сочинили множество поэм про таинственные ворота Гэлоуэй. Одина из них утверждает, что ворота охраняют чашу Грааля.

– А вы, господин приор, верите в существование чаши Грааля?

– Конечно, дрогой мой д’Омон. В неё верит каждый добропорядочный христианин! Вопрос в другом – её местонахождении.

* * *

На следующее утро отряд Пьера д’Омона погрузился на корабль и отплыл, обогнув Кинтаре с юга, взяв курс на остров Малл, далее через Северный пролив к заливу Фёрф, омывавшему Гэлоуэй, на берегу которого возвышался легендарный Карлаверок.

Рыцари высадились в шлюпки и достигли берега. Перед ними возвышался Карлаверок, его бартизаны были разрушены. Пьера д’Омона поразило отсутствие ворот и надвратной башни, пострадавших при штурме, видимо, от применения осадных орудий. По-прошествии нескольких лет на развалинах начала пробиваться робкая растительность.

В стратегическом отношении Карлаверок располагался идеально. С одной стороны его омывал залив Фёрф, с другой – огибала река Клайд. Сам замок возвышался на отрогах Южных Шотландских гор.

Рыцари прошли через мост, оставляющий желать лучшего, вошли через выломанные ворота и огляделись. Башня-донжон, пристроенная к замку, почти не пострадала, по винтовой лестнице, расположенной в её толстой стене, рыцари проследовали в сам замок.

Оглядев своё имущество, Пьер д’Омон понял, что восстановительных работ хватит с лихвой и надолго. В зале из мебели сохранился лишь один деревянный стол, и то, скорее всего, сделанный в незапамятные времена переселенцев. Он был настолько велик, что при разграблении замка просто не прошёл ни в одну из дверей, посему и был оставлен за ненадобностью. Видимо, плотник, изготовивший его когда-то, мастерил прямо на месте, в зале, выполняя пожелание бывшего господина – сделать стол большим и крепким.

Пройдя дальше, д’Омон обнаружил, что в некоторых комнатах сохранились кровати, явно по той же причине, что и стол в гостиной. В общем, замок был запущен и захламлён, на окнах отсутствовала слюда, сохранились лишь её фрагменты, наводящие на мысль, что они были когда-то цветными. Камины пребывали в удручающем состоянии, они не чистились несколько лет, и в одном из них поселились птицы, в других – летучие мыши, которые мирно спали днём, опрокинувшись вниз головой, уцепившись за каминные решётки.

Пьер д’Омон понимал, что отступать некуда, придётся решать множество хозяйственных проблем. Рыцари были немногословны, они думали о том же, что и д’Омон. После полученных впечатлений от замка, они решили проинспектировать земли, или, по крайней мере, что от них осталось.

Земли оказались менее запущенными. На пастбищах паслись овцы, козы и коровы. Пастухи, понимая, что пожаловал новый хозяин со свитой, низко кланялись, словом, стараясь выказать максимальное почтение. Крестьяне восстановили свои жилища после военных действий, проходивших здесь несколько лет назад, жили в ожидании нового лорда, нехотя платя уоттл[73].

После поместья Карлаверок отряд сразу же двинулся в Аннан, решив осмотреть и его для полноты картины и далее принимать решения. Проехав примерно две лиги, рыцари увидели замок, расположенный на холме в живописной долине Шотландских гор. Аннан производил впечатление крепкого исправного замка, бартизаны и турель были на месте, деревянные ворота, обшитые металлом – в сохранности, виднелась крепкая надвратная башня. Как и полагается, мост был переброшен через ров. Рыцари подъехали к воротам – д’Омон дёрнул за медное кольцо – они оказались запертыми изнутри. Все удивлённо переглянулись, неужели кто-то прежде их получил инвеституру? И королевский секретарь что-то не отметил в бумагах?

Вдруг из надвратной башни появилась всклокоченная светлая голова:

– Ну, кто тут ещё? – голова широко зевнула, обнажая редкие зубы. – Замок казённый! В нём никто не живёт!

– Теперь здесь живу я, граф Пьер д’Омон лорд Карлаверок, и мои рыцари. Вот бумаги, подтверждающие право собственности, – д’Омон показал свиток с печатью короля.

– Ваша милость! Какая честь для нас! Какая радость, новый господин! Сейчас я отворю ворота, – затараторила голова и тотчас пропала из окна надвратной башни.

Ворота открылись, охранник, не переставая, кланялся. Отряд въехал во внутренний двор, постройки были целы, видно, что здесь следили за порядком. Рыцари спешились. Охранник подскочил, уводя в конюшню поочередно по паре лошадей.

– Ты кто такой? – обратился к нему д’Омон.

– Я, ваша светлость, Ховард – охранник. Три года назад господин из королевского казначейства поручил мне охранять замок и следить за порядком, пока не пожалует новый господин. В замке всё цело, не извольте беспокоиться! Англичане обошли замок стороной, и он остался цел и невредим, в отличие от Карлаверока.

– В Карлавероке мы были, только что оттуда. Он тоже подвергался осаде?

– Да, ваша светлость, покойный лорд Карлаверок помогал англичанам. Глупец!!! За что и поплатился.

– Ну, показывай, мои владения.

Д’Омон поднялся по лестнице в замок, создавалось впечатление, что хозяин здесь и вот-вот выйдет из покоев. В зале добротная дубовая мебель хорошо сохранилась. В комнатах драпировка на окнах и кроватях была не тронута, лишь потеряла первоначальный цвет от пыли, скопившейся за несколько лет. Посуда, столовое серебро, подсвечники были описаны и сданы в казну, не говоря уже о предметах роскоши – вазах, картинах, украшениях, дорогом оружии – конфисковано всё полностью. На подобные вещи д’Омон и не рассчитывал. Замок и так был вполне пригодным для жилья.

– Скажи Ховард, ты здесь всех знаешь?

– Конечно, ваша светлость!

– Тогда назначаю тебя дворецким. Будешь отвечать за порядок в замке. Набери прислугу и организуй всё, как положено.

– Благодарю за доверие, ваша светлость! Вы не пожалеете о своём решении, я сделаю, как прикажите. – Ховард был на седьмом небе от счастья. Ещё два часа назад он и не мечтал, что станет дворецким нового лорда.

– Да, и ещё вот что. Нужны каменщики и плотники для восстановления замка Карлаверок.

– Вашей светлости и Карлаверок принадлежит? – Ховард был удивлён размахом нового лорда: ведь это земли – от побережья Фёрф до реки Туид, вдоль границы с англичанами.

Д’Омон взглянул на новоиспечённого дворецкого.

– Много вопросов задаёшь, – отрезал он.

Ховард, поняв свою оплошность, откланялся и поспешил приступить к своим новым обязанностям.

* * *

Ховард оказался сметливым и деловым малым, нашёл плотников и каменщиков, которые были рады услужить новому лорду Карлавероку. Через неделю начались восстановительные работы в замке. Д’Омон лично контролировал строительный процесс. Список работ набрался приличный: ворота, надвратная башня, восстановление подъёмного механизма и моста, строительство бартизан, восстановление восточной стены замка, разрушенной осадными орудиями. Спасибо лорду де Безье, который дал подъёмные на восстановление новых замков, иначе пришлось бы тяжело. Помимо активных занятий по восстановлению замка д’Омон назначил в помощники шевалье Анри де Бельфлёра и барона Эжена де Монси, которые занялись сбором уоттла с крестьян.

За несколько лет отсутствия лорда население вверенных д’Омону земель забыли о порядке и обязанностях. Де Бельфлёру и де Монси постоянно приходилось напоминать об этом. Несколько раз они заставали крестьян с поличным за вырубкой деревьев, за которую не был уплачен хокхен[74]. Пришлось принимать меры. На первый раз вольнолюбивые потомки фландрийцев отделались предупреждением, во второй раз к ним применили наказание в виде двойной уплаты хокхена и обещанием в следующий раз заключить под стражу. Постепенно крестьяне присмирели, почувствовав жёсткую руку хозяина, а д’Омону опыта было не занимать, ведь он много лет занимал должность прецептора, и в бытность сию приходилось решать многочисленные финансовые и хозяйственные вопросы.

Поэтому через месяц после появления графа д’Омона лорда Карлаверока на побережье Фёрфа всё встало на свои места. Д’Омон начал привыкать к жизни в замке Аннан, рыцари были вполне довольны – кров над головой есть, содержанием и питанием они были обеспечены. Рыцари активно помогали д’Омону наладить нормальный быт, поддерживать порядок и законность на принадлежавших ему землях.

Граф д’Омон решил, что помимо, восстановления Карлаверока, необходимо построить дома для рыцарей, чтобы они могли независимо жить и обзаводиться семьями, если того пожелают. Первые дома заложили около полуразрушенной церкви недалеко от замка Карлаверок, также пострадавшей от военных действий, от неё остались только каменные стены. Крыша, деревянные перекрытия и алтарь сгорели три года назад. Поэтому д’Омон, посовещавшись с рыцарями, пришёл к выводу, что церковь будет восстановлена в строгом стиле в соответствии с духом ордена – только тамплиерские каменные кресты при входе и внутри церкви.

* * *

Д’Омон трудился над письмом лорду де Безье, как вдруг в его новый кабинет в замке Аннан, ворвался Ховард.

– Господин! Господин! Ваша светлость!!!

Д’Омон смерил дворецкого строгим взглядом.

– Надеюсь, причина, по которой ты позволил себе ворваться и отвлечь меня, действительно серьёзная.

– Очень, серьёзная, ваша светлость, уверяю вас! В разрушенной церкви под каменными остатками алтаря нашли сундук.

Д’Омон встрепенулся, первое, что пришло в голову: «Грааль!» Он метнулся из-за стола и выскочил из кабинета. Через пять минут он уже скакал по направлению к Карлавероку. Ховард едва успевал за хозяином, постоянно погоняя лошадь.

Д’Омон сразу же заметил, что все работы прекращены, каменщики и плотники терпеливо его дожидались. Он спешился, кинув поводья первому попавшемуся работнику.

– Где сундук? – спросил он, сгорая от нетерпения.

– Мы оставили его в церкви, ваша светлость, – сказал один из каменщиков. – Я покажу! Он там же, где его нашли.

Д’Омон перебрался через груду свежих камней и брёвен, оказавшись перед алтарём, вернее местом, которое некогда им было. Прямо перед ним в углублении стоял кованый сундук, достаточно внушительных размеров. У д’Омона перехватило дыхание от волнения.

– Вытаскивайте! – дал он команду.

– Мы только вас и ждали, господин. Без вас боялись его трогать. Ведь по закону, всё, что найдено на земле лорда, принадлежит ему, то есть вам.

Каменщики, не торопясь осторожно, достали сундук и поставили к ногам лорда. Д’Омон внимательно рассмотрел сундук. Он был деревянным, обитый медью, позеленевшей и местами пострадавший от времени. Для полноты картины, его украшал увесистый замок, который можно было только выломать, но не снять. По виду сундука было сложно сказать, сколько именно он пролежал в тайнике: сто лет, а может, и больше.

– Ломайте! – Пьер жаждал увидеть содержимое.

– Осторожней, такой красивый сундук! Пригодиться ещё, – попросил рачительный Ховард плотника.

Плотник взял инструмент и, немного поковырявшись возле находки, показал лорду замок в руке. Д’Омон присел на корточки и открыл крышку сундука. Все, кто находился рядом, издали возглас удивления и восхищения. Перед ними лежали золотые и серебряные монеты, имевшие хождение несколько веков назад, а также женские украшения с драгоценными камнями.

У Пьера сердце защемило от разочарования. Он был единственным из присутствующих, кто остался равнодушным к этому сказочному богатству. Он машинально перебрал монеты, и, отсчитав серебряные по количеству каменщиков и плотников, наградил их за честность.

– Благодарим вас, господин! Вы очень щедры, ваша светлость! – загалдели работники, каждый, рассматривая свою монету.

… Уже вечером, когда де Монси и де Бельфлёр разбирали клад и пересчитывали его содержимое, они неожиданно увидели распятие на дне сундука. Оно было сделано из серебра и выглядело очень старинным. Аккуратный и внимательный де Монси, рассмотрев распятие, высказал предположение:

– Мне кажется, этому изображению Христа не менее пяти веков, но я могу ошибаться. Вполне возможно, что и больше. Нечто подобное я видел на острове Самофракия[75]. Владелец распятия утверждал, что ему чуть ли не восемь веков.

Глава 10

Шевалье Кавальон подошёл к окрестностям Ренн-ле-Шато и к своему изумлению и разочарованию увидел чахлые виноградники и бедные, полуразвалившиеся дома с потемневшими от времени крышами. Трудно поверить, до чего можно довести благодатный край. На ближайшем холме паслись четыре облезлые козы и три овцы, в ещё более плачевном состоянии.

Недалеко располагалось крестьянское кладбище, часто уставленное крестами. «Здесь что мор был?» – подумал шевалье. Кресты покосились, некоторые упали, за кладбищем толком никто не следил. На пороге ближайшего дома сидела сморщенная старуха, клоки седых волос выбивались из-под старого выцветшего чепца, узловатые руки лежали на залатанном переднике. Шевалье направился к ней. Старуха посмотрела на него выцветшими прозрачными глазами, полными тоски и безнадёжности.

Сердце Огюста сжималось от боли. Французы добрались даже до Пиренеев, кого не сожгли на кострах инквизиторы, тех задушили налогами и довели до голодной смерти. Огюст достал серебряную монетку и положил старой женщине на передник. Она посмотрела на него, а потом на монетку, как на чудо, схватила шевалье за руку, пытаясь её поцеловать.

Огюст совершенно опешил, высвобождая руку, не понимая, почему все стараются, именно сегодня её поцеловать.

– Добрая женщина, я прихожусь племянником графу Луи и много лет его не видел. Что с ним?

Старуха оживилась:

– Со старым графом всё в порядке, но вас, молодой господин, я что-то не припомню.

– Я – шевалье Огюст де Кавальон, сын Маргариты.

Старуха всплеснула руками начала причитать:

– Как же, как же, молодой шевалье Огюст! Ваша милость, мальчиком ещё приезжали в замок с матушкой-красавицей!

Шевалье удивился такой памяти, столько лет прошло, кивнул старухе и направился к замку.

Чем ближе он приближался к Бланшефору, тем хуже ему становилось. Увидев холм Ле-Безу, шевалье обомлел – сторожевая башня разрушена до основания. Камни, видимо, растащили крестьяне для хозяйственных построек. Под впечатлением увиденного, он уже приготовился на месте замка увидеть руины.

Но этого не случилось, замок показался в утренней дымке. Подойдя поближе, Огюст обнаружил полнейший упадок. Надвратная башня обрушена, изуродованные ворота, непонятно теперь, для чего предназначенные, пропускали всех желающих войти в замок. Что он и не замедлил сделать.

Во внутреннем дворе виднелись обломки от деревянных построек. Крыша конюшни обвалилась, да и лошадей Огюст не увидел. И среди всей этой разрухи гордо вышагивал петух с пятью курами, видимо, их не успели съесть или украсть.

Он вспомнил былое величие замка, рассказы бабушки и матери про графа Бертрана де Бланшефора, одного из магистров ордена тамплиеров. В довершение этой удручающей картины, появился пожилой слуга, одетый в старую ливрею непонятного цвета с оборванными пуговицами и поинтересовался:

– Господин, вы к его сиятельству, графу Луи де Бланшефору? Как о вас доложить?

– Я – шевалье Огюст де Кавальон, внучатый племянник, по пути своего следования из Арагона в Кавальон.

Они вошли в замок, кругом царило запустение, от былой роскоши не осталось и следа. В одной из комнат на втором этаже Огюст увидел графа Луи. «А вот и мой дядя, совершенно седой, старый, сморщенный, в старой залатанной одежде», – подумал шевалье.

Луи долго смотрел на племянника, собираясь с мыслями, затем прослезился, вспомнив Огюста, совсем маленьким.

– Дорогой мой мальчик! – прошамкал дядюшка. – Как я счастлив тебя видеть! Сколько лет прошло со дня твоего последнего посещения Бланшефора! Вот видишь, во что он превратился. На имущество наложен арест за неуплату налогов, и со дня на день меня выгонят из замка умирать под открытым небом.

– Как выгонят?! – возмутился шевалье. – Сколько надо уплатить?

– Два золотых флорина. У меня нет таких денег, – граф прослезился.

Огюст подумал: «По всему и так видно, что старик живёт впроголодь. Прислуга разбежалась, остался один, и тот – в старой ливрее, наверное, ему просто некуда идти…»

Шевалье забыл о цели своего визита, проблемы старого графа захватили его. Недолго думая, Огюст вытащил кошелёк, где лежали ещё десять золотых флоринов, три из которых придётся отдать капитану Финбоу, а остальные сейчас были просто не нужны.

– Вот, ваше сиятельство, возьмите, здесь семь золотых флоринов, – Огюст достал деньги и высыпал их на стол. – Я, как родственник, не могу оставаться в стороне от ваших проблем и просто обязан помочь. Да и потом, я не хочу, чтобы в Бланшефоре хозяйничал барон-француз.

Граф растрогался и прослезился.

– Дорогой мой мальчик, ты всегда был добрым и славным, как Марго! Я уже настроился покинуть свой родовой замок и умереть в пещере в горах. Этих денег хватит на уплату долгов, да ещё и налогов надолго вперёд. Рене, приготовь нам в честь такого праздника курицу из тех, что остались.

– Ваше сиятельство, они же все дохлые – одна кожа да кости, стыдно угощать таким мясом молодого гостя!

– Что поделать, Рене, других ведь нет.

Пока Рене и граф решали хозяйственные вопросы, Огюст попросил дозволения пройтись по замку, вспомнить детство. Граф не возражал.

Картина, представшая взору, была удручающей: всё поросло пылью и грязью, в замке давно не убирались. Мебели в комнатах явно поубавилось, а некоторые были просто пусты. Видимо, она пошла на растопку камина зимой. Статуэтки Бафомета шевалье не нашёл ни на одном из комнатных каминов, в парадном зале её тоже не было. «Может, старик продал статуэтку или её вообще потеряли, подарили кому-нибудь? То, что Бафомет снился мне, ещё ничего не значит», – размышлял Огюст. Наконец, отчаявшись найти статуэтку, он вернулся в комнату графа.

– Да, постарел Бланшефор.

– Все стареют, мой мальчик, и люди, и замки.

– Скажите, ваше сиятельство, у вас на камине в зале стояла интересная статуэтка восточной работы, говорят, она принадлежала ещё нашему славному предку Раймонду IV.

– А да, была такая… Не помню, что с ней стало… – граф пошамкал, напрягая память. – Так я приказал её убрать – от греха подальше. Ценная вещь, а сейчас времена неспокойные.

– Так значит, она цела? – Огюст не поверил своим ушам.

– Цела, цела, мой мальчик… – граф опять пошамкал. – Должна быть на чердаке, но там разве найдёшь…

– Как же я забыл про чердак! – воскликнул шевалье. – В детстве я очень любил туда забираться. Там было так много интересного!

– Чего уж! Один хлам, лет пятьдесят не убирали.

Огюст тут же сорвался с места и, мигом пролетев по коридору, поднялся по винтовой лестнице на чердак. Дядюшка не преувеличивал – здесь не убиралось лет пятьдесят точно. С деревянных стропил спускались кружева пыли, всюду – куча хлама, вытертые до дыр ковры, старые прохудившиеся кастрюли, лошадиная упряжь, изуродованные временем башмаки. Огюст никогда не видел такой свалки.

В самом дальнем углу, под обрывками какой-то серой рваной рогожки, он заметил два сундука. Огюст сбросил с них рогожку, пыль не разлеталась, а, слежавшись от времени, отвалилась лохматыми кусками. Он открыл ближайший сундук, сверху лежали книги французских, греческих и итальянских авторов. По всей видимости, граф Луи читал их в молодости. В этом сундуке были только книги. Какое разочарование!

Огюст открыл второй и машинально схватил книгу. «О! Да, это дневник графа Раймонда IV о Первом крестовом походе! Какое плачевное состояние! Обложка отвалилась, пергамент замусолен до дыр. Кто-то читал его слишком часто, возможно граф», – размышлял про себя шевалье. Он разбирал дальше, попадались всё больше фолианты на латыни.

И вдруг в руки попался холщёвый свёрток, Огюст и развернул его и обомлел: «Неужели?! Бафомет!!! Глазам не верю!!!» Статуэтка была в полном порядке, на руке божка болтался какой-то свиток. Огюст развернул пергамент и прочитал заклинание.

Невольно шевалье объял ужас:

– Наполнять чашу статуэтки кровью! О, Господи… Ладно, разберусь позже, как с ней обращаться. Главное – я нашёл Бафомета! И могу возвращаться…

Он тщательно завернул статуэтку в холстину и убрал в сундук, решив, что заберёт позже, когда отправится в обратный путь. Огюст поспешил к графу Луи на званый обед, приготовленный из тех тощих птиц, которых он видел, въезжая в замок. Курица, как и предупреждал Рене, была жёсткой и костлявой. Но Огюст проголодался и с удовольствием сгрыз всю порцию, любезно сервированную Рене. После обеда старый граф и племянник долго предавались воспоминаниям. Огюсту не хотелось обижать старика, и он вежливо выслушал излияния дядюшки, как и подобает воспитанному племяннику.

Граф Луи вспоминал золотые времена Бланшефора, закончившиеся семьдесят лет назад. Его мать, Изабелла, правила замком твёрдой рукой после смерти мужа. Этьен Готье, отец графа Луи, был простым рыцарем. Он прибыл в замок с отрядом рыцарей-тамплиеров с Кипра и поступил на службу к деду графа, то есть к прадеду Огюста. Когда отряд тамплиеров появился в Бланшефоре, Изабелле исполнилось десять лет, Готье уже тогда был сильным и взрослым мужчиной. Когда же Изабелла в шестнадцать лет вышла замуж, Готье было примерно лет тридцать. Граф Луи рассказал, что отец погиб при защите Тулузы в 6732 году. В том году окончательно разорили Раймонда VII, после чего он умер. «Сколько же лет графу Луи? Восемьдесят пять? Девяносто?» – в голове Огюста всё начало путаться, он сбился в расчётах и, перестав слушать графа, окунулся в свои мысли. «Главное, я достиг цели – Бафомет найден… Возникает другая проблема: куда его спрятать в замке Крэг Фадриг?.. Впрочем, об этом позаботиться Федельм… Кто бы мог подумать, что я женюсь на женщине, обладающей тайными знаниями друидов! Здесь бы её сочли ведьмой и сожгли на костре. А в Шотландии всё иначе…»

Неожиданно шевалье вспомнил о тайнике ордена в горах. Перед глазами отчётливо всплыла тропинка, ведущая к «висячему камню». Конечно, Огюст давал себе отчёт в том, что о тайнике в горах он услышал во сне от своего прадеда. За минувшие сто лет его мог найти кто угодно. Да и вообще существовал ли этот тайник в действительности? А не являлся плодом его воспалённой фантазии. Огюст решил, что проверить не помешает, это не займёт много времени, к капитану Финбоу он доберётся без опозданий.

Наговорившись с дядюшкой вдоволь, он не заметил, как наступил вечер. На ужин перекусили незатейливыми хлебными лепёшками, более похожими на крестьянские – одна мука и вода.

Откусывая пресный хлеб, Огюст сказал:

– Мне очень жаль, ваше сиятельство, но я больше не смогу остаться и погостить у вас. Мне нужно продолжать свой путь. Я поднимусь завтра засветло, прошу не беспокоиться, я соберусь и отправлюсь дальше в родовой замок Кавальон.

– Как жаль, мой мальчик, ты покидаешь меня! Гости так редко заглядывают ко мне в Бланшефор. Последний раз это было много лет назад. Рене, зажарь моему племяннику в дорогу курицу, до замка Кавальон путь неблизкий и напеки лепёшек побольше.

– Ваше сиятельство, муки осталось немного… – печально произнёс Рене.

– Значит, напеки из всей муки, которая есть, – не унимался Луи.

– Хорошо, как прикажете! Через два часа всё будет готово. – Рене удалился на кухню.

Огюста разместили в комнате для гостей, если так можно её назвать. На старой столетней кровати лежал тюфяк с жёсткой соломой и нечто наподобие покрывала. Проделав длительный путь по морю, а затем отрогам Пиренеев Огюст вообще забыл, что такое кровать, поэтому лёг и быстро заснул с намерением встать на рассвете.

Шевалье проснулся, едва забрезжил рассвет весеннего утра. Граф Луи и Рене ещё спали. Несмотря на скрипучую кровать и грязный тюфяк, Огюст выспался, был полон сил и решимости добраться до тайника в горах, хотя бы для того, чтобы убедиться, правдив ли сон.

Шевалье оделся, ополоснул лицо в чаше, предусмотрительно наполненной водой с вечера, и прямиком отправился на чердак. Он достал статуэтку, попытался положить свёрток в походную сумку, но тот предательски торчал, привлекая внимание. Огюст увидел старые кожаные подпруги для лошади, отрезал от них нужную длину, привязал статуэтку к спине крест-накрест и надел широкий просторный плащ, отлично скрывший привязанный свёрток.

Шевалье покидал замок с чувством сожаления и глубочайшего разочарования. Во внутреннем дворе стояла тишина, да и кому было шуметь. Он вышел через полуразвалившиеся ворота и направился в горы, а через час уже достиг нужного места. Теперь было важно правильно сориентироваться. Вот качающийся или «висячий камень», как называли его в Бланшефоре, – шевалье встал к нему спиной. Ветры придали камню форму перевёрнутой пирамиды, а дожди подмыли нижнее основание так, что камень едва заметно покачивался, словно детская качалка. Огюст прошёл, как делал это во сне, десять шагов наискосок вправо, по направлению к большому камню, закрывающему вход в пещеру, затем напрягся и отвалил камень плечом. В пещере стоял полумрак, свет проходил лишь через проделанное им отверстие. Он огляделся, убедился, что маленькая природная пещера пуста. Огюст был разочарован: неужели тайник – только легенда? И всё-таки, прежде чем покинуть пещеру, он решил тщательно обследовать её ещё раз. Огюст внимательно осмотрел стены, ощупывая все имеющиеся выступы, даже самые незначительные. Но всё безуспешно – тайника не было.

Шевалье страшно устал, ему захотелось пить. Он присел на каменный пол с намерением хлебнуть из фляги воды, как вдруг камень, лежащий рядом, показался ему неестественно чёрного цвета.

Огюст, утолив жажду, с новыми силами приступил к обследованию необычного камня. При ближайшем рассмотрении, он понял, что перед ним нечто вроде небольшого сундука из керамики, имитирующего форму и поверхность камня. Огюст аккуратно вставил кинжал в едва заметный зазор и вскрыл крышку. Действительно, «камень» оказался своего рода хранилищем, в котором лежали кожаные мешочки, затянутые серебряной тесьмой.

Огюст ослабил тесьму и высыпал содержимое одного из мешочков на крышку «камня». Перед ним лежали золотые византийские монеты времён императора Михаила III. Каждый мешочек содержал тридцать монет. Он насчитал двадцать таких мешочков – шестьсот золотых монет в разорённом Лангедоке – сказочное богатство.

Золото не вызвало радости, шевалье побросал мешочки в сумку, она провисла под их тяжестью. Сундук он закрыл, вышел из пещеры и привалил камень на его прежнее место. Получилось так, как сказал дух прадеда во сне – он нашёл золото.

После утомительной прогулки с тяжёлой сумкой, Огюст подошёл к замку Бланшефор, поднялся в комнату графа Луи, тот ещё спал. Шевалье оставил десять мешочков с золотом на самом видном месте, и покинул замок с чувством выполненного долга перед своим родственником.

Обратный переход к морю проходил не гладко. Огюст быстрее уставал, статуэтка сковывала движения и натирала спину; сумка, отяжелённая золотом, больно била по бедру. С такой ношей приходилось быть начеку. Несколько раз шевалье натыкался на пастухов-горцев и старался обходить их стороной. Конечно, он в состоянии защитить себя, но зачем лишние проблемы?! Огюст не чаял, когда доберётся до побережья.

Во время последней ночёвки под открытым небом, ему снова явился прадед.

– Ты получил и Бафомета, и золото… – произнёс он. – Признаюсь, ты не разочаровал меня… Но хочу предупредить тебя: не доверяй своей жене… Не отдавай ей статуэтку…

Огюст проснулся, во рту пересохло, несмотря на то, что ночь была прохладной. Он жадно припал к бурдюку с водой.

– Что значит: не доверяй жене? Почему? Как я могу не доверять Федельм? – не понимал он.

На следующий день Огюст, измученный опасным путешествием, добрался до лагеря шотландских моряков.

Сидевшие вокруг костра моряки жарили рыбу. Один из них прикрыл ладонью глаза, щурясь от солнца.

– Смотрите-ка, наш Мак Кумал идёт! Живёхонек! Не зря мы здесь на солнце загорали!

– Я сразу сказал: Мак Кумалы держат слово… – довольно проворчал капитан, всматриваясь вдаль. Финбоу было всё равно, что Огюст урождённый Кавальон, а не Мак Кумал: раз носишь цвета клана, то и зовись его именем.

Вся команда приветствовала Огюста. Жаренная на костре рыба показалась ему необыкновенно вкусной после чахлой курицы и пресных лепёшек. Шевалье ни о чём не расспрашивали, соблюдая золотое правило – не хочешь говорить, дело твоё, но денег заплати. Что Огюст и сделал, порывшись в кошельке, достал три золотых флорина, обещанных Финбоу.

Капитан остался доволен. После трёхдневного пути по морю показался остров Мэн. Теперь пара дней и шебека будет на Кинтаре, в Дуннаде. Огюст пребывал в смятении: как вести себя в Крэг Фадриг? Доверять ли жене? Или всё же проявить осторожность?.. Да путешествие по родному Лангедоку произвело на него удручающее впечатление. Развалины Монсегюра и обветшалый Бланшефор оставили на сердце незаживающий рубец.

Глава 11

К вечеру шевалье добрался до Беннахи и решил спрятать статуэтку и сумку с золотом под стеной плетёной хижины недалеко от Кольца правды. Он вырыл кинжалом неглубокую яму, поместил в неё сумку, засыпав землёй и прелой прошлогодней листвой.

Огюст ещё раз осмотрел место тайника, – листья лежали естественно, скрывая содержимое в земле, – после чего направился в Крэг Фадриг. По дороге его беспокоили мысли: «Зачем жене Бафомет? К чему это может привести? А если семейное предание не вымысел, и статуэтка действительно обладает магической силой? Я не знаю, насколько Федельм сильна в магии… Ведь тогда под Стерлингом у меня почти не было шансов победить де Бохума, и что в результате получилось! Почему перед отъездом в Лангедок Бафомет снился мне почти каждую ночь?..»

Несмотря, на тревожные мысли и сомнения, сердце у шевалье забилось чаще от предвкушения увидеть жену после долгой разлуки. Он прибыл в Крэг Фадриг. Гилли, как обычно, взял под уздцы лошадь и отвёл в конюшню. Огюст поднялся по винтовой лестнице донжона, вошёл в замок и направился в комнату жены. Мимо прошёл управляющий и почтительно поклонился, не проронив ни слова.

… Федельм сидела около камина за рукоделием. Увидев мужа, она воткнула иголку в канву[76] и поднялась ему навстречу.

– Наконец-то, ты вернулся, дорогой! Я так скучала по тебе! Ты нашёл то, что хотел?

– И, да и нет… Поговорим, позже… Я хочу тебя…

Федельм обняла мужа и увлекла на ложе. Огюст скинул с себя одежды и возлёг, изнемогая от любовного нетерпения. Но Федельм не торопилась в объятия мужа. Она подошла к столу и наполнила чашу вином из кувшина.

– Выпей. Это придаст тебе сил. Дорога утомила тебя… – произнесла Федельм, протягивая чашу Огюсту.

Тот с жадностью осушил её.

– Раздевайся! Я не могу больше ждать! – воскликнул он, снедаемый страстью.

Огюст с неистовой страстью овладел женой и явно переусердствовал: на него накатила усталость и сон. Снился опять Бафомет, его красные глаза вспыхивали в ночной темноте. … Посреди ночи Огюст проснулся и ощутил острый приступ голода. Невольно он пошарил рукой по подушке жены, но как, ни странно, Федельм рядом на постели не было.

Огюста обеспокоило отсутствие жены, но ненадолго. Чувство голода взяло верх. Он подумал, что жена – не иголка в стоге сена, найдется в собственном замке, оделся и направился вниз, на кухню.

Огюст спустился по винтовой лестнице. Из небольшого хозяйственного помещения, расположенного рядом с кухней, донёсся приглушённый шепот. Разговаривали двое: мужчина и женщина. Огюст замер и прислушался – несомненно, женский голос принадлежал Федельм.

Первым его побуждением было уйти. Но затем овладело любопытство: в конце концов, он имеет право знать, что делает его законная жена в ночной час в хозяйственной каморке! да ещё с мужчиной! Огюст притаился около кухни, откуда прекрасно слышались голоса.

– Родерик, прошу тебя, не торопи события. Всё не так просто… – мягко говорила Федельм, словно оправдывалась.

– Не понимаю, в чём проблема, любимая? Тряхнуть его как следует, и сразу всё расскажет. Наверняка, он её спрятал. Скажи отцу – и делу конец, – настоятельно требовал мужской голос, в котором Огюст узнал молодого лорда Лаверока из замка Дунстаднейдж.

– Я не могу просить об этом отца, это было бы просто неразумно. После Стерлинга лорд Мак Кумал гордится своим зятем и слышать ничего не захочет. Сам подумай, что я скажу отцу, что муж привёз из Франции магический предмет и не хочет мне его отдавать. Начнутся расспросы, что за предмет, зачем он мне, почему я скрыла от него, а не рассказала всё сразу. А как я могу рассказать, признаться в том, что хочу править вместо отца, используя право перехода власти по наследству дочери! А затем выйти за тебя замуж и подчинить всю горную Шотландию! Отец убьёт нас обоих, как только узнает, и не посмотрит, что я его дочь. Власть для него – всё, ради этого он живёт! Смысл его жизни – править и быть лордом.

– Так что же делать? – встревожено спросил Родерик.

– Ничего, ждать. Он сам всё расскажет. Я дам ему напиток «правды Кефина» и он во сне откроет все свои тайны. Я уже так делала на празднике Самайн. Как ты думаешь, почему я вышла за него замуж? Только потому, что он – сильный мужчина или у него слишком голубые глаза? Вздор! После ночи в лесной хижине я знала все его сокровенные мысли и тайны. Его прадед владел сильной магией. Просто так такие способности не пропадают, они передаются по наследству!

Огюст стоял, прислонившись к холодной каменой стене. Он чувствовал себя униженным и преданным. Внезапно он осознал, что все страстные ночи с женой – ложь и грубое удовлетворение. Понял, что является пешкой в хитрой и опасной игре Федельм и лорда Лаверока в борьбе за власть. О притязаниях на корону Шотландии лорда Каэльта знали все, но тайное желание Федельм и Родерика были для него потрясением. Вряд ли сам Мак Кумал мог предположить предательство собственной дочери.

Первым побуждением Огюста было пойти, рассказать всё Мак Кумалу, но тогда придётся отдать и статуэтку, и чашу. Мысль о чаше привела его в неподдельное волнение. Что с ней? Ведь он так доверял жене и оставил чашу в Крэг Фадриг! Ему и в голову не могло прийти, что Федельм замыслила такое коварство!

Огюст пребывал в смятении: измена жены, магия, борьба за власть, – в голове всё перепуталось. Сойти с ума можно! Огюст вспомнил, как Федельм ловко заманила его в свои сети, а он, как глупец, попался и запутался в них, пребывая в счастливом неведении. «Ну, конечно, именно на Самайн в Кольце правды Федельм напоила меня жертвенной кровью! После чего и начались видения! Может, я говорил что-то лишнее в тот момент, или она смогла увидеть мои видения при помощи магических чар Кефина. Федельм подтолкнула меня к путешествию за Бафометом. Она поняла – у меня с ним есть некая связь, и решила использовать нас обоих!»

Тем временем разговор Федельм и Родерика продолжался.

– Огюст должен остаться моим мужем, пока мы не добьёмся своей цели. Не забывай, что он и рыцари с озера Лох-О помогли Брюсу. Неужели храбрые воины не помогут своему соратнику и его жене? Устраним его, когда я приду к власти. Отец нам тоже не нужен, но об этом я подумаю позже. Чтобы избавиться от него, помощь мне не нужна…

– И тогда ты будешь моей? Обещай мне! – потребовал Родерик, сгорая от вожделения.

– Обещаю…

Огюст стоял, вжавшись в стену и затаив дыхание, решив прояснить всё до конца.

– Федельм, я хочу тебя прямо сейчас! – Родерик схватил женщину за грудь, не в силах более противостоять соблазну.

Федельм попыталась остановить своего союзника.

– Подожди, ещё не время. Не забывай, что мы на кухне, а не в спальне. Я – не девка, чтобы меня брали среди кастрюль и сковородок на скамейке. Успеем, тем сильнее будет желание!

– Я не могу больше ждать, я только и думаю о тебе! – Родерик схватил Федельм и привлёк к себе.

– Хорошо, пойдём наверх… – Федельм уступила.

– А как же твой муж?

– Он спит крепким сном, ни о чём не подозревая. Я добавила ему в вино сон-траву. Он проснётся только утром.

«Кто бы мог подумать, что мой голод окажется сильней вашей сон-травы! – подумал Огюст, спешно возвращаясь в спальню. – Что же делать? Я нахожусь в её замке, кругом люди клана. Какая предусмотрительность! Я даже сбежать не могу!»

Едва Огюст успел лечь в постель и накрыться одеялом, как дверь отворилась, вошли Федельм и Родерик. Первым побуждением Огюста было схватить меч и прикончить этого наглого Лаверока, но к счастью оно быстро прошло. «Не хватало, чтобы они ещё любовью здесь занялись, рядом со мной на постели», – подумал Огюст с отвращением.

Лаверок страстно целовал Федельм. Огюст, не выдержав его присутствия, отвернулся, зарывшись с головой в мягкую подушку. Любовники никак не прореагировали. Тогда Огюст застонал и пошарил по пустой подушке жены.

– Федельм… – позвал он, будто сквозь сон.

Она в страхе отпрянула от Лаверока.

– Уходи, Родерик, вдруг он проснётся…

– Не может быть, что после сон-травы?.. – усомнился Лаверок.

– Я не знаю его способностей, всё может быть… Уходи… Обещаю прислать гонца в случае надобности… В Крэг Фадриг больше не приезжай, небезопасно.

«Какая, заботливость!» – думал Огюст, скрепя зубами от бешенства.

На прощание Лаверок привлёк Федельм к себе, и они слились в страстном поцелуе.

– Я жду, не дождусь, когда всё закончится… И ты будешь принадлежать только мне… – произнёс лорд, задыхаясь от неудовлетворённой страсти.

Последней любовной сцены Огюст не выдержал, перевернулся на другой бок и снова позвал «во сне»:

– Федельм…

Лаверок ушёл.

Федельм разделась и потихоньку юркнула в постель. Огюст мирно «спал», обдумывая свои дальнейшие действия: «Если Родерик беспрепятственно вошёл ночью в замок и также легко его покинул, значит, у него везде свои люди. Следовательно, меня обложили со всех сторон».

Утром Огюст вёл себя, как прежде – мило и нежно с женой. За завтраком его одолевали тяжёлые мысли, внутри всё клокотало от злости, особенно когда он смотрел на жену: «Испорченная дрянь! Девка! Шлюха! Смотрю, у тебя хорошее настроение! Ещё бы, нашла доверчивого глупца, голову любовью заморочила. Ну, мы посмотрим, кто кого!»

Завтрак прошёл, как обычно: довольная собой жена улыбалась, слуги вели себя почтительно, старались быть предупредительными.

После вина с сон-травой, шевалье с опаской стал пить и есть, присматриваясь и принюхиваясь к пище, понимая, не отравят, но опоить какой-нибудь гадостью могут, под действием которой сам всё и расскажет. «Мать Федельм была жрицей у могущественного друида Кефина, который передал ей свои знания. Наверняка дочь унаследовала от матери магические способности и знание зелий», – размышлял Огюст уже за обедом.

Место укрытия статуэтки стало небезопасным, шевалье решил её перепрятать, но для этого надо было незаметно покинуть замок. Но как? Он понимал, наверняка, его одного не выпустят, а если и удастся выйти из Крэг Фадриг, то за ним, скорее всего, будут следить.

Решение пришло неожиданно – устроить пожар в спальне, в этом гнезде продажных чувств и разврата.

После обеда жена отправилась в светёлку, где служанки занимались шитьём. Она любила контролировать их работу и давать различные указания.

Огюст же поспешил в спальню. Он плотно закрыл дверь, приперев её столом, достал из бельевого сундука простыни, с помощью кинжала разрезал их на полосы. Затем связал эти полосы между собой, закрепил на спинке кровати и перебросил получившуюся «лестницу» в окно.

– Чаша! – вспомнил Огюст и бросился к сундуку, в котором хранились его вещи. К счастью Федельм не перепрятала чашу, та лежала в кожаной сумке поверх плаща. Огюст перекинул кожаную сумку через плечо, и надел простой серый плащ.

Затем он свалил на стол подушки, покрывало, одежду, которая попалась под руку. При помощи металлических щипцов извлёк из камина горящее полено и бросил его поверх всего этого – шёлковое покрывало моментально занялось. Огюст сорвал с руки браслет, некогда подаренный Федельм, бросил его на пол, вылез в окно и начал спускаться по импровизированной лестнице.

Ждать долго не пришлось, послышались крики прислуги: «Пожар! Горим!» Из-под двери комнаты пошёл дым, началась паника. Слуги пытались открыть дверь и затушить огонь.

Спускаться с такой высоты Огюсту не приходилось, он старался не смотреть вниз. В результате «лестница» оказалась короткой, и ему пришлось прыгать. Ноги болели после приземления, но, пересилив боль, Огюст поднялся и поспешил прочь от замка.

Темнело. Огюст двигался по направлению к Беннахи. Наконец он достиг святилища. Кинжалом разрыл землю, извлёк статуэтку и золото из тайника. Затем в Беннахи взял первую попавшуюся лошадь и прискакал на Лох-О спустя два часа.

* * *

Гийом, оруженосец шевалье, чуть не подавился ужином, когда его господин откинул шкуру, висевшую при входе, и влетел весь взмыленный в дом. Он обжился на месте хозяина и чувствовал себя прекрасно. Огюст сделал вид, что ничего не заметил, не став выговаривать оруженосцу, ибо ему было не до того.

– Гийом, сходи за его светлостью, лордом Антуаном де Безье.

Гийом, парень смышленый, сразу понял: что-то случилось. И без лишних вопросов побежал выполнять поручение своего господина.

Свёрток со статуэткой, сумку с золотом и чашей Огюст положил под кровать, сел на скамью, попытавшись собраться с мыслями. Вошёл лорд де Безье.

– Боже мой, шевалье! Вы здесь! Что случилось?

Огюст поведал ему как другу и как человеку с огромным жизненным опытом обо всём, что случилось, опуская, конечно, историю Бафомета. Безье не пришлось объяснять дважды. Он согласился с выводами Огюста по поводу жены и решительно заявил:

– Я никому не позволю использовать рыцарей Храма в своих целях! Да, ситуация сложилась щекотливая. Лорд Мак Кумал скорее поверит небылицам дочери. Вы правильно сделали, шевалье, что покинули Крэг Фадриг. Думаю, продолжения следует ожидать завтра утром. А пока вам следует отдохнуть.

На следующее утро со стороны Беннахи показалась группа всадников. От неё отделился герольд самого лорда Мак Кумала:

– У меня письмо для графа Антуана де Безье лорда Килмартина от лорда Каэльта Мак Кумала. Ответ он желал бы получить тотчас же.

… Безье развернул свиток, и чем дольше он читал, тем больше мрачнел. В письме лорд Каэльт сообщал, что шевалье Огюст де Кавальон оскорбил его единственную дочь и наследницу леди Федельм Мак Кумал Кавальон. И если рыцари с озера Лох-О не выдадут вышеназванного человека для свершения справедливого суда по законам Аргайла, то лорд Мак Кумал будет вынужден прибегнуть к силе.

«Ну, вот вооружённого конфликта только нам и не хватало», – подумал Безье.

* * *

Ситуация казалась безвыходной. Шевалье подвергал опасности всю прецепторию на Лох-О. Решение приходило лишь одно – надо срочно уходить, спрятаться, исчезнуть. Но как? Выбраться с озера незамеченным представлялось маловероятным. Наверняка везде люди Мак Кумала.

Огюст отправился на остров де Безье. Как только шевалье вошёл в дом, граф, желая спокойно переговорить с гостем, тут же обратился к жене:

– Дорогая, сделайте одолжение, сходите в замок Кемпбеллов и передайте Уоррику записку.

Безье быстро что-то начертал на пергаменте, свернул его и перевязал шнурком. Ингрид ушла.

– Ваша светлость, я решил не подвергать прецепторию опасности. Нельзя забывать, что здесь ещё и женщины. Я постараюсь выбраться с Лох-О, – сообщил Огюст о своём решении.

– Да слова ваши разумны, шевалье. Пожалуй, это единственный выход из сложившейся ситуации. Вот возьмите, – Безье снял с шеи золотой медальон с изображением тамплиерского креста, вложив его в руку Огюста. – Медальон принадлежал монсеньору де Молэ. Перед нашим марш-броском в Ла-Рошель, монсеньор одел его мне шею, сказав, если будет совсем трудно, пробираться на восточное побережье Шотландии в замок Инвернесс, что на озере Лох-Несс. В замке же показать медальон и спросить отца Леопольда. Там окажут помощь всегда.

– Благодарю, ваша светлость! Я покину Лох-О вечером, как стемнеет.

– Да будет так! Я же напишу ответ лорду Мак Кумалу и передам его герольду, выразив понимание и сожаление о недостойном поведении шевалье Огюста де Кавальона, идущего вразрез с интересами прецептории Лох-О. А посему, пообещаю заключить вас под стражу, дорогой Огюст, и передать людям лорда завтра утром, когда и след ваш простынет. Утром же выяснится, что вы сбежали. Мы, рыцари прецептории Лох-О, выразим лорду Мак Кумалу посему поводу сожаление и негодование, даже окажем помощь в «поисках». Тем временем вы будете далеко отсюда.

* * *

Огюст вернулся в свой дом. Его тревожила лишь одна мысль: как выбраться с озера незамеченным для соглядаев своего тестя? Наверняка за каждым кустом уже сидит по кельту! Все только и ждут светловолосого, голубоглазого мужчину. «Ну и пусть себе ждут, – решил Огюст. – Почему бы мне не переодеться женщиной? А ещё лучше старухой!»

Вопрос женской одежды шевалье решил просто: взял домотканое покрывало с кровати, подвязал его ремнём, получилось нечто похожее на юбку. Затем взял золу из очага, растёр по рукам, лицу, присыпал ею волосы, из его великолепных кудрей получились седые, серые, облезлые патлы.

Холщёвым полотенцем Огюст обвязал голову, выпустив на лицо «седые» космы. Статуэтку же привязал к спине, как проделывал в Лангедоке на обратном пути и надел плащ. Сумку с золотом и чашей надел на плечо, прикрыв плащом. А также собрал ещё одну, простую холщёвую сумку, куда положил еду и флягу с водой. Медальон, данный графом де Безье, надел на шею, спрятав на своей «старческой» груди. Не забыл шевалье прихватить и пару кинжалов, заткнув их за пояс импровизированной юбки. Теперь «старуха» была полностью экипирована.

Огюст вышел из дома. Весенние сумерки сгущались… Лошадь он решил не брать, подобный способ передвижения для старой женщины явно не подходил, отдав предпочтение пони оруженосца.

Под покровом сумерек шевалье покинул Лох-О. Не успел он выехать на дорогу, ведущую в Обан, как из кустов появились два кельта. Они подозрительно посмотрели на «старуху» и спросили:

– Кто ты и откуда?

Шевалье, не моргнув глазом, сочинил:

– Я – гадалка из Обана. Гадаю по руке, приезжала на Лох-О погадать господам и их жёнам, одному из них выпала смерть.

Говорить Огюст старался спокойно и уверенно. Кельты многозначительно переглянулись.

– А смерть ты, часом, не блондину голубоглазому нагадала? – поинтересовались они.

– Точно, ему… А вы откуда знаете, господин?

– Да, мы его и ждём, чтобы твоё гадание сбылось! – заржали кельты, словно жеребцы.

Огюст тоже захихикал, стараясь подражать старческому смеху, даже закашлялся для правдоподобности.

– Советуем быть осторожней, уже сумерки, – посоветовали кельты.

Огюст хрипло рассмеялся:

– Ну, кому интересна бедная старая гадалка?!

Его беспрепятственно пропустили.

Когда совсем стемнело, Огюст добрался до Обана и остановился на постоялом дворе, не вызвав ни малейших подозрений своим видом. С рассветом он двинулся дальше в путь. Задача стояла нелегкая – преодолеть почти пятьдесят лье до Инвернесса по чужой стране, не зная дороги.

Дорога вилась среди холмов, кое-где попадались кельтские кресты. Путники почти не встречались. Останавливался Огюст в маленьких придорожных деревушках. Когда его спрашивали: куда держит путь? то он отвечал, что на озеро Лох-Несс. После этого на него посматривали как-то странно, с недоверием. Шевалье старался не обращать на это внимания, убеждая себя в чрезмерной подозрительности. Но чем ближе он приближался к озеру Лох-Несс, тем сильнее становилась его подозрительность.

* * *

К вечеру погода резко испортилась. Небо заволокли чёрные тучи, подул сильный ветер, в воздухе запахло дождём. Огюст плотнее завернулся в плащ и устроился под деревом. Вскоре он задремал. Проснулся оттого, что дождь хлестал как из ведра, и он промок до нитки и замёрз. Бедный пони стоял, понурив голову, по его густой гриве ручьями стекала дождевая вода.

Укрыться от непогоды было негде, разве что под деревом, ибо вокруг постирался лес. Дождь усиливался и даже не собирался останавливаться. Огюст поворачивался и так, и сяк, пытаясь просушить внутренним теплом тела то один бок, прижимаясь к стволу дерева, то другой, но безуспешно.

Наконец его начало трясти мелкой дрожью, что зуб на зуб не попадал. Он попытался прижаться к пони, но бедное животное тоже замёрзло и промокло.

В голове промелькнула мысль: «Хорошо бы сейчас чашу иарнгуала или хотя бы эля…» Статуэтка за спиной мешала как никогда. «Вот магический предмет, толку от тебя чуть, одни неприятности! Ни еды от тебя, ни тепла, только спину натёр до мозолей… Помоги, Бафомет, что ли, согреться, раз ты такой всемогущий! Даже моя жена за тобой охотиться… А она просто так ничего не делает, уж в этом я убедился…»

Вдруг впереди забрезжил робкий огонёк. Огюст протёр глаза, подумав, померещилось. Пригляделся – нет, действительно, мерцает огонь в жилище!

Огюст через силу усмехнулся и произнёс, выбивая зубами дробь:

– Неужто проделки Бафомета?.. Да нет, не может быть… Просто совпадение – стемнело, и хозяин зажёг огонь…

Огюст поднялся из последних сил, одежда казалась чудовищно тяжёлой, прилипала к телу, хотелось её как можно скорее снять и погреться у костра. Он, спотыкаясь, поплёлся в направлении мерцающего огонька. Пони покорно шла за ним, еле-еле передвигая ноги. Вскоре Огюст достиг одинокой башни, стоявшей среди развалин старинного замка.

Трясущейся рукой шевалье постучал в дверь. Никто не открыл. Он постучал ещё раз и попросил:

– Умоляю вас, пустите обогреться! Я мирный путник и не причиню вам зла! Я замёрз, могу упасть прямо перед дверью и умереть от холода!

За дверью послышалось движение, затем скрежет металлического засова. Дверь открылась, на пороге стоял старик, держа перед собой масляный факел. Он ткнул факелом прямо в лицо Огюсту:

– Ты один?

– Да, только с пони…

– Заходи, вместе с лошадью, – пригласил старик.

Огюст поспешно вошёл. В нос ударил запах сухих трав, сушёных грибов и конского сушёного помёта, который хозяин, видимо, использовал для растопки очага. В центре помещения горел очаг, огонь буквально манил в свои объятия. Огюст снял промокший плащ, отвязал статуэтку, положив её рядом.

– Эй, путник, повесь одежду поближе к огню, иначе не просохнет! – посоветовал старик.

Огюст удивился, что его маскарад не сработал, и хозяин безошибочно определили в нём мужчину, несмотря на тщательный маскарад. «Ну и ладно… Здесь это ни к чему», – подумал Огюст, разделся до пояса и подсел к очагу. Приятное тепло начало растекаться по телу, шевалье постепенно согревался. Пони, привязанный у двери, в стойле рядом с лошадью хозяина, обсох и тыкался мордой в сено соседки, пытаясь урвать хоть клочок.

– Странно ты как-то одет, – пытался завязать разговор хозяин башни. – Хоронишься от кого?

Огюст удивился проницательности старика. Впрочем, ничего удивительного, живя в одиночестве, поневоле приходится быть бдительным.

– Да, можно сказать и так… – неопределённо ответил Огюст.

Старик взглянул на свёрток и подумал: «Мерзавец! Ограбил кого-то, видать прилично поживился…»

Огюст сидел на маленькой скамеечке, подставляя поочерёдно бока к огню. Старик достал кувшин, налил какой-то бурды в глиняную чашу и протянул гостю:

– Выпей, согреешься.

– Благодарю, – Огюст взял чашу и понюхал прежде, чем пить, запах иарнгуала он теперь не спутает ни с чем. Он сделал глоток, гортань обожгло, по телу разбежались тёплые ручейки. Допивать напиток не стал, ибо хозяин не вызывал доверия и Огюст понимал, что это взаимно.

– Хорошо бы тебе поесть, – хозяин взглянул на гостя. – Небось, изголодался в пути?

Огюст был голоден и при одном упоминании о еде, сразу подвело живот.

– Да, если можно… Я хорошо заплачу за твоё гостеприимство, – пообещал гость.

– Тогда сходи на чердак, у меня там хранятся вяленые заячьи тушки. Сними одну из них, поедим на славу! Я – старый человек, да и поясницу прихватило от сырости – тяжело подниматься по лестнице.

Огюст, не подозревая подвоха, встал, поправил кинжалы, заткнутые за кожаный пояс, и отправился на чердак за вяленой тушкой. Винтовая лестница, ведущая на чердак, была очень старой и явно давно не ремонтировалась – под ногами всё скрипело, ступени предательски шатались.

Дождь пошёл на убыль. Огюст слышал, как редкие капли барабанили по крыше. Неожиданно на его лицо упало несколько дождевых капель…

«Наверное, крыша прохудилась», – подумал шевалье, невольно посмотрев наверх. Вдруг его взору открылась луна, осветив своим скудным светом наполовину обвалившуюся крышу. Огюст остановился, недоумевая: «И как же в такой сырости можно хранить мясо?! Да и потом через такую крышу на запах могут проникнуть лесные животные…»

Луна скрылась за проплывающими облаками, затем появилась снова. Отливая таинственным фиолетовым светом, она выхватила лестницу, а вернее сказать, полное её отсутствие перед доверчивым гостем. Шевалье с ужасом увидел, что лестница под ногами обрушена, сделай он хотя бы шаг, и тот бы возможно стал последним шагом в жизни.

От неожиданности и страха он издал душераздирающий крик. Стоя на последней ступени, перед чёрной бездной, Огюст понимал, ещё бы минута – и он был бы там, внизу! Шевалье пытался сбалансировать руками, но, не удержав равновесия, покатился вниз, хватаясь за прогнившие ступени.

«Гостеприимный» хозяин, услышав шум наверху, подумал: «Вот и славно! Завтра утром закопаю труп в лесу…» Он взял свёрток гостя и развязал его, перед ним предстала бронзовая статуэтка с рубиновыми глазами.

– Вот так улов! Каков я молодец! Правильно, что отправил этого ряженого проходимца за мясом! Ха-ха! Одни рубины, подумать страшно, стоят целого состояния!

Затем хозяин принялся за кожаную сумку Огюста. Развязав ремешки, он увидел блеск золота и окончательно обезумел от счастья, даже не заметив драгоценной чаши.

– Не рано ли ты присваиваешь моё имущество? – поинтересовался Огюст, неожиданно появившись за спиной добряка-хозяина.

– А-а-а! – закричал в ярости хозяин, уверенный, что гость свернул себе шею, схватил нож и замахнулся на Огюста. – Не отдам, моё!

Огюст вынул из-за пояса кинжал, второй он обронил при падении с лестницы:

– Старик, ты что, совсем рехнулся? Я же зарежу тебя, как зайца, которым ты собирался меня угостить. Брось нож!

Хозяин обмяк, опустил руку, заскулил, как побитый щенок. Огюст опустил кинжал.

– Положи статуэтку! И вытяни руки.

– Зачем тебе мои руки?.. – жалобно поинтересовался хозяин.

– Свяжу. Пока ещё дел не творил.

Хозяин положил нож, послушно вытянул руки и, когда Огюст потянулся за кожаными подпругами, которыми привязывал статуэтку к спине, старик сделал резкий выпад, схватил нож и замахнулся на Огюста. Но молодость, есть молодость, реакция шевалье была мгновенной, он всадил кинжал старику в грудь по самую рукоять.

* * *

Огюст приближался к озеру Лох-Несс. Оставался примерно день пути, и путешественник достиг бы цели – замка Инвернесс, поэтому он решил более не прибегать к маскировке. Вряд ли влияние клана Мак Кумала простиралось столь далеко, и опасаться Огюсту было уже нечего.

Хозяин дома, где шевалье попросился на ночлег и обмолвился, что следует в направлении Лох-Несс, посмотрел на него, как на сумасшедшего и отправил спать в сарай.

Утром за умеренную плату хозяйка завернула в дорогу лепёшек и налила молока во флягу. Огюст продолжил свой путь.

Наконец среди холмов показалось озеро Лох-Несс. Замок Инвернесс располагался в северной его оконечности. Огюст направил пони к озеру, по едва заметной, теряющейся в кустах тропинке.

Ранней весной Лох-Несс выглядело живописно. Шевалье, наконец, смог расслабиться, неприятности оставались позади, и насладиться здешними пейзажами.

Ближе к полудню Огюст сделал привал, поел лепёшек с тмином, запив молоком из кожаной фляги. Насытившись, он подошёл к озеру. Вода была прозрачной и отливала синевой. Шевалье сполоснул лицо и провёл влажными руками по волосам, пытаясь привести их в порядок.

Затем он сел на пони и, напевая песни родного Лангедока, направился к северной оконечности озера, в замок Инвернесс.

* * *

Озеро Лох-Несс выглядело нешироким, отчётливо просматривался противоположный гористый берег, покрытый редким кустарником. Огюст предавался безмятежному созерцанию, как вдруг посередине озера появилась длинная шея с драконьей головой. Голова на достаточном расстоянии возвышалась над водой, чтобы шевалье мог понять: перед ним живое существо. Шевалье так растерялся и испугался, что чуть не упал с пони.

«А вдруг оно не только плавает, но и бегает по суше? Я про таких драконов читал в книжках и всегда считал глупым вымыслом. Вот тебе и вымысел…» – подумал он и, понукая пони, помчался прочь. Несчастное животное бежало, как могло, перебирая коротенькими ножками. «Ох, надо было взять нормальную лошадь, а не трястись на коротышке! Сожрёт меня чудовище вместе с пони!»

Драконья голова исчезла под водой, и больше не появлялась. Теперь Огюст прозрел: вот почему на него так странно смотрели здешние жители, когда он упоминал про озеро Лох-Несс. Кто же пойдёт на Лох-Несс по доброй воле?! Не иначе, как сумасшедший…

За размышлениями шевалье достиг замка. Инвернесс с одной стороны омывало озеро Лох-Несс, с другой – река Несс, впадавшая в залив Мори-Ферт. Замок, окружённый горами Моналиа, располагался на одном из отрогов, омываемый с трёх сторон водой.

– Да, пожалуй, Крэг Фадриг по сравнению с Инвернесс, просто карлик! – не удержавшись от восторга, воскликнул Огюст и попытался пересчитать дозорные башни. Их оказалось восемь штук. По стратегическому расположению Инвернесс чем-то напомнил шевалье замок Монсегюр, увы, ныне разрушенный.

Он, извилистой тропой, вздымающейся вверх, поднялся к замку и достиг подъёмного моста. По всему было видно, замку несколько веков, не меньше. Строительный камень потемнел и позеленел, во многих местах покрылся мхом и плесенью от постоянной влаги. Ворота выглядели огромными и массивными, способными пропустить небольшую армию. Огюст ощутил себя перед ними маленьким и ничтожным. Преодолев замешательство, возникшее от переизбытка впечатлений, шевалье приблизился к воротам и, обхватив правой рукой медное кольцо, видневшееся около небольшой калитки, постучал им.

Глава 12

Магистр де Клифтон просматривал свою ежедневную почту. Рано утром корабль, пришедший с Кипра, доставил послание из центральной прецептории Лимасол. В нём говорилось:

«Досточтимый магистр де Клифтон!

Я, Джон Марк Ларвениус, приемник монсеньора магистра де Молэ, официально распускаю орден тамплиеров и данной мне властью утверждаю новый рыцарский «Древний и Суверенный Военный орден Иерусалимского Храма». Делаю это ради всеобщего блага, ибо участились нападки на орден тамплиеров во Франции со стороны короля Филиппа Красивого и католической церкви, преследующих и передающих членов ордена в руки инквизиции. Многие из арестованных рыцарей, дают показания, задевающие честь ордена тамплиеров и ставящие под сомнение дальнейшее его существование. Некоторые из них утверждают, что в ордене отвергали Христа и поклонялись некоему божеству Бафомету!

Все мы прекрасно знаем, что это ложь. Ибо любой неофит проходил посвящение, в котором использовалась чаша, стилизованная под голову восточного божества. Но это не значит, что члены ордена – идолопоклонники, отвергающие основы христианства. Ещё несколько лет назад я имел смелость высказаться монсеньору де Молэ, что следует упразднить этот опасный ритуал, утверждённый ещё первым магистром ордена Гуго де Пейном. Но, увы, великий магистр не внял моим советам.

Поэтому считаю принятое решение по упразднению ордена единственно правильным в сложившейся ситуации.

Прошу Вас письменно подтвердить согласие присоединиться к новому ордену, а также разъяснить членам шотландской прецептории целесообразность данного решения.

При отбытии во Францию весной прошлого года, магистр де Молэ вывез с собой казну ордена. По моим сведениям казна исчезла, не попав в руки короля Филиппа, из чего я осмеливаюсь сделать вывод, что преданные монсеньору рыцари успели её переправить за пределы Франции.

Зная о вашей давней дружбе с монсеньором де Молэ, смею предположить, где именно находится казна теперь уже бывшего ордена тамплиеров. Настоятельно прошу Вас оказать содействие для её возвращения на Лимасол, где она и должна находиться. Также меня волнует мнимое исчезновение флота ордена, который также по праву принадлежит центральной прецептории».

Де Клифтон прочитал письмо с особым вниманием и тут же написал краткий ответ:

«Магистр Джон Марк Лармениус!

Хочу сообщить Вам, что монсеньор де Молэ, не оставлял мне никаких указаний по поводу казны ордена, а посему, я не ведаю о её местонахождении. Вы можете предполагать, что угодно, это Ваше право. Однако я оставляю за собой и за членами шотландской прецептории право сохранения и поддержания ордена рыцарей Храма, именуемый «Тамплиерами», и не планирую вступления в какой-либо другой орден, а также не признаю создания нового от имени всех рыцарей и упразднения уже существующего.

Если магистр де Молэ имел честь избрать Вас преемником, это не означат наделения Вас полномочиями принятия поспешных решений. Насколько мне известно, большая часть французских рыцарей нашла опору и поддержку при дворе королей Арагона, Кастилии и Португалии, организовав новые прецептории, либо пополнив уже существующие.

Также не считаю поводом для упразднения ордена показания неких тамплиеров, оговоривших наше дело, сделавших признания под пытками, они – просто малодушные люди, не заслуживающие нашего сожаления. Большая же часть тамплиеров верна нашим традициям. Повторюсь: по поводу нахождения флота, весьма сожалею, но не могу ответить ничего определённого, так как не я уводил его от берегов Франции. И в каком именно направлении он отплыл, не имею ни малейшего понятия».

После этого сухого официального ответа, магистр де Клифтон написал ещё одно письмо:

«Прецептор граф Антуан де Безье, лорд Килмартин!

Вынужден сообщить Вам печальную новость. Магистр Лармениус взял на себя смелость, а точнее сказать, наглость, упразднить наш орден рыцарей Храма и утвердить неорыцарскую организацию с другим названием, не имеющую ничего общего с тамплиерами. Он отписал мне послание, выразив настойчивое желание, более подойдёт слово – назойливое, дабы мы единодушно в неё влились, забыв свои прежние корни. Мало того, он жаждет возвращения на Кипр казны тамплиеров, под флаг нового ордена, намекая мне, что якобы знает о её местонахождении.

Поэтому, прецептор, призываю Вас к осмотрительности, прежде чем принимать решения, и к бдительности, чтобы Ваше имущество не попало в чужие теперь уже руки».

На следующий день гонец из Лох-Свэн доставил письмо магистра де Клифтона прецептору Безье. Прочитав его, граф пришёл в крайнее раздражёние и незамедлительно собрал рыцарей на Иннис Шилд:

– Братья-тамплиеры! Я пригласил вас, чтобы поставить в известность – нашего ордена более нет. Его упразднил магистр Лимасола, Джон Марк Лармениус, коего монсеньор де Молэ наделил некоторыми полномочиями. Но в них явно не входило право упразднения ордена.

– Как! Зачем? Монсеньор де Молэ не умер, он – в тюрьме! А значит, по-прежнему является великим магистром ордена! – шумели рыцари. – С какой стати мы должны подчиняться Лармениусу?!

– Новый магистр организовал свой орден «Древний и Суверенный Военный орден иерусалимского Храма», – раздражённо продолжал де Безье, – и предлагает, вернее настойчиво нам указывает вступить в него. Я хорошо помню этого Лармениуса. Увы, его всегда интересовало лишь продвижение по иерархической лестнице. И вот этот выскочка Лармениус достиг желаемого: монсеньор поручил ему временно возглавить прецепторию Лимасола, наделив лишь хозяйственными и финансовыми полномочиями. Но после ареста монсеньора де Молэ, новоиспечённый магистр видимо решил, что получил всю полноту власти не только над Лимасолом, но и другими прецепториями. То есть над всем орденом!

– Лармениус не вправе указывать нам, как поступать! – с жаром высказался виконт Каркасонский. – Капитул ордена не избирал его великим магистром! Да и с какой стати? Монсеньор жив! Я не сомневаюсь, что вскоре он окажется на свободе! Мы не знаем никаких суверенных военных орденов! И не желаем знать!

– Слова виконта Каркасонского весьма разумны! Пусть Лимасол сам состоит в этом новоявленном ордене, но без нас! – поддержал виконта де Монпелье.

– Может Лармениусу ещё и казну отдать? – поинтересовался граф де Мюррей.

Все зашумели, возмущённые полученным посланием.

– Кстати, по поводу казны! – продолжил граф де Безье. – Насколько я понял из послания, Лармениус точно не знает о её местонахождении, но предполагает, что она в Шотландии.

– Ваше светлость, пусть Лармениус докажет, что казна у нас! – предложил виконт Каркасонский. – Мы найдём для неё надёжное место на Иннис Шилд, да такое, что никто и через сто лет не найдёт!

* * *

Привратник замка Инвернесс выглянул в маленькое смотровое окошко на уровне глаз.

– Я – шевалье Огюст де Кавальон. Сделайте одолжение, передайте этот медальон отцу Леопольду, – шевалье снял с шеи медальон и протянул привратнику.

Ему тот час же открыли.

– Проходите.

Привратник, ещё не старый, седой подтянутый монах, одетый в рясу тёмно-синего цвета, жестом пригласил шевалье следовать за ним. Крошку-пони принял на попечение конюх, также облачённый в тёмно-синие одежды.

Затем появился ещё один монах. Привратник передал ему медальон гостя. Тот покрутил его в руках, а затем перевёл взор на шевалье. Огюсту не понравился его холодный проницательный взгляд, и он невольно ощутил холод в груди…

Монах вернул медальон шевалье, резко повернулся и бросил через плечо:

– Следуйте за мной!

Огюста вели по бесконечным замковым коридорам. Преодолев винтовую лестницу, он подумал: «Да, одному по замку лучше не ходить, заблудишься…» Мимо него, быстро по-военному, прошла группа монахов, облачённых в синие и зелёные рясы. На шеях монахов, что в зелёных одеяниях, шевалье успел заметить серебряные медальоны.

Наконец Огюст и сопровождающий его монах достигли цели. Монах открыл дверь и исчез за ней.

Огюст осмотрелся по сторонам. В какой-то момент замок казался ему пустым…

Но вот дверь снова отворилась, появился монах.

– Отец Леопольд примет вас, – произнёс он.

Огюст вошёл в небольшой кабинет. За столом сидел мужчина в летах. Огюст с неподдельным интересом про себя отметил, что ряса его была терракотового цвета. А на шее высокопоставленного монаха виднелся золотой медальон. Хозяин кабинета оторвался от документов, лежащих на столе, и устремил взор на гостя. Монах, сопровождавший Огюста, плотно закрыл дверь и встал подле неё, скрестив руки на груди.

Отец Леопольд, а это был именно он, и Огюст воззрились друг на друга с нескрываемым взаимным интересом. Все монахи, которых успел увидеть Огюст, здесь в Инвернесс, включая и самого отца Леопольда, были как братья-близнецы похожи друг на друга: седые, потянутые, с военной выправкой.

Отец Леопольд улыбнулся.

– Покажите мне ваш медальон.

Огюст положил медальон на стол перед «терракотовым» монахом. Тот внимательно рассмотрел его и утвердительно кивнул.

– Вне всяких сомнений, именно этот медальон я подарил монсеньору Жаку де Молэ более двадцати лет назад, в бытность его магистрата в Англии.

Шевалье мысленно удивился: «Как можно определить принадлежность медальона великому магистру де Молэ? На нём же изображён только тамплиерский крест и больше ничего! Может быть, отец Леопольд видит то, что не видят другие?»

Отец Леопольд опять улыбнулся. У Огюста возникло чувство, что он читает его мысли.

«Терракотовый» монах не задавал лишних вопросов. Медальон де Молэ, был своего рода паролем. Если человек предъявил его, значит, нуждался в помощи и убежище.

Огюста разместили в небольшой комнате с окном, выходящим на озеро Лох-Несс, из которого открывался живописный вид. Шевалье разложил свои нехитрые пожитки. Статуэтку, сумку с золотом и чашей он убрал в сундук, прикрыв их сверху плащом. Обстановка комнаты в замке Инвернесс в точности напоминала ему обстановку в замке Лимасол, с одной лишь разницей, что там внизу у стен замка плескалось море, а здесь – озеро.

Шевалье с наслаждением освежился из чаши водой, после чего надел тёмно-синюю рясу. Отец Леопольд позволил новоиспечённому монаху оставить золотой медальон, но предупредил, что на его уровне обучения медальон носить не положено. Из чего Огюст сделал вывод: монахи в синем одеянии занимают низшую ступень иерархии в Инвернессе.

…Распорядок в замке был простым. Подъём на рассвете, утренняя молитва, затем завтрак. После чего каждый обитатель Инвернесса занимался своими обязанностями, положенными по статусу. Колокола замковой часовни отзванивали сексту[77], призывая к обеду. После обеда монахи снова приступали к своим обязанностям.

Монахи, носившие сини одежды, вроде шевалье, занимались перепиской и переводом старинных фолиантов с разных языков в скриптории[78]. Многие старинные труды находились в плачевном состоянии, поэтому и нуждались в обновлении. Фолиантов было множество: по медицине на арабском языке, по истории на латыни и иврите, по астрологии на фарси, по литературе на греческом. Познания же Огюста, увы, ограничивались латынью и греческим.

Ему дали увесистый философский греческий фолиант для переписки и перевода на французский язык. Он добросовестно выполнял задание. Писал аккуратно разноцветными чернилами, первые буквы глав выделял замысловатыми цветными завитушками. Старший монах, брат Эдвард, следил за работой в скриптории. Посмотрев на переводы шевалье, сделанные в первый день, он остался доволен.

После того, как колокола часовни отзванивали вечерню, монахи собирались в специальном зале на молитву. После её завершения шли на ужин.

После ужина монахи расходились по своим кельям и предавались личным занятиям. В это время никто никого не тревожил. После нескольких дней пребывания в замке, Огюст начал понимать куда попал. Он предположил, что Инвернесс принадлежал ордену тамплиеров и был своего рода отделом, который собирал редкие древние фолианты, некоторые экземпляры были очень старинными, времён Первого крестового похода.

На основании своих наблюдений, шевалье сделал вывод: Инвернесс своеобразный энциклопедический отдел, в котором приводили в порядок интеллектуальное наследие, возможно, готовили для последующего использования. Но у него возникал естественный вопрос: «Какого именно? «Синие» монахи переписывали и переводили труды, которые можно просто прочитать для общего развития образованному человеку. Что же тогда переводили «зелёные»? И чем вообще они занимались? По иерархической лестнице они стояли на ступень выше «синих», значит, их работа была связана с более редкими или даже магическими фолиантами. О «терракотовых» Огюст пока не думал, – не всё сразу. Для начала, он решил прояснить ситуацию с «зелёными» братьями-монахами. У шевалье возникло чувство, что в замке не всё так просто, как кажется на первый взгляд новичка.

* * *

Огюст уединился в своей крошечной келье. Из окна подул свежий весенний ветерок. Шевалье машинально посмотрел в окно:

– О, нет! Опять эта длинная шея с головой дракона прямо у подножья горы!

В тот же момент голова и шея нырнули, по воде пошла крупная рябь. Огюсту показалось, что водяной дракон движется к горе, на которой стоит замок. По воде что-то ударило, возможно, хвост чудовища.

– Может оно живет в пещерах под горой? – предположил Огюст. – Надо бы расспросить брата Эдварда… Он в замке давно, и наверняка многое знает…

На следующее утро после завтрака, шевалье принялся за перевод вверенного его трудам увесистого греческого фолианта. Когда мимо проходил брат Эдвард, новичок, набравшись дерзости, спросил:

– Скажите, брат Эдвард, в озере живёт водяной дракон?

Монах отреагировал на вопрос спокойно:

– Да, действительно, в озере Лох-Несс живёт водяной дракон с незапамятных времён. Откуда он взялся, никто не знает, он совершенно безобидный и ещё никого из монахов не съел. Но в озере лучше не купаться и на лодке не плавать.

Огюст вполне удовлетворился ответом старшего монаха и вернулся к прерванному переводу.

…В начале лета шевалье переместился наверх по иерархической лестнице. Ему выдали одежду зелёного цвета. Огюст недоумевал, чем было вызвано такое скоропалительное повышение. Возможно, медальон де Молэ сыграл решающую роль. Теперь он с полным правом его носил, несмотря на то, что у остальных «зелёных» братьев медальоны были из серебра.

Брат Огюст приступил к выполнению новых обязанностей. Старший брат Катберт выдал ему фолиант на древнем аккадском языке. Разумеется, Огюст его не знал. Внешне фолиант выглядел вполне прилично, его надо было просто скопировать. Шевалье с усердием принялся за работу, тщательно копируя все значки и завитушки в новом экземпляре, совершенно не понимая их смысла и оставляя место для иллюстраций, которые изображали развитие драконов от зародышевого состояния в яйце до взрослой особи.

Древний фолиант был посвящён различным драконам: и с одним рогом на носу, и с тремя рогами на голове; крупно и мелкочешуйчатых, с крыльями и без, похожих на змей и на водяных угрей. Через несколько дней копирования фолианта, Огюст дошёл до иллюстрации с точным изображением дракона, что обитал в озере Лох-Несс. Правда, Огюст дважды видел только шею с головой, но такое не забывается! На искусном рисунке обитатель озера более напоминал крупночешуйчатую змею с головой дракона, увенчанной перепончатой короной, изо рта которой торчал змеевидный язык. Шевалье искренне сожалел, что не в состоянии ничего прочесть, прекрасно понимая, что именно поэтому ему и дали переписывать фолиант. Вышестоящим братьям можно было не опасаться, что новичок постигнет смысл записей.

В течение месяца брат Огюст корпел над фолиантом с драконами. Работа шла медленно, да и торопиться особо было некуда. Затем ещё месяц брат Себастьян, одарённый художественным талантом, копировал иллюстрации. Огюсту в это время дали для переписи другой фолиант с изображением различных замысловатых колб и реторт, видимо, в этом научном труде содержались рецепты приготовления неких веществ. Шевалье полностью переключил внимание на новый химический трактат и забыл о драконах.

…Перепись химического трактата близилась к концу. Уставший, но умиротворенный добрым ужином и интеллектуальной работой, Огюст предавался философским размышлениям в своей келье. Нахлынули воспоминания о Монсегюре, Бланшефоре, Крэг Фадриг, жене, смысле жизни.

Вдруг размышления брата Огюста резко оборвались. По вечерам он имел привычку любоваться у окна пейзажами окрестностей озера Лох-Несс, и вот эту картину оживила знакомая драконья голова, вынырнувшая из воды. И почти сразу рядом появилась ещё одна, поменьше. Изумлённый Огюст воскликнул:

– Матерь божья! Детёныш! Поразительно! А он откуда взялся?! Ведь для появления детёныша на свет нужно как минимум две взрослых особи!

В озере, как сказал отец Эдвард, с незапамятных времён появлялся один дракон. В голове шевалье промчался вихрь мыслей. Как у человека умного, наблюдательного, склонного к анализу ситуации, у него созрела догадки, что братья-монахи в Инвернесс занимаются не только редкими и ценными фолиантами.

– Этим трактатам здесь находят применение! Ставят опыты! – с жаром воскликнул Огюст и испугался своей неосторожности и порывистости. Успокоившись, он прислушался: замок хранил вечернюю тишину. Монахи предавались различным занятиям в кельях: кто молился, кто читал, кто сам писал трактаты.

Теперь шевалье был убеждён, «терракотовые» монахи – высшая ступень братьев в Инвернесс занимается тем, что находит применение восстановленным фолиантам. Он никогда не посещал замковые подвалы, ибо вход для «синих» и «зелёных» братьев туда был строго закрыт. Но догадывался: в подземных тоннелях замка могут находиться тайные лаборатории. В них и проводят время «терракотовые» братья.

Шевалье продолжал рассуждать: «Чем занимаются высокопоставленные монахи? Если изысканием философского камня, эликсира молодости, получением золота из свинца, то это банально и неинтересно…» Насколько было известно брату Огюсту, орден тевтонских рыцарей занимался нечто подобным. Изыскания продолжалось до тех пор, пока Папа Урбан III не прознал через своих шпионов и не объявил всё это ересью и преступлением против Святой церкви.

«Вероятнее всего, занятия в Инвернесс гораздо серьёзнее поисков философского камня, например, изучение и разведение невиданных мифических существ. На мысль об этом наводит появление детёныша-дракона… Но каким образом его вывели?» – в голове брата Огюста царил хаос.

С такими мыслями шевалье заснул. Ему приснился кошмар, будто его разбудили крики. Он встал и открыл дверь и выглянул в коридор, прямо на него ползло чудовище, изрыгающее пламя. Огюст проснулся весь в холодном липком поту. По сравнению с монстром из сна, водяной дракон Лох-Несса показался ему просто очаровательным созданием.

…День начался, как обычно, с утренней молитвы, затем прима[79] возвестила о начале дня. После чего братья отправились на завтрак. Огюст вошёл в трапезную в положенное время, «терракотовые» и «зелёные» монахи отсутствовали в полном составе. Да и те, кто из «синих» братьев сидел за столом, лишь делали вид, что вкушают пищу. Они были явно чем-то обеспокоены.

Позавтракав, брат Огюст отправился в скрипторий и занял надлежащее место, собираясь приступить к работе. К своему вящему удивлению, он не увидел брата Катберта. Каждое утро тот приходил первым, встречал братьев-монахов и распределял работу.

Огюст заточил перо, обмакнул его в чернильницу и преступил к работе… В скрипторий вошёл досточтимый брат Катберт, облачённый в терракотовую рясу. Шевалье, как впрочем, и все присутствующие братья, был поражён.

Брат Катберт сообщил:

– Братья! Я переведён на следующий иерархический уровень и старшим у вас с сегодняшнего дня будет брат Ромуальд.

Брат Ромуальд, занимавшийся перепиской трактатов, поднялся со своего привычного места и поклонился. Брат Катберт передал ему дела и быстро удалился.

Всё утро Огюст чисто механически занимался копированием трактата. В голове пульсировала одна и та же мысль: «Что случилось с высшим составом Инвернесс?»

Обед прошёл в напряжённом молчании, «терракотовых» братьев по-прежнему не было… Монахи окончательно пришли к выводу: с руководством Инвернесс что-то случилось, возможно, нечто страшное и непоправимое.

Вечером, после ужина, всех братьев, независимо от статуса, собрали в скриптории. Перед ними выступило новоиспечённый «терракотовый» брат Климентий:

– Братья! Я вынужден взять на себя нелёгкую обязанность по руководству замком Инвернесс и работами, в нём происходящими, в связи с безвременной кончиной брата Леопольда и его помощников в результате неудачно проведённого опыта.

Ещё недавно Огюст видел на Климентие зелёную одежду. Вывод напрашивался простой – действительно высший состав Инвернесс погиб полностью. О подробностях неудачного опыта новоиспечённые «терракотовые», разумеется, низшему составу не сообщили. О похоронах погибших, вообще, не упоминалось. Всё это настораживало Огюста и «синих» братьев…

* * *

Монахи разошлись по кельям. Огюсту хотелось с кем-нибудь поговорить, поделиться своими соображениями, но за четыре месяца пребывания в замке, он толком ни с кем не сошёлся. Возникло острое желание докопаться до сути происходящего, а потом покинуть замок. «Золото есть, можно купить дом в горах, развести овец, жениться на крестьянке, – думал шевалье, – хватит с меня благородных шотландских леди. Мак Кумалы не вечность же будут меня искать… Да, и вряд ли они доберутся до Лох-Несс…»

Время перевалило за полночь, Огюсту не спалось. Ему во чтобы то ни стало хотелось проникнуть в подвал замка и воочию увидеть: что там произошло. Он взял два кинжала (с которыми ране проделал путь от Лох-О до Инвернесс), заткнул их за монашеский пояс, и выскользнул из кельи. В коридоре стояла тишина, несмотря на последние события, обитатели замка спали. Огюст решил, что сейчас наилучший момент, дабы осуществить свой план – проникнуть в тайные лаборатории.

Он спустился вниз по винтовой лестнице на первый этаж, вышел во внутренний двор, пересёк его и подошёл к двери, куда имели право входить только «терракотовые» братья. Огюст внимательно её осмотрел, не увидев ни ручки, ни замка. Достав из-за пояса кинжал, он попробовал вскрыть дверь, но, увы, ничего не получилось.

– А дверь-то с секретом… – констатировал он сам себе, внезапно в голове пронеслось воспоминание о казне ордена, спрятанной в Пиренеях. – Уж тамплиеры, мои братья, мастера на различные механизмы…

Огюст тщательно обследовал кладку стены, в надежде найти скрытый рычаг. Один из камней поддался, но дверь так и не открылась.

Шевалье, сознавая своё бессилие, прохаживался около двери. И, о чудо, потайной механизм сработал! Дверь щёлкнула и слегка приоткрылась.

– Значит, секрет двойной: сначала надо нажать на камень в стене, а затем встать на определённое место… Поистине, правду говорят, везёт дуракам и новичкам. – С такими мыслями брат Огюст шагнул в подвальное помещение. Дверь тотчас затворилась, за его спиной раздался громкий щелчок. Шевалье оказался в тёмном подвале…

В нос ударил тошнотворный запах. Огюст попытался всмотреться в темноту.

– По истине, глупец! Даже факел с собой не взял! Нечего обижаться, если в этом подвале меня растерзают монстры!

Неожиданно впереди забрезжил едва различимый свет факела. Огюст, крадучись, со всей осторожностью, двинулся вглубь подвала.

Когда шевалье вошёл в слабо освещённое помещение, его взору предстала страшная картина: на полу лежали изуродованные, истерзанные и обугленные человеческие останки. Только по уцелевшим фрагментам одежды можно было догадаться – это всё, что осталось от «терракотовых» братьев. Даже их золотые медальоны расплавились, потеряв форму. Огюст обратил внимание на пол, красный от крови, засыпанный спёкшимися остатками стеклянных колб и сосудов.

Невольно напрашивался вывод: новый «терракотовый» состав Инвернесс здесь не был. Огюст нашёл этому простое объяснение: страх нового руководства перед неизвестностью.

На огромном столе лежали странные белые куски, напоминавшие гигантскую скорлупу, сплошь пронизанную коричневыми прожилками.

Огюст побоялся прикасаться к ним руками.

– Кого же здесь создали?.. Что это за монстр, способный растерзать и зажарить пятерых взрослых мужчин? – ужаснулся шевалье.

Недалеко от остатков скорлупы он заметил аккадский фолиант, обугленный и забрызганный кровью, тот самый, который он не так давно копировал. Фолиант был открыт на иллюстрации, изображавшей трёхрогого дракона, изрыгающего пламя. Огюста охватил животный страх. Он понимал: теперь это исчадие Ада свободно перемещается по подвалу. А, если оно выберется на свободу? Что тогда будет? Оно сожрёт и спалит всех в замке…

Повинуясь инстинкту самосохранения, Огюст поспешил к выходу, нащупал рычаг, нажал на него – механизм сработал и дверь приоткрылась.

– Никогда, даже за всё золото мира, не спущусь в этот подвал! – решил Огюст, покидая страшное место.

Он вернулся в келью никем не замеченный и в изнеможении упал на кровать. Его одолевали тягостные мысли.

– Господи Всемогущий! Монстры в наше время! Кому расскажи, просто засмеют! Скажут, что сказок начитался… Надо бежать отсюда! Да, но как? Ведь ворота замка надёжно охраняются! Наверняка новое руководство приказало никого не выпускать. Иначе работы, проводимые в Инвернесс, могут приобрести огласку. Орден и так подвергается гонениям, не хватало ещё и новых проблем. Вывод напрашивался один: организовать охоту на чудовище и убить его. Но для этого я должен признаться, что посещал подвал, а значит, ослушался.

* * *

В смятении Огюст пребывал до утра. За завтраком аппетит отсутствовал, шевалье преследовал запах крови и обугленной человеческой плоти. Он хотел посоветоваться с братом Катбертом или отцом Климентием, но их, увы, в трапезной не было. Огюст поковырялся в еде для вида и, сославшись на недомогание, удалился в келью.

Брат Огюст принял решение: во что бы то ни стало поговорить с отцом Климентием. Он долго блуждал по коридорам и винтовым лестницам замка, прежде чем достиг кабинета, который некогда занимал отец Леопольд. Шевалье собрался с духом и постучал в дверь. Ему открыл прислужник.

Отец Климентий сидел за письменным столом, радея над какими-то бумагами. Невольно Огюст сравнил его с отцом Леопольдом.

– Отец Климентий, весьма сожалею, что отвлекаю вас от дел… Но я должен сказать вам… – взволнованно начал Огюст.

Климентий внимательно воззрился на брата-монаха.

– Говорите, брат Огюст. Думаю, если бы ваше признание не затрагивало интересы Инвернесс, вы бы не побеспокоили меня. Не так ли? – спокойно произнёс отец Климентий, давая понять визитёру, что в сложившейся ситуации важны любые сведения.

– Ночью я был в лаборатории, в подвале замка, и воочию видел, что произошло. Высший состав Инвернесс постигла страшная смерть… От жара расплавились даже их золотые медальоны… Мало того, я нашёл нечто, напоминающее скорлупу. Для кур, гусей и всякой прочей домашней живности, скорлупа слишком велика. Да в дикой природе я, пожалуй, не могу припомнить птицу подобного размера. Вывод только один – эта скорлупа от драконьего яйца!

Реакция Климентия была неожиданной:

– Брат Огюст, вы совершили смелый поступок, ибо никто не решался спуститься в лабораторию. Теперь мы доподлинно знаем о причинах гибели наших братьев и о возможной опасности.

Рассказ брата Огюста явно потряс отца Климентия, но он старался держаться спокойно. Видимо, до настоящего момента имелись лишь догадки и предположения об опытах, проходивших в лабиринтах подвалов.

Огюст поклонился.

– Отец Климентий, я могу идти?

– Да, конечно, брат Огюст… – отрешённо ответил отец Климентий. И неожиданно добавил: – Я тоже хочу вам кое-что показать, а вернее, кое-кого… Идёмте со мной.

Отец Климентий провёл Огюста галереей, ведущей в западное крыло замка, где жили «терракотовые» монахи. Он подошёл в двери, обитой резными медными пластинами.

– Здесь! Заходите, брат Огюст, прошу вас.

Огюст вошёл в просторное помещение. За столом сидел седой монах в терракотовом одеянии, склонившись над бумагами. Он оторвался от своего занятия и взглянул на вошедшего гостя. От потрясения Огюст потерял дар речи. Затем, опомнившись, он воскликнул:

– Магистр де Молэ! Монсеньор! Так вы не арестованы во Франции!

– Нет, дорогой шевалье, не арестован. Перед вами действительно я, не сомневайтесь, – заверил великий магистр, жестом приглашая Огюста присесть на стул.

Шевалье не преминул воспользоваться приглашением, ибо от пережитых впечатлений почувствовал слабость в ногах.

– У вас, наверняка, возникает вопрос: а кто же тогда арестован в Тампле? – магистр предвосхитил естественный вопрос своего бывшего секретаря.

– Да, действительно, монсеньор. Кто же? Ведь прецептор Антуан де Безье, теперь лорд Килмартин, получил письмо от приора де Мюи, где тот сообщал о вашем аресте. Может, приор ошибся? – предположил Огюст.

– Нет, брат мой, почтенный де Мюи не ошибся. Он и сам не знал, что я на свободе, а вместо меня арестован двойник, брат Диметрий.

– Ах, да! Брат Диметрий, я помню его, он всегда старался быть незаметным, но его природное сходство с вами, монсеньор, удивительно! Если сам король Филипп, лично знакомый с вами, не заподозрил подмену.

– Трудно сказать, возможно, и заподозрил, но слишком поздно. Я делаю всё, от меня зависящее, чтобы вызволить Диметрия из застенков инквизиции. – Де Молэ помрачнел и замолк.

Огюст не решался нарушить молчание. Наконец великий магистр справился с нахлынувшими эмоциями и спросил:

– А как вы попали в Инвернесс? Я вижу на вас знакомый медальон…

Огюст тотчас снял медальон и протянул де Молэ.

Тот покрутил его в руках.

– М-да… Сомнений нет, медальон мой… – подтвердил великий магистр. Его дал вам граф Антуан де Безье?

– Да, монсеньор, перед тем как я покинул Лох-О. Со мной произошла извечная история: женщина, измена, предательство, жажда власти. Я имел неосмотрительность жениться на дочери одного из лордов Аргайла, после чего и начались неприятности.

– Всё ясно, дорогой мой Огюст, не продолжайте… Забудьте всё, как кошмарный сон. Вы знаете о гибели высшего состава Инвернесс?

– Да, монсеньор, я имел дерзость проникнуть в лабораторию и застал там страшное зрелище…

– Как я раскаиваюсь, что не смог предотвратить гибель своих собратьев… – сокрушённо произнёс де Молэ. – Я неоднократно предупреждал отца Леопольда: подобные опыты опасны и до добра не доведут. Поверьте мне, шевалье, последствия опытов ещё дадут о себе знать. Увы, но доподлинно неизвестно, что за существо блуждает по подземельям замка.

Великий магистр тяжело вздохнул. Невольно Огюст подумал о многочисленных испытаниях, выпавших на долю его патрона – не каждый их сможет выдержать. Де Молэ сильно постарел, его белые, как лунь волосы изрядно поредели, местами обнажив кожу головы. Руки его, которые он имел привычку скрещивать на груди, напоминали узловатые ветки дерева. Глаза поблёкли, кожа на лице стала похожа на старинный пергамент. Но при всём этом он сохранил ясность ума и силу воли.

Де Молэ пристально воззрился на Огюста и тихо спросил:

– Что с ритуальной чашей ордена?

– Она в целости и сохранности, монсеньор, ибо так и не появился достойный приемник… Она здесь, в Инвернесс, хранится среди моих вещей.

Де Молэ удовлетворённо кивнул.

– Принесите её мне. Я хочу её видеть…

Огюст поднялся и откланялся, поспешив выполнить пожелание великого магистра и как можно скорее вернуть ему чашу. По пути в свою келью, он размышлял: может быть показать патрону статуэтку Бафомета? Возможно, тогда де Молэ объяснить ему: отчего чаша и статуэтка так схожи?.. И обе имеют одинаковое название – Бафомет…

Но вскоре, возвращаясь в покои великого магистра, держа чашу в руках, Огюст решил всё же умолчать о статуэтке.

Вернувшись, шевалье невольно обратил внимание на то, что монсеньор всецело поглощён чтением некоего старинного фолианта с изображением карты материков.

* * *

Работа в скриптории не клеилась, братья лишь создавали вид занятости. Даже брат Ромуальд вяло реагировал на происходящее, погружённый в свои мысли. Никто ничего не обсуждал, все хранили напряжённое молчание.

После обеда всех братьев собрали в зале одной из библиотек. Отец Климентий поведал собравшимся:

– Братья! Хочу сообщить вам решение высшего состава Инвернесс. Мы единодушно пришли к выводу, что прежние опыты будут полностью прекращены. Вход в подвал замка строго запрещён, ибо подобные посещения не безопасны для жизни, и мы не знаем, что за существо там обитает. По замку советую перемещаться по двое-трое человек, на ночь двери келий прочно запирать, в арсенале всем без исключения получить оружие и кольчуги. Мы должны быть готовыми ко всему!

Братья внимательно выслушали отца Климентия, не задавая лишних вопросов. Все прекрасно понимали, что имеют дело не просто с врагом, а с неизвестным врагом. Монахи замка в прошлом были рыцарями и при встрече врага лицом к лицу на поле боя могли дать достойный отпор, но в данном случае столкновение может произойти с «нечто», и как оно себя поведёт, не знал никто. Братья договорились ночевать в кельях по двое в целях безопасности: один спит, другой дежурит с оружием наготове. Замок Инвернесс перешёл на военное положение.

…Прошло почти пять месяцев. Наступила зима. Над озером по утрам висел густой туман. Инвернесс жил в постоянном напряжении. Монахи спали, ели, работали с оружием в руках. Настораживало и то, что драконы в озере не появлялись. Обитатели замка недоумевали: куда те могли деться?

У Огюста созрела своя теория на этот счёт. Он пришёл к выводу, что водяные драконы перебрались в пещеры, расположенные под горой, вероятно, и «трёхрогий», что расправился с отцом Леопольдом и его помощниками, там же. Питались монстры, наверняка, рыбой, ведь её в озере более чем достаточно. «Трёхрогий», возможно, плавать не умел, но водяные драконы в состоянии приносить ему пищу. Если же монстры разнополые, то вероятность появления потомства велика. И тогда – жди беды.

Своей теорией Огюст ни с кем не делился, дабы не сеять смятение в души собратьев. Но был уверен, что настоящие проблемы ещё впереди.

В середине декабря, сильно похолодало, и озеро Лох-Несс покрылось толстым слоем льда. Таких морозов не помнил никто из братьев-монахов. Отец Климентий прожил в Инвернессе тридцать лет, озеро никогда полностью не замерзало за эти годы. Огюст понимал: теперь монстрам станет холодно и голодно. Всё складывалось крайне неудачно…

В келье Огюст ночевал один, отказавшись от компании, ибо опасался, что собрат может ненароком увидеть Бафомета. Ему хотелось избежать лишних объяснений, тем более при такой нервной и напряжённой обстановке.

В конце декабря по решению отца Климентия выставили вооружённую охрану во дворе около входа в подвал. За дверью явно что-то происходило, слышались страшные протяжные, леденящие душу, звуки. Затем последовали периодические удары в дверь. Охрана была готова к тому, что «нечто» вырвется наружу, и задёшево свои жизни никто отдавать не собирался. Обстановка накалялась…

Всё это время Огюст не виделся с монсеньором де Молэ, к сожалению, не было времени. Постоянное напряжение и военное положение в замке не способствовали общению и между братьями. Они почти не разговаривали, каждого одолевали тревожные мысли.

Наконец, «терракотовые» братья приняли решение замуровать дверь. Но чем? Нужен камень! Для того, чтобы его добыть необходимо время и люди. Части монахов придётся покинуть замок и заняться добычей камня в горах, а затем и его перевозкой. Установившиеся холода значительно замедлят работы, а за это время может случиться в замке всё что угодно.

По распоряжению отца Климентия, двадцать монахов ушли в горы добывать камень. В замке осталось пятнадцать монахов. В скриптории фолиантами никто не занимался, работа была окончательно заброшена.

Дверь, ведущую в подвал, монахи охраняли постоянно, сменяя друг друга через каждые четыре часа. А за дверью росла неведомая сила, пытаясь освободиться и обрести свободу.

В восемь часов вечера караул из шести человек сменился. Брат Огюст отправился в келью, дабы немного передохнуть. Он упал на кровать и сразу же заснул. Сквозь сон он услышал крики и шум, но настолько устал за последние дни от постоянного ожидания беды, что у него просто не было сил встать. Вдруг всё замолкло… Огюст, пребывая в состоянии дрёмы, решил, что причина постоянный страх и напряжение.

Вдруг замок потряс дикий крик, от которого кровь застыла в жилах. Сон, как рукой сняло. Огюст вскочил с кровати, схватил меч и выбежал из кельи, ощутив запах гари и жареного мяса.

* * *

Огюст опрометью спустился по винтовой лестнице в галерею, с которой хорошо просматривался внутренний двор.

Он увидел, как четвероногие монстры, ростом с овцу, сметали всё на своём пути. На месте конюшни виднелись растерзанные трупы лошадей и пони, которую поедали два маленьких чудовища. Рядом лежали изуродованные тела нескольких монахов.

Разъярённые монстры кидались на братьев-монахов, мечи которых были бессильны. Несколько монахов, расположившись на галерее, пытались уничтожить чудовищ при помощи металлических болтов, выпущенных их арбалетов, но те лишь отскакивали от чешуи чудовищ, как горох.

Огюст, объятый ужасом, заметил, что в облике монстров явно просматривалось смешение трехрогого и водяного драконов. Многочисленные чудовища, были их потомством. Таким образом, он получил подтверждение своей теории.

Шевалье понимал, что человеку справиться с чудовищами, увы, не под силу. Если монстры выберутся из замка, то опустошат всю округу. Противостоять монстрам не сможет никто, и вскоре они расплодятся по всей Шотландии, а затем и Англии. А, если они умеют плавать и достигнут берегов Франции?..

Внезапно, подобно стреле, Огюста пронзило:

– БАФОМЕТ!!!

Он бросился назад в келью, открыл сундук и извлёк статуэтку.

– Я всегда боялся тебя… – прерывисто, задыхаясь от волнения и страха, произнёс шевалье. Глаза Бафомета в ответ блеснули кроваво-красным огнём. – Мой прадед закончил свои дни безумцем… Уж не было ли это расплатой за твою помощь?.. Но другого выхода у меня нет…

Огюст снял пергамент с руки Бафомета, развернул его, прочитал заклинание… Собравшись с силами, он надрезал руку кинжалом, чтобы наполнить жертвенную чашу Бафомета. Желание у шевалье было только одно: избавить замок от монстров и остаться живым.

Кровь в жертвенной чаше забурлила и испарилась. Надрез на руке Огюста быстро затянулся, от него остался едва различимый шрам. Он покинул келью и выбежал во двор.

Маленькие монстры вяло передвигались по двору. Монахи остерегались к ним приближаться, даже не пытаясь добить. Наконец один из драконов упал, издал звук, напоминающий плач, дёрнул лапами и околел. Остальные монстры через некоторое время также испустили дух.

– Удивительно, что это с ними случилось?! – не понимал брат Катберт, тыча копьём в одного из монстров. – Они мертвы!

– Видимо, сожрали что-то непригодное для своей природы, – предположил один из братьев-монахов.

– Да, брата Дамиана, – съёрничал один из братьев. – Царствие ему небесное, конечно, вредный был человек, везде совал свой длинный нос. В последнее время он постоянно хворал. Монстры растерзали его первым. Он любил лошадей и постоянно ухаживал за ними, теперь видите, что осталось от конюшни и от него. – Монах жестом указал на обугленную конюшню и окровавленные трупы лошадей.

Огюст насчитал восемь мёртвых монстров, картина, мягко говоря, малопривлекательная.

– Надо облить их маслом и сжечь. Мало ли что ещё может произойти! – предложил он, спускаясь с галереи во внутренний двор. – Только сделать это надо за пределами замка, чтобы никто не видел.

Оставшиеся в живых монахи согласились с доводами шевалье.

… Забрезжил рассвет. Монахи погрузили мёртвых монстров на телеги и покинули пределы замка, направившись в горы.

В горах он нашли подходящую пещеру, сбросили в неё останки чудовищ, облили маслом и подожгли.

* * *

Прошёл почти месяц после происшествия с драконами. Монахи старались избавиться от пережитого страха.

Отец Климентий занимался астрономическими фолиантами, проявляя большой интерес к теориям Пифагора о характере Вселенной, Аристотеля – о Земле, как центре мироздания и Птолемея, утверждающей, что, именно, солнце вращается вокруг Земли.

Великий магистр, теперь уже брат Жак де Молэ пошёл дальше отца Климентия, он изучал все возможные астролябии[80] материков, созданные когда-либо человеческим умом. Проанализировав все фолианты на эту тему, имеющиеся в Инвернессе, а также, изучив творчество древних скандинавских скальдов[81], брат де Молэ сделал вывод, согласно которому новые неоткрытые земли за океаном – не миф, а реальность.

Если герои поэм скандинавских скальдов, заблудившись в тумане Исландии, проплывали мимо неё и затем достигали неизведанных земель, то почему нельзя повторить этот путь. Тем более, сказания воспевали несметные богатства новых земель. Но более всего поражало де Молэ, что золота там было в достатке, но оно не ценилось, как нефрит, камень зелёного цвета.

Де Молэ, тщательно изучив множество трудов, пришёл к твёрдому убеждению: для того, чтобы поправить финансовые дела ордена и достичь былого могущества, необходимо снарядить экспедицию в новые земли.

Он поделился своими соображениями с отцом Климентием, но тот как человек осторожный и нерешительный, отклонил такую возможность.

* * *

Шли годы. Отец Климентий старел. Брат де Молэ так же не молодел, пережив свою семидесятую весну. В последнее время бывший великий магистр пребывал в расстроенных чувствах и даже слёг от сердечного приступа. Это случилось после того, как отец Климентий получил послание из замка Лох-Свэн, в котором сообщалось, что «великий магистр де Молэ» сожжён на костре. Брат Диметрий выполнил свою миссию до конца, утверждая, что именно он – великий магистр де Молэ, и именно он отдал приказ спрятать сокровища тамплиеров и вывести корабли из Ла-Рошели. Все попытки де Молэ освободить Диметрия потерпели неудачу, его как великого магистра, хоть и мнимого, слишком хорошо охраняли, не помогло и предложенное охране золото.

В Инвернессе прекрасно знали о том, что де Молэ питает тёплые чувства к своему бывшему секретарю. И вот через семь лет шевалье, а теперь уже отец Огюст, надел терракотовую одежду. Много времени проводил отец Огюст в общении с братом де Молэ, беседуя о тайнах новых земель и дальних странах, в итоге мысль об экспедиции полностью овладела им. Он несколько раз предлагал отцу Климентию отправить несколько кораблей в поисках новых земель, руководствуясь имеющимися картами. Но верховный монах Инвернесса был по-прежнему непреклонен, считая это пустой затеей.

Огюст не отчаивался, рассудив, что время ещё не пришло. Наступило оно лишь через пять лет, когда отец Климентий и брат де Молэ почти одновременно покинули этот бренный мир, оставив Инвернесс на попечение ещё молодого сорокачетырёхлетнего отца Огюста.

Он приказал навербовать шотландских моряков в местечке Кэтболл и непременно объяснить, что экспедиция рискованная, гарантий никаких, но в случае успеха, моряки смогут обеспечить не только своих детей, но и внуков. И желающие нашлись. Отец Огюст смог снарядить три корабля: «Святую Екатерину», «Босеан» и «Филомат[82]».

Утром 16 апреля 1319 года корабли под белыми парусами с изображением красного равноконечного креста покинули бухту Нэрн, что близ Инвернесс и взяли курс на запад. Ожидание возвращения экспедиции затянулось почти на три года. Все в замке считали корабли и экипажи погибшими. Все, кроме отца Огюста. В течение трёх лет он с маниакальным упорством поднимался на самую высокую смотровую башню замка и вглядывался в морскую синеву.

Наконец и его надежда пошатнулась, но он не сетовал на судьбу. Однажды, когда на душе стало тяжело, отец Огюст взял статуэтку Бафомета, надрезал старый едва заметный шрам на руке, наполнил жертвенную чашу божка и попросил возвращения хотя бы одного корабля.

На следующее утро он, как всегда, поднялся на башню и долго стоял, всматриваясь в морскую даль. Осенний ветер трепал его длинные поседевшие волосы.

Корабль «Босеан», изрядно потрепанный в многочисленных штормах, чудом уцелевший, проследовал между мысом О’Гротс и Оркнейскими островами, лёг на фордевинд. Ещё немного и он достигнет долгожданной цели – бухты Нэрн, что недалеко от Инвернесса.

Отец Огюст, стоявший на башне замка, решил, что ему мерещится парус с красным крестом, приближавшийся к бухте. Он тряхнул головой, закрыл глаза и снова открыл, но видение не исчезало. Судно с белым парусом и красным крестом упорно держало курс на бухту Нэрн. Возвращался один из кораблей экспедиции.

Эпилог

Обитатели Инвернесс с распростёртыми объятиями встретили вернувшихся моряков. Многие из них признались, что не верили в благополучный исход экспедиции.

Капитан «Босеана» поведал отцу Огюсту о том, что все три корабля благополучно достигли новых земель[83]. И земли эти богаты золотом и серебром. В подтверждение своих слов капитан приказал принести с корабля сундук, наполненный причудливыми золотыми и серебряными изделиями, некоторые из них были украшены горным хрусталём, изумрудами и нефритом.

Отец Огюст с нескрываемым интересом рассматривал содержимое сундука и слушал рассказ капитана. Он узнал, что корабли благополучно достигли цели. Команда шотландцев высадилась на новой земле и разбила лагерь. Вскоре в лагере появились местные жители, краснокожие люди, одетые в странные одежды, головы их украшали разноцветные перья. Их вооружение показалось шотландцам весьма примитивным, лишь луки да копья, редко у кого из них были длинные охотничьи ножи из бронзы.

Местные аборигены не проявляли агрессивности, лишь чрезмерное любопытство. Шотландцы, воспользовавшись этим обстоятельством, предложили им в подарок некоторые вещи, от которых краснокожие пришли в неподдельный восторг.

На следующий день краснокожие принесли в лагерь различную пищу, а затем одежду, примитивную кожаную обувь и украшения, многие из золота и серебра. Так между моряками и обитателями местных земель завязался взаимообмен.

Через несколько месяцев шотландцы уже охотились на территории, прилегающей к лагерю, добывая себе пропитание. Капитан же тем временем стался освоить язык местных жителей, дабы узнать: можно ли в их землях добывать золото и серебро?

Впоследствии капитан выяснил, что эти драгоценные металлы, столь почитаемые в Европе, не имеют для краснокожего населения ни малейшей ценности, ибо они владеют ими в избытке.

Внимательно слушая рассказ капитана, Огюст подумал: жаль, что великий магистр де Молэ не дожил до этого момента. Ибо теперь орден сможет восстановить своё былое могущество.

Капитан ещё долго рассказывал отцу Огюсту о новой земле. Их разговор длился несколько часов. Затем капитан признался, что привёз с собой краснокожего колдуна. Тот выразил желание совершить дальнее путешествие, пообещав умилостивить своих богов, дабы те сопутствовали удачному плаванию.

Действительно, путешествие от берегов новообретённой земли до мыса Нэрн прошло успешно. Но перед тем, как пришвартоваться к причалу, колдун подошёл к капитану и сказал, что хочет поговорить с седым человеком, живущим в высокой башне.

Отец Огюст удивился словам капитана.

– А почему вы решили, что этот человек именно я?

Капитан пожал плечами.

– Мне в точности вас описал колдун. Поверьте, я при нём ни разу не упомянул о вас или о том, что вы возглавляете Инвернесс.

– Хорошо, я приму этого краснокожего колдуна. – Согласился отец Огюст, снедаемый любопыством, не каждый день можно увидеть человека, живущего за океаном.

И вот перед взором отца Огюста предстал колдун. И шевалье воочию увидел, почему капитан называл заокеанских обитателей краснокожими. Ибо кожа колдуна действительно имела красноватый оттенок. Лицо его открытое и даже красивое, выдавало незаурядный ум и гордый нрав. Огюст, не скрывая удивления, воззрился на чужеземца. Тот же в свою очередь вперился в хозяина Инвернесса своими цепкими тёмными глазами.

Огюст с интересом разглядывал одежду колдуна. Тот был облачён в просторную хламиду, чем-то напоминающую шерстяное одеяло, расшитое различным орнаментом и украшенное серебряными бляхами с причудливыми изображениями.

Колдун также внимательно изучал шевалье. И, наконец, что-то произнёс на странном гортанном наречии. Капитан поспешил перевести его речь.

– Мудрый змей, так зовут нашего гостя, говорит, что вы владеете страшной силой, и она уничтожит вас.

После таких слов Огюст почувствовал, как холод сковал его члены. Немного придя в себя, он спросил:

– А почему Мудрый змей так думает?

Капитан перевёл вопрос. Чужеземец сделал странный жест рукой и ответил:

– Он говорит, что ему поведали об этом боги. – Пояснил капитан. – И он не вправе ослушаться их и поэтому просит тебя, Человек из высокой башни, отдать ему эту страшную силу.

Шевалье окончательно растерялся. Он понимал, что Мудрый змей говорит о Бафомете. Но откуда он знает о магической силе статуэтки?..

– Если вы не отдадите Мудрому змею страшную силу, то она лишит вас разума. – Снова перевёл капитан.

Огюст обмяк, ему показалось, что мозаичный пол уходит из-под ног. Он вспомнил семейное предание, в котором говорилось, что Клермон де Монсегюр де Бланшефор прожил долгую жизнь, но на склоне лет лишился рассудка. Уж не Бафомет ли тому виной?

– Переведи нашему гостю, что я отдам ему страшную силу… Тотчас же…

Колдун понял ответ Человека из высокой башни без перевода. И удовлетворённо кивнул.

Неожиданно Огюста пронзила резкая боль в груди, он упал и начал задыхаться. Перед глазами стоял Бафомет, его кроваво-красные рубины блестели демоническим огнём.

Капитан и колдун бросились к шевалье. Тот, теряя сознание, лишь успел произнести:

– Там… В моих покоях… В сундуке… Отдайте статуэтку и чашу колдуну…

… Огюст очнулся и открыл глаза. Первым кого он увидел, был один их братьев-монахов, сидевший подле его ложа.

– Отец Огюст! – воскликнул монах. – Вы пришли в себя!

– Пить… – произнёс шевалье.

Монах тотчас подал чашу. Огюст сделал несколько глотков и закашлялся.

– Что это за гадость?..

– Напиток чужеземного колдуна… – пояснил заботливый монах. – Он лечил вас все эти дни. Наш лекарь, увы, оказался бессилен и предрекал вам смерть.

– Сколько же я находился без сознания?.. – поинтересовался Огюст.

– Почти десять дней вы прометались в бреду. Всё звали Бафомета…

Монах, бывший тамплиер, прекрасно знал о существовании Бафомета, ведь он проходил ритуал посвящения, а значит пил вино с кровью из ритуальной чаши ордена.

– Где колдун?.. – спросил шевалье.

– Он отплыл на «Босеане» обратно в свои земли. И просил передать вам, что вы теперь свободны…

Огюст удивился.

– Свободен… Отплыл…

– Да, отец Огюст. Колдун убедил ваших братьев-советников, что ему следует как можно быстрее вернуться обратно. С ним отправилась группа монахов, она будет контролировать добычу золота и серебра, – пояснил брат-монах.

Неожиданно Огюст ощутил лёгкость во всём теле и желание подняться с кровати.

* * *

1521 год, полуостров Юкатан, северо-восточная окраина империи ацтеков

Испанские конкистадоры окружили древний храм ацтеков. Жрецы пытались оказать им сопротивление, но стрелами, копьями и бронзовыми ножами нельзя противостоять пороховым аркебузам и мечам из иберийской стали.

Испанцы жестоко расправились со жрецами-ацтеками, ворвались в храм, круша всё на своём пути, срывая золотые украшения с мёртвых священнослужителей.

– Ищите сокровищницу! – приказал офицер. – Наверняка она хорошо спрятана! А это что такое? – удивился испанец, указывая на огромную голову, стоявшую на постаменте, вероятно выполнявшего в храме роль алтаря.

– Матерь Божья! – воскликнул его оруженосец. – Господин, так это ж – золото!

– Сам вижу! – рявкнул конкистадор. – Что у этой головы вместо глаз? Неужто изумруды?.. – Удивлённый их размерами, офицер приблизился к алтарю и дотронулся до камней. – Точно изумруды, размером с кулак… Голову переплавим на слитки.

В это время два его подчинённых не поделили добычу.

– Отдай, она моя! – настаивал один.

– Нет! Я первый её схватил! – защищал свои интересы другой, обнажая меч против своего собрата.

– А ну хватит! Всё, что в этом храме – принадлежит испанской короне! – гаркнул офицер. – Что за делёжка?! Дайте сюда!

Солдаты сникли и протянули своему командиру четырёхрукую статуэтку, которую они не смогли поделить. Офицер внимательно воззрился на неё.

– Хм… – он повертел её в руках. – Где-то я её уже видел… – Неожиданно его осенило, он повернулся к алтарю. – Ха! Так вот же она! Только одна голова! А вместо рубиновых глаз – огромные изумруды. А это что такое?

Испанец снял с руки статуэтки пергамент и попытался прочитать, но безуспешно.

– Хм… Каракули ацтеков… – разочаровался он и тут же подумал: «А, если пергамент указывает на клад? Надо бы показать его толмачу…»

– Командир! Мы нашли сокровищницу! – раздались восторженные крики солдат.

Офицер воззрился на своих подчинённых.

– Так выносите из неё всё подчистую! – распорядился он.

Вскоре перед ним стояли сундуки, наполненные золотом, серебром, нефритом. В одном из них хранилась серебряная чаша со вставками из рубинов, внешне весьма схожая с золотой головой, которая стояла на алтаре.

– Отличная добыча! – воскликнул испанский офицер и подумал: «Кое-что можно будет и утаить от казны… Например, эту статуэтку…Рубины, пожалуй, хороши…»

Невольно испанец взглянул на неё. В ответ глаза Бафомета вспыхнули кроваво-красным огнём…

Толковый словарь

Аббат Арнольд – ярый противник катарского вероучения, вдохновитель крестового похода против Лангедока, религиозный фанатик, отличавшийся необыкновенной циничностью и жестокостью.

Ангерран де Мариньи – был оруженосцем графа де Бувилля, затем оказался при дворе королевы Жанны, супруги Филиппа Красивого. В 1298 году стал комендантом замка Иссудан, затем в 1304 году – шамбелланом, был возведён в дворянство. Получил должность интенданта финансов и зданий, потом коадьютора-распорядителя и ректора королевства. Принимал активное участие в создании королевского ордонанса об упразднении ордена тамплиеров и передачи их имущества в государственную казну. Казнён в 1315 году по обвинению в многочисленных злоупотреблениях.

Аквитания – западные земли Франции, унаследовавшие название ещё с римских времён.

Акра – город-порт на Ближнем Востоке.

Амори де Лузиньян – в 1179 году отправился на Святую землю, где присоединился к крестоносцам. Да Доблесть и отвагу был назначен коннетаблем Иерусалима. В битве при Хаттине попал в плен к сарацинам. В 1194 году стал королём Кипра. После его смерти Кипром правил его сын Гуго I Кипрский.

Арагон – королевство на территории северной Испании во времена средневековой раздробленности.

Аргайл и Ковал – название местностей в Западной Шотландии.

Бальдашие – могущественный маг древнего Шумерского царства, упоминается в трудах египетского алхимика Гермеса Трисмегиста.

Бартизаны – сторожевые башни, расположенные по углам замка.

Бафомет – египетский алхимик Гермес Трисмегист (IV век н. э.) писал в труде «Изумрудные скрижали»: «Бафомет или Бахмит – арабское божество. Его имя означает: «пугало страшного суда». Есть другое предположение: «бафо» – крещение, «мете» – смесь, полукровка. У шумеров и аккадов он фигурирует как бог Бафос (Бафомете), действительно полукровка. По преданию он был сыном коварной красивой женщины Наины, которая соблазнила Энлиля, верховного бога земли, плодородия и воздуха. Бафос вырос коварным, жестоким и порочным. В наказание боги превратили его в маленькую статуэтку. Но бог Энлиль пожалел сына и оставил ему часть божественной магической силы, чтобы он хотя бы изредка обретал тело человека.

Бог растительности, «зелёный человек» – кельтское божество. Его голову украшали небольшие рожки, он имел следка раскосые глаза и козлиную бороду. Часто изображение «зелёного человека» приписывают Бафомету. Но это совершенно два разных божества.

Босеан – главное знамя ордена Храма.

Боэмунд Тарентский – один из предводителей первого крестового похода, нормандский герцог, правил Антиохией.

Гайленды – горные жители Шотландии.

Герцог Готфрид Буйонский – один из героев первого крестового похода, затем правил Иерусалимским королевством.

Гильом де Шартр – четырнадцатый магистр ордена тамплиеров (1210–1219)

Граф Бертран де Бланшефор – шестой магистр ордена тамплиеров (1156–1169). Ему принадлежал одноимённый замок Бланшефор, который стал при его жизни резиденцией ордена. Граф умер не оставив наследников, поэтому замок переходил к последующим магистрам, как собственность ордена.

Граф Симон де Монфор – возглавил крестовый поход Франции против Лангедока, рьяный католик, отличался особой жестокостью и коварством, погиб при штурме Тулузы.

Гуго де Пейн – первый магистр ордена тамплиеров.

Гуго Шампанский – один из первых членов ордена тамплиеров, был известен своей авантюрной политикой на Ближнем Востоке.

Дал Риада – государство кельтов в западной части горной Шотландии в VI–X веках.

Доминиканцы – монашеский орден, поклоняется Святому Доминику, призывавшему к чистоте помыслов, аскетическому образу жизни, служению богу. Позднее орденом завладели религиозные фанатики-католики, направив его на службу инквизиции. Монахи исполняли роль папских шпионов. В настоящее время мирный и безобидный орден, имеет прецептории по всему миру.

Донжон – башня, прямоугольной формы, вздымающаяся прямо из земли. Часто размещалась во внутреннем дворе замка, имела винтовые лестницы, ведущие в замок, но иногда сама выполняла его роль. При осаде замка являлась линией обороны.

Замки Крак-де-Шевалье и Маркаб – располагались на Ближнем Востоке, находились в совместной собственности орденов тамплиеров и иоаннитов.

Инвеститура – символический обряд передачи земельного владения, как следствие вассального подчинения сеньору.

Каррикфергус – город-порт на побережье Ирландии в период Средневековья.

Котэ-макле – панцирь, состоящий из кожаных полос, скреплённых заклёпками.

Куршё – панцирь из дублёной кожи.

Лангедок – королевство на юге Франции в IX–XV веках.

Легат Милон – сподвижник аббата Арнольда, рьяный католик, направленный Папой Римским в Лангедок.

Ломбардия – государство до XV века на территории северной Италии.

Маркизат Готия – земли, расположенные на юге Франции, историческая область королевства Лангедок. В состав Маркизата входили города: Нарбона, Агд, Безье, Ним, Юзес.

Мечеть Омара в Иерусалиме – возведена во время правления мусульман на фундаменте христианского храма.

Никея, Антиохия – города Малой Азии, завоёванные крестоносцами в первом Крестовом походе, где затем были созданы христианские королевства.

Орден госпитальеров – монашеский орден, занимался благотворительностью в средние века.

Орден иоаннитов – монашеский Орден, названный в честь святого Иоанна, помогал паломникам на Святой Земле в средние века. Владел совместной собственностью с иоаннитами и тамплиерами.

Орден тамплиеров (храмовников) – название происходит от французского тампль, что означает – храм. Влиятельный рыцарский орден до XIV века.

Орден тевтонских рыцарей – принимал участие во всех Крестовых походах. Воинствующий орден германцев. После потери владений в Малой Азии обратил внимание на Чехию, Словакию, Прибалтику.

Пафлагония – так называлась Турция в период Средневековья.

Примематон – могущественный маг древнего Египта, упоминается в трудах Гермеса Трисмегиста.

Пьер д’Омон – прецептор Оверна (провинция на территории Франции), преданный ордену тамплиеров. Бежал из Франции с группой рыцарей во времена гонений на орден. Предположительно укрылся в Англии.

Раймонд IV Тулузский – сюзерен королевства Лангедок, участник и один из предводителей Первого крестового похода. Получил во владение графство Триполи на Священной земле (Палестине). Сыновья: Бертран (Трипольский) и Альфонс (Иорданский). Бернар и Альфонс правили графством Триполи вплоть до 1148 года. Сыновья Раймонда IV были рождены от разных жён: Матильды де Готвиль и Эльвиры Кастильской соответственно.

Раймонд V Тулузский – сын Альфонса Иорданского и виконтессы Файдивы д’Юзес. Вступил во владение королевством Лангедок после узурпатора Гильома Аквитанского.

Раймонд VI Тулузский – потомок Раймонда IV, сюзерен королевства Лангедок. Сын Раймонда V. Придерживался катарского вероучения, чем вызвал недовольство Рима и Парижа.

Ренн-ле-Шато – поместье, принадлежавшее графу Бертрану де Бланшефор, магистру ордена тамплиеров.

Руссильон – историческая область на юге Франции между Пиренеями и Средиземным морем. Первой столицей графства Руссильон был Перпеньян. Затем графство перешло в вассальную зависимость от Барселонского графства. Руссильон на протяжении веков представлял собой лакомый кусок как для Лангедока и Испании, так и впоследствии – Франции.

Сарацины – так в средние века называли арабов-мусульман.

Святой Амвросий – епископ Милана, проповедник, богослов. Ярый поборник христианства. Жил в IV веке н. э.

Сенешаль – управляющий, доверенный слуга.

Тарч – щит треугольной формы, нижняя кромка которого затачивалась и являлась дополнительным режущим оружием, известен со времён франков.

Филипп де Плессье – тринадцатый магистр ордена тамплиеров (1200–1210). Происходил из древнего анжуйского рода. Простым рыцарем отправился на Святую землю в 1189 году в Третий крестовый поход. Там сошёлся с тамплиерами. Основатель центральной прецептории на Кипре.

Фордевинд – курс парусного судна прямо по ветру.

Фушарт – топор на укороченном древке, обитом полосками металла, предназначался для ближнего боя, аналог алебарды.

Шевалье – титул во Франции, в переводе означает «рыцарь», присваивался второму или третьему сыну в семье.

Примечания

1

Сестерции – серебряная римская монета.

2

Когорта претора – гвардейцы полководца, отборные воины, иногда опытные ветераны.

3

Лорика-гамата – римская кольчуга.

4

Гладиус – римский короткий меч.

5

Пядь – средневековая мера длины. Расстояние от большого до указательного пальца руки навытяжку.

6

Римская лига – примерно 4 км.

7

Калиги – римские сандалии легионеров. Балтеус – перевязь для меча.

8

Селевкиды – могущественная династия правителей Востока, правившая до рождества Христова

9

Значение слов, отмеченных * см. в «Толковом словаре». Значение нумерованных сносок – в «Примечаниях».

10

6597 год соответствует 1097 году по современному летоисчислению (т. е. к современной дате прибавлялось 5500 лет). В XI веке в Европе пользовались летоисчислением, берущим начало от божественного сотворения мира, к современному летоисчислению пришли на соборе в Лозанне в 1449 году.

11

Сервы – крестьяне, прикреплённые к земле.

12

Фульгуальд – чиновник, живший в примерно в IX веке в Лангедоке, от него вели свой род графы Тулузские.

13

Флэ-дармес – боевой бич с деревянным яйцом в металлической оковке на конце.

Фрамея – копьё с широким наконечником.

Фальшион – специальный топор, способный разрубить кольчугу.

14

Сюрко – цветная одежда по типу туники, одевалась на латы или кольчугу, спереди отображался герб рыцаря.

15

Генуэзская каракка – трёхпалубное судно, вместимостью примерно 1200 человек, рассчитано на длительное плавание

16

Скрытая доблесть мало, чем отличается от могильной бездеятельности (лат.).

17

Катары – от греческого «чистые». Считали, что можно вступать в контакт с Богом в любое время, не посещая церковь; вели аскетический образ жизни. Учение катаров (альбигойцев) получило широкое распространение в Лангедоке. Особенно оно усилилось после Первого крестового похода.

18

Пелисон – средневековая одежда свободного покроя, подбитая мехом. Использовалась как верхняя одежда и как халат.

19

Неофит – новообращённый, только что принявший какую-либо веру.

20

В материалах инквизиционного расследования против ордена тамплиеров часто фигурирует некий Бафомет, которому те поклонялись. Но описание сего божества не даётся. Упоминается также чаша в виде головы с рубиновыми вставками вместо глаз. По мнению инквизиторов, сия чаша использовалась во время обрядов идолопоклончества, в коих обвинялся орден. Также ордену вменялось отрицание Христа. Вероятно, многие тамплиеры придерживались учения катаров, которое отрицало не самого Христа, а его божественное происхождение.

21

6708 год от сотворения мира соответствует 1208 году от Р.Х.

22

Су – французская средневековая денежная единица, эквивалентна примерно 25 граммам серебра.

23

Лье – мера расстояния в средневековой Франции, примерно 4000 метров.

24

Де Фуа в переводе с французского, буквально означает «верный делу или присяге».

25

Палисад – дополнительное деревянное ограждение, за которым могли спрятаться лучники или арбалетчики.

26

Барбикан – специальная деревянная дополнительная конструкция, защищающая ворота крепости. Так называемая, первая линия обороны. Чтобы осаждавшие могли достичь городских (крепостных) ворот, прежде должны были преодолеть барбикан. Далеко не все крепости оснащались барбиканами.

27

Бефрой – таранное орудие.

28

Туаз – мера высоты в средневековой Франции, примерно 2 метра. Дести туазов примерно 400 метров.

29

Смальта – мелкая цветная итальянская декоративная плитка.

30

Виверна – мифическое существо в виде дракона с хвостом ящерицы.

31

Шпалера – грубо вытканный гобелен.

Диана – богиня леса (рим.)

32

Болт – стрела арбалета, отлитая из металла, пробивала металлические рыцарские доспехи с 50 шагов.

33

Виола – струнный инструмент.

Ротта – щипковый инструмент, подобие скрипки.

34

Квинтал – мера веса в средневековой Франции. Эталон веса определялся из расчёта, сколько может перевести вьючное животное, например, гружёный осёл.

35

Посседэ – стрела с плоским наконечником.

36

Дени монжуа – боевой клич французских воинов, означает «Святой Денис».

37

Прецептория – представительство и владения Ордена в той или иной стране

38

Арианство – теологическое учение, возникшее в IV–VI в.в. н. э. в поздней Римской империи, получило название по имени своего зачинателя – александрийского священника Ария. Ариане отрицали божественную суть Христа и верили в Бога-отца, Логоса. В 325 году был собран Никейский собор, на котором римские священники провозгласили арианство ересью. Однако арианство ещё долго сохранялось в Европе, в частности в южном Лангедоке. После Первого крестового похода оно трансформировалось в катарское учение, приняв догматы, привезённые рыцарями с Востока. Но суть осталась прежней.

39

В действительности судьба Беатриссы де Транкавель сложилась по иному, граф Раймонд VI Тулузский с ней развёлся, дабы жениться на Иоанне Английской (прим. авт.)

40

Шомбеллан – смотритель комнат.

41

Действительно Иоанне Английской пришлось противостоять заговору. Но события развивались несколько по-другому, она не искала убежища в Монсегюре (прим. авт.)

42

Иберийские (испанские) панцири, изготовлялись из так называемого иберийского металла, который считался одним из лучших.

43

Фашина – пучок хвороста, перевязанный гибкими прутьями или мягкой проволокой. Применялся для преодоления рвов при штурме крепостей.

44

Мушараби – закрытые сверху, выступающие из крепостных стен балконы.

45

Армэт – рыцарский шлем, сферической формы с забралом, типа «лягушачьей морды».

46

Фигура с тремя зубцами, изображённая на гербе, означает – старший сын.

47

Фойн – классический приём нападающего вперёд с опусканием корпуса вниз под приходящий клинок.

48

Мендритте – горизонтальный удар, наносимый ударом вверх боевым лезвием меча, справа налево.

49

Монанкон – метательное орудие, своего рода камнемёт.

50

Так называемое «Авиньонское сидение пап», продолжалось почти семьдесят лет, когда папский престол размещался не в Риме, а в Авиньоне во Франции.

51

Так называемый «лапчатый крест» тамплиеров.

52

Машикули – прямоугольные зубцы на башне.

53

Пахтанье – молочная сыворотка, остающаяся в результате приготовления творога.

54

Брогги – шотландская обувь.

55

Боби – мелкая шотландская монета.

56

Менестрель – в XII–XIII веках – певец, поэт и композитор на службе феодалов во Франции.

57

Иарнгуал (инаргуал) – скорее всего, кельтский ячменный самогон, полученный путем горячей перегонки из бродила.

58

Аннуин – бог потустороннего мира в мифологии кельтов.

59

Турель – оборонительная башня, почти без окон.

60

Гилли – мужская прислуга в Шотландии.

61

Кумбия – древнее название Шотландии.

62

Дюрандаль – длинный обоюдоострый меч.

63

Коронах – погребальная песня горных шотландцев.

64

Реверсе – горизонтальный удар клинком слева направо.

65

Персемэ – протыкатель кольчуги, кинжал с узким лезвием

66

Йомен – зажиточный крестьянин в Шотландии.

67

Vae victic – горе побеждённому (лат.).

68

Каледония – одно из древних названий Шотландии.

69

Хегалеф – налог на землю.

70

Мерк – шотландская серебряная монета.

71

Лига – шотландская мера расстояния, идентична французскому лье и римской лиге составляет примерно 4000 метров.

72

Шебека – длинное, узкое парусное судно.

73

Уоттл – налог с населения.

74

Хокхен – плата за вырубку деревьев.

75

Самофракия – остров около берегов Византии

76

Канва – ткань для вышивания с редким плетением нитей.

77

Секста – полдень.

78

Скрипторий – специальное место (зал) для переписки книг.

79

Прима – звон колоколов на рассвете или рано утром, возвещала о начале дня.

80

Астролябии – так назывались карты материков в Средневековье

81

Скальды – скандинавские певцы-сказители в раннюю эпоху Средневековья

82

Филомат – любитель наук (греч.)

83

Существует предположение, что тамплиеры достигали полуострова Юкатан (Карибский бассейн), где добывали золото и серебро ещё задолго до официального открытия Америки. Затем Христофор Колумб воспользовался картами тамплиеров, совершив экспедицию к неизведанным богатейшим землям на кораблях, увенчанных красным крестом тамплиеров.

Content

Ольга Крючкова
Демон Монсегюра

КНИГА 1 БАФОМЕТ

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

КНИГА 2 ЗОЛОТО ТАМПЛИЕРОВ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог

Толковый словарь

Примечания