Наталья Андреева

Звезда в хвосте Льва

Денебола – третья по яркости звезда в созвездии Льва. Название происходит от арабской фразы, которая переводится как «Хвост льва», а именно таково положение Денеболы в созвездии. В астрологии эта звезда считалась предвестником несчастья и позора.

Часть первая

Лето

«Его большие красивые глаза затуманило облако внезапной грусти…»

– Андрей!

– А? Что?

– Ты меня совсем не слушаешь!

– Прости, я задумался.

От этой привычки он все никак не мог избавиться. Хотел, но не мог. Думать о себе в третьем лице, словами шаблонных любовных романов. Фразы на ум приходили почему-то самые пошлые и банальные. А еще до тошноты цветистые, можно даже сказать, махрово-цветистые.

«Она смотрела на него, умоляюще и преданно, и прекрасное лицо ее было печально, словно луна, на которую набежала огромная туча…»

– Андрей!!! Что с тобой?!

Виной всему была его фамилия: Ромашов. Когда Лёве исполнилось четырнадцать, мама, преподавательница русского языка и литературы в маленькой сельской школе, сочла, что мальчик уже созрел для того, чтобы это оценить, и подсунула ему повесть Куприна «Поединок».

Фамилия главного героя тоже была Ромашов, поэтому повесть юный однофамилец проглотил за ночь, залпом, не отрываясь. Так же охотно и с интересом Ивановы читают про Ивановых, а Васильевы про Васильевых. Если герой хороший, то и собственная самооценка повышается, а если подлец, то книга дрянь.

Герой «Поединка», безусловно, был положительным, хоть и не очень симпатичным, с точки зрения внешности, удачливости и развязки сюжета. Его убили на дуэли, но благородство Ромашова книжного было налицо: он принес себя в жертву любимой женщине. Невольно Лёва Ромашов так же, как и его вымышленный однофамилец, стал думать о себе в третьем лице и постоянно представлял себя со стороны. Пытался понять: а что же думают о нем другие?

Именно поэтому Лева очень легко поступил в театральное училище. Ведь его самого, Лёвы Ромашова, по сути, и не было. Он весь был – мнение о нем других людей, которых он мысленно пытался сыграть. Сыграть их чувства к нему, их мысли о нем, их поступки по отношению к нему, если эти отношения будут продолжаться и дальше.

Он давно уже вырос, и теперь приближался к тому, что еще называют кризисом среднего возраста, стал самостоятельным и независимым, а потом богатым и знаменитым, его судьба ничем не напоминала печальную судьбу героя «Поединка». Да и не могла быть на нее похожа: красавчик Лёва Ромашов пользовался неизменным успехом у девочек, так же как потом он сделался идолом бесчисленных поклонниц. Но привычка думать о себе в третьем лице все равно осталась, и избавиться от нее Ромашов не мог.

Сказать лежащей рядом женщине, о чем он думает? Чтобы та подняла его на смех? Господи, какой Куприн! Какая к черту классика! Ей двадцать лет! В ушах у нее постоянно торчат наушники, а мозги заменяет айфон! Где есть ответ на любой вопрос, начиная от «где купить самые тонкие прокладки» до «в чем смысл жизни». Вряд ли Настя даже вспомнит, кто такой Евгений Онегин. А Куприна в школьной программе вообще нет. Кстати, зря.

Ромашов покосился на Настю. Хотя, нет. Про Онегина должна знать. Она ведь актриса. Классика обязательна в репертуаре любого театра.

Актриса! Он чуть не расхохотался. Для того чтобы сниматься в сериальном «мыле», меньше всего нужны актерские способности. Ведь это давно уже не кино, а прокладка для бесконечной рекламы. Поэтому молоденькой актрисе нужен не талант, а имя. И не славное имя, а скандальное. Для этого надо кого-нибудь избить, напиться и устроить дебош в самолете, расколотить витрину в баре и увести из семьи олигарха. В крайнем случае, распространять о себе небылицы, чем нелепее, тем лучше.

Настя прекрасно все это понимала. Потому и начала с реалити-шоу, где с остервенением раздавала пощечины своим соперницам и закатывала истерики любовникам, а когда ее все-таки выгнали, «отобралась» на крохотную роль в мелодраматический сериал и стала искать, с кем бы ей переспать, чтобы об этом заговорили все?

Они познакомились на съемках. Его уломали на главную роль (опять мелодрама!), Настя же оказалась статисткой. Ее постоянно затирали более звездные актрисы, которые смотрели на провинциалку свысока и требовали себе отдельную гримерную. Но сама Настя считала, что это лишь первый маленький шаг к большой актерской карьере. Ромашов подозревал, что предприимчивая Настя, девушка без комплексов, получила доступ к телу продюсера, потому что главный актер в сериале в свою очередь получил от того совет. Ради пиара надо закрутить роман с одной из актрис. А о чем еще писать журналистам? Скоро сериал выходит на телеэкран, рекламный бюджет составлен и утвержден, осталось подбросить скандальный сюжет.

– Андрюха, ты ведь не женат…

– Это есть в моем контракте. Кому я нужен женатый? – усмехнулся он.

– Правильно! Тебя надо раскручивать только через постель!

– Хочешь сказать, что я больше ни на что не гожусь?

– Давай смотреть правде в глаза: актер ты хреновый. Зато мужик классный. Ты на этом и вылез. Я уж не буду тебе напоминать, как и кто тебя сделал…

– Хорошо, – устало сказал он. – У меня есть выбор, или ты все уже решил?

Продюсер замялся:

– Есть одна перспективная девочка. Она играет третью по списку подругу главной героини. Роль маленькая, но зато девочка – класс! Настоящая секс-бомба! Я хочу ее раскрутить.

– Как ее зовут?

– Стейси Стюарт.

– Как-как?!

– Вообще-то она Настя Васильева. Но Васильевых, сам знаешь, пруд пруди. И Настя… Как-то все банально.

– Понятно, – кивнул он. – Кто это родил? Ты или она?

– Вообще-то она.

– Фамилия королевская. Да и имя… А не перебор?

– Тебе что, жалко? Ну, хочется девочке побыть Принцессой Стейси. Копнуть поглубже, так у нас в знаменитостях одни Попкины и Тапкины. Тебе хорошо. Ты хоть Ромашов. И даже Лев. Кстати, а почему ты сейчас Андрей?

В самом деле, почему?…

«Прекрасная незнакомка смотрела на него с неподдельным интересом»

– Значит, вы пришли на кастинг?

– Да, меня вызывали…

Она скользнула по нему безразличным взглядом и уставилась в окно. В коридоре, где они стояли, было холодно, здесь, в офисе кинокомпании «Денебола» курили так много, что форточка постоянно была распахнута. Стена, к которой Ромашов прислонился, потому что ноги его не держали, оказалась ледяной. Невольно дрожь передалась коленям, потом мелко-мелко задрожали икры ног. Желудок провалился куда-то в пах, и там невыносимо заныло. Захотелось в туалет.

Ромашов стоял, ни жив, ни мертв. Ему сказали, что в кинокомпании «Денебола» все решает главный редактор, она же любовница генерального продюсера.

– Понравишься ей – получишь роль. Не понравишься – можешь ставить крест на своей актерской карьере.

– Да почему?

– Рару знают все. У нее муж журналист. А любовник генеральный продюсер. Не считая еще десятка влиятельных мужиков, с которыми она переспала, или еще спит от случая к случаю.

– Ради карьеры, что ли?

– Нет, исключительно ради удовольствия. Карьера – это лишь побочный эффект ее любвеобильности. У тебя все шансы, Ромашов. Похоже, ты в ее вкусе. Дерзай!

«Зато она не в моем», – в отчаяние думал он, глядя на стоящую перед ним женщину. Он в толк не мог взять, как ей это удается? Оставаться фавориткой генерального, когда в этом офисе концентрация красивых женщин на один квадратный метр площади просто немыслимая! Да уже на подходе становится не по себе. Вокруг одни красавицы! Умопомрачительные ноги, налитые груди размера не меньше третьего, шикарные гривы, белокурые или рыжие. Встречаются, конечно, и обжигающе-яркие брюнетки, даже азиатки с фарфоровыми кукольными личиками. Да выбирай любую! Время такое, что понятие «мораль» давно уже отнесено к атавизмам. Здесь, в офисе солидной кинокомпании оно так же нужно человеку, как хвост или аппендикс. Срочно удалить! Ради карьеры дозволено все! Денег и славы любой ценой!

А генеральный продюсер спит с этой… Даже и не знаешь, как ее назвать? Некрасивая? Невзрачная? Не-пойми-какая в общем. Маленького роста, грудь еле намечается, лицо блеклое, почти без бровей, черты очень мелкие, такое ощущение, что художник работал в четверть силы, едва притрагиваясь к листу карандашом. Какие-то линии вообще остались незавершенными. Это даже не картина, это эскиз. Четверть женщины, не больше. Ростом Рара была ему по плечо, поэтому Ромашов именно так и подумал.

И вдруг она улыбнулась. Его обдало жаром. Такой улыбки он еще не видел никогда. Нахальная? Нет. Вызывающая? Ничуть. Обещающая? Возможно, но тоже нет. Пленяющая и обещающая одновременно. А еще виноватая. Улыбка победительницы и вместе с тем побежденной. Впечатление было такое, словно бы Рара мысленно взяла веревку, сделала из нее лассо и накинула ему на шею. Осталось только затянуть петлю и повести добычу за собой. На заклание. Он понял, что пойдет.

– Как вы говорите, вас зовут?

– Лев Ромашов.

– Как-как?

– Лев…

– Я поняла. Это плохо, – она слегка нахмурилась. На лбу образовалась горизонтальная складка. Он вдруг понял, что Раре за тридцать, а вовсе не двадцать пять, как он подумал, когда ее увидел. – Вы слышите? Лев… пауза… Ромашов. Словно обрыв. Между «В» и «Р» много пустого места. Так не должно быть. Имя должно произноситься легко, без пауз, тогда оно запоминается. Речь – это музыка. Вам, часом, не медведь на ухо наступил?

– Я окончил музыкальную школу по классу фортепиано.

– Ах, я не о том! Есть музыкальный слух, а есть литературный. Фраза должна звучать, как мелодия. Тогда люди ее повторяют раз за разом. Если мелодия удачная, красивая и приятная на слух, то она привязывается, и постоянно всплывает в памяти. Ваше имя люди с досадой забудут. Это как фальшивый аккорд… Или нет. Слишком мало нот. Лев – Ромашов. Если вы учились в музыкальной школе, вы меня поймете. Есть такой интервал: терция. – Он кивнул. – Есть кварта. Очень чисто звучит, как и само слово: кварта. Вслушайтесь… – она взяла его за руку. – Слышите ведь? – он кивнул. – А ваше имя напоминает мне музыкальный интервал, который называется секунда. Звучит он ужасно. Хотя, фамилия хорошая. Литературная. – Рара отпустила его руку. Он почувствовал, что падает с обрыва в глубокий, заросший крапивой овраг, откуда ему уже не выбраться никогда, и отчаянно спросил:

– Вы читали Куприна?

– Разумеется, молодой человек. Я ведь редактор. А мой муж журналист. Если мы и говорим часами о чем-нибудь, то это литература.

– Поэтому вы – Рара? Кстати, как это переводится на русский язык с вашего литературного?

Она впервые посмотрела на него с интересом:

– А вы милый. Да, вы правы. Я Раиса Райская. Райская, само собой, журналистский псевдоним. Настоящую фамилию называть не буду, она не слишком благозвучная. Скажу только, что я Раиса Гавриловна, – она тихонько рассмеялась. – С моим абсолютным литературным слухом это досадно. Мой муж Раевич, так что я могла бы стать Рарой вполне официально, если бы сначала вышла замуж, а потом стала делать карьеру. Но получилось наоборот, поэтому мы сочли, что я останусь Райской, а он Раевичем.

– У нас много общего. Любовницу Ромашова из повести Куприна тоже звали Раисой, – намекнул он.

– Надеюсь, я ничем не похожа на эту вульгарную безграмотную женщину? Держу пари, вы никогда не думали о псевдониме, потому что до сих пор были Лёвой. Лёва Ромашов звучит неплохо, но вы ведь собираетесь стать большим актером? – насмешливо спросила она. Цвет ее глаз неуловимо изменился, теперь он удивился их блеску и яркости. – Поэтому вам нужно настоящее мужское имя.

– И что вы предлагаете?

– Фамилию оставьте, а имя поменяйте.

– На что?

– Ну, я не знаю. Алексей или Андрей… – она на секунду задумалась. – Хотя, Андрей будет лучше. Вам необходимо второе «Р». А то какой-то вы мягкий, – она протянула руку и потрогала его за плечо. – Ну, я же говорила! Лёва Ромашов! Извините, мне надо бежать, у меня много дел.

– Мы еще увидимся? – с отчаянием спросил он.

– Не знаю…

– Пожалуйста, Рара! – попытался он ее обаять.

– Хорошо, – сказала она уже на бегу, – я посмотрю пробы…

Так он стал Андреем.

«Уголовная ответственность за невиновное причинение вреда не допускается…»

– Аркадий!

– А? Что?

– Аркаша, что с тобой? Я не могу до тебя докричаться! О чем ты думаешь?

Он все никак не мог избавиться от этой привычки: оценивать любые неурядицы в своей жизни, даже досадные бытовые мелочи с точки зрения Уголовного кодекса. Похоже, в юности перезубрил.

Вот и сейчас, глядя на испорченную женой рубашку, он подумал: уголовная ответственность за невиновное причинение вреда не допускается. Галя ведь не нарочно засунула две его дорогие белоснежные сорочки в стиральную машинку вместе со своей красной блузкой. Сама расстроилась, когда увидела результат.

– Я же не знала, что она китайская! Написано «мэйд ин Итали», – растерянно сказала жена. – Надо же! Полиняла!

Розовые сорочки осталось только выбросить. Аркадий Журавушкин прекрасно понимал, что любой нормальный мужик в такой ситуации ограничился бы одним только словом: «Б…!» Или другим, не менее выразительным, но тоже матерным. Выплеснуть злость, одним плевком, и успокоиться. Он же мгновенно принялся выстраивать для жены презумпцию невиновности, размазывая свою злость, словно жидкую манную кашу по тарелке, чтобы успокоиться. Ну не бред? Что это? Профессионализм или подтверждение того факта, что главной в его жизни является работа? Что он уже больше робот, чем человек. Не особь мужского пола, именуемая Аркадий Журавушкин, а адвокат по уголовным делам Аркадий Валентинович Журавушкин. Когда они с женой последний раз занимались любовью? Именно это он сейчас и пытался припомнить. Пытался найти в себе и в ней хоть что-нибудь человеческое. Кроме желания есть и спать.

Она работала в Пенсионном фонде, он в адвокатской конторе, работа у обоих была довольно скучная, нудная, связанная с бесконечным перечитыванием и составлением нормативных документов и справок, говорить об этом было невыносимо скучно. Стоило Журавушкину начать рассказывать о деле, которым он занимается, жена демонстративно зажимала уши:

– Ой, только не надо! Мне своей рутины хватает!

Точно так же, едва Галина принималась за разъяснение новой сложной формулы, по которой теперь будет рассчитываться пенсия, как он тут же ее обрывал:

– Галя, мне до пенсии еще далеко! К тому же я на нее не рассчитываю.

Жена с обидой умолкала. Зато во всем остальном они были согласны: на что потратить премию, куда поехать отдыхать, сколько денег в месяц выделить дочери, которая жила отдельно. Маша снимала квартиру пополам с подругой, тоже студенткой, мотивируя это тем, что не хочет тратить полтора часа на дорогу от дома до Университета. Но Журавушкин подозревал, что дочь просто не хочет стать такой же занудой, как и ее родители. Чья жизнь расписана на много лет вперед. Впрочем, «уголовная ответственность за невиновное…»

О, черт!!!

– Дай мне, наконец, пульт! – услышал он. – Иначе мой мозг разобьет паралич!

– А что случилось? – спросил он, протягивая жене пульт от телевизора.

– Я понимаю, что актерам необходимо пиариться, но надо же и меру знать! Я слышу это имя из каждого утюга: Стейси Стюарт! Мне уже в туалет страшно зайти. Кажется, нажми я на кнопку сливного бачка, вместо шума воды услышу «Стейси Стюарт»!

– Успокойся: закончатся деньги в рекламном бюджете, и ты о ней больше не услышишь.

– Сомневаюсь. Девица весьма предприимчивая. Я уже проверила: стоит три часа кряду посмотреть какой-нибудь телевизионный канал, как там обязательно появится Стейси Стюарт. В вечернем ток-шоу на Первом – сюжет про нее. Она в центре внимания. Такое же шоу на Втором опять посвящено Стейси Стюарт. На Домашнем она же рассказывает о своих непростых отношениях с Андреем Ромашовым. Канал, специализирующийся исключительно на мистике, пригласил на шоу экстрасенсов все ту же Стейси Стюарт, чтобы маги сняли с нее порчу.

– А что с ней такое случилось?

– Как? Ты не слышал?!

– Имя, конечно, слышал. Но суть…

– Она сражается за любимого мужчину, – усмехнулась Галина. – Никак не может поделить Ромашова с бывшей его любовницей. Девица утверждает, что Раиса Райская ей угрожает. Скажи мне, как адвокат по уголовным делам: есть у Стейси шанс упрятать эту Райскую в тюрьму и таким образом от нее избавиться?

Жена впервые за много лет спросила у него совета по делу, касающемуся его профессии! Журавушкин даже ушам своим не поверил. А потом подумал: «Говорят, что реклама уже не действует. Любая, в любой форме. А вот ничего подобного! Эту Стейси Стюарт моя жена уже ненавидит, но ей все равно интересно, чем все закончится? Галя о ней говорит, об этой Стейси, пусть с ненавистью, но имя запомнила, и наверняка посмотрит хотя бы одну серию из того „мыла“, которое скоро выйдет на телеэкран. Со Стейси Стюарт в главной женской роли. Хотя Галя его и терпеть не может, это мелодраматическое „мыло“, и всячески ругает. Но обязательно посмотрит, хоть одним глазком. А они этого и добиваются».

– Я полагаю, что все это выдумки, – размеренно сказал он. – Тщательно продуманная пиар-кампания. Возможно, что Райская с ними в сговоре. И потом: есть доказательства, у этой Стейси?… Как ты сказала? Стюарт?

– Она говорит, что есть. Диктофонная запись их ссоры с Рарой.

– С кем?!

– Так ее зовут, бывшую любовницу Ромашова: Рара.

– Зверинец какой-то! – поморщился он. – Стейси, Рара…

– Что ты хочешь? – пожала плечами Галина. – Богема!

– В общем, я понял: банальнейший любовный треугольник. Юная невеста, брошенная возрастная любовница и брутальный красавец-мужчина. Хотя бы он того стоит?

– О, да! – Галина внезапно оживилась. – Андрей Ромашов – самый красивый и сексуальный актер на нашем экране со времен перестройки! Я его помню в каком-то историческом сериале. Он был тогда совсем еще молоденький, но уже с неимоверной харизмой! А сейчас Ромашов превратился в мачо, и для женщин просто неотразим! Даже ранняя седина ему безумно идет!

– Я и не знал, что у меня есть соперник, – с удивлением посмотрел на жену Журавушкин. Он-то думал, что мужчины ее давно уже не интересуют. Ан нет! Не потому ли у них давно уже нет интимных отношений, что муж далек от ее идеала?

– Увидеть Ромашова – и умереть, вот о чем я мечтаю, – вздохнула Галина.

– Ты его и так видишь, чуть ли не каждый день на телеэкране, – буркнул он.

– Это не то. Я хочу увидеть его вживую, понимаешь? – горячо сказала жена. – Узнать, какой он? И чтобы он посмотрел только на меня, зная, что это я.

«Она только что наивно призналась мужу в любви к другому мужчине, – с удивлением подумал Аркадий. – Пусть платонической, и без всяких шансов на взаимность, но у нее есть кумир! Идол, о котором она грезит по ночам! Это значит, что ядля нее больше не мужчина. Вот до чего дошло!»

Их брак считался идеальным. Они друг другу не изменяли, причем, все у них было на доверии, никто ни за кем не следил. Дочь – умница, не доставляла никаких проблем. За исключением того, что жила отдельно. Но ее они тоже не контролировали. Оба работали, и неплохо зарабатывали. Имели друзей, людей своего круга, с которыми можно было поехать летом на пикник и нанести им визит четвертого или пятого января, чтобы развеять скуку слишком уж продолжительных рождественских каникул. У них с Галиной имелась хорошая трехкомнатная квартира почти в самом центре Москвы, две машины, у нее дамская, подешевле, у него представительская, подороже, они также могли проводить свой отпуск за границей, разбив его пополам: летом в Европе, зимой где-нибудь на Мальдивах. Очень удобный брак. Во всех отношениях выгодный. Так живет московский средний класс. А Журавушкины – типичные его представители.

Он машинально посмотрел на экран. Жена торопливо щелкала пультом, гадая, на чем бы остановиться?

– Ну, вот опять! – вскричала она так, что Журавушкин невольно вздрогнул. – Скажи еще, что я не права! Опять эта Стейси!

Очень красивая девушка неподвижно сидела в глубоком кресле, а мрачный мужчина в черном балахоне, похожий на ворона, делал над ее белокурой головой пассы.

– На тебе лежит проклятие… – вещал маг. – Вижу… Вижу женщину… Эта женщина несет тебе смерть…

Журавушкин опять вздрогнул, потому что Галина переключила канал. И по иронии судьбы увидела все ту же Стейси Стюарт, которая торжествующе сказала в нетерпении подавшемуся вперед корреспонденту:

– Вчера я купила пистолет!

«Он был так хорош, что ревность терзала ее сердце своими стальными когтями»

– Ты собираешься что-нибудь делать, или нет?!

– А? Что?

– Андрей! Очнись, наконец! Сколько можно?!!

– Настя, ты о чем?

– Эта женщина хочет меня убить, я знаю!

– Кто? Рара? – он едва не расхохотался. – Да зачем ей это надо?

– Из-за тебя! Она уже старуха, а мне только двадцать! Я же вижу, с какой завистью она на меня смотрит!

– Она и в двадцать-то не была красавицей, – усмехнулся он. – Если Рара и завидовала таким высоким длинноногим блондинкам, как ты, то это давно прошло.

– Андрей, ты, что, не понимаешь?! Мы уже объявили о нашей свадьбе! Она не может оставаться в этом доме!

– Милая, это ты не совсем понимаешь, – сказал он, как можно мягче. – Рара – мой пресс-секретарь. Это работа, и только.

– Зачем ты мне врешь?!

Настя отбросила одеяло и вскочила. Он окинул оценивающим взглядом ее фигуру и вынужден был признать, что женщинам есть чему позавидовать. В двадцать лет любая хороша, потому что молодость есть молодость, а уж высокая блондинка без грамма жира на стройном теле, так вообще сказка. Если Насте бог что-то и не дал, то пластические хирурги и стилисты легко это подправили. Импланты, вставленные в грудь, и закачанный в губы гель довершили образ секс-символа, а наращенные волосы и их цвет, а-ля платиновая блондинка, добавили Насте яркости. Можно было сказать, что в спальне Ромашова стоит сейчас Само Совершенство. Жаль только, что оно дурным голосом орет:

– Она твоя любовница! Это все знают! Вы вместе вот уже тринадцать лет!

– Двенадцать, – машинально поправил он. – Я ее год добивался.

– Ты хочешь меня упрекнуть в том, что я легла с тобой в постель в первый же день?!

– Настя, не передергивай, – поморщился он. – Она это она, а ты это ты.

– Ты знаешь, что она сказала мне сегодня, когда я вышла к завтраку? – трагическим шепотом спросила Настя.

– Что?

– Она сказала мне: «Доброе утро»!

– Это говорит о хорошем воспитании.

– Это говорит о том, что она меня ненавидит! Ты бы слышал, какимтоном она мне это сказала! «Доброе утро»! Понятно, что оно не будет для меня добрым! И вот, пожалуйста! Я опрокинула чашку кофе на новенький айфон!

– Да, это трагедия, – с иронией сказал он. – И виновата в ней Рара.

– А я тебе говорю, что она навела на меня порчу! Меня позавчера не утвердили на роль! И вообще: последнее время все идет не так!

– А ты бы обратилась к ней за помощью. Рара очень умная женщина. Вы бы вместе проанализировали ситуацию, и быть может, дело не в порче, а в тебе? Ты немножко не так себя повела, и поэтому…

– Замолчи! Ты ничего не хочешь для меня сделать! Ничего!

– Милая, ты не права.

– Тогда пусть она уедет!

– Мы живем здесь вот уже десять лет…

– Мы?! Ты сказал мы?!

– Она выбирала для меня этот дом, – тихо напомнил он. – Как сначала выбирала роли. Я обязан ей всем.

– Ты хорошо ей платил. Ты даже ее трахал! Да пусть она будет тебе благодарна!

Благодарна?!..

«Он смотрел на нее тем умоляющим взглядом, который сводит женщин с ума»

– Нет, этого не будет никогда!

– Но почему?!

– Не будет, и все, – отрезала она.

– Ты меня не любишь?!

– Господи, какая любовь?! Ты о чем? Ну, хорошо. Я просто люблю другого.

– И кто он, этот другой?

– Лёва, зачем тебе это?

– Я не Лёва, я Андрей!

Она посмотрела на него удивленно:

– Похоже, ты начинаешь проявлять самостоятельность. Пора тебе выбить настоящую мужскую роль.

– И как ты это сделаешь? – он схватил ее за руку. – Покажи!

– Ты, в самом деле, хочешь это знать?

– Да!

– Я просто попрошу, – она улыбнулась своей странной, сводящей с ума улыбкой и положила руку ему на плечо.

Совсем, как тогда, во время их первой встречи. И не так. Провела ладонью, до локтя, заскользила пальцами по предплечью и, остановившись на его ладони, легонько ее сжала. А потом отпустила и погладила. И вдруг ее рука замерла. Он почувствовал силу и нежность ее прохладных пальцев. А сами их кончики были жгуче-холодными, казалось, у него на ладони лежит горсточка льдинок. В такую жару, после утомительного дня, показавшегося Ромашову бесконечным, это было особенно приятно. – Останемся друзьями, – тихо сказала Рара. – Твои дела идут в гору, чего тебе еще?

– Я хочу знать, зачем я тебе, если ты не хочешь быть моей женщиной?

Она на минуту задумалась. Они сидели в кафе, куда зашли после только что завершившихся съемок. Вечером, уже после девяти, Рара приехала из офиса кинокомпании «Денебола» на съемочную площадку, навестить своего любимого актера. Он заподозрил, что ее прислал генеральный продюсер, с которым она по-прежнему спит. Узнать, как себя чувствует главный герой? Насколько устал господин Ромашов, и в какой он вообще нынче форме? Он, действительно, устал, поэтому хотел эту женщину сильнее, чем обычно. Смертельная усталость мешала ему контролировать свои чувства.

– Зачем я тебе? – с нажимом повторил он свой вопрос.

– Хорошо, я объясню. Сейчас все только начинается, кинематограф будет бурно развиваться, как и все остальное. Потому что появляются сумасшедшие деньги. Их будут во что-то вкладывать, или в кого-то. В обществе же сейчас сплошная мешанина. Со временем все его члены распределятся по своим нишам, и наступит порядок. А потом скука. Желание перемен. И начнется новый цикл. Но сейчас – самое начало всего. Нулевые они и есть нулевые. Вот и надо вмешаться в это распределение. Есть место секс-символа, как есть место всенародно любимой певицы, главной балерины или самого тиражного автора. Это место кто-то должен занять, просто потому, что оно есть, и на него нужен человек. И он, этот человек, не в вакууме живет. У него есть связи, друзья, родственники. Чем больше его лобби, тем больше у него шансов попасть на заветное вакантное место. Новому времени нужны новые идолы.

– А что требуется от самого человека?

– Вот тут мы дошли до сути. Покладистость и сговорчивость. Лояльность. Независимые и строптивые никому не нужны. С ними трудно. Ну и, разумеется, желание чего-то добиться, работать.

– При первой нашей встрече ты сказала, что я мягкий, – усмехнулся он. – Этим и обусловлен твой выбор?

– Отчасти, – улыбнулась Рара. – Ведь когда ты будешь на вершине успеха, ты же не забудешь тех, кто тебя туда поднял? Не беспокойся, за каждый скормленный витамин я потребую с тебя массу маленьких услуг, – пошутила она.

– Но я хочу ответную услугу. Всего одну.

– Какую?

– Я хочу с тобой спать. Разве ты сама в этом не заинтересована? Это привяжет меня к тебе и будет гарантией того, что я буду делать все, что ты скажешь.

– А ты не глуп. А как же мои чувства?

– А мои? Чем я, по-твоему, должен играть?

– А ты играешь? – рассмеялась она, показав ослепительно белые зубы, ровные, похожие на дорогие жемчужины. Это было единственное в ее внешности, что сразу бросалось в глаза: безупречные зубы. – Лёва… Извини, Андрей, ты себе льстишь. Всю жизнь ты будешь играть себя самого. Ты очень хорош собой, женщины будут сходить по тебе с ума, и тебе вовсе не надо для этого играть. Камера тебя любит. Но не вздумай ее обманывать: играть какие-то чувства. Она тебя мигом разоблачит. Покажет твою беспомощность. Будь собой.

– Хорошо. Я это учту. Так что насчет нас с тобой?

– Я на пять лет старше.

– Не набивай себе цену.

– Я далеко не красавица.

– Это все?

– И, главное, как я уже сказала: я люблю другого.

– А мне на это наплевать! Я подозреваю, что ты меня, таким образом, завлекаешь. Если отбросить эмоции, ситуация выглядит так: молодого красивого актера опекает малопривлекательная редакторша кинокомпании. Должность не слишком завидная, к тому же редакторша на пять лет его старше. И каковы ее шансы, если она решила заполучить его в свою постель? А о твоей любвеобильности ходят легенды. Они, эти шансы, практически равны нулю. Вот ты и набиваешь себе цену.

– Блестяще! – похвалила Рара. – Я тебя недооценила. Нет, Ромашов, ты не глуп. Ты умеешь манипулировать людьми. Тебя стоит опасаться. Поэтому лучше уж я буду с тобой спать. Но давай обставим это как-нибудь красиво? Как у тебя с романтикой?

– Так же, как с литературой. Я много читал, но мало что понял.

– Хорошо, едем!

– Куда?

– Ко мне домой.

– Это и есть романтика?!

Она рассмеялась в ответ своим странным смехом. Он уже начинал понимать, что особенного в этом смехе, чего в нем больше. Определенно, безумия. Когда речь идет о любви, о сексе, или о том, что еще называют траханьем, в Раре появляется эта опасная сумасшедшинка. Ему стало не по себе.

– Ты боишься? Или ты передумал?

– Нет, отчего же?

– А твой муж дома? – спросил он, когда они уже ехали в лифте.

Рара жила на последнем этаже, под самой крышей, и все время, смеясь, говорила, что крыша эта постоянно течет. Все в ответ почему-то улыбались. Хотя, какой тут намек? На ее неверность мужу? На бесконечные романы, о которых Раевич не может не знать?

– Я не знаю, дома он или нет, – улыбнулась Рара. – Для тебя, для того, что у нас с тобой будет, это не имеет никакого значения.

Лифт вдруг дернулся и встал.

– Дом старый, у нас постоянно что-то ломается, – равнодушно сказала Рара, и вдруг принялась стаскивать с него футболку.

– Что ты делаешь?!

Она пошарила за спиной и нажала кнопку вызова диспетчера.

– Слушаю вас… – проскрипел динамик через минуту.

В этом момент Ромашов стоял уже и без штанов, а Рара медленно опускалась перед ним на колени.

– Говори… – велела она.

– Что говорить? – сдавленно спросил он.

– Говорите: что случилось? – надрывался динамик.

– У нас… лифт… встал…

Рара тихонько рассмеялась.

– На каком этаже?

– Понятия не имею! – выдохнул он.

– Какой подъезд? – допытывалась диспетчерша.

– Сука! – выругался он. – Что ты делаешь?!

Динамик потрясенно замолчал.

– Как это выключить? – простонал он, шаря рукой по панели с кнопками и попеременно нажимая их все.

– Чем вы там занимаетесь? – сообразила диспетчерша.

– Мы трахаемся! – громко сказала Рара, освободив на секунду свой рот.

– Хулиганы! Я милицию вызову!

Ромашов попытался оттолкнуть эту безумную женщину, которой пришло в голову здесь и сейчас заниматься сексом, но в этот момент лифт дернулся и поехал вверх. Ромашов представил, что вот сейчас они остановятся, двери откроются, и, возможно, там, на площадке верхнего этажа, стоит ее муж…

– Не надо бояться, мальчик, – сказала Рара, поднимаясь с колен и тыльной стороной ладони вытирая мокрый от спермы рот.

– Это ты называешь романтикой?! Я понял: ты просто хочешь от меня избавиться!

– Я хочу, чтобы ты перестал бояться. Тебя слишком заботит мнение о тебе других. А я ищу тебя самого.

Лифт остановился. Когда они вошли в квартиру, ее муж оказался дома.

«Она с самого начала это знала!» – потрясенно подумал Ромашов.

Все происходящее вызвало в нем ужас и отвращение. Поэтому первое, что он сделал: пошел в туалет. Склонившись над унитазом, он подумал:

«Все, что было в нем чистого и честного, весь его внутренний мир, взлелеянный им с такой любовью, в мгновение ока рассыпался под этим ударом судьбы на миллион осколков…»

«…в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения…»

Эта фраза к делу не имела никакого отношения, как Журавушкин вскоре понял, но он все равно повторял ее про себя раз за разом: «в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения». Потому что сам Аркадий Валентинович находился сейчас именно в таком состоянии.

Сначала разволновалась его секретарша. Да так, что Журавушкин едва узнал свою спокойную и рассудительную Алису, когда она, задыхаясь, влетела в его кабинет:

– Там… там… там…

Щеки у девушки пылали, язык от волнения заплетался. «Если там, в приемной, не папа Римский, я съем свой галстук», – невольно усмехнулся Журавушкин.

– Ко мне посетитель?

– Да! – выдохнула Алиса.

– Но, насколько я помню, о встрече я ни с кем не договаривался.

– Аркадий Валентинович, я вас умоляю! – она сложила ладони домиком и посмотрела на него, как смотрит маленький ребенок, который выпрашивает дорогую игрушку. Его разобрало любопытство.

– Хорошо, пригласи, – кивнул он.

Обрадованная Алиса выбежала в приемную. Дверь вскоре вновь распахнулась и секретарша Журавушкина, пятясь в кабинет своего босса и нарушая, тем самым, субординацию (да что там! вообще хамство!), вся пылая, залепетала:

– Проходите, пожалуйста… Вот сюда… Сюда…

Едва взглянув на вошедшего, Журавушкин понял, в чем тут дело: в кабинет вошел ее Бог. Андрей Ромашов собственной персоной. В жизни он оказался еще лучше, чем на экране, хотя обычно бывает наоборот. Но к Ромашову это не относилось. Он был высок ростом, чего экран передать не мог, волосы растрепаны, а не прилизаны и налачены, и это ему шло гораздо больше. И вообще, на два тона ниже, то есть, без яркого грима, Ромашов смотрелся гораздо привлекательнее. Человечнее, что ли, а не как картинка из глянцевого журнала. Может быть потому, что от природы он был ярким брюнетом и, будучи загримированным, казался злодеем? Каким-то злым и жестким. Сейчас же он был мягким и до боли несчастным. Поэтому Алиса и прослезилась.

Журавушкин и сам разволновался, когда увидел кумира всех российских женщин в таком состоянии. Ромашов даже не сразу смог говорить. Какое-то время он, молча, сидел в кресле напротив Журавушкина. И лишь через минуту смог выдавить из себя:

– Извините… я… – и вновь надолго замолчал.

Алиса, которая против правил так и стояла в дверях, сообразила, что ему надо:

– Может быть, вам что-нибудь принести? Чай, кофе, или…

– Коньяку, – с благодарностью посмотрел на нее Ромашов. Алиса тут же просияла.

– У нас только армянский, – виновато сказала она. – Три звездочки.

– Все равно, – махнул рукой Ромашов. – Несите.

Тут только Журавушкин почувствовал, что от гостя уже пахнет спиртным. Хотя на ногах Андрей Ромашов стоял твердо.

– Давно пьете? – как можно мягче спросил Аркадий Валентинович.

– Второй день. Так что, можно сказать, недавно, – усмехнулся актер.

– Итак, что случилось? – спросил хозяин кабинета все тем же тоном, мягко и заботливо, как доктор у больного раком. Ибо по виду Ромашова было ясно – случилось что-то серьезное. Со смертельным исходом. Журавушкин интуитивно это почувствовал.

– Сейчас… – Ромашов коротко вздохнул, собираясь с силами. – Мне сказали, что вы один из лучших в Москве адвокатов по уголовным делам.

– Ну, если так говорят…

– Так вы лучший или нет? – раздраженно спросил Ромашов. – Если вы отказываетесь, я пойду в другое место! Потому что мне нужен лучший!

– Я еще даже не знаю, в чем дело, – осторожно сказал Аркадий Валентинович.

– Ее убили. Я должен сделать все, чтобы…

Ромашов замолчал, потому что в кабинет вошла Алиса с подносом. Она расставила перед мужчинами хрустальные рюмки (зачем две?), тарелочку с нарезанным лимоном, бутылку коньяка. И замерла у стола.

– Ты можешь идти, – сказал ей Журавушкин.

Секретарша, нехотя, поплелась к двери. Когда они опять остались вдвоем, Журавушкин спросил:

– Итак, вашу любовницу убили…

– Невесту, – поправил Ромашов.

– Не понял? Вы ведь говорили о…

– О Насте. Стейси Стюарт. Наверняка слышали, – усмехнулся актер.

– Так это ее убили?!

– Ну да. А вы о ком подумали?

– Я почему-то подумал…

Ромашов бросил на него быстрый взгляд, из-под ресниц, которые поразили Журавушкина своей длиной. Казалось, на глазах у Ромашова плотные шторы, за которыми он прячет непонятно что. Отчаяние? Ненависть? Боль? Не понятно даже, какого цвета у него глаза? Скорее всего, карие. Почти черные.

– Убита Настя, – отрывисто сказал Ромашов. – Все настолько очевидно, что Рару тут же забрали.

– Забрали?

– Задержали. Арестовали. Я не знаю, как это у васназывается. Вы юрист, не я. Вы и квалифицируйте. В общем, она в тюрьме.

– Я слышал, что ваша любовница угрожала вашей невесте. Но этого слишком мало, чтобы предъявить обвинение в убийстве.

– Настю нашли в саду. Рядом стояла Рара. Между ними лежал пистолет. Чего вам еще?

– А подробности?

– Все это случилось вчера ночью. Точнее вечером, около полуночи. Я и так еле дождался сегодняшнего утра. Вчера… Вчера я просто не мог. Ничего не соображал, потому что был в отчаянии. Да что там! Я был в шоке! Подробности вы узнаете, если поедете вместе со мной сейчас к следователю. Тут у меня какая-то бумажка… – Ромашов пошарил в карманах и протянул Журавушкину мятый листок. – От следователя… Если вы согласны взяться за это дело, то я вас нанимаю.

– Постойте… Рару нашли в саду. А пистолет? Из какого оружия убита ваша невеста?

– Это ее пистолет. Настя купила его, чтобы себя защитить. И даже получила на него разрешение.

– Собрала все необходимые справки? – удивленно спросил Журавушкин. – Или купила?

– Она честно прошла медкомиссию. А на что это вы намекаете?

– У меня были сомнения в ее нормальности.

– Настя была стопроцентно нормальна, так же как и Рара.

– А чего вы, собственно, от меня хотите?

– Как чего?! Я хочу, разумеется, чтобы вы вытащили Рару из тюрьмы!

– Если все, что вы говорите, соответствует истине, то это будет сделать неимоверно трудно, – покачал головой Журавушкин. – Статья слишком серьезная. От шести до пятнадцати. Плюс отягчающие. Поэтому, скорее, пятнадцать.

– Какие к черту отягчающие?! – заорал Ромашов. И залпом выпил коньяк, после чего тут же налил себе еще.

– Помилуйте! Речь идет о предумышленном убийстве!

– Она это сделала не нарочно, – угрюмо сказал Ромашов.

– Вы телевизор смотрите?

– Нет, – отрезал актер, который с завидным постоянством, минимум раз в неделю появлялся на телеэкране.

– Вот уже два месяца ваша невеста всем твердит… Извините, твердила, что ей угрожают. Называла имя: Рара. Нет такого издания, которое бы об этом не написало. И вот свершилось: Стейси Стюарт убили. У ее трупа обнаружили женщину, которая угрожала это сделать. У обвинения сто миллионов свидетелей! Все, кто смотрят телевизор и читают газеты! Если нет, то они сидят в Инете, а там эта новость те же два месяца в топе! Да что я говорю? Какие там сто миллионов? Больше!

– Наверное, это так, – угрюмо сказал Ромашов. – Но что-то же можно сделать? Я заплачу вам любые деньги.

– Да при чем тут деньги, – махнул рукой Журавушкин.

– Я понял: вы дорожите своей репутацией. Проигрывать не хотите. Что ж… – Ромашов приподнялся.

– Да сядьте вы!

Тот сел. Журавушкин какое-то время молчал, собираясь с мыслями. Он так и не понял, почему вдруг подумал, что убита любовница, а не невеста. Все было настолько очевидно. Если уж и намечался труп, то есть кровавая развязка драмы, то убить должны были Рару. Стейси ведь так убедительно играла жертву. А забывать о том, что речь идет об актрисе, хоть и плохой, но актрисе и уж точно о стерве, нельзя. Стейси Стюарт не жертва, но играла эту роль с таким энтузиазмом, что фальшивые ноты сыпались из партитуры, как из рога изобилия.

– Это могла быть самооборона, – размеренно сказал Журавушкин.

Теперь он понял, почему в голове все время вертелась эта фраза из Уголовного кодекса: «в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения». Это и есть та первая ступенька лестницы к свободе Рары, на которой и будет строиться защита. Ключевое слово «внезапно». Все случилось внезапно, и Рара не соображала, что делает. Если бы еще доказать, что между ними вспыхнула ссора… Оружие-то принадлежало Насте! Вот где зацепка! Журавушкин коротко вздохнул:

– Пожалуй, я берусь за это дело.

– Тогда едем! – откровенно обрадовался Ромашов.

– Ответьте мне честно на один вопрос. По крайней мере, постарайтесь не лукавить. И хватит уже пить!

Ромашов послушно отставил бутылку:

– Я вас слушаю?

– Кого вы любили?

– Настю, конечно! То есть, сначала, безусловно, Рару. Но время, знаете ли, идет. Мне хотелось семью, детей. А Рара не может иметь детей. И потом: она старше меня. Наши отношения себя исчерпали, – с пафосом сказал Ромашов.

– Тогда почему вы меня нанимаете? Не стыкуется, Андрей… Извините, как вас по отчеству?

– У нас, у актеров, нет отчеств, – усмехнулся тот. – Но поскольку у нас с вами отношения официальные… Лев Георгиевич.

– Лев?!

– Или Андрей Георгиевич. Как вас больше устраивает? Мне все равно.

– Вы не ответили на мой вопрос. Зачем вы меня нанимаете?

– Она меня сделала, – тихо сказал Ромашов. – Это, если хотите, в знак благодарности. Будет несправедливо, если моя и без того успешная карьера после такого пиара опять пойдет в гору, а Рара выйдет из тюрьмы старухой. Ей ведь уже сорок три. Пока суд да дело… Тюрьма не курорт. Рара там превратится в развалину, а может, даже руки на себя наложит. Я ведь ее знаю. Это несправедливо.

– Принимается, – кивнул Журавушкин и поднялся. – Ей повезло, что она поставила на вас, а не на кого-нибудь другого.

Повезло?!..

«Его прекрасное лицо казалось ангельским, когда он плакал…»

– Я тебя умоляю: не бросай меня. Ну, хочешь, я на колени встану?

Он и в самом деле дернулся, собираясь опуститься на пол.

– Андрей, прекрати! – поморщилась Рара и схватила его за руку. – Сядь! К чему этот пафос? Ты получил все, что хотел. Теперь у тебя есть деньги, ты можешь решить все свои проблемы. Купить квартиру, дом, машину, какую хочешь. Я тебе больше не нужна.

– Но я тебе нужен. Ты права: свои проблемы я решил. А как быть с тобой?

– Жила же я как-то до тебя? – пожала плечами она.

Они сидели в кафе, вот уже две недели они встречались именно так: урывками, в местах, где полно народа. Рара явно не хотела оставаться с ним наедине. И он понял, что это означает: разрыв отношений. Хотя отношения эти были точно такими же: урывками, всегда неожиданно и наспех. Едва дойдя до воды, он с ужасом замечал, что начинается отлив, и все время спешил. А ему так хотелось насладиться прохладой и покачаться на соленой, как выступившие из его глаз слезы счастья, волне. Все чаще Ромашову казалось, что он незваный гость на этой зажигательной вечеринке, стоит в самом темном углу и гадает, прогонят, не прогонят? И если позовут к столу, то когда? И вот Рара собирается захлопнуть перед его носом дверь. Это его по-настоящему взбесило.

– Кинокомпания «Денебола» на грани банкротства, – уверенно сказал он.

– Откуда ты знаешь?

– Все женщины в этой стране, независимо от их возраста – мои поклонницы, – насмешливо напомнил Ромашов. – Или ты забыла? Разве не ты меня учила: «ни в коем случае, не женись, Лёва. Ты принадлежишь всем. На вопрос о личной жизни загадочно улыбайся и говори, что все еще ищешь свой идеал». Я получил информацию из достоверного источника, не сомневайся.

– Я слышала о твоем романе с дочкой генерального продюсера. А ты молодец! Не теряешься!

– Ты же спишь с ее отцом. Я тоже могу сказать: молодец.

– Значит, ты это делаешь мне назло? Это месть, да? Я вовсе не обиделась, напротив, очень рада.

Она медленно принялась размешивать чайной ложечкой густую пенку в высоком бокале с мятным латте. Злость Ромашова все росла. Рара его не ревнует. Какие еще нужны доказательства того, что он ей безразличен?

– Если хочешь знать, я с ней не сплю, с этой девочкой. Мы просто ходим по ночным клубам и снимаемся для глянца.

– А ты не хочешь на ней жениться? – вкрадчиво спросила Рара. – По-моему, она хорошенькая и неглупая.

– По-прежнему мечтаешь от меня избавиться?

– Я тебе не надоела за два-то года, Лёвушка?

– Меня зовут Андрей! – вспыхнул он.

– Пусть так. Но ты все равно Лёвушка, Ромашов, – тихо рассмеялась она.

У него по спине побежали уже знакомые мурашки. Захотелось нагнуться к ней и вдохнуть ее запах, мускусный, дразнящий, провести языком по тонкой шее, от ключицы до самого уха, залезть в него языком и почувствовать ее ответную дрожь. Рара очень быстро заводилась, надо было только оказаться в подходящем месте. В тесном помещении, где ей некуда будет деться, и она, как это было в последние две недели, не сможет от него убежать. Хотя бы в такси. Или в лифте…

– Поедем к тебе, – попросил он.

– Нет. Там Фима.

– Раньше тебя это не смущало. И его тоже.

– Если мой муж мало зарабатывает, это не та причина, по которой… – она запнулась и сбилась.

– Ну, продолжай. По которой он тебя продает. Нет, не так выразился. По которой он позволяет тебе себя продавать. Устраивать ваши дела. Ведь это ты зарабатываешь деньги. А он занимается наукой. Извини, над чем он сейчас работает? Какой-то там поэт…

– Бодлер. Фима пишет диссертацию о творчестве Бодлера. Ефим Иванович не согласен с тем, что Бодлера называют поэтом мелкой буржуазии. По мнению Фимы, Бодлер гораздо глубже. Его стихи и сейчас звучат актуально.

– Еще бы! – хмыкнул Ромашов. – Все эти психоделические опыты… Он же употреблял гашиш и со знанием дела описывал процесс. А потом перешел на опий. Твой Фима, часом, наркотиками не балуется? Хотя бы для того, чтобы понять, что чувствовал его любимый поэт. Быть так, сказать, поближе к творчеству. К декадансу. По мне, так Ефим Иванович и есть декаданс. Твой муж из дома когда-нибудь выходит? Или только и делает, что целыми днями упивается своими придуманными страданиями?

– Не юродствуй! Мой муж – умница! Если хочешь знать, он гений!

– Прекрасно! Пусть работает над своей диссертацией! Один вопрос: откуда из всего этого бреда возьмутся деньги?

– Это не бред! – вспыхнула она.

– Пешком с ночевкой вокруг бабла, – вот как это называется. Или я чего-то не знаю? Может быть, Ефим Иванович задумал урвать Нобелевскую премию?

– Андрей, прекрати немедленно! Бабло, урвать… Ну, откуда в тебе это?! Я же помню, каким ты был три года назад, когда мы встретились. Милый мальчик с большими наивными глазами. А сейчас тебя не узнать. Ты стал не просто жадным. Ты стал алчным. Чувствуешь разницу? К тому же ты стал неразборчивым. Снимаешься, где попало, лишь бы платили деньги. Скажи: чего ты этим добиваешься?

Он всерьез разозлился. Скажите, пожалуйста! Ей не понравилась его последняя работа! А для кого он все это делает? Ему ведь до зарезу нужны деньги. Только-только выбился из нищеты, а вокруг полно соблазнов! Если бы она знала, какоеу него было детство! Не всем же повезло родиться в Москве. В полной семье, у родителей-интеллигентов, которые вечерами читают книги и обсуждают новости культуры, а не бьют посуду и морды друг другу, заглушив водкой или дешевой самогонкой тоску от безысходности и невозможности изменить свою жизнь. Мама у Лёвы Ромашова, да, была интеллигентная. А вот отец…

Есть такой вопрос, на засыпку: кто сильнее, муравей или слон? На первый взгляд, конечно, слон. Он же огромный! Но зато муравей поднимает ношу в восемь раз больше собственного веса, а слон и своего веса не поднимает. Так что если сделать их одинакового размера, то муравей окажется намного сильнее слона.

Так и с ними, с ним и с Фимой Раевичем. Если бы Фима родился в такой дыре, где родился Лёва Ромашов, да у таких родителей, то он бы в лучшем случае был сейчас учителем в сельской школе. А в худшем спился. Он же, Ромашов, стал актером. Да, он снимается в сериалах. Пока в сериалах. Но его уже узнают на улице и в метро. А что было бы, если бы он родился в Москве, у известных родителей? Где-нибудь на Остоженке? Да все бы у него уже было, и гораздо раньше! Неужели Рара этого не понимает?! Да как она может их сравнивать, да еще и в пользу своего мужа-бездельника?!

– Я понял, – сказал он зло. – Фима занимается делом, а я фигней. Он изучает Бодлера, а я снимаюсь в гребаном мыле. Он герой, а я рубщик бабла.

– Прекрати употреблять жаргонизмы! – поморщилась Рара.

– А мне можно. Я ж не знаю, кто такой Бодлер. Я же быдло.

– Не играй, тебе это не идет! Я знаю, что ты прекрасно образован и начитан! Ведь твоя мама преподавательница литературы! У тебя врожденная грамотность!

– А я подстроился под этовремя. Сменил белые одежды рыцаря на костюм мерзавца, зато от Версаче. Чего и тебе советую. Пусть наш Фима Раевич будет весь в белом. А мы с тобой наденем модные костюмчики в стразах и пойдем тусоваться. На самом деле ты гораздо ближе ко мне, чем к нему. Ты просто не хочешь это признать. Тебе нравится такая жизнь: тусовки, съемки, телеэфиры. Быть в гуще событий, чувствовать, как жизнь течет сквозь тебя, а не мимо. Чтобы ежеминутно звонил телефон, и ты бы так же ежеминутно ощущала свою востребованность. Рара, кинокомпания «Денебола» скоро обанкротится, и ты останешься без работы, – уверенно сказал он. – Кстати, я теперь знаю, откуда взялось это название. Генеральный продюсер по гороскопу Лев. А кинокомпанию он назвал в честь тебя. Ха-ха! Остроумно! Рара – звезда в хвосте Льва! А хвост-то, оказывается, может вертеть не только собакой, но и Львом. Но вам конец, вашему сотрудничеству. Я же предлагаю тебе работу.

– Какую именно? – слегка напряглась Рара.

– Моего пресс-секретаря. И Раевичу местечко найдется. Я знаю, что у него имеются кое-какие связи. Их, этих «бодлерщиков», на Москве хватает. Он будет писать статейки, всякие там рецензии, или обзоры, в перерывах между осмыслением гениальных упаднических стихов, ты будешь их пристраивать, эти опусы, а я – зарабатывать деньги. Мы прекрасно устроимся: я с тобой, а Раевич с Бодлером. Жить мы будет вместе.

– Где? – в упор спросила Рара.

– Надо купить дом. Большой дом, просторный. Где-нибудь в престижном месте. На Рублевке или на Новой Риге.

– Это дорого.

– Возьму кредит. Не беспокойся, я быстро его отобью. Я люблю работать. Ведь вы живете в ужасных условиях, Рара, вам скоро крыша на голову упадет, в прямом смысле слова. А дом снесут не скоро. У вас нет денег на ремонт, а Раевич как мужик ни гроша не стоит. Крышу он чинить не будет. Да он гвоздя не может вбить! Ефим Иванович никогда не держал ничего тяжелее шариковой ручки! И что дальше? У вас в квартире сплошная разруха: кран течет, сливной бачок сломался, обои отошли от стен, штукатурка осыпалась. А ванная? Подумать только: у вас сидячая ванна! Как ты с этим миришься?

– Это всего лишь досадные бытовые мелочи, – поморщилась Рара.

– Да, но из этих мелочей складывается жизнь. Быт. Надо же и о теле думать, не только о душе. Ты не можешь все тянуть на себе. Рара! Вспомни, что ты – женщина!

– И как все это будет выглядеть? – медленно спросила она. – Ты, я и он.

– А как все это выглядело до сих пор? И кого это волновало?

– Бред какой-то, – поежилась она.

– Соглашайся. Ты только подумай: на работу ходить не надо, прогибаться под всяких там уродов не надо, свободного времени полно. У тебя буду только я.

– Да ты один стоишь десяти… – «уродов», чуть не вырвалось у нее. Ромашов это понял. И обворожительно улыбнулся:

– Обещаю: я изменюсь.

– Поклянись!

– Клянусь.

– Поклянись, что ты не будешь ограничивать моей свободы.

– Я тебе это обещаю.

В тот момент он мог поклясться в чем угодно. Она была так близко – стоило только руку протянуть. И он перестал что-либо соображать. Вот уже две недели они не были вместе. Рара готовила его к разрыву отношений, с чем Ромашов категорически был не согласен. Если внешне он выглядел вполне самостоятельным и успешным, то в душе по-прежнему оставался маленьким мальчиком, для которого кино – огромный волшебный мир, полный затаенных опасностей. И чтобы там выжить, нужен опытный проводник.

Ромашов холодел при мысли о том, что кто-то узнает, какой он на самом деле. Узнает о том, что когда он стоит перед режиссером, у «мачо» от страха дрожат колени, а язык немеет. Что Андрей Ромашов боится читать контракт, который дают ему на подпись. А вдруг это всего лишь сон? И проснувшись, он вновь окажется за кулисами, дожидаясь своего «кушать подано!». Боится поехать в банк и забрать свои деньги. Боится отвечать на телефонные звонки.

Если бы три года назад Андрей Ромашов не уцепился за женскую юбку, сейчас он по-прежнему пребывал бы в безвестности. Главный в их тандеме не он, а она, Рара, хотя внешне все выглядит наоборот. Ромашов подозревал, что и генеральный продюсер «Денеболы» чувствует то же самое. Эта слабая женщина давала мужчинам такую силу, что они горы готовы были свернуть. Потому что Рара, как раз, ничего не боялась. Она легко готова была расстаться с удобствами своего положения, уйти в другую кинокомпанию, или в журнал, и все начать сначала. Не будет в ее жизни генерального продюсера, его место займет главный редактор. С ее вкусом издание наверняка пойдет в гору.

«Она мне нужна, – в отчаянии думал Ромашов. – И я ее не отпущу».

К тому же он уже привязался к этой женщине физически. Рара занималась сексом как-то по-особенному, откровенно и без всякой боязни. Может потому, что не боялась забеременеть? В юности она крайне неудачно сделала аборт, и мысль о материнстве была похоронена. Взамен этому пришло безудержное отчаяние и бесшабашность. Этим она и манила мужчин, которые подсознательно избегали брать на себя обязательства. С Рарой все было понятно: она не охотница за деньгами. Не навяжет нежеланного ребенка, не станет ловить на слове, названивать день и ночь, требуя к себе внимания. То есть, навязываться. Она прекрасно знала свое место: место случайной любовницы. С ней было легко, и эта легкость Ромашова порою пугала. Он хотел бы более прочных отношений. Постоянства. И сейчас, по его мнению, наступил переломный момент. Либо они расстаются, либо съезжаются.

Чаши весов какое-то время колебались. Пока Рара не увидела этот дом. Ромашов намеренно выбирал из тех, которые наверняка ей понравятся. Без всяких затей, достаточно просторный, но не чрезмерно большой, не пафосный, потому что пафос Рара не выносила. Когда пускают пыль в глаза, кичатся своим богатством и демонстрируют успешность. Окончательный выбор оставался за ней, Ромашову же было все равно, где жить, главное, с кем. И вот он, кажется, нашел! Вернее, она.

В этом доме все было дорого, но просто, а, главное, уютно. Вот уюта Раре всегда не хватало. Этих аккуратно подстриженных газонов и вымощенных терракотовой плиткой дорожек, вьющихся змейками вдоль ухоженных клумб, шатра на зеленой лужайке, и качелей. А еще гамака, спрятавшегося в тени, среди цветущих яблонь. Их встречали в белом, словно на свадьбе, только все эти невесты были без жениха. Ромашов, одетый в черную куртку-косуху и обтягивающие джинсы, терялся в этом хороводе девственных вуалей и слегка смущался. Зато Рара невольно улыбалась, и трогала рукой шершавые стволы, вдыхая сладковатый дурманящий аромат цветущего сада. Ромашов сразу сказал, что за участком будет следить садовник.

– Посмотрим сам дом? – первой предложила она.

Ромашов обрадованно кивнул. Он понял, что ей понравилось.

– Кабинет Ефима Ивановича, – сказал он, распахивая одну из дверей.

Они поднялись на второй этаж, и это было самое уединенное место во всем доме: угловая комната, окнами выходящая на маленький искусственный водоем. Там, в черной воде, величественно покачивались водяные лилии, белые и нежно-розовые с темной сердцевиной, сразу напомнившие Ромашову вазочки-розетки, в которые мама наливала малиновое варенье. Зрелище было умиротворяющее, по мнению Ромашова, оно абсолютно способствовало новому прочтению Бодлера. И Рара сломалась:

– Да, это восхитительно, – признала она.

Ромашов знал, чем ее взять. Ради Фимы она пойдет на все. Это и есть ее ребенок. Ее единственная любовь. Ромашов надеялся со временем это преодолеть, или как-то избавиться от Раевича. Спрятать его в задних комнатах, пока Ефим Иванович там не зачахнет. У него отсутствует сила воли, это какая-то амеба, полностью погруженная в мутную воду декаданса, который выбрал для себя обожаемый Раевичем Бодлер.

«Либо сопьется, либо застрелится», – подумал Ромашов, аккуратно закрывая дверь кабинета, который должен был стать для Фимы Раевича тюрьмой.

Но Ромашов сильно ошибался. Тогда он еще плохо разбирался в людях, хотя считал обратное. Воображал себя асом манипулирования людьми. На самом же деле, он не освоил и азов. Потому что идиллии, которую он себе вообразил, не случилось. А случилось другое: в тюрьме оказался он сам.

«…и в состоянии крайней необходимости…»

Именно эта фраза рефреном вклинилась теперь в его мысли. О чем бы он ни думал, какой бы текст мысленно не составлял, в конце каждого абзаца Журавушкин обязательно добавлял: и в состоянии крайней необходимости. Это была вторая ступенька лестницы в небо. К свободе его подопечной. Ибо в машине Журавушкин твердо решил взяться за это дело. Все та же адвокатская интуиция подсказывала ему, что не все так просто. Странностей в деле хватает. И он не ошибся.

Итак, Раиса Гавриловна Раевич (таково было имя Рары по паспорту) произвела выстрел в гражданку Васильеву, находясь в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения и крайней необходимости. У Рары просто не было другого выхода, иначе убили бы ее. Вот что необходимо доказать.

Сам Журавушкин был в этом уверен. В невиновности Рары. По дороге к следователю он забросал Ромашова вопросами:

– Вы упомянули о том, что у Анастасии было разрешение на оружие. Что это за оружие?

– Травматический пистолет «Оса».

– Гм-м… Вы говорите, вашу невесту убили именно из него? Но это же травматика! Как говорят, безопасная для жизни человека.

– Стреляли в упор, с расстояния меньше метра.

– Кто вам это сказал? – живо обернулся к своему пассажиру Журавушкин.

Поскольку Ромашов с утра выпил, чтобы успокоить нервы, он приехал в адвокатскую контору на такси. Теперь они воспользовались машиной Журавушкина и тащились по пробкам, чему Аркадий Валентинович был несказанно рад. У него появилось время собраться с мыслями и как следует все разузнать у одного из свидетелей. Самого важного, поскольку все это случилось из-за него.

– Эксперт, который осматривал место происшествия, при мне разговаривал с опером. Сказал, что ситуация очевидная: выстрел в упор, – нехотя пояснил Ромашов. – Я теперь часто снимаюсь в «милицейских» сериалах, да еще и «на основе реальных событий», так что механизм расследования мне понятен.

– Андрей Георгиевич, я понимаю, что вам неприятно об этом говорить. Но возьмите себя в руки. Иначе мы с вами понапрасну тратим время, мое и ваше.

– Хорошо. Я постараюсь.

– Про «Осу» я наслышан, – немного сменил тон Журавушкин. Теперь он говорил чуть мягче и гораздо проще. Как со своим приятелем, не как со свидетелем. – Говорят, это самая опасная травматика из всех существующих. Для «Осы» есть специальная резиновая пуля, имеющая металлическую сердцевину, размер самой пули 15,3 миллиметра. Прилично. Скорость полета при выстреле сто двадцать метров в секунду, мощность выстрела равна восьмидесяти джоулям. У «Макарова» для сравнения двести. Но если стрелять на расстоянии меньше метра… – Аркадий Валентинович замолчал и покосился на своего пассажира.

– Ей разворотило левое легкое, – неохотно сказал Ромашов. – Зрелище было… – он поморщился. – Не для слабонервных. Говорят, стреляли не меньше трех раз. Настя умерла почти сразу… А вы хорошо разбираетесь в оружии.

– Мне уже приходилось вести такие дела. Травматику я знаю, как свои пять пальцев. Правда, на последнем процессе я защищал собаку…

– Собаку?

– Ну да, собаку. Пьяный хулиган выстрелил из травматики в щенка колли. Наверное, парню спьяну показалось, что перед ним кавказская овчарка. Я знаю, что у «Осы» нет предохранителя. Патронов четыре, а вы говорите о трех выстрелах.

– Не я. Эксперт так сказал.

– Но вы слышали, как стреляли?

– Да. Я слышал.

– И сколько было выстрелов?

– Похоже, три. Знаете, я их не считал. После первого же понесся в сад. От волнения мне показалось, что там, в саду, автоматная пальба. После второго выстрела я перестал их считать… Такое ощущение, что вы меня допрашиваете.

– Я должен узнать как можно больше, прежде чем войду в кабинет следователя. Ведь он тоже будет вас допрашивать, и не единожды. Готовьтесь, тренируйтесь на мне. Вы не должны говорить ничего из того, что могло бы повредить Раре. Поэтому отвечайте четко, без малейших колебаний и без пауз. Где хранилось оружие? – быстро спросил Журавушкин.

– Как и положено: в сейфе. Я же говорю, что Настя все сделала по правилам. Ну, если и дала немного денег, то непосредственно в полиции, в отделе, где выдают лицензии. Чтобы ускорить процесс. Но все справки были подлинные. Из наркодиспансера, от психиатра. И сейф. С лицензией, как положено. Специально для хранения оружия, железный, с определенной толщиной стенок, с двумя замками.

– У вас был ключ?

– У нас с Настей все было общее, мы ведь собирались пожениться. Так что, можно сказать, был.

– А у Рары?

Ромашов задумался.

– О чем вы думаете, Андрей Георгиевич? – сердито спросил Журавушкин через пару минут. – Запомните: вы не должны молчать, тем более, так долго.

– Получается, у нас с Рарой тоже все было общее. И этот ключ…

– Где он лежал?

– У меня в спальне.

– А Рара часто заходила в вашу спальню? То есть, заходила ли она в вашу спальню после того, как в вашей жизни появилась Настя?

– Да, – признался Ромашов.

– А вы знаете, как это выглядит со стороны?

– Догадываюсь.

– Это была ваша инициатива или ее?

– Общая.

– Где в это время была Настя?

– В салоне красоты, в одном из модных бутиков, с подружками в кафе… Почем я знаю?

– А вам лично ситуация не кажется странной? Ваша невеста тщательно собирает справки на травматику. Она могла купить оружие неофициально. ОООП. Огнестрельное оружие ограниченного поражения, – расшифровал Журавушкин, поймав недоумевающий взгляд своего пассажира. – Извините, я адвокат. Я привык не только говорить, как адвокат, но и думать, как адвокат. Травматику купить довольно просто, и не обязательно официально проходить всю эту волокиту. Это ведь довольно утомительно. Вопрос: зачем она это сделала?

– Я не знаю.

– Была какая-то определенная цель, – уверенно сказал Журавушкин. – Если мы в этом разберемся, мы узнаем истину. Что-то тут не так.

– Мы, кажется, приехали, – Ромашов кивнул на красное кирпичное здание по левую руку. – Следственный комитет.

– Вы здесь уже бывали?

– Просто у меня хорошее зрение. И я умею читать. Там вывеска есть.

Они припарковались и вылезли из машины.

– После того, как вы меня представите, я получу свидание со своей клиенткой, – сказал Аркадий Журавушкин перед тем, как войти в здание Следственного комитета. – Хотите вы ей что-то передать? Так, чтобы это знали только она и вы?

Ромашов слегка замялся, потом сказал:

– Постарайтесь ее успокоить. Скажите, что я сделаю все, чтобы она вскоре вышла на свободу. Пусть немного потерпит.

– Я понял.

После того как Журавушкин вручил следователю ордер и предъявил свое адвокатское удостоверение, официальная часть была завершена. Представление и обмен верительными грамотами. Теперь они могли приступить к работе.

Следователь, коротко подстриженный мужчина с квадратной нижней челюстью, с ног до головы осмотрев Аркадия Журавушкина маленькими глазками, похожими на буравчики, удовлетворенно кивнул и сказал им обоим:

– Садитесь. Вы очень вовремя. Я как раз собирался предъявить вашей клиентке обвинение. Значит, Аркадий Валентинович, вы беретесь за ее защиту, несмотря на всю очевидность ситуации?

– Это решит суд, – сказал Журавушкин. – Сначала я хотел бы поговорить с Раисой Гавриловной. Это возможно?

– Разумеется, – кивнул следователь. – Вы знаете правила. Можете встречаться со своей клиенткой, когда угодно и сколько угодно. Ее сейчас приведут. Что же касается вас… – он посмотрел на Ромашова. – Лицо мне ваше знакомо.

– Я актер.

– А! То-то я смотрю: где-то я вас видел. Ваша фамилия… – следователь полез в бумаги.

– Ромашов, – тихо сказал актер. – Андрей Ромашов.

– Что-то слышал, – буркнул следователь. – Лично я телевизор не смотрю. Одно гуано показывают.

Журавушкин внимательно следил за выражением лица актера. Чувствителен ли укол для самолюбия Ромашова? Он ведь звезда! Умеет ли Андрей Георгиевич держать себя в руках? Не обидчив ли?

Ромашов держался прекрасно. Ресницы-шторы почти закрыли его глаза, Ромашов смотрел в пол. Или в стол. Ни один мускул на его лице не дрогнул, оно было печально и несчастно. И, как вынужден был признать Журавушкин, прекрасно. Если бы он был женщиной, то повесил бы фотографию Ромашова на стене в своей спальне. Интересно, а где ее прячет Галина?

Аркадий Валентинович задумался и невольно вздрогнул, когда услышал новый вопрос следователя. Тот обращался к Ромашову:

– Простите, кем вы приходитесь обвиняемой?

– Подозреваемой, – поправил Журавушкин.

– Не учите меня протоколу. Лично я уверен, что убила Райская.

– Раевич, – опять поправил следователя Журавушкин. – Надо внимательнее работать с материалами и быть точнее в формулировках.

– Я уже понял, что мы с вами друзьями не станем, – огрызнулся следователь.

– Защита и обвинение друзьями быть не могут. Потому что я тоже вижу: вы настроены против моей клиентки. Но мы можем сотрудничать, чтобы вместе найти истину. И не допустить того, чтобы человек, невиновный в преступлении, отбывал за него срок.

– Я представляю интересы четы Раевичей, – вмешался в перепалку Ромашов. – В частности Ефима Ивановича, мужа Рары. Раисы… – он слегка замялся, – Гавриловны.

– А где сам муж? – насмешливо посмотрел на него следователь.

– Он… не слишком хорошо себя чувствует.

– А вы, значит, хорошо.

– Достаточно хорошо, чтобы позаботиться о защите своей… Своего пресс-секретаря.

– Ах, вот как! Вы, значит, своего сотрудника защищаете! И ценный, должно быть, сотрудник!

– Послушайте, не будем сейчас докапываться, кто с кем в каких отношениях состоял, – вмешался на этот раз Журавушкин. – Не об этом сейчас речь. Мы говорим о том, насколько необходимо оставить мою подзащитную в заключении.

– А я стараюсь быть точнее в формулировках, – насмешливо сказал следователь. – Вы ведь сами указали мне на мой непрофессионализм. Вот я и стараюсь исправиться.

– Я могу ее увидеть? – тихо спросил Ромашов.

– На основании чего? Будь вы ее мужем, я бы еще подумал. Я готов предоставить Раисе Гавриловне свидание с ее законным супругом, в обмен на признание вины. Но вы-то тут, с какого боку?

– Мы долгое время состояли… Господи, сколько можно меня мучить? – Ромашов взялся руками за голову и застонал. Как показалось Журавушкину, немного театрально. – Эта женщина мне дорога, понимаете? – Андрей Георгиевич опустил руки и в упор посмотрел на следователя. – Это все нелепость. Все, что случилось. Какая-то ошибка, ее и моя.

– А вот у меня другие сведения, – следователь полез в папку. – Я выдвигаю обвинение в преднамеренном убийстве… И вот что, господин актер: перестаньте тут кривляться. Эмоции оставьте для дамочек. Я уверен, вы своим бабам… Простите любовницам, счет потеряли. Одной больше, одной меньше, какая разница?

– Какая разница?!

«Она любила его, как любят в последний раз, со всем неистовством страсти…»

– Ты точно не поедешь?

– У меня голова болит. – Рара потянулась и подложила под спину подушку.

Они сидели в гамаке, начался сентябрь, но погода была теплой, осень пока угадывалась лишь по цветам на клумбах: астры и гладиолусы. А еще георгины. Домовитая Рара раздобыла какой-то редкий куст, Ромашов даже не мог подобрать название этому цвету. Приглушенно-оранжевый? Ярко-персиковый? Неагрессивно-желтый? Куст был огромный, и рос прямо перед гамаком, в котором они с Рарой, обнявшись, полулежали. Ромашов не мог отвести глаз от георгинов. Почему-то они его раздражали.

Лето кончилось, начался новый сезон. На телевидении ожидался ряд громких премьер, и как тут без главного секс-символа страны? Ромашов уже отснялся для глянца и массового издания с телепрограммой, выходящего почти миллионным тиражом. Для обложки. Как всегда, он получил массу приглашений: на кинопремьеры, именины, открытия модных бутиков, презентации и просто дружеские вечеринки. Были те, на которые можно и не ходить, но существовала и так называемая обязательная программа.

Поскольку Андрей Ромашов давно мечтал о полном метре, он не мог принебречь приглашением известного режиссера. Необходимо отрекламировать новый фильм. У главного секс-символа, появись он на премьере, обязательно возьмут интервью. Женщины, как только увидят Ромашова, прилипают к экрану, поэтому похвала из уст Андрея Георгиевича имеет особую цену. Его так и именовали, уговаривая появиться:

– Андрей Георгиевич, ну, пожалуйста!

Рара же категорически отказалась с ним идти, сославшись на головную боль.

– Мы все равно не может появиться вместе, – сказала она. – Кто я тебе?

– Да все и так знают, что ты – моя любовница!

– Знают свои. Но зачем эти фото для прессы: ты и я? Ноль и главная боевая единица отечественного мыла, – пошутила она.

– Да, но она потому и единица, что за ней стоит ноль. И моя боевая мощь умножается на десять. Ты же знаешь, что я без тебя ничто.

– Это ты так думаешь. Андрей, пора уже вырасти, – сердито сказала Рара. – Вот уже пять лет я борюсь с твоей неуверенностью в себе. Я не могу всю жизнь быть тебе нянькой.

– Ему можешь, – он кивнул на дом, где Фима Раевич перечитывал очередной опус Бодлера. Как и предполагал Ромашов, работа над диссертацией затянулась.

– Но вас двоих даже для меня слишком много.

– Ты что, задумала съехать?! – сообразил, наконец, он.

– Я скопила кое-какие деньги, – медленно сказала Рара. – Как только мы сюда переехали, нашу квартиру я сдала. За пять лет набежала приличная сумма. Наш дом все-таки сносят. Мы с Фимой получим отличную двухкомнатную квартиру.

– Где? – насмешливо спросил он. – В Новом Бутово? Или в Кузьминках?

– Какая разница? – пожала она плечами. – Фима всегда был скромен в быту. Мне хватит на ремонт и мебель, если не роскошествовать.

– Ты не уедешь! – вспыхнул он. – У нас с тобой все так хорошо!

– Это у тебя хорошо, – тихо сказала Рара. – Я же чувствую себя неуютно. Если бы я была по-собачьи предана тебе, как Василиса Петровна, все было бы иначе.

Она говорила о домработнице Ромашова, почти что члене семьи. История была трогательная. Как и всякая звезда, Ромашов получал массу писем. У него имелся и собственный сайт и несколько фанклубов, где его поклонницы общались меж собой без привлечения самого кумира.

Василиса Петровна писала везде. Ее мечтой была встреча с любимым актером. Она неоднократно предлагала Ромашову свою помощь.

«Если у Вас есть дети, я буду им нянькой, Вашей жене я стану верной помощницей, буду мыть полы в Вашем доме и драить сантехнику. Все, что Вы скажите. Я работящая, не белоручка, очень люблю детей…»

Когда Ромашов купил этот дом, встал вопрос о помощнице по хозяйству. Желательно с проживанием. Тут-то он и вспомнил о Василисе Петровне. Она жила в другом городе, далеко от Москвы, вместе с замужней дочерью, которой, похоже, была обузой. Дочь нахватала кредитов, а ее бизнес прогорел. Злость она срывала на матери, все время напоминая ей о том, что она нахлебница. Внучка-подросток с бабушкой разговаривала сквозь зубы, называла отсталой и старой занудой. Василиса Петровна, которая только-только вышла на пенсию, тщетно искала подработку. Пенсионеров нанимали неохотно, приходилось мотаться с дочерью по рынкам с тяжелыми сумками, постоянно выслушивая упреки. Как будто это Василиса Петровна была виновата в том, что товар не расходится, а кредиты не отбиваются. Свою квартиру несчастная женщина давно продала, а деньги отдала дочери. Но та об этом словно забыла.

Дом Ромашова показался Василисе Петровне раем, а сам он ангелом, спустившимся с небес. Благодаря Андрею Георгиевичу, она теперь ни в чем не нуждалась и ежемесячно высылала деньги дочери и внучкам. Преданность Василисы Петровны своему кумиру и спасителю была рабской. Ромашов порою даже испытывал неловкость.

Отношения же между двумя женщинами, живущими в его доме, оставались прохладными. Василиса Петровна подсознательно ревновала, чувствуя, как он относится к Раре, и как та относится к нему. По мнению домработницы, Раисе Гавриловне следовало постоянно пребывать в состоянии неземного блаженства, коли ее почтил вниманием Сам Ромашов. А не ломаться и не капризничать, чем она занимается регулярно.

– Если бы я была Василисой Петровной, то была бы счастлива, – часто шутила Рара.

Но, увы! Они были разными, как небо и земля, и так же по-разному относились к Ромашову. Вот и сейчас Рара об этом напомнила.

– Я не нуждаюсь в собаке, я нуждаюсь в любви! – разозлился он.

– Поезжай на премьеру, и у тебя ее будет, сколько душе угодно, – усмехнулась Рара. – Можешь даже расслабиться и не приехать домой ночевать.

– Я так и сделаю! – он резко встал, так что она буквально упала на подушки.

– Сделай милость, Лёвушка, – насмешливо сказала она, не поднимаясь, а напротив, развалившись в гамаке всем телом и сверкая своими странными глазами. Они словно бы впитывали в себя окружающие Рару краски. Сейчас, к примеру, ее глаза казались темно-зелеными, как и потускневшая за лето листва густо растущих вокруг гамака яблонь. – А то в тусовке уже ходят слухи, что ты гей. Тебе необходимо опровержение. Длинноногое, с большой грудью и скандальной репутацией. Так чтобы подробности появились завтра в Инете. Ты уж постарайся, чтобы они были впечатляющими. Зря я, что ли, тебя учила?

Он выругался и побежал в дом, переодеваться.

Звезд на премьеру пришло на удивление много. За лето все соскучились по пиару, это под конец сезона энтузиазм пропадает, а сейчас все свежие, отдохнувшие, загорелые, почему не продемонстрировать такую прекрасную форму?

– Ты сегодня один? – спросил его режиссер, которого Ромашов втайне терпеть не мог.

Этому-то баловню судьбы не надо было из кожи вон лезть, чтобы пробиться во ВГИК и по его окончании заполучить сумасшедшие деньги на свои проекты. Громкая фамилия, киношная и театральная. Едва ли не у всех знаменитостей, которые снимались в прекрасных советских фильмах, этот совсем молодой еще режиссер сидел на коленях, когда был ребенком. Кого он не знает, и кто не знает его?

«Я просто завидую, – упрекнул себя Ромашов. – Да, я завидую! Мне не хватает его лоска и уверенности в себе. Я по-прежнему боюсь оказаться невостребованным…»

– Да, я один, – сказал он, сдерживая свои чувства и приветливо улыбаясь.

– А где эта твоя… Очень хочу с ней познакомиться!

– Зачем? – подозрительно спросил он.

– Да слухи разные ходят о вашей дружной шведской семье, – рассмеялся режиссер, по-приятельски хлопнув Ромашова по плечу. – Меня к себе не возьмете? Четвертый не третий, он уже не лишний. А до компании.

– Это все ложь, – выдавил Ромашов.

– Тогда ты, выходит, и правда, гей? Надо же…

– Я… – он хотел было начать оправдываться, но режиссер уже отошел к другому гостю. А к Ромашову подскочила корреспондентка с микрофоном:

– Что вы думаете о фильме, который только что посмотрели? – нетерпеливо спросила она. Звезд было так много, что бедная девочка сбилась с ног.

«Рара, как всегда права», – думал он, рассыпаясь в цветистых похвалах откровенно дерьмовому фильму. Увы, гениальность не передается по наследству. Но кому из бездарностей с громкими именами это мешает процветать? Ромашов тоскливо огляделся. Корреспондентка отскочила, словно резиновый мячик, едва Андрей Ромашов закрыл рот. Теперь этот мячик, размахивая микрофоном, прыгал вокруг известного певца. Тот дергал головой, пытаясь уклониться от змеиного жала на тонком черном шнуре, и то и дело отодвигал девицу рукой на безопасное расстояние. Ромашов невольно улыбнулся: сцена вышла комичной.

– Как же я мечтала с вами познакомиться, Андрей!

Он обернулся. Очаровательная звездочка, начинающая певичка, смотрела на него с обожанием.

– Я Лена, – улыбаясь, сказала она. – В миру. А ты, действительно, Андрей Ромашов?

– В миру, – усмехнулся он.

– А по-настоящему?

– По-настоящему? Идем, – он схватил ее за руку и потащил к накрытым для фуршета столам.

Он намеренно много пил и демонстративно целовался с белокурой Леночкой на глазах у всего бомонда. То и дело сверкали фотовспышки: красивую пару журналисты отметили особым вниманием.

– Куда поедем? – прильнув к нему, прошептала Лена.

– Поедем к тебе, – сказал он в белокурую макушку.

– Я снимаю квартиру вместе с подружками. Не уверена, что нам с тобой найдется местечко, – хихикнула она. – Надо позвонить, узнать. А к тебе разве нельзя? Где ты живешь?

– В элитном коттеджном поселке, – признался он. – В собственном доме.

– Ого! Тогда едем туда!

Он замялся.

– Ты что, живешь не один? – сообразила Лена. – Говорят, у тебя престарелая любовница. Очень злая и ревнивая. Так я ее не боюсь! – она нетрезво рассмеялась.

– Хорошо! Едем!

«Я отплачу тебе той же монетой, – мстительно думал Ромашов, садясь за руль. – Теперь ты узнаешь, каково это: быть третьей. Мы будем заниматься любовью, а ты лежать с закрытыми глазами, замерев и сжав кулаки, и слушать наши стоны. А завтра ты попросишь у меня прощение».

В доме было темно, когда он подъехал. Лена, смеясь, выпорхнула из машины:

– А у тебя клево!

На женский смех из своей комнаты, зевая, вышла Василиса Петровна.

– Андрей Георгиевич! – охнула она. – А Раиса Гавриловна сказала, что вы сегодня дома не ночуете!

– Это мой дом! А это теперь моя девушка! – он обнял Лену за плечи и привлек к себе.

Ромашову показалось, что Василиса Петровна обрадовалась.

– Вам ужин подать?

– Спасибо, мы только что с фуршета. Рара уже спит? – спросил он.

– Да, они легли.

– Втроем, вместе с Бодлером? – он еще не протрезвел, поэтому счел шутку удачной и расхохотался. Лена вторила ему таким же пьяненьким смехом.

– У тебя есть прислуга? Классно! И вообще, ты крутой!

– Ты тоже… классная, – с трудом выговорил он. Потому что она была не классная, она была пьяная. А еще глупая. Она не понимала, что происходит.

Ромашов за руку потащил ее по лестнице на второй этаж. Его спальня была в левом крыле, подальше от апартаментов Раевича, но сегодня хозяин дома решил устроиться в гостевой. За стенкой была супружеская спальня Рары и ее обожаемого Фимы. Ромашов твердо намерен был их разбудить.

– Шикарно! – высказалась Лена, упав на огромную кровать, застеленную алым шелковым покрывалом. И позвала: – Иди сюда! Скорее!

Он сделал шаг вперед и замер. За стенкой раздался стон. Ромашов узнал бы этот стон из тысячи, из десятков тысяч женских стонов. Только одна женщина предавалась физической любви с такой горячностью и с таким отчаянием. Ромашов всегда старался поймать этот ее протяжный стон в свои раскаленные губы и медленно выпить, словно нектар богов. И только тогда расслаблялся сам. Сейчас у него было такое чувство, будто его обокрали. Украли бессмертие, не меньше. Он сразу почувствовал себя стариком и сгорбился. Мышцы обмякли, во рту стало сухо от жажды.

– Что ты стоишь? – Лена, почти уже голая, приподнялась на локте и посмотрела на него удивленно. – Раздевайся!

– Погоди, я сейчас, – сдавленно сказал он и торопливо вышел из комнаты.

Толкнувшись в соседнюю дверь, он понял, что она заперта изнутри. Ромашов приник к двери, ловя каждый звук, который доносился из спальни Раевичей. Сомнений быть не могло: супруги занимались любовью. Он поскребся в дверь, и там, в спальне, все стихло.

– Василиса Петровна, это вы? – крикнула из-за двери Рара. – Нам ничего не нужно!

– Это я, Андрей, – сказал он дурацким голосом. Словно клоун в цирке. «Здравствуй, Бим! А это я, Бом!»

За дверью послышались голоса.

– Что ему надо?

– Погоди минутку, я сейчас…

– Рара! Не открывай! Мы хотя бы ночью можем побыть одни?

– Я сейчас ему все скажу…

Дверь распахнулась. Рара стояла на пороге в шелковом халатике, накинутом на голое тело.

– Что тебе надо? – холодно спросила она.

– Значит, ты мне изменяешь! – выпалил он.

Она не выдержала и расхохоталась.

– Опомнись, Лёвушка! Я в своейспальне, со своиммужем. Это с тобой я ему изменяю. Поэтому, будь добр, оставь нас в покое.

– С кем ты там разговариваешь? – из соседней комнаты появилась Леночка в одних стрингах. Рара окинула ее насмешливым взглядом и сказала:

– Отличный выбор! Поздравляю! – и захлопнула перед его носом дверь.

– Кто эта тетка? – недоумевающе спросила Лена. – Это что, твоя мамочка, у которой ты спрашиваешь разрешение перед тем, как заняться сексом?

– Замолчи! – заорал он. И забарабанил кулаками в запертую дверь: – Рара, открой! Это подло! Подло!

– Очуметь! – прокомментировала Лена. – Ромашов, ты урод, каких мало! Вызови мне такси.

Он сжал кулаки, готовый ее ударить. Еле сдержался.

– Разумеется, я никому ничего не скажу, – насмешливо улыбнулась Лена. – Мне нужен пиар. Да и тебе нужно прикрытие твоих странных отношений с этой… – она взглядом указала на дверь. – Давай сделаем вид, что мы приехали сюда пьяные и трахнулись. А потом разбежались, из-за психологической несовместимости. Как-то так. Идет?

– Идет, – сдавленно сказал он.

– А вообще все это дурдом, – высказалась Лена и пошла одеваться.

– Я сам тебя отвезу, – сказал Ромашов, когда она спустилась вниз.

– Понимаю, – кивнула Лена. – Хреново тебе, да? Поедем в клуб, надеремся.

– А нам не хватит?

– Тебе точно нет.

Дальнейшее он помнил смутно. Кажется, домой его привезли на такси, в стельку пьяного. Его машина осталась у клуба. Там же осталась Лена, которой он пытался исповедаться, пока у нее не кончилось терпение.

– Тебе, определенно, к психиатру, – сказала Лена и уехала с каким-то смазливым мальчишкой, сказав, что он-то, по крайней мере, нормальный.

Утром их фотографиями пестрел Инет, хорошенькой Лены и брутального Андрея Ромашова. Когда они с Рарой встретились в обед, за столом, Ромашов не мог смотреть ей в глаза.

– Давай забудем, Андрей, – мягко сказала она. – Забудем и вместе подумаем, что делать?

Вот так все это и началось. То, из-за чего Ромашов теперь сидел перед следователем и отвечал на вопросы, которые были ему неприятны. А еще выслушивал обвинения в том, чего на самом деле не было. Какие бабы? Пара глупейших эпизодов и, как итог, помолвка с Настей? То бишь, со Стейси Стюарт.

А теперь Настя мертва…

«…лицо осознавало общественную опасность своих действий»

Журавушкин читал постановление и не верил своим глазам. Ничего из того, на чем он мысленно построил линию защиты, там не было. А было совсем другое. Обвинение в предумышленном убийстве. Причем, с прямым умыслом!

После истерики Ромашова следователь предложил тому выйти из кабинета и подождать в коридоре. Ромашов заупрямился, и в этот момент привели Рару.

Первое впечатление о подзащитной у Журавушкина оказалось негативное, хотя он и убеждал себя быть объективным и смотреть на вещи непредвзято. Но он ожидал увидеть эффектную женщину, роковую соблазнительницу, как-никак, она была любовницей главного секс-символа отечественного мыла, и даже после помолвки с ослепительной Стейси Стюарт Ромашов продолжал интимные отношения со своей прежней пассией. В чем откровенно признавался.

Журавушкин его понять, убей, не мог. Он видел Настю, хоть и по телевизору, но в том, что она была красавицей, никаких сомнений не оставалось. Рара ничем ее не напоминала. Да никакого сравнения! Любой мужчина, находящийся в здравом уме и твердой памяти, предпочел бы двадцатилетнюю девушку модельной внешности зрелой даме, мягко скажем, красотой не блещущей. Что-то здесь было не то. Журавушкин сразу почувствовал, что дело со странностями. Теперь эти странности стояли перед ним во плоти и вопросов было еще больше, чем ответов.

«Я должен узнать, в чем тут дело», – подумал он, глядя на Рару.

Возможно, что виновата в этом была тюрьма. В том, как сейчас выглядела Раиса Гавриловна Раевич. Ее темно-русые волосы сделались сальными, по обеим сторонам маленького лица с удивительно мелкими чертами болтались слипшиеся пряди. Оно, это лицо, напомнило Журавушкину нераспустившийся бутон. Цветок, не успев раскрыться, начал увядать. Особенно пострадал лоб, весь изрезанный тонкими горизонтальными морщинками, нижняя часть лица еще сохраняла свежесть, но шея была похожа на срезанный стебель: вялая и бледная. Небольшие, какого-то неопределенного цвета тусклые глаза Рары щурились на яркую лампу и слезились. Нос был красным, а губы серыми, почти пепельными. Мысленно Журавушкин обозвал стоящую перед ним женщину «мышью». А потом даже «молью».

– Вот ваш адвокат, – кивнул следователь на Журавушкина.

Рара на него даже не посмотрела. Она видела только Ромашова и не отрывала глаз от его лица. «Что тымне скажешь?» – словно бы вопрошала она.

– Его нанял ваш работодатель, – продолжал говорить следователь за всех четверых. – Андрей Георгиевич, выйдите, пожалуйста, из кабинета. Вы нам сейчас мешаете.

– Значит, ты нанял мне адвоката? – сказала, наконец, Рара. – Вот спасибо, Лёвушка!

– Так будет лучше, – выдавил из себя Ромашов. – Аркадий Валентинович тебе поможет. Делай, как он скажет, и все будет хорошо.

– Разговоры прекратить! – разозлился следователь. – Хватит мне тут договариваться! Ромашов, выйдите из кабинета! Вы не имеете права здесь находиться!

– Андрей Георгиевич, выйдите, – тихо попросил Журавушкин.

Тот сгорбился, словно старик, и, шаркая ногами, послушно направился к двери. Они остались втроем.

– Прежде чем вы объяснитесь со своей подзащитной, позвольте дать вам совет, – с иронией сказал Журавушкину следователь. – Уговорите ее признать свою вину. Суд это учтет. Я не хочу, Аркадий Валентинович, чтобы постановление, которое вы будете читать на официальном допросе вашей клиентки, стало бы для вас сюрпризом. Сейчас же я вас просто предупреждаю. По-дружески. Хоть вы и сказали, что защита и обвинение дружить не могут. Но честное слово, вы мне симпатичны.

После этих слов следователь тоже вышел из кабинета и закрыл за собой дверь.

– Садитесь, – Журавушкин отодвинул стул, чтобы Рара села. Та медленно опустилась на холодное пластиковое сиденье и невольно поежилась. – Вы курите?

– Да.

– Тогда курите.

– У меня нет сигарет.

Журавушкин увидел на столе у следователя начатую пачку и зажигалку и, вынув одну сигарету, протянул ее Раре.

– А что скажет хозяин? – насмешливо спросила она.

– Он бы вам сам предложил, если бы был здесь.

Журавушкин сел напротив нее и чиркнул зажигалкой.

– Маленькая взятка, – с улыбкой сказала Рара, затягиваясь. – За то, чтобы я не очень упрямилась. Ну-с. Я вас внимательно слушаю.

Ее маленькое лицо неуловимо изменилось. Журавушкин невольно ловил каждый акцент этой удивительно живой мимики.

– Спрошу прямо: это вы ее убили?

– Аркадий Валентинович? Я не ошиблась?

– Именно так, – слегка нагнул голову он.

– Что бы я сейчас не сказала вам, Аркадий Валентинович, это не имеет абсолютно никакого значения, – сказала Рара после глубокой затяжки и не менее глубокой паузы.

– Но почему? Если вы невиновны, мы будем отстаивать это, и с моим опытом и при помощи показаний Андрея Георгиевича, который искренне хочет вам помочь, вы вскоре выйдете на свободу.

– Вы так думаете? – насмешливо спросила она.

– Я в этом не сомневаюсь, – уверенно сказал Журавушкин.

– Вы, конечно, профессионал. Но с подобными странностями вы вряд ли когда-нибудь сталкивались.

– И в чем они, эти странности? – напряженно спросил Журавушкин.

– Да во всем. Ни вы, ни я, ни тот, кто вышел сейчас из кабинета, понятия не имеют, где находится истина. И вряд ли ее найдут. Вам не стоило браться за это дело.

Журавушкин так и не понял, о ком она, о Ромашове или о следователе? Кто этот третий, о ком она упомянула?

– Скажите прямо: что за сюрприз меня ждет? – напряженно спросил он.

– Я понятия не имею, о чем говорится в постановлении.

– Так вы убивали Настю или нет?

– Да. И нет.

– Ага! – обрадовался Журавушкин. – Вы говорите о самообороне! Я так и думал! Значит, мы построим линию защиты на том, что вы действовали в состоянии крайней необходимости.

– Давайте сначала послушаем следователя, – сказала Рара, оглядываясь: куда бы деть окурок?

Журавушкин первым углядел чайное блюдечко и пододвинул его к ней.

– Значит, со мной вы отказываетесь откровенничать? – сердито спросил он. – Несмотря на то, что я ваш адвокат?

– Вовсе нет. Я просто не знаю, о чем? С чего начать? Поэтому давайте подождем, пока противник сделает первый ход, и тогда уже будем думать над ответным.

– Хорошо.

Он встал и направился к двери.

– Быстро вы, – удивленно сказал следователь, оглядывая свой кабинет и принюхиваясь. – Так. Похозяйничали здесь.

– Извините. Мы бы спросили разрешение, но вас не было.

– Это, между прочим, не пепельница! – хозяин кабинета сердито схватил блюдце и стряхнул окурок в стоящий на окне горшок с кактусом.

– Мы готовы вас выслушать, – извиняющимся тоном сказал Журавушкин. Рара молчала, ему показалось, что это молчание насмешливое.

– Вот постановление, – на стол перед Журавушкиным легли листы с отпечатанным на них текстом. – Ознакомьтесь, и начнем допрос.

Следователь уселся за монитор, а Журавушкин стал читать. Первые же строки сбили его с толку. Прямая угроза! Тщательно подготовленное, запланированное убийство! Это вообще о чем?!

– Да с чего вы все это взяли? – сердито спросил он. – Откуда умысел?

– На основании неоспоримых доказательств, – насмешливо сказал следователь.

– Попрошу их предъявить!

– Извольте, – церемонно поклонился хозяин кабинета, встал и направился к сейфу, квадратной спиной закрывая его содержимое от сидящих в кабинете мужчины и женщины. Следователь какое-то время копался внутри, потом вынул из сейфа довольно-таки толстую синюю папку. – Вот, – папка легла перед Журавушкиным на стол. – Надо бы из моих рук, потому что это вещдок, но я почему-то вам верю. На вид вы такой респектабельный. Не станете же вы выдирать из папки листы и жевать их, чтобы помочь своей клиентке? К тому же, столько вам не съесть, – насмешливо сказал следователь. – Папка толстая. Разве что Раиса Гавриловна вам поможет. Вы на всякий случай отсядьте подальше, гражданка Раевич.

– Не ёрничайте! – разозлился Журавушкин. – Я не собираюсь уничтожать вещдоки! Отродясь этим не занимался!

Он торопливо открыл папку. Это была подборка публикаций о травматике. Довольно впечатляющая. Имелись и вырезки из газет, и распечатки с сайтов из Инета, и даже детективный рассказ из какого-то журнала. Везде описывались случаи, когда человек был серьезно ранен или вообще умирал после того, как в него выстрелили из травматического оружия. Особенно впечатляющим выглядел рисунок: страница из учебника по анатомии, где красным были обведены органы, а синим зоны. Как догадался Журавушкин, места на теле человека, куда попадание из травматики становилось смертельно опасным. Именно в такую «синюю» зону и угодили пули, выпущенные в Настю из «Осы». Да, тут ни о какой случайности речи быть не может.

Аркадий Валентинович покрылся холодным потом. Он прекрасно понял, какую опасность для него представляет эта папка. Какая к черту «крайняя необходимость»! Человек, который стрелял в Стейси Стюарт, прекрасно знал, кудаему надо стрелять! Из какогопистолета, с какогорасстояния, и в какоеименно время года! Ибо многое зависит от одежды жертвы и ее комплекции. Настя была худенькой, а в этот теплый летний вечер одета в джинсы и футболку, всего лишь. Не удивительно, что первый же выстрел в упор разворотил ей левое легкое! А их, этих выстрелов, было три!

– Пришли в себя, Аркадий Валентинович? – ласково спросил следователь. – Теперь вы согласны с постановлением?

– Мне надо подумать, – выдавил из себя Журавушкин.

– А вот Раисе Гавриловне думать не надо. Вам знакома эта папка, гражданка Раевич?

– Ее нашли в моей спальне? – спросила Рара.

– А где же еще? Вот видите! Вы даже не стали этого отрицать!

– Потому что это бессмысленно.

– Но это еще не все, – торжествующе сказал следователь. – Нам удалось установить ход событий с точностью до минуты. При аресте у вас, гражданка Раевич, изъяли не только эту папку, но и мобильный телефон. При Васильевой, когда в саду нашли ее труп, тоже был ее мобильник. Следствию удалось установить, – монотонно забубнил он, – что в двадцать три тридцать одна, с мобильного телефона гражданки Васильевой на мобильный телефон гражданки Раевич было отправлено эсэмэс-сообщение следующего содержания: «Рара, выходи в сад. Срочно надо поговорить. Или я или ты». Распечатка звонков, сделанных с обоих мобильных телефонов, а также смс-сообщений прилагается. Вы признаете вышеуказанный факт, гражданка Раевич?

– Да, признаю.

Пальцы следователя проворно забегали по клавиатуре.

– Что вы сделали, получив это сообщение? – спросил он, закончив предложение.

– Направилась в сад.

– По дороге вы никого не встретили?

– Встретила нашу помощницу по хозяйству, Василису Петровну. Она завела меня на кухню, где указала на поломанный кран и попросила денег на покупку новой сантехники и на оплату услуг слесаря. Я только спросила: «Это так срочно?» Она ответила, что завтра будет поздно. Мол, кухню к утру зальет водой. Я с ней согласилась.

– Это совпадает с показаниями гражданки Градовой. Дальше вы что сделали?

– Продолжила свой путь, – Рара говорила спокойно. Журавушкина, честно сказать, это спокойствие удивляло.

– Где вы встретились с потерпевшей?

– Мы не встретились. Я нашла ее лежащей в саду, у беседки. По дороге я услышала выстрелы.

– Следовательно, стреляли не вы?

– Нет.

– Но именно вас нашли у трупа.

– Я просто пришла туда первой.

– Кто был вторым?

– Василиса Петровна. Третьим прибежал Ромашов, он ведь был в своей спальне, на втором этаже, а последним – мой муж. Его комната самая дальняя, угловая.

– Значит, вы не стреляли?

– Нет.

– А кто тогда?

– Я не знаю.

– В доме вас было пятеро: вы, ваш муж, Ромашов, Градова и потерпевшая. Выбирать-то особо не из кого, Раиса Гавриловна.

– Я понимаю.

– На пистолете есть отпечатки ваших пальцев.

– Я знаю.

– Вы были в курсе, где лежит ключ от сейфа?

– Конечно.

– А как вы объясните это, – следователь кивнул на синюю папку.

– Грамотная подборка материалов, – усмехнулась Рара.

– Которую мог составить только профессионал. Человек, который умеет работать с материалом. Например, редактор или пресс-секретарь. Как вы думаете, с какой целью сделана эта подборка о травматике?

– А тут и думать не надо. Чтобы узнать, прежде чем приобрести травматический пистолет, можно ли убить из него человека? А если можно, куда именно надо стрелять?

– Или прежде чем воспользоваться травматическим пистолетом, уже приобретенным кем-то.

– Возможно.

– Я рад, что вы это не отрицаете.

– А смысл? – пожала плечами Рара.

– Постановление остается в силе, – подвел итог следователь. – Аркадий Валентинович, у вас есть, что сказать?

– Да, – он, наконец, пришел в себя. – Моя подзащитная вину не признала.

– Тем хуже для нее.

– Но ее вина не доказана!

– А какие вам еще нужны доказательства? – удивленно спросил следователь. – Потерпевшая вызвала ее в сад. Для решительного объяснения. Между ними был конфликт. Свидетелей – миллион. О пистолете Раевич знала. Более того, тщательно изучила травматику. Она давно готовилась к совершению преступления и дождалась подходящего момента. Мотив, свидетели, орудие преступления, – все в наличии. Дело настолько ясное, что можно хоть завтра передавать его в суд. А вы что скажите, гражданка Раевич? – следователь всем корпусом повернулся к Раре.

Та пожала плечами:

– Да, все очевидно.

– Может, это было самоубийство? – предположил Журавушкин.

– Вы надо мной смеетесь? – уставился на него следователь. – С какой стати красивой молодой девушке, звезде, помолвленной с известным актером, красавцем, между прочим, кончать с собой?

– Ну, я не знаю. Назло, – пожал плечами Журавушкин.

– Назло кондуктору пойду пешком и отморожу уши. Даже если предположить подобную, извините, чушь… Есть заключение экспертизы. Выстрел был сделан снизу вверх. Как известно, обвиняемая маленького роста.

– Но как ей удалось заполучить пистолет в свои руки?

– Может быть, они помирились? – предположил следователь. – Потерпевшая передала ей пистолет, а Раевич коварно выстрелила в нее и убила. Или была борьба.

– Есть на теле потерпевшей следы, которые указывали бы на это?

– Отсутствуют, – коротко сказал следователь. – Небольшой синяк на запястье правой руки. Но это могло быть до того, как все случилось.

– Я признаю свою вину, – неожиданно сказала Рара.

– Что? – удивленно повернулся к ней Журавушкин.

– Дайте мне протокол. Я все подпишу. И сигарету, пожалуйста, – устало попросила сидящая напротив него женщина. – Давайте поскорее со всем этим покончим.

Следователь обрадованно протянул ей сигарету и принялся торопливо заполнять протокол.

– Раиса Гавриловна, вы хорошо подумали? – строго спросил Журавушкин.

– А вы?

– Но я был уверен в вашей невиновности! И сейчас уверен!

– Если вы это докажите, я, наверное, буду вам признательна.

– Вот протокол. – Следователь положил перед Рарой вынутые из принтера листы, еще пахнущие краской. – Подписывайте.

– Внимательно прочитайте, – посоветовал ей Журавушкин.

Она взяла ручку и, не глядя вверх, на ровные строчки протокола, размашисто расписалась.

– Могу я идти? – спросила Рара, положив ручку.

– В камеру, Раиса Гавриловна, в камеру, – следователь довольно потер руки. – Вы приняли правильное решение, и, учитывая то, что это ваша первая судимость, суд будет к вам снисходителен.

– Увидимся завтра, – сказал Журавушкин, поднимаясь одновременно с Рарой.

– Как, завтра? – удивилась она.

– Я буду ходить к вам каждый день, пока вы не одумаетесь, – довольно сердито сказал Журавушкин. – Я имею на это право.

– Имеете, Аркадий Валентинович, имеете! – весело сказал следователь. – Я уже вижу: вы недаром едите свой хлеб. Ромашов совершенно правильно обратился именно к вам. Только и мы свое дело знаем. До встречи, Раиса Гавриловна! – сказал он перед тем, как Рару увели. – И вы можете быть свободны, Аркадий Валентинович.

Журавушкин вышел из кабинета и в коридоре столкнулся с Ромашовым. Рару, со сложенными за спиной руками, только что провели мимо него.

– Как же так?! – накинулся Ромашов на адвоката. – Вы же мне обещали! Вы же лучший!

– Подробности в машине, – устало сказал Аркадий Валентинович. – Нам срочно надо что-нибудь придумать.

Когда они вышли из здания Следственного комитета, как раз начался час пик. Люди поехали с работы, и, несмотря на летнее время, машин на улицах Москвы хватало. Этот огромный город давно уже перестал различать будни и праздники, день и ночь, зиму и лето. Он работал, как безостановочный конвейер по производству всевозможных земных благ, на которые всегда находились потребители. Уехавших тут же заменяли вновь прибывшие, которые еще не научились различать, что надо брать и когда, и хватали все без разбору. Поэтому конвейер не останавливался и не замедлял свой ход.

– Ехать будем долго, – удовлетворенно сказал Журавушкин.

– Как я устал от всего этого! Какое-то проклятье на меня свалилось! Настя в последнее время всерьез увлеклась оккультизмом. Лично я во всю эту чушь не верю, но словно какой-то злой рок меня преследует, – пожаловался Ромашов.

– Не надо все валить на судьбу, Андрей Георгиевич, – Журавушкин открыл перед ним дверцу своей машины: – Поехали!

– Куда?

– К вам. Время еще детское. Я хочу осмотреть место происшествия и познакомиться с остальными членами вашей дружной семьи. Ведь вы жили дружно до того, как появилась Настя?

– Можно сказать и так, – Ромашов сел в машину и надел солнцезащитные очки. Теперь он еще больше стал похож на мачо. Спортивный, загорелый, в стильных очках, за темными стеклами которых не было видно, какие несчастные у Ромашова глаза.

– Настю, должно быть, приняли в штыки? – спросил Аркадий Валентинович, заводя мотор.

– С чего вы взяли?

– Она ведь была стервочкой, ваша невеста. Хотя, о покойниках плохо не говорят. Скажите, Рара сразу дала ей отпор?

Дала ей отпор?!..

«Он знал, что другие тоже любуются красотой его невесты, и был страшно этим горд…»

– Какая хорошая, светлая девочка. Прекрасный выбор, Андрей! – похвалила его Рара.

– Хорошая?! А ты знаешь, с чего она начинала?

– Прекрасно знаю. Со скандальных реалити-шоу. Она просто голодная, Андрей. Несчастная и очень голодная. Вспомни себя.

– Я, в отличие от нее, не спал, с кем попало, – сердито сказал он.

– Ой, ли? А как же я?

– Ты – любовь всей моей жизни.

– Опять этот пафос, – поморщилась Рара. – Перестань озвучивать свои мысли. – Она прекрасно знала о привычке Ромашова думать о себе в третьем лице цветистыми фразами из бульварных романов. Они не раз это обсуждали. – Ты любишь не меня, а свои чувства ко мне. Ты просто этим упиваешься. А не надо. Благодаря своему характеру и воспитанию ты внутренне протестуешь против того мира, в котором оказался волею случая и вынужден теперь жить. Где все врут, обманывают, подставляют и интригуют. И вот ты придумал себе другой мир, тайный, с какой-то там любовью, – насмешливо сказала она. – Я вот уже много лет с этим борюсь, но тщетно. Да живи ты в реальности! Чем она так уж плоха? Настя – прелесть. Ну, была у нее пара интрижек с другими мужчинами. Уверяю: ничего серьезного. Все на публику. Она будет тебя любить так сильно, как ты этого даже представить себе не можешь. Уж поверь мне.

– Ты просто ее не знаешь, – мрачно усмехнулся он. – Эта милая девочка пойдет на все ради денег и славы. И через меня переступит, не задумываясь, если я буду ей мешать.

– А кто другой-то, Андрей? Ее мама, насколько я знаю, селедкой торгует, где-то там в Пензе. Или в Калуге.

– Еще дальше.

– Вот видишь! А ты знаешь, какая там жизнь?

– Ты тоже не знаешь. Нормальная. Скучная немного, но нынче провинциалы – люди вполне самодостаточные. Живут своей жизнью. Да, она отличается от московской, но у нее есть свои прелести.

– Что ж ты-то туда не едешь, в провинцию? – насмешливо спросила Рара. – К маме и папе?

– Я уже привык к Москве. У меня здесь дом, работа. И ты. И потом: ты прекрасно знаешь обстоятельства, при которых я уехал из дома. Не «мама» и «папа», а «мать» и «отец». От которых я сбежал, едва окончил школу.

– Я не долго?

Настя появилась внезапно, словно из-под земли возникла. Ромашов сразу подумал, что «Принцесса Стейси» подслушивала. Она только этим и занимается с тех пор, как впервые переступила порог этого дома: оценивает свои шансы и ищет союзников. Старается всем понравиться, но еще не умеет скрывать своих чувств. У нее на лице написано, как она ненавидит любовницу Ромашова, которого уже считает своей собственностью.

– Носик пудрила, – хихикнула Настя. – Туалеты у вас классные! Прямо музейные!

– Ты что, их все осмотрела? – насмешливо спросила Рара.

– Да, я прошлась по дому! – с вызовом сказала Настя. – А что, нельзя?

– Оценивала активы, понимаю.

– Это вы о чем? – удивленно посмотрела девушка на Рару.

– Слово не из твоего лексикона, – улыбнулась та. – Ну, ничего. Ты быстро научишься. Ты очень способная, насколько я успела заметить.

– Я понимаю, Раиса Гавриловна, что до вас мне далеко. Вы умная, образованная и очень чуткая. Можно я съем пирожное? – Настя протянула руку к вазочке со сладостями.

– Да ради бога! Кушай, девочка. Ты ведь не боишься поправиться?

– Я могу кило пирожных слопать, и не поправлюсь ничуточки, – сказала Настя с набитым ртом.

Ромашов неприязненно смотрел на ее подбородок, испачканный кремом. Все было красиво в Насте, за исключением одного: она безобразно ела. Именно безобразно, торопясь и чавкая, неумело держа в руках столовые приборы, или вообще обходилась без них, как сейчас. Ромашов подозревал, что в ее родном доме вилка и нож лежали далеко не у каждой тарелки. Не говоря уже о салфетках. Пару раз он делал Насте замечания и показывал, как надо есть. Но тщетно. Эту науку Настя не воспринимала.

Рара соединила их взглядом и улыбнулась. Ромашов покраснел.

– Вы уже придумали нашу пиар-кампанию? – спросила Настя, покончив с пирожным и вытерев пальцы о скатерть. – Уф! Налопалась!

– Нужен скандал и криминал в одном флаконе. Желательно добавить мистики, это сейчас модно, – с улыбкой сказала Рара. – Допустим, на тебя навели порчу. И ты ходишь по магам, чтобы ее снять. Сразу засветишься на трех каналах, которые специализируются на паранормальных явлениях.

– На чем, на чем?

– На ведьмах и гадалках. И на НЛО.

– Ск ажите тоже! Я в инопланетян не верю! Нет, я, конечно, могу для пиара… А вот в порчу верю! – оживилась Настя. – Да кто бы ее на меня навел?

– Хотя бы я, – вздохнула Рара.

– Опять шутите?

– Придется вам помочь, дети мои, – улыбнулась Райская. – Так и быть: я готова стать главной злодейкой. Допустим, Андрей хочет меня бросить, а я его не отпускаю.

– Да кто ж вам поверит? – хихикнула Настя. – Вы же старая!

– Прекрати! – резко оборвал ее Ромашов. – Тебе еще учиться и учиться. Ведешь себя как… – он поморщился.

– Я такая, какая есть! – огрызнулась Настя. – Сказано же: люби себя и не обращай внимания на то, что о тебе думают другие! Посылай, короче. Пусть и они тебя полюбят такой! А нет, так это их проблемы, не твои.

– Кем сказано? – с улыбкой спросила Рара. – В Библии?

– Причем тут Библия? Это вообще где? Ее только пенсионеры читают, потому что им скоро помирать. А я молодая, я читаю грамурные журналы, и теперь еще и сниматься для них буду! Я хочу стать иконой стиля, вот.

– Есть сначала научись, – буркнул Ромашов.

– Андрюшка, не занудствуй. – Рара иронично повела бровями: Андрюшка! Настя же продолжала философствовать: – Надо брать от жизни все, надо себя любить и баловать. И на ток-шоу нас так учили: тяни одеяло на себя, будь в центре внимания. Не будешь рвать ты – порвут тебя.

– Прекрасно! – похлопала в ладоши Рара. – Ты далеко пойдешь, девочка.

– А то! – самодовольно сказала Настя. – Уж будьте покойны: я своего не отдам. Мне главное щелочку увидеть, куда можно было бы просочиться, а уж я эту дверь пинком распахну!

– Ну что, Ромашов? Готов ты к такому пиару? – насмешливо спросила Рара. – А то ты ходишь, как снулая рыба. Вот я понимаю: девчонка-огонь! Она и в тебя вдохнет жизнь. А то, похоже, Фима заразил тебя своим упадничеством. Пора с этим кончать.

– Какая же вы умная, Раиса Гавриловна! – просияла Настя. – Вы всегда даете такие классные советы! Когда вы и мою карьеру сделаете, уж я вас отблагодарю, не сомневайтесь!

– Какая тонкая, очаровательная лесть! – похвалила Рара. – Молодец, девочка. Где надо, тигрицей, а где и лисой, главное, достигнуть цели. Учись, Ромашов! А то так и будешь в мыле сниматься.

– Что вы такое говорите, Раиса Гаврилова? – захлопала наращенными ресницами Настя. – Андрюша лучший актер во всем мире! А кроме сериалов у нас вообще кина нет! Сейчас все звезды там снимаются. Потому что это круто!

– Да, кина, похоже, больше не будет, – тонко улыбнулась Рара. – Такие, как ты, его окончательно похоронят. Ну, так что? Вы принимаете мой план? Есть другой вариант: ты, Андрей, можешь ее избить. Сломать нос. Нос мы нарисуем. И синяки. Но этот вариант уже многие отработали. Боюсь, аудиторию это не захватит. А вот в порчу, действительно, многие сейчас верят. Надо же чем-то объяснить ухудшение качества жизни? А также катастрофическое отсутствие женихов-олигархов. Это порча, не иначе. Американцы наслали. Настя же сошлется на меня. Я ведьма и завистница. К тому же ты, Андрей, будешь чист, как стекло. Я, так и быть, признаюсь в том, что не могу иметь детей. Это тебя полностью оправдывает.

– Ну, зачем все это? – поморщился Ромашов. – Давай, как обычно. Встретились – не сошлись характерами – разбежались.

– Как так, разбежались? – вскинулась Настя. – Андрюша, ты это о чем сейчас?

– Он шутит, – поспешила на выручку Рара. – Ромашов, держи свои чувства в узде. Значит, я заряжаю журналистов?

– Делай, как хочешь, – вздохнул хозяин дома. – У меня, похоже, выбора нет. Вы все уже решили. Вы на меня давите. Мне остается только подчиниться.

– Вот и отлично! – обрадовалась Рара. – Настя, нам с тобой надо обсудить детали. Наедине. Надо постепенно нагнетать обстановку. Начнем с малого: мы с тобой поссорились. Нужна будет диктофонная запись этой ссоры. Ты мастерица играть скандалы, я просмотрела те серии из реалити-шоу, где ты участвовала. Кое-что для себя отобрала и сделала пометки по тексту. Чувства ты дашь, не сомневаюсь. Далее работаем трио. Новость о твоей помолвке я восприняла в штыки. Устроила тебе сцену. И тебе, Андрей.

– А дальше что? – насмешливо спросил он. – Две-три статьи, не больше. Надо постоянно подбрасывать дровишек в костер, иначе он быстро потухнет. История-то банальная. На чем мы ее будем тянуть? Перейдем к покушению на жизнь и здоровье? Купим пулемет? Или сразу танк?

– Надо будет – купим, – твердо сказала Рара. – Оружие нам может понадобиться. Надо хорошенько подумать: что это может быть? Я этим займусь.

Вот так все и начиналось. Ромашов тогда понятия не имел, на что дает свое согласие. На первых порах Рара и Настя поладили. Пока Настя не поняла, что именно происходит. Новая жизнь ей очень понравилась, невесту Андрея Ромашова охотно приглашали на ток-шоу и на съемки для глянца, брали у нее интервью и предлагали маленькие роли. Пиариться было здорово, Настю стали узнавать на улице. Она даже не поняла сначала, что подсела на этот наркотик. А когда поняла, было поздно…

«…положения данной статьи в равной мере распространяются на всех лиц…»

– Неужели у Насти ни с кем не было конфликта? – спросил Журавушкин у своего пассажира. – Но так ведь не бывает! Девушка явно не вписывалась в ваш круг общения.

– Но это же не повод, чтобы ее убивать, – усмехнулся Ромашов. – Да, мелкие бытовые конфликты имели место быть. Но Рара держалась достойно.

– А остальные? Раевич, Градова?

– Василиса Петровна добрейшей души человек. А Фима… Он не от мира сего. Сомневаюсь, что он ее вообще заметил, Настю.

– Она была красивой девушкой, а он мужчина. Сколько ему? Пятьдесят? Далеко не старик. Мужчина по определению не может не замечать красивых девушек, особенно, если они такие шумные, как Стейси Стюарт. Он мог возненавидеть ее, она могла его раздражать. А могло быть и обратное: понравилась. Но остаться безразличным к Насте Раевич не мог. Ваша невеста была… как бы это сказать? Слишком активной.

– Фима так редко выходит из своей комнаты. Да вы сами все увидите.

– Да, но кто-то же ее убил, вашу Настю, – мягко напомнил Журавушкин.

Ромашов пожал плечами.

– Что вы молчите, Андрей Георгиевич?

– Я просто не знаю, что сказать.

– Но что-то же вы думаете по этому по-воду?

– Знаете, я не следователь. Всю последнюю неделю Настя устраивала мне сцены. Истерила. Потом сказала, что все сделает сама. Разберется с этой стервой, то есть с Рарой. В тот вечер я устал и в одиннадцать лег спать. Настя подождала, пока я усну, и отправила эсэмэску Раре. Она ложится поздно, это все знают.

– А почему Настя вызвала ее в сад? Почему в доме не поговорить? Разве там места мало?

– Может быть, она не хотела нас будить своими криками? Меня и Фиму? Откуда я знаю?

– А вы крепко спали, Андрей Георгиевич?

– Наверное.

– Но выстрелы вас разбудили?

– А вы как думали? – сердито спросил Ромашов.

– А вы не подумали, к примеру, что это гроза? Раскаты грома?

– Не подумал. День был ясный. К тому же я заметил, что сейф открыт.

– Вы хранили оружие в спальне?!

– В спальне у Насти. А где? Я там уснул, после того, как мы… Ну, в общем, вы поняли.

– Значит, она послала Раре эсэмэс, открыла сейф, взяла оттуда пистолет и вышла в сад. Так?

– Ну, наверное. И что я должен думать?

– А могло быть третье лицо? Человек, который реально ненавидел Настю? Настолько, что мог хотеть ее убить?

– Это вы кого имеете в виду? – подозрительно спросил Ромашов. – Фиму что ли?

– Я не знаю, вам виднее, – Журавушкин бросил на него быстрый взгляд.

– Слушайте, разбирайтесь сами! Я хочу одного: чтобы Рара вышла из тюрьмы. Как вы это сделаете, меня не интересует.

– А если туда угодит Ефим Иванович? Или Василиса Петровна? Вас это заденет?

– Нет. Если они виновны, то нет, – тут же поправился Ромашов. – Если убийца кто-то из них.

– Папку могли подбросить в спальню к Раре? С подборкой о травматике?

– Послушайте, я прекрасно помню эту папку. Если вы настаиваете, я буду об этом молчать. Но выбором оружия занималась Рара. А также узнавала, какие документы надо оформить, чтобы его получить. На законных основаниях.

– Да, об этом лучше молчать, – согласился Журавушкин. – Спросят на суде – скажите: не знаю, и все.

– А вы уверены, что будет суд?! Вы же мне обещали!

– Я не всесилен. У следствия есть все, чтобы передать дело в суд. Если только мы не найдем настоящего убийцу.

Какое-то время они молчали.

– Все, вами сказанное, распространяется на всех лиц, которые находились в доме, – сказал, наконец, Журавушкин. – В том числе, и на вас.

– Вы это о чем?

– Кто угодно мог ее убить.

– Вы хотите сказать, что это сделал я? – Ромашов не выдержал и расхохотался. – Ну да. А потом нанял лучшего в Москве адвоката, чтобы тот помог мне сесть в тюрьму. По-вашему, я горю желанием провести пятнадцать лет в колонии строгого режима? – все еще смеясь, спросил он.

– Да, вам это не нужно, – согласился с ним Журавушкин. – Убей вы Настю, вам было бы выгодно все свалить на Райскую. А вы хотите ее вытащить.

– Не просто хочу. Я все для этого сделаю, – уже серьезно сказал Ромашов. – И вы тоже. Слава богу, мы подъезжаем!

– Они дома? – спросил Аркадий Валентинович, увидев полосатый шлагбаум. – Василиса Петровна и Ефим Иванович?

– А где? Конечно, дома. Сидят, ждут.

– Кого?

– Рару, разумеется! Я им обещал.

Журавушкин оставил это без комментариев.

– Куда ехать? – спросил он, когда охранник, узнав Ромашова, поднял шлагбаум.

– Направо. Забор из красного кирпича, ворота кованые, на заказ. Лошади.

– Что?

– На воротах – лошади.

– Кобылы или жеребцы?

– Половые органы не обозначены, – насмешливо сказал Ромашов. – Следовательно, кобылы. Или деликатность мастера. – Он достал мобильный телефон. – Василиса Петровна, откройте ворота. Я приехал с адвокатом.

Какое-то время Журавушкин рассматривал выкованных на толстых стальных листах лошадей. Надо признать, ворота были сделаны мастерски: вздыбленные лошади, чьи развевающиеся гривы выступали над верхним краем, образуя очень красивую ломаную линию. Передние копыта лошадей почти соприкасались. Создавалось ощущение, будто кобылицы боксируют.

– Символично, – не удержался Журавушкин. – Давно такие заказали?

– Что? – рассеянно спросил Ромашов. – А… ворота… Давно.

– Значит, накликали.

В этот момент петли заскрипели и ворота распахнулись. Пожилая женщина, которую Журавушкин ласково назвал про себя «бабушка», помахала ему рукой:

– Заезжайте!

Участок оказался небольшой, потому что земля в этих местах была неимоверно дорогая, но все сделано по уму. Здесь жили не олигархи, но люди, имеющие определенный достаток. Содержать такой дом и иметь прислугу им было по карману. Сама прислуга смиренно стояла у ворот, ожидая, когда проедет машина. Потом вновь заскрипели петли: ворота закрылись.

– Василиса Петровна, – представил «бабушку» Ромашов. – А это адвокат, которого я нанял, чтобы вытащить Рару из тюрьмы. Аркадий Валентинович.

– Очень приятно, – сдержанно сказала «бабушка».

Журавушкин какое-то время приглядывался к помощнице по хозяйству. Простая, милая женщина, или хочет казаться простой.

– Чай пить будете? – ласково, словно у родного, спросила у него Василиса Петровна.

«А она ведь даже не поинтересовалась: где Раиса Гавриловна? Как она? Что с ней?» – мысленно отметил Журавушкин.

– Да, Василиса Петровна, накройте нам, пожалуйста, на веранде, – ответил за него Ромашов. – И скажите Ефиму Ивановичу, чтобы спустился к чаю. Нам надо кое-что обсудить.

– Хорошо, – кивнула Василиса Петровна, но не ушла.

Журавушкин заметил, как ее лицо дернулось. Она словно хотела что-то сказать, но не решалась.

– Ба, я телек включу! – раздался вдруг звонкий девичий голос.

Тут Журавушкин заметил, наконец, гамак, висевший в тени старых яблонь. Из него стремительно поднялась очень тоненькая девушка небольшого росточка, одетая в красные, ультра-короткие шортики и футболку с надписью «Я люблю Москву». Слово «люблю» заменяло алое сердце.

– Кто это? – шепнул Аркадий Валентинович Ромашову.

– Я сам хотел бы это знать, – озадаченно сказал тот.

Девица меж тем подошла к ним и сделала вид, что смутилась.

– Ой! Здрасьте! Уже вернулись, да?

– Ты кто? – удивленно спросил Ромашов.

– Я? Каролина! – повела худющим плечом девица.

– Дашка, не болтай! – прикрикнула на нее Василиса Петровна. – Это внучка моя, Андрей Георгиевич, – заискивающе сказала она. – Сегодня утром приехала, поездом. Школу закончила, надо ее куда-нибудь пристроить. Я и подумала: Раиса Гавриловна теперь убыла, так что все хозяйство на мне. С бюджетом я справлюсь, а вот по дому успевать теперь не буду. Старая я уже, шестьдесят пять недавно стукнуло. Ноги болят, да руки уже не те. Артроз у меня начинается. Вот и вызвонила Дашу.

– Я не Даша, я Каролина! – тряхнула выбеленными кудрями девица. – Фамилию я еще не придумала, но вы ведь мне что-нибудь посоветуете? – кокетливо посмотрела она на Ромашова.

– Какую фамилию? Вы это о чем? – тот непонимающе посмотрел на обеих женщин.

– Так я ж на актрису приехала поступать! – звонко сказала младшая.

– Дашка! – Василиса Петровна замахнулась на нее полотенцем, которое держала в руке. – Я кому сказала, не болтай! Марш на кухню, чайник поставь!

– Да, пожалуйста! – внучка надула губки и ушла в дом, неимоверно виляя при этом тощими бедрами.

– Вы не обращайте на нее внимания, Андрей Георгиевич, – умильно заговорила домработница. – Девчонка еще совсем. Так-то она хорошая, добрая. Сестра ее замуж вышла, да ребеночка недавно родила. В квартире у них теперь теснотища, с деньгами туго. До Дашки дела никому нет. Матери она не больно-то нужна. Так и говорит: обуза. Я и решила Дашеньку к себе взять. Дочка-то у меня незамужняя, одна детей р остила, а теперь еще и внук… Мальчик, – с гордостью сказала Василиса Петровна.

– Так у вас, стало быть, правнук родился? – озадаченно спросил Ромашов.

– Так и есть, – расцвела в улыбке помощница по хозяйству.

– Я никогда не думал, что вам столько лет! А ведь вы правы. Заниматься в таком возрасте домашним хозяйством тяжело.

– А я что говорю? – обрадовалась Василиса Петровна. – Так Дашенька остается?

– Да, конечно, – кивнул Ромашов. – О ее зарплате мы потом поговорим.

Василиса Петровна с неожиданным для ее возраста проворством ушла, точнее, убежала в дом.

– Я помою руки, Андрей Георгиевич? – спросил Журавушкин.

– Да, Василиса Петровна вам покажет, где это можно сделать.

Домработница была на кухне вместе с внучкой. Еще в коридоре Журавушкин услышал, как они спорят.

– Не буду горничной работать! – кричала Даша. – Ты мне не это обещала, когда звонила! Я не для того в Москву приехала, чтобы сортиры мыть! Да за мной все мальчики в классе бегали! Я хочу быть моделью! Или кинозвездой!

– Да успокойся ты, – увещевала ее Василиса Петровна. – Полдела уже сделано. Осталось чуть-чуть потерпеть. Вот женится на тебе Ромашов, у тебя сразу все будет.

– Ба! Он же старый!

– Зато богатый.

– Ну, ладно. Но потом я с ним разведусь, слышишь?

Журавушкину стало неловко. Недаром говорят: простота хуже воровства. Лучше бы Даша украла серебряную ложку, или ай-пад, чем так цинично и откровенно говорить о своих видах на столичную жизнь.

«Стейси Стюарт – дубль два, – подумал он. – Причем, вариант ухудшенный, а не улучшенный. Хорошенькое же Ромашову досталось наследство!»

Аркадий Валентинович деликатно кашлянул. Градова-старшая обернулась и вздрогнула.

– Василиса Петровна, где тут у вас туалет? – смущаясь, спросил Журавушкин.

– Да-да, конечно, – засуетилась та. – Я сейчас покажу.

Когда Журавушкин вернулся на веранду, Ромашов сидел в плетеном кресле и с досадой объяснял что-то худому черноволосому мужчине в очках. Тот сморкался в огромный носовой платок и без конца повторял:

– Ну, как же так, а? Как же так?

Журавушкин понял, что перед ним Ефим Раевич. И громко сказал:

– Добрый вечер.

Раевич обернулся и поправил очки. Глаза его за толстыми стеклами были беспомощными, как у ребенка, и почему-то виноватыми. Журавушкин удивился, что у Ефима Ивановича почти нет седины. А ведь Раевичу за пятьдесят! Не похоже, что он подкрашивает волосы. Жизнь была легкая? Или это особенность такая? Как давно подметил Журавушкин, в каждом человеке есть какая-то особенность, можно даже сказать, уникальность. Иногда это сразу бросается в глаза, а иногда спрятано так глубоко, что не сразу и найдешь. А найти следует, если собираешься ему помочь, или, напротив, вступить с ним в конфликт. Журавушкин еще не решил, симпатичен ему Раевич или нет, но отсутствие седины сразу отметил.

– Здравствуйте, – заметно картавя, сказал тот. – Вы, как я правильно понимаю, господин адвокат?

– Аркадий Валентинович, – отрекомендовался Журавушкин. – А вы – господин Раевич?

– Именно так, – тот нагнул голову к левому плечу и клюнул носом, обозначая поклон. Вся его нелепая фигура дернулась, казалось, Раевич сейчас свалится на пол. Каким-то чудом Ефим Иванович удержался на стуле.

– Аркадий Валентинович, я вас умоляю, объясните Фиме, что мы сделали все возможное, – сказал Ромашов. – И будем делать. Просто сегодня не наш день.

– Да, вы правы. – Журавушкин сел к столу.

Василиса Петровна проворно накрыла его скатертью и расставила элегантные чашки из белого фарфора, с золотым ободком. Хозяин дома и Раевич тоже переместились к электрическому самовару. Журавушкин глотнул чаю с мятой, прокашлялся и спросил:

– Вас уже допрашивали, Ефим Иванович?

– Вкратце.

– Это как?

– В силу моего душевного и физического состояния на тот момент. Не думаю, что от меня был толк, – грустно сказал Раевич.

– Но что-то же вы сказали?

– Правду. Есть золотое правило: не знаешь, что сказать – говори правду. Иначе можно так запутаться во лжи, что и в правду никто потом не поверит. А ведь пока не понятно, что и как.

– И в чем она состоит, эта правда? – осторожно спросил Журавушкин.

– Мне говорить, как есть? – Ефим Иванович посмотрел на Ромашова. Тот кивнул. – Мы, как обычно, готовились ко сну. Где-то в половине двенадцатого Раре пришла эсэмэска. Ее содержание, вы, я полагаю, знаете?

– Да, – кивнул Журавушкин. – Или я или ты.

– Я сразу сказал Раре: не ходи.

– Почему?

– У меня было дурное предчувствие. Как только пришло сообщение, я спросил у Бодлера: что будет? К чему все это?

– Извините, я не понял? – озадаченно посмотрел на него Журавушкин. Ромашов тонко улыбнулся. – Вы устроили сеанс спиритизма?!

– К чему такие сложности? Есть весьма примитивный способ гадания, – пояснил Ефим Иванович. – Но действенный. Берешь любую книгу, и загадываешь: страница сто один пятая сверху строка. Можно просто ткнуть пальцем.

– Но сейчас, насколько я знаю, не святки, – напомнил Журавушкин.

– Бодлер для меня все равно, что Библия, – вздохнул Раевич. – Поэтому я и шага не сделаю, не посоветовавшись с ним. И Раре говорю так же: прежде чем что-то предпринять, спроси у Бодлера.

– И что вам сказал Бодлер? – стараясь сдержать улыбку, спросил Аркадий Валентинович.

– Он сказал: «В глазах твоей жены я загорюсь, играя», – торжественно ответил Раевич.

– Ну и в чем тут опасность?

– А разве не понятно? Эта фраза – явное предостережение. «Загорюсь». И про мою жену, понимаете?

– Я думаю, что Бодлер имел в виду какую-то другую жену, не Раису Гавриловну, – не удержался от улыбки Журавушкин. – Это вообще о чем стихотворение?

– «Душа вина», – признался Раевич.

– Вот видите. Это скорее, предостережение от алкоголизма.

– Но ведь кончилось все плохо! – Раевич взмахнул руками и снова чуть не упал со стула.

– Фима, успокойся, – мягко сказал Ромашов. Для любовника чужой жены, с чьим мужем он живет под одной крышей, Андрей Георгиевич был чересчур лоялен и терпелив.

– И потом: в названии два ключевых слова! – не унимался Раевич. – «Душа» и «вина». Не в смысле алкогольного напитка, а в смысле состояния. Человека, я имею в виду. Вина, понимаете?

– Не вполне, – признался Журавушкин. – Давайте к сути. Итак, вы сказали жене: не ходи. Но она вас не послушалась.

– Да. Она оделась и спустилась в сад.

– Вы оставались в своей комнате?

Раевич замялся:

– Не совсем так, – сказал, наконец, он. – Я ведь за нее волновался. И Бодлер…

– Вы опять открыли книгу, и Бодлер вам сказал: иди за ней.

– Откуда вы знаете? – потрясенно спросил Раевич.

– А что Бодлер сказал вам сегодня?

– «Хоть мертвых воскрешай, и снова сок ужасный», – признался Ефим Иванович.

– Не так уж он и не прав, – вздохнул Журавушкин.

– А я что говорю? Знаете, Бодлер меня еще никогда не подводил.

– Говорят, вы пришли последним. К Настиному трупу. А вы ведь спустились вниз вскоре после того, как ушла ваша жена.

– Ну, не сразу.

– Все равно. Получается, что вы все не спали?

– Я спал, – быстро сказал Ромашов.

– Как же вы тогда опередили мужа? – Фраза прозвучала двусмысленно, и Журавушкин покраснел.

– Знаете, я ведь такой медлительный, – пожаловался Ефим Иванович. – И еще я на все отвлекаюсь.

– Поход со второго этажа на первый для Фимы равносилен стипльчезу для спортсмена перворазрядника, – улыбнулся Ромашов. – На международных соревнованиях. К которым надо долго готовиться, плюс волнение.

– Да, я долго собирался, – признался Раевич. – Сначала думал: что надеть? Холодно или тепло? А если холодно, то насколько?

– А если тепло, то тоже насколько, – вновь улыбнулся Журавушкин.

– А что тут смешного? – неожиданно обиделся Ефим Иванович. – Все люди разные. У каждого есть свои достоинства и свои недостатки. Вот вы, сколько иностранных языков знает?

– Я? Один. Английский. Да и то, теперь уже, наверное, со словарем, – признался Журавушкин.

– А я – пять. Причем, без словаря. Но мое физическое состояние, вы правы, оставляет желать лучшего.

Журавушкин уже оценил медлительность Ефима Ивановича и его несобранность. Они все никак не могли добраться до сути.

– В каких отношениях вы сами были с Настей? – быстро спросил он.

– Что значит: отношения? – Раевич насмешливо поправил очки. – В каких отношениях занятой человек с осой, которая влетела в его кабинет и мешает работать? Противно жужжит, и есть вероятность, что ужалит.

– Он сначала терпит, потом берет толстый-претолстый журнал и изо всех сил лупит им осу, – тихо сказал Журавушкин.

– Я выбрал неудачное сравнение, – побагровел Ефим Иванович. – Просто Настя меня раздражала своей бесцеремонностью. Но если Лёвушке так хочется на ней жениться… – он сбился. – Хотелось… Да ради бога!

– То есть, вы были не против?

– Нет, конечно.

– А Бодлер?

Ефим Иванович растерялся.

– Знаете, а ведь я у него об этом не спрашивал. Мне казалось, проблема настолько ничтожная… – он опять сбился.

– Вы говорите о свадьбе? – удивился Журавушкин. – Брак – это ничтожная проблема? Мелочь? Пустяк?

– Ну да. А что? – удивленно посмотрел на него Раевич. – Имеет значение лишь то, как люди друг к другу относятся. А что есть брак? Это лишь вопросы наследства, не более. И социального статуса.

– Вы в Бога верите?

– Ах, вот вы о чем… Понимаю. Но мы отклонились от темы. Вы хотели узнать, что я увидел в саду?

– Это я уже понял: Настю и всех. Вы ведь пришли последним. Кто вызвал полицию?

– Я, – сказал Ромашов.

– До того, как они приехали, вы о чем говорили? Или, лучше сказать, договаривались. Ведь у вас было время.

– Да, собственно, ни о чем, – сказал Раевич. – Сидели и ждали. Рара только сказала: «Бедная девочка, она все-таки покончила с собой».

– Она так сказала?! – аж подпрыгнул Журавушкин. – Выдвинула версию случившегося, которую вы должны были отработать?! Она ведь ваш мозг, а вы лишь делали всегда то, что вам говорят. И вы начали думать, как бы представить случившееся самоубийством.

– Тогда еще мы не знали результатов обыска и экспертизы, – быстро сказал Ромашов. – Скажите, а эта версия проходит?

– Боюсь, что нет. Ни мотива, ни предсмертной записки. И сам выстрел… Поддела дулом ребро и трижды нажала на курок? – Журавушкин с сомнением покачал головой. – Ну, ладно, один. Но три смертельных выстрела в область сердца… Да кто в это поверит? Идемте в сад, покажите мне: где это случилось?

Мужчины послушно поднялись из-за стола. Ромашов первым спустился в сад.

– Не верьте ни единому его слову, – услышал вдруг Журавушкин злой шепот у себя за плечом. И понял, что это Василиса Петровна.

– Вы это о ком? – удивленно спросил он.

– О нем. Ишь, чудиком прикидывается! А вы попробуйте этого чудика хоть на копейку обсчитать!

– А вы пробовали? – живо обернулся Аркадий Валентинович.

– Устроился тут… Присосался… – не унималась Василиса Петровна.

– Аркадий Валентинович, вы идете? – позвал его Ромашов.

– Да-да! Иду!

– Так и знайте: он умнее и хитрее нас всех, – сказала ему в спину Василиса Петровна. – А хотите узнать больше, позвоните, – проворные пальцы засунули в задний карман брюк Журавушкина какую-то бумажку. Довольно ловко засунули.

«Номер ее телефона, – догадался он. – Да, Раевич не прост. Да и Градова не такая простая, какой хочет казаться».

По вымощенной терракотовой плиткой тропинке они прошли в беседку.

– Вот тут, – указал Ромашов на примятый газон. Журавушкину даже показалось, что он видит на изумрудной траве следы крови.

Вокруг беседки густо росли кусты. Человек любой комплекции легко мог в них спрятаться. И его бы никто не заметил, пока он сам не решил бы объявиться.

– Почему это? – сердито спросил Журавушкин.

– Что? – мужчины удивленно переглянулись.

– Ну, эти. Деревья, – кивнул он на заросли.

– А! Это персидская сирень! – пояснил Ромашов. – Рара ее обожает. В мае, когда она цветет, здесь, в беседке такой аромат, что с ума можно сойти. Да еще соловьи поют… – он вдруг счастливо улыбнулся. – Очень редкий сорт, цветет поздно и долго. Рара запретила ее вырубать.

– Как это некстати, – поморщился Журавушкин. – Или кстати? Допустим, тот, кто опередил Раису Гавриловну, спрятался в этих кустах. Это дело двух-трех минут.

– Но кто мог это сделать? – мужчины опять переглянулись.

– В том-то и дело, – Журавушкин не удержался и вздохнул. – Следователь правильно сказал. Выбирать-то особо не из кого. А придется.

– Что значит, придется? – неожиданно сердито спросил Ефим Иванович.

– Так ведь уголовное дело возбудили. По серьезной статье: преднамеренное убийство.

– Скажите, а можно сделать так, чтобы мою жену освободили до суда под залог?

– Вы меня слышали? Статья серьезная. Суд отклонит мое ходатайство об освобождении под залог. Увы.

Раевич помрачнел.

– Что ж, будем собирать свидетелей защиты, – подвел итог Журавушкин. – Во-превых, это вы все. За исключением, пожалуй, Ефима Ивановича, потому что он супруг. Это момент скользкий. У вас троих были, мягко скажем, странные отношения.

– Но я обязательно хочу выступить на суде! – горячо сказал Раевич.

– Тогда вы можете стать свидетелем обвинения, она ведь вам изменяла, и вывернуть все так, чтобы симпатии судей оказались на стороне вашей супруги. Ведь мужики сволочи, – усмехнулся Журавушкин. – Среди присяжных большинство наверняка будут женщины. Чем горячее вы будете ругать вашу жену, Ефим Иванович, тем больше у нее шансов выйти на свободу. А если вы вдруг вздумаете ее хвалить и оправдывать, то получится некрасиво.

– Почему?

– Но ведь получается, что вы оправдываете распущенность! Благословляете адюльтер! Лучше уж очерните себя, мол, я во всем виноват. Потому я и говорю: выступайте на стороне обвинения.

– А что, можно так сделать? – оживился Ромашов.

– Можно. Только надо все хорошенько продумать.

– Здорово! Вы поймите, тут каждое слово имеет значение. Все, что может помочь Раре.

– Вы абсолютно правы, Андрей Георгиевич. Каждое слово. Хоть Бодлера в суд тащите, – пошутил Аркадий Валентинович. – Еще с кем посоветуете поговорить? Были у Насти подруги?

– А они тут при чем? – подозрительно спросил Ромашов.

– Подтвердить ее нервозность в последнее время, неуравновешенность. Может, тайны какие-нибудь узнаем. С кем-то же она откровенничала?

– Да, наверное, – равнодушно сказал Ромашов. – Что ж… Я дам вам номера телефонов. Только сейчас лето. Вряд ли вы кого-то найдете в Москве. Хотя, на съемках, может быть. На натуре. Поговорите с режиссером, у которого она снималась, с продюсером.

– Вы имеете в виду сериал, который в начале сентября выходит на телеэкран?

– Да, его, – кивнул Ромашов. – Первая главная Настина роль. И последняя, – горько добавил он. – Жаль.

– Да, жаль, – эхом откликнулся Ефим Иванович.

«Черт их поймет, – всерьез задумался Журавушкин. – Любили они ее? Ненавидели? Какое-то заученное сочувствие. Хотя, нынче это типичный московский стиль поведения. Я и сам такой. Полная закрытость, показная вежливость, и клокочущая ненависть внутри. Но все закатано под асфальт. Вот и эти такие. Только Градова сорвалась. Но я ведь не следователь, я не убийцу ищу. Я адвокат. Хотя, почему я не хочу найти того, кто убил Настю? Разве не в этом спасение моей подзащитной? Так что, буду искать убийцу».

Он терпеливо записал продиктованные Ромашовым телефонные номера.

– Завтра я встречаюсь с Раисой Гавриловной, – сказал он перед тем, как уехать. – Попробую вытащить что-то из нее.

Провожали его все, даже Даша. Которая все еще дулась на бабушку, но любопытство пересилило. Девушка с интересом осмотрела машину Журавушкина, и даже засунула носик в салон. Она жадно, словно ребенок, высматривала подробности жизни богатых, которые до сих пор видела только в кино. Ну, еще на улицах родного города, где тоже строились шикарные особняки и разъезжали местные нувориши на дорогих иномарках. Но никогда еще Даша не имела возможности потрогать это богатство руками, понюхать, попробовать на вкус.

Журавушкину стало неловко, и он поспешил распрощаться. По дороге домой ему позвонила жена.

– Ты где? – спросила она.

– В пробке, – машинально ответил он.

– А… Я уже дома. Маша обещала приехать.

– Прекрасно! – обрадовался он.

– Ну, так мы тебя ждем?

– Да.

Он дал отбой и, стоя на светофоре, скользнул указательным пальцем по дисплею айфона. Раз, другой… Пробка на Кольце, потом на Ленинградке, в узком месте, где полосы сливаются в две, плюс небольшой ремонт… Если повезет, через час он будет дома.

«А отпуск только в начале сентября…» – подумал Журавушкин и невольно вздохнул. Как и многие москвичи, он перестал планировать отпуск летом. На популярных курортах наплыв отдыхающих, неимоверная жара, которая в таком возрасте уже не на пользу, дикие цены и отвратительный сервис, потому что народу слишком много. Пляжи забиты, туристические автобусы переполнены, аэропорты перегружены. Но и работа летом не в работу. Это скорее, неприятная обязанность, которую надо исполнить, прежде чем с комфортом поехать отдыхать.

Журавушкин с досадой отбросил мысли об отдыхе и попытался сосредоточиться на деле, которое ему поручили.

Итак, Василиса Петровна просила его позвонить…

«В целях восстановления социальной справедливости…»

Вот о чем он думал всю дорогу домой: о социальной справедливости. Виновата во всем была Даша и ее желание «порвать всех». Еще одна искательница приключений приехала в столицу. Вечная тема Золушки, мечтающей встретить своего Принца. Только вот беда, сортиры она драить не хочет, а хочет сразу в принцессы, без промежуточной стадии, когда надо бы взять в руки швабру и моющее средство.

«Ты мне не это обещала, когда позвонила!»

Девушка живет мечтой о сладкой жизни. Она считает, что уже заслужила ее. Просто потому, что «все мальчики в классе за ней бегали» и ее бабушка работает помощницей по хозяйству у знаменитого актера.

Аркадий Валентинович вдруг пожалел Ромашова. Тому сейчас не сладко, он в одночасье потерял обеих своих женщин, следовательно, перед другими женщинами сейчас беззащитен. Конечно, Градовы, бабушка и внучка, воспользуются ситуацией.

«Это его проблемы, – отмахнулся Журавушкин от этой непрошенной жалости. – В конце концов, Ромашов не ребенок, которого пытаются обмануть злые тети. Он взрослый мальчик, сам справится».

Журавушкин посмотрел на часы и достал из кармана бумажку с нацарапанным на ней телефонным номером. К чему откладывать? Ответили не сразу, видимо Василиса Петровна так быстро его звонка не ждала. Номер ей был незнаком, поэтому, когда она ответила, голос ее был настороженным:

– Але? Кто это?

– Аркадий Валентинович, адвокат. Вы просили позвонить…

– А! Да, мне бы хотелось вам кое-что рассказать. Без посторонних ушей. Так, чтобы вы и я, понимаете?

– Да, конечно. Завтра у меня очередное свидание с Раисой Гавриловной, в Следственном комитете, а после я готов встретиться с вами. Вы располагаете временем?

– Завтра? Во сколько?

– А вам как удобно?

– Часов в шесть.

– Отлично! Где?

– Давайте в супермаркете, на повороте на трассу. Вы его по дороге проезжали.

– Да, помню.

– Там есть кафе. На первом этаже.

– Помню. Завтра в шесть.

– Договорились.

Итак, она будет топить Фиму Раевича. Интересно послушать. Интересно также узнать, будет ли Фима Раевич топить ее? Что там вообще случилось, в усадьбе у Ромашова в тот роковой вечер?…

Когда Аркадий Валентинович приехал домой, ужин был готов, а дочь уже сидела за столом.

– Ну, как дела? – преувеличенно бодро спросил он. – Экзамен сдала?

– Конечно!

Журавушкин поймал себя на мысли, что давно уже не знает: о чем с ней говорить, со своей внезапно повзрослевшей девочкой? Она, кажется, тоже, не знала, поэтому разговаривала с ним тем же тоном: шутливо-бодрым. В основном об учебе.

– Маша хочет поехать в Германию, – сказала Галина, переглянувшись с дочерью.

– В Германию? Когда? Мы же планировали отдых в Италии!

– Она хочет поехать одна. Просто пожить в Берлине. Или в Дрездене.

– Зачем?

– Адаптироваться к местным условиям, – с иронией сказала дочь. – Не собираюсь же я оставаться в России после того, как закончу Универ!

Журавушкин озадаченно посмотрел на жену: они это не обсуждали.

– Маша, мы с папой потом обговорим, где именно ты будешь жить, – ласково сказала Галина. – Аркаша, я вижу, ты чем-то расстроен.

– Да, мне придется много работать. Дело, которое я веду, очень сложное. Но обещают хорошо заплатить.

– Вот и отлично, – сказала жена, как отмахнулась. Дочь ушла в свою комнату. – Представляешь, ее все-таки убили! – с энтузиазмом сказала Галина, включив телевизор. По злой иронии судьбы жена попала на криминальную хронику. Журавушкин с досады чуть не поперхнулся супом.

– Кого убили?

– Стейси Стюарт! А ты говорил, что это пиар!

– Это и начиналось, как пиар. Но слишком далеко зашло.

– Ты-то откуда знаешь?

– Потому что мне именно это дело и поручили: защиту Раисы Гавриловны Раевич. Я сегодня был у следователя вместе с Ромашовым, который…

– Ты видел Андрея Ромашова?! – вскричала жена, словно бы Журавушкин получил аудиенцию у Патриарха.

– Да, а что?

– Самого Ромашова?!

– Это он меня нанял.

– Ты обязательно должен меня с ним познакомить!

– Галя, у человека горе, – мягко напомнил он. – Его невесту убили.

– Ты же можешь привести его к нам домой. Скажешь, что у тебя здесь лежат важные документы.

– Галя! Какие документы?!

– Тебе что, жалко? – всерьез разозлилась жена. – Я никогда тебя ни о чем не просила!

– Но он мой клиент, пойми это!

– Тем более. Он тебе обязан. Чего ему стоит заехать к нам домой? Если хочешь, мы в кафе встретимся, – оживилась вдруг Галина. – Якобы случайно. Скажи, что моя машина сломалась и тебе надо меня где-нибудь подхватить, – начала фантазировать она. – Посидим, выпьем кофе. Поговорим.

– А просто автограф тебя не устроит? – с тоской спросил он.

– Нет! Не устроит! Я хочу его увидеть! Вживую!

– Знаешь, я начинаю ревновать.

– К кому? К нему? – жена расхохоталась. Журавушкину стало обидно.

– Ты хочешь сказать, что я ему не конкурент? Ты его обожаешь, в то время как меня только терпишь. Да я нарочно вас познакомлю, чтобы ты в нем разочаровалась!

– Сделай милость, – насмешливо сказала жена. И тут же с восторгом: – Господи, подумать только! Я увижу самого Андрея Ромашова!

– Я еще подумываю, браться за это дело или нет? – мстительно сказал он. – Еще ведь не поздно отказаться.

– Что?! Ты еще думаешь?! Если ты откажешься, я с тобой разведусь!

Он растерялся. Она шутит или серьезно?

– Мало того: ты сделаешь все, чтобы ему помочь, – продолжала давить Галина. – На что-то же ты годишься?

– Ты меня сейчас унижаешь, – попенял он. – А я тебе не сделал ничего плохого за те двадцать с лишним лет, что мы живем вместе.

– Но и хорошего тоже не сделал.

– Что?!

– Ты скучный, Аркаша. За собой не следишь. Погляди, как ты растолстел! Ты вообще не хочешь сделать ничего, чтобы я на тебя посмотрела как-нибудь по-другому.

– Но ты тоже ничего не делаешь!

– Я вообще-то работаю. Хотя я – женщина.

– Женщина что, не должна работать?

– У нормальных мужей бабы дома сидят! – повысила голос Галина.

– Ты никогда мне об этом не говорила, – потрясенно сказал Журавушкин. – Что не хочешь работать, а хочешь быть просто домохозяйкой.

– Потому что мы никогда не говорили о серьезных вещах. Так. Куда поедем, во Францию или в Италию? Сколько дать денег Маше: десять тысяч или пятнадцать? Ты даже никогда не посоветуешь, какое платье мне надеть!

– Потому что ты не спрашиваешь!

– А толку? – пожала плечами Галина. – Ты что, разбираешься в моде? По-моему, кроме меню в ресторане, тебя вообще ничего не интересует. В этом о, да! Ты разбираешься!

– Тебе бы тоже не мешало в фитнес-клуб записаться! – выпалил он. – Тогда я и в магазин женского белья зайду, так и быть! Сейчас-то мне там делать нечего.

– Что?! Журавушкин, ты…

– Ма, па, вы что ссоритесь? – удивленно спросила Маша, заглянув на кухню.

– Представляешь, в офис к твоему отцу сегодня пришел сам Андрей Ромашов! – с пылающими щеками выпалила Галина.

– А кто это?

Журавушкин мысленно возликовал. Ан, не всесилен Андрей Георгиевич! На лиц младше двадцати одного года его обаяние не распространяется. Он – подарок к совершеннолетию, как дозволение отовариваться крепкими спиртными напитками. А девочки, вроде Маши, балуются энергетиками, то есть резвыми мальчиками, которые в клубах дыма скачут по эстраде.

Теперь Галина обиделась на дочь.

– Ты только что оскорбила любовь всей ее жизни, – с иронией сказал Журавушкин Маше.

– Тебя? Но я ничего плохого не сказала!

– Я говорю о тайной любви, – подмигнул он дочери. – Представляешь, наша мама тайком влюблена в известного актера.

– Ты серьезно? – Маша с удивлением посмотрела на мать. – Ма, я думала, ты умнее!

– Вы оба – неблагодарные! – сказала та и, хлопнув дверью, ушла в спальню.

– Какая муха ее укусила? – удивленно спросила Маша.

– Мне надо было сразу отказаться. Но я не знал, что все так серьезно.

– Ты о чем?

– Об этом Ромашове. Его невесту убили, и он обратился ко мне. Молодая актриса, ее позавчера застрелили в доме у жениха, – пояснил он.

– А! Ты о Стейси Стюарт! Да весь Инет только это и обсуждает!

– Значит, это имя тебе знакомо?

– Еще бы! Она была классная!

– По-моему, она была не очень умная, – осторожно сказал Журавушкин.

– Зато красивая! И без комплексов.

– А у тебя они что, есть?

– Па, ты серьезно? Я толстая и неуклюжая. Это все ваши гены, – с обидой сказала Маша. – Твои и мамины. Интересно, почему некрасивые женятся на некрасивых, и говорят, что это любовь? А мама в отместку влюбилась в какого-то актера! Фу! Если меня и возьмут замуж, только из-за моей квартиры, московской прописки и потому что мой папа известный адвокат. Только попробуй, откажись от этого дела! – пригрозила дочь. – Я сейчас везде напишу, что защищать убийцу Стейси поручили моему папе! Представляешь, как вырастет мой рейтинг?

– Но это конфиденциальная информация! Ты же умная, должна понимать!

– Да, но я тоже хочу немножко славы. Ух! Теперь ко мне, наконец, будут относиться серьезно! Спасибо тебе, па! – дочь горячо его расцеловала и убежала в свою комнату, к айфону.

«Самое ценное сейчас – это информация, – с тоской подумал он. – Контент, которого катастрофически не хватает, потому что пользователи не расстаются с айфонами и планшетами. Они, эти мальчики и девочки, дяди и тети, день и ночь подключены к Инету, и чтобы им не было скучно, постоянно нужны горячие новости. Я невольно сделался ньюс-мейкером. Как бы мне не провалить это дело!»

Он почувствовал себя на сцене, в свете прожектора. Его миг славы. Или позора. В зависимости от того, как все повернется.

«А если я найду настоящего убийцу?» – с замиранием сердца подумал Журавушкин.

Вот тут и вступил в силу психологический фактор, который еще можно обозначить, как излишнее старание. Когда на человека ложится груз ответственности, право на ошибку исключено, зато накладывается обязанность на подвиг. Или еще трудовая повинность совершить подвиг. Хочешь – не хочешь, можешь – не можешь, иди и делай. Так и сломаться недолго. Поневоле всякая объективность пропадает, и человек слышит лишь то, что хочет услышать, а видит лишь то, что хочет увидеть. Остальное же пропускает мимо своих глаз и ушей.

Но в тот момент Аркадий Журавушкин этого еще не осознавал. Дело показалось ему чрезвычайно простым, хоть и со странностями. Но это не иголку в стоге сена искать. Круг подозреваемых четко очерчен, их так мало, что достаточно хорошенько подумать, и ответ найдется сам собой.

На следующий день Журавушкин поехал на свидание с Раисой Гавриловной Раевич. Это была их вторая встреча наедине, и Аркадий Валентинович надеялся, что Рара все расставит по местам. Теперь-то понятно, в чем именно ее обвиняют, и какие у следствия есть доказательства.

Сегодня она выглядела чуть лучше. И даже улыбнулась, когда увидела его.

– Садитесь, – предложил Журавушкин. – Итак, Раиса Гавриловна, вы подумали?

– О чем? – спросила она, присаживаясь напротив. И тут же закурила предложенную сигарету, из тех, которыми он предварительно запасся. Сам Журавушкин курить давно бросил, но Рара делала это так аппетитно, что у него во рту невольно скопилась слюна.

– О том, чтобы сказать мне правду, – сказал он, сглотнув.

– Я ее сказала. Ни слова лжи.

– Я был вчера у вас дома. Виделся с Ефимом Ивановичем.

– Как он? – озабоченно спросила Раевич.

– Держится, но очень переживает.

– А… – она глубоко затянулась дымом.

– Нам надо найти настоящего убийцу Насти, – мягко напомнил Журавушкин.

– А чем я-то вас не устраиваю? – Рара улыбнулась.

– Да потому что вы этого не делали!

– Попробуйте доказать обратное.

– Скажите: ваш муж точно пришел по-следним?

– А почему вы в этом сомневаетесь? – настороженно спросила она.

– Потому что он спустился в сад вслед за вами. Сначала уговаривал вас не ходить на встречу с Настей, а потом решил подстраховать. Вы, как сами сказали, зашли на кухню. Мог Ефим Иванович тайком проскользнуть в сад?

– Не мог, – отрезала Рара.

– Допустим, он первым пришел к беседке и попытался отобрать у Насти оружие.

– Кто? Фима? – она расхохоталась. – Отобрать? Да он и мухи не обидит!

– А вот Василиса Петровна говорит обратное.

– Вот как? – Рара нахмурилась. – Что ж… Что-то подобное я предполагала.

– Потому и взяли вину на себя. Я вас понимаю. В вашем треугольнике вы были, образно говоря, вершиной. Сильная женщина при двух слабых мужчинах. Кто в самый критический момент (а таковым я считаю убийство Насти) берет на себя ответственность? Самый сильный. Ваш муж, простите, амеба, с ним бы в тюрьме случилась истерика. А то и чего похуже.

– Что вы о нем знаете! – вскинулась Рара. – Фима – прекрасный человек! Можно сказать, он лучший! Просто это не его время. – Она взяла из пачки еще одну сигарету. – У Бодлера есть прекрасное стихотворение, называется «Альбатрос». Почитайте на досуге. Это о птице. О сильной птице, которую матросы ловят для забавы, чтобы потом от скуки над ней измываться. Так вот это о Фиме. «Но исполинские тебе мешают крылья, внизу ходить, в толпе, сквозь шиканья глупцов».

– Как-как?

– Я потому его и спрятала ото всех. Пошла на сделку с Ромашовым. Мне было жалко на него смотреть, на Фиму. Гений совершенно беззащитен перед толпой. Она над ним в отместку измывается. Я сделала все, что могла. И буду делать, – твердо сказала Рара.

– О какой сделке вы говорите? – подался вперед Журавушкин.

– Жить вместе. Втроем, под одной крышей. Дом показался мне прекрасным. Я подумала, что все это вытерплю. Увы! Я переоценила свои силы.

– Многие женщины мечтают оказаться на вашем месте.

– Я его не люблю, – равнодушно сказала Рара. – И никогда не любила.

– Ромашова?! Вы шутите?!

– Нет. Не шучу. Ромашов, он… Во-превых, завистливый. Гордый. И на редкость злопамятный. Но хорошо умеет это скрывать. На вид он со всеми в прекрасных отношениях, но Бог знает, что у него на душе. Он, скорее, дьявол. Потому что хорошего в нем мало, его даже мужиком назвать трудно. Это какая-то институтка, но сплошь извращенная, с такими вывертами в душе, что только диву даешься: откуда это у него? Красавец ведь, каких мало, все может иметь и имеет, но он это все сводит до ничтожного. Зато то, чего он в силу каких-то обстоятельств не имеет, возводит в превосходную степень и бесится от этого. Он никогда не упустит возможности отомстить своему обидчику. Причем сделает это так тонко, что жертва не догадается, кто за всем этим стоит? Подумает на кого угодно, но только не на Лёвушку. Диву даюсь, как он умудряется жить в этом амплуа: хороший парень. Неужели люди так слепы?

– Вы говорите о мужчине, который вас любит! – потрясенно сказал Журавушкин.

– Он любит не меня, – поморщилась Рара. – А себя во мне. Я попытаюсь вам объяснить, но вы вряд ли поймете.

– Почему?

– Вы очень… как бы это сказать? Правильный, что ли. Как инструкция. Человек разумный, одна штука, ест три раза в день, спит семь часов в сутки, женат, имеет ребенка, умрет от старости и будет похоронен в семейной могиле. Адрес оной прилагается. Вы когда-нибудь нарушали правила?

– Нет, – честно признался он. – А зачем?

– Затем что риск – он прекрасен. И ужасен, конечно. Но ведь можно сорвать такой кайф, что перед этим мгновением все остальное по-меркнет.

– Я все же попытаюсь понять. О Ромашове, – мягко напомнил он.

– А у вас в нем свой интерес, – внимательно посмотрела на него Рара. – В чем?

– Ромашов нравится моей жене, – признался Журавушкин. – Можно даже сказать, что она в него влюблена.

– Вы что ревнуете? – рассмеялась Рара.

– Я все-таки муж. Мне неприятно, когда моя жена таким тоном говорит о другом мужчине. Пусть даже у нее с ним ничего нет, и никогда не будет. Я пытаюсь понять: чем он так уж притягателен? У вас-то есть к нему иммунитет. Вот и поделитесь опытом.

– А! Так вы за советом ко мне пришли! Я, пожалуй, буду брать с вас деньги, – пошутила Рара. – Несчастный вы человек… Хотя на вид у вас все в полном порядке… Так вот, мои отношения с Лёвушкой довольно сложные. Он человек странный. Он думает о себе в третьем лице и видит себя глазами других людей. Но никогда своими собственными. Как я с этим ни билась, сделать ничего не смогла. Я запирала его в лифте, загоняла в такси, даже делала так, что нашим с ним интимным отношениям были свидетели. Увы! Извините за откровенность, в интимные моменты он живет моими ощущениями. Представляет, что чувствую я, и от этого заводится. А у меня ощущения очень сильные. Именно поэтому я, а не кто-то другой. У меня все это время было довольно противное чувство, что я занимаюсь любовью сама с собой. Ради того, чтобы кто-то, глядя на это и испытывая то же, что и я, получил сумасшедшее удовольствие. Отношения же Ромашова с женщинами фригидными или просто холодными исключены. У него просто ничего не получится. Если ваша жена такая, можете быть спокойны.

– Это я вообще обсуждать не хочу. Речь идет только о чувствах. О симпатиях. Я не собираюсь разводиться. Я просто хочу навести порядок в своих семейных отношениях.

– Какой же вы зануда, – не удержалась Рара.

– Вернемся к главной теме. Итак, Ромашов сидит на вас, как на наркотике. Поэтому и хочет вас вернуть. Хорошо бы ему при этом упрятать в тюрьму вашего мужа. Этого, как вы сами сказали, буревестника.

– Альбатроса, – поправила Рара.

– Какие отношения были у Насти и Ефима Ивановича?

– Отношения, как отношения, – пожала она плечами. – А что?

– Я ведь все равно узнаю правду.

– Ну, попробуйте, – насмешливо сказала она.

– Вы хоть понимаете, что получите срок? Не условный, а вполне реальный, в колонии строгого режима.

– Разве вы мне не поможете?

– Вы рассчитываете на снисходительность судей?

– Именно.

– Но ведь убийство было преднамеренное!

– А вы докажите обратное. Господи, какая-то бумажка с обведенными зонами!

– Какая-то! Ладно, я уже понял: вы не хотите мне помочь.

– Я сказала все, что знаю.

– Что ж… На сегодня, пожалуй, все. – Он посмотрел на часы.

– У вас с кем-то назначена встреча? – догадалась Рара.

– Да.

– Когда мы увидимся?

– Завтра. И послезавтра.

– А вы упрямый.

– Я делаю свою работу.

– Ваша фамилия ведь Журавушкин?

– Да, а что?

– Аркадий Валентинович. Прекрасно! Весь такой адвокат, – она тихо рассмеялась.

– Я не понимаю, Раиса Гавриловна!

– Вам очень идет. Такой обкатанный. Как бильярдный шар. И всегда летите точно в лузу. Аркадий Валентинович, сдается мне, что на этот раз вы промахнетесь. Не связывались бы вы со мной.

– Уже поздно.

Она докурила и встала.

«Я не приблизился к цели ни на шаг, – раздраженно подумал Журавушкин. – Что ж… У меня ведь сегодня еще одна встреча…»

Журавушкин опоздал на двадцать минут, но, видимо, Василиса Петровна твердо решила его дождаться. Она сидела за столиком перед чашкой остывшего кофе, на тарелке Журавушкин заметил крошки и остатки крема. Градова только что полакомилась пирожным.

– Извините, – сказал он присаживаясь. – Дорогу опять чинят. Пробка.

– Будете что-нибудь заказывать? – нависла над ними официантка.

Журавушкин вспомнил, что не обедал, и заказал суп дня. И тоже кофе. Цены в меню его неприятно удивили, но куда деваться?

– Как там Райская поживает? – грубо спросила Василиса Петровна, когда он закрыл меню. – Не сладко ей, небось, в тюрьме-то?

– Я вижу, вы не симпатизируете Раисе Гавриловне?

– А с чего я должна ее любить?

– Она к вам плохо относилась?

– Да мне-то что, с ее отношения? Хоть горшком назови, да только нос в него не суй. У меня один хозяин, Андрей Георгиевич, – уважительно сказала Градова. – А эти двое к нему присосались, как пиявки. Оба бездельники. Работать не хотят, а жить хотят хорошо, – зло сказала она.

Аркадий Валентинович вновь вспомнил про социальную справедливость. И спросил:

– Вас так унижает быть прислугой?

– Смотря кому. Я понимаю, кто-то и полы должен мыть. У меня, между прочим, тоже высшее образование! Даже два! Я до пенсии в мэрии работала! У меня кабинет был отдельный! Не слети тогда наш мэр, неизвестно, где бы я сейчас была! Не я его воровать учила, да все одно под раздачу попала.

– Вот как? – удивился он. – Чиновницей, значит, были. А я было подумал…

– Что я всю свою жизнь полы в чужих кабинетах мыла? И я была человеком. Начальницей. И мне секретарша кофей на подносе подавала: «Чего еще изволите, Василиса Петровна?». Не всем же повезло, как вам, москвичам!

– В чем это нам повезло? – осторожно спросил он.

– Квартиры-то всем раздали, только вам после приватизации досталась миллионная собственность, а нам копеечная. Ну, разве это справедливо? Вы теперь все миллионеры, а мы, как были голытьбой, так и остались. Слезы точим в своих хрущобах. И сносить их, как у вас, в Москве, никто не собирается. Раевичи, вон! Шикарную двушку получили! За просто так. Разве мне не обидно на все это смотреть?

– Но мы живем в этих квартирах, работаем…

– Ага! Видала я, как вы, москвичи, работаете! У вас, что будний день, что праздник – все одно. Народу на улицах и в понедельник полно! Сдаете свои квартиры и жируете. По курортам катаетесь.

– Вы об этом хотели со мной поговорить? – Журавушкину принесли суп, и он с удовольствием опустил ложку в ароматную гущу. Пусть Василиса Петровна выплеснет свою злость. Видать, накопилось.

– Я ведь понимаю, на кого они все захотят спихнуть. У нас кто бедный, тот и крайний, – гнула свое Градова. – Понятно, кому вы поверите. Уж, конечно, не мне!

– Зря вы так. Если вы говорите правду, то я вам поверю.

– Он раньше меня в сад пришел.

– Кто? Раевич?

– Я же говорю, что он очень умный и хитрый. Хитрее всех. Я как-то ненароком лишку приписала. Когда расходы за месяц подсчитывала. Делов-то было на три копейки, но он мне тут же на ошибку и указал. А вы говорите – чудик!

– Значит, вы пытались устроить себе прибавку к зарплате из денег на хозяйственные расходы, а Ефим Иванович тут же это пресек. И дал вам понять, что прекрасно умеет считать. И поживиться за счет Ромашова у вас не получится.

– Да я к Андрею Георгиевичу как к родному! Умру за него, если надо! А вы говорите, что я хотела его обворовать! – еще больше разозлилась Василиса Петровна.

– Это не воровство, – поморщился Журавушкин. Суп был горячий. – Кто говорит о воровстве? Просто те, у кого много денег, должны делиться с теми, у кого их мало. Это на уровне подсознания, если хотите. Должны делиться – и все. Потому что все должно быть по справедливости. От Андрея Георгиевича, понятно, не убудет. А у вас нужда. Ваша дочь бедно живет. Две внучки, а теперь еще и правнук. Вам ведь деньги очень-очень нужны, Василиса Петровна?

– А вы знаете, что такое нужда? – раздраженно спросила она. – Видали вы ее? Ваша жена, небось, пакеты целлофановые не стирает, а колготки не штопает. И едите вы красную икру, на черную намазывая.

– Это невкусно, – машинально сказал он. И тут же поправился: – Суп, говорю, невкусный. А икру да, едим.

– А мы ее и по праздникам не видим!

– Ну, вы-то не прибедняйтесь. Я не думаю, что в доме у Ромашова не было икры и прочих деликатесов. Да и вы, когда в мэрии работали, немало себе позволяли. Просто вам обидно, что те времена закончились. И вы ненавидите всех тех, кому, по вашему мнению, повезло больше. Давайте сменим тон, Василиса Петровна. Вы добивались, чтобы я вас пожалел. А я не пожалел. То есть, не поверил. Кончайте прибедняться. Говорите: с чем пришли?

– Распутники они, – поджала тонкие сухие губы Градова. – Оба, и муж и жена. Она то и дело к Андрею Георгиевичу в спальню бегала, а он, то есть муж, на это сквозь пальцы смотрел. Потому что сам кобель. Видела я, как Настасья у него на коленях сидела. А он ей стихи срамные читал. Уговаривал, в общем. Развращал.

– Стихами?!

– Да вы бы их слышали! О каком-то старике, который молодую девку добивается. Своими ушами слышала! – горячо сказала Василиса Петровна. – Здоровьем внучки своей клянусь! Я, мол, грудь свою кусать тебе позволю.

– Да вы что? – озадаченно спросил Журавушкин.

– И прочие мерзости.

– У Насти же был Ромашов! Зачем ей роман с Раевичем?

– А я говорю: развращал. Обещал всякие непотребства. В поэтической форме.

– Ладно, допустим, – вздохнул Журавушкин.

– А когда Настасья замуж собралась, он ее и убил. Из ревности.

– Это ваша версия? Или чья?

– Я говорю, как есть.

– Тогда почему же Райская этого не скажет следователю?

– Она всю жизнь грехи его покрывает. Заботится о нем, как мамочка. За него и сядет.

– А вы? Сказали об этом следователю?

– Скажу. Надо будет – скажу.

– А разве еще не надо?

Градова поняла, что сболтнула лишнее.

– Это все, что вы мне хотели сказать? – спросил он, допив кофе.

– Пока да.

– Значит, вы рассчитываете прибрать Ромашова к рукам. До сих пор вам мешали сделать это Раевичи. А теперь у вас появился шанс. Понятно, что вы за него уцепились. Ох, боюсь я вас в суд приглашать, Василиса Петровна. Вы там такого наговорите!

– Скажу, как есть. Всю правду. Настасье чуть-чуть не хватило. Она мне нравилась. Молодец, девка! Да только нашелся кое-кто поумнее, – намекнула Градова. – А кто – сами думайте.

– Я понял. Идите, счет я оплачу. Ромашов знает, куда вы поехали?

– Зачем мне расстраивать Андрея Георгиевича? Что ему, забот мало?

– Значит, он остался с Дашей? Вдвоем?

– Раевич, небось, тоже дома торчит, – с досадой сказала Василиса Петровна. – Если со мной что случится, так и знайте: он это.

– Да что вы такое говорите!

– Что слышали, – она поднялась из-за стола. – Мне бы только Дашеньку пристроить. Старая я уже. Пожила. А у нее только-только жизнь начинается. И хорошо бы она была, не как у меня, эта жизнь. Не босиком по битому стеклу, а в атласных туфельках по ковровой дорожке. Ради них и живем. Ради детей.

Он не нашел, что на это возразить. Пока защита терпела одно фиаско за другим. То есть, на роль убийцы предлагали замену, но Рара на нее была категорически не согласна.

Журавушкин посмотрел на часы и достал мобильный телефон. Надо пройтись по Настиным подругам. И выслушать Ефима Ивановича. Что-то он скажет на обвинения, выдвинутые против него Василисой Петровной?

Улов его был небогатым: летом в Москве, действительно, никого не оказалось. Режиссер и продюсер разговаривали с ним неохотно, и лишь продюсер, сжалившись, пообещал, что, как только вернется в столицу, позвонит. Но когда это будет, он не знает.

– Я сейчас на съемках в Тунисе, – услышал Журавушкин. – Это может затянуться надолго. Жара, сами понимаете. Актеры вялые, грим течет.

– Да, я все понимаю, – вздохнул он, и в трубке тут же образовалась бездонная тишина: отбой.

Лишь одна из подружек Насти оказалась в Москве и то сразу потребовала за свою услугу пиар.

– Пусть это завтра будет в Инете! – выпалила она.

– Что именно?

– Мое интервью!

– Вы, видимо, не совсем поняли, кто я. Я не журналист, а адвокат.

– Аркадий Журавушкин? Так ведь?

– Да.

– Еще бы я вас не знала! Вам ведь поручили защиту Рары!

У него возникло чувство, будто под сердце подложили пуховую подушку. Оно сладко качнулось и медленно улеглось на лавры. После чего зажмурилось и приготовилось вкушать. Аркадий Журавушкин стал знаменитостью!

– У вас ведь будут брать интервью! – не унималась начинающая актриса. – На ток-шоу пригласят! Обязательно упомяните обо мне! А лучше, возьмите с собой! Взамен я вам такое скажу! Закачаетесь!

– Что именно?

– В ресторане скажу!

– В каком?

– Куда вы меня пригласите!

– Хорошо, – сдался он. – Когда и где мы встретимся?

– Завтра я не могу, – затараторила она, – у меня кастинг и съемки. Давайте послезавтра. В гостинице «Москва». Там куча всяких ресторанчиков, что-нибудь выберем.

Журавушкин представил пробки в центре и поморщился.

– А поближе нельзя? – осторожно поинтересовался он.

– Куда ж ближе-то? – откровенно удивилась его собеседница.

– К чему? – озадаченно спросил Журавушкин.

– Господи, к Кремлю!

Об этом он не подумал. Раз ты знаменитость, живи по статусу.

– Хорошо, – сдался он. – Послезавтра в шесть.

– В семь.

– Пусть в семь.

На этот раз он сам дал отбой. Девица вызвала у него большие сомнения. Ради пиара она соврет, и глазом не моргнет. Даже если ничего не знает, все равно будет рваться на телевидение. Дело-то громкое, а на дворе лето. Скандальных новостей до обидного мало, потому что звезды в отпусках, понятно, что за эту сенсацию журналисты уцепятся. Выжмут из убийства Стейси Стюарт все, до капли. Настя и так последние два месяца с экрана не слезала.

«Неудачно все получилось», – подумал он и позвонил Ромашову.

– Андрей Георгиевич, я могу к вам завтра подъехать?

– Конечно, что за вопрос!

– После обеда, сначала я хотел бы еще разок переговорить с Раисой Гавриловной.

– Как вам будет удобно. Мы вас ждем, – коротко сказал Ромашов.

Журавушкин вздохнул: надо еще заманить Андрея Георгиевича в ресторан, или домой, чтобы познакомить его с Галиной.

«Я тряпка!» – разозлился он. Но когда спать пришлось в одиночестве, мужское самолюбие моментально сдулось. Уютная квартира сделалась вдруг холодной и негостеприимной.

– Еду погреешь сам! – заявила жена и закрыла дверь в спальню перед его носом.

Раньше они никогда не ссорились. И Журавушкин сдался. Ему было неловко, но во время визита в усадьбу Ромашова, Аркадий Валентинович только и думал, как бы ввернуть про «знакомство с семьей».

Василиса Петровна сделала вид, что никакой встречи в кафе у них с Журавушкиным не было. А Ромашов первым делом спросил:

– Как там она?

– Раиса Гавриловна? Неплохо. То есть, плохо, конечно, но она не жалуется.

– Это не в ее характере, – улыбнулся Ромашов.

– Она сильная женщина, да?

– Да.

– Тогда почему вы мне сказали, что в тюрьме она может покончить с собой?

– Я просто за нее волнуюсь. И потом: разве с сильными людьми этого не случается? По-моему, это сильный поступок, покончить жизнь самоубийством. Далеко не каждый на это способен. Это ведь больно, – насмешливо сказал Ромашов.

– Вы могли бы?

– Я нет, – спокойно сказал Андрей Георгиевич. – Меня очень заботит, как я выгляжу. Самоубийцы выглядят отвратительно.

Журавушкин вспомнил характеристику Рары, данную ей Ромашову. Да, все так.

– А что насчет Насти? – спросил он. – Она могла покончить с собой или нет?

– Настя? Нет. Не думаю. Не знаю. Зачем? – пожал плечами Ромашов. – Она была на пике славы, ее всюду звали, ее фото были везде.

– Может быть, она от этого устала?

Устала?!..

«Раздавленный тяжким бременем славы, он готов был немедля сложить с себя лавровый венок»

– Я молодец, да? – Настины глаза сияли от восторга. – Ты только погляди! – она стала совать ему под нос глянцевый журнал. – Ну? Что скажешь?

– Хорошая фотография, – промямлил он.

– Хорошая?! Да ты погляди на тираж! Я справляюсь не хуже, чем эта твоя зазнайка Райская! А может быть даже и лучше! Сегодня к нам приезжает съемочная группа. Будь готов, милый.

– Какая группа?! – пришел он в ужас. – Зачем?!

– Затем, что мы с тобой стали парой года! Вот чего я добилась!

– Настя, остановись! Что ты, как остервенелая, кидаешься на журналистов!

– Потому что так и надо, – уверенно сказала она. – Прошло ее время, пришло мое. Вот видишь, как многому я научилась за этот год! Спасибо Раисе Гавриловне, – насмешливо протянула Настя. – Ну? Что ты стоишь столбом? Иди, переодевайся!

«И снова они терзали его своими вопросами…» – в ужасе думал Ромашов, добравшись до гардеробной и роясь в вещах. Повсюду были Настины тряпки, яркие, со множеством блесток и стразов, которые, отклеиваясь, прилипали к одежде Ромашова, а когда он рылся в шкафу, то и к рукам. Каким-то образом они оказывались на его лице, на волосах, на кончике носа, даже на ресницах, и у Ромашова создавалось ощущение, что он неизменный участник карнавального шествия. Оно, это шествие, продолжалось изо дня в день, и этот вечный праздник Ромашова уже начал утомлять.

Рара куда-то уехала, так что спросить, что надеть, было не у кого. Ромашов с досадой отбросил рубашку цвета хаки и побежал вниз, чтобы посоветоваться с Настей. Раз уж она это затеяла, пусть и выбирает ему наряд!

– Они скоро отсюда съедут! – услышал он звонкий Настин голос, доносящий из кухни, и споткнулся на лестнице. С трудом удержавшись на ногах, он замер и попятился.

– Наконец-то! – раздался торжествующий голос Василисы Петровны.

– Надо это отпраздновать! Нет-нет, не сейчас! Я жду съемочную группу. Приготовь к вечеру чего-нибудь вкусненького, мы с тобой коньячку вмажем.

Ромашов с удивлением услышал, что они на ты: Настя и Василиса Петровна.

– Куда ж они поедут? – хихикнула домработница Ромашова. – К себе в Кузьминки?

– У этих гадов и хата есть! Вот почему так: одним все, а другим ничего?

– Хватит, попили нашей крови!

– Как ты только все это вытерпела?

– Ради Андрюшеньки. Он мне, как сын. А эта… Ведьма. Захомутала его, да еще и муженька сюда пристроила.

– Пахать на них надо!

– Во-во!

– Еще мне замечания постоянно делают! Не так хожу, не так сижу! Не то говорю! Не там, видишь ли, ударения ставлю! И матом ругаюсь! Да пошли они в ж…!

– Ишь, в гамаках валяются целыми днями, книжки читают! Интеллигенция… – прошипела Василиса Петровна. – А мы, значит, хамское сословие. Как бы еще у них квартирку оттяпать.

– Это невозможно, – озабоченно сказала Настя. – Разве что развести их, а потом Раевича женить… Нет, это долго… Да пусть их. Полы-то за них никто теперь мыть не будет.

– Пусть-ка барыня тряпку в руки возьмет!

Ромашову надоело это слушать. Он попятился наверх, и со второго этажа громко крикнул:

– Настя! Иди сюда! Помоги мне выбрать рубашку!

Съемочная группа уехала еще до того, как вернулась Рара. У нее были какие-то свои дела в городе. Ромашов с трудом дождался ее приезда. Ему не терпелось поделиться услышанным. Он тайком прокрался в ее комнату, туда же вскоре пришел Фима. Словно трое заговорщиков, они уселись под лампой, не включая большого света.

– Подумать только, они подружились! – высказался Ромашов. – Да между ними сорок пять лет разницы в возрасте!

– Что ты хочешь: классовая солидарность, – тонко улыбнулась Рара. – Пролетарии всех областей и возрастов, объединяйтесь против москвичей-кровопийц. Конечно, они нашли общий язык!

– А что, собственно, происходит? – недоумевающее спросил Фима. – Если нам надо переехать, так мы…

– Прекрати! – поморщилась Рара. – Дело не в удобствах или неудобствах. Эту стервочку давно пора осадить. Лёвушка, как всегда, не может, – насмешливо сказала она.

– Она на меня давит, – пожаловался Ромашов. – Морально и физически.

– Это как? Садится на тебя верхом и требует секса? И у нее получается?

– Она на меня орет. А ты знаешь, что я этого терпеть не могу.

– Она орет, и ты тут же ломаешься. Но что-то же надо с ней делать? Девчонка совсем осатанела. Вошла в раж. Андрей, тебе придется выбирать.

– Но я не хочу! То есть, не могу.

– Но так больше не может продолжаться! Мы постоянно ругаемся! Десять лет в этом доме было спокойно. Почти десять лет, – поправилась Рара. – Потому что, когда Настя здесь появилась, она была тише воды, ниже травы. Это мы ей во всем потакали. Человека неинтеллигентного нельзя подтянуть до своего уровня, позволив ему все. Это его развращает. Она хорошего не понимает. Я просто уверена, что в детстве мать ее лупила ремнем. – Ромашов невольно вздрогнул. – А теперь на девчонку сыплются одни только пряники. Она считает, что это компенсация за голодное детство, и старается изо всех сил.

– Но я не могу ее выгнать! – отчаянно сказал Ромашов. – Ты же знаешь: мы в ответе за тех, кого приручили.

– Вот-вот, – оживился Фима. – Я спросил об этом у Бодлера, и он мне сказал: «Повсюду ищет ран тревожная рука».

– Прекрати! – одернула его Рара. – Это уже не смешно!

– А кто здесь смеется? – обиженно заморгал Ефим Иванович. – Разве я не прав?

– Насчет ран – да. В доме появилось оружие. Раз уж мы затронули классику, Андрей – Сент-Экзюпери, а Фима Бодлера, то я позволю себе вспомнить Чехова. Если на стене висит ружье, то оно обязательно выстрелит. Она ведь собрала все необходимые справки. Как вы думаете, зачем?

Мужчины нахмурились.

– В нашем доме, таким образом, образовалось два враждебных клана, – продолжала меж тем Рара. – Нас больше, но мы слабее, вынуждена это признать. Потому что они наглее и беспринципные. Если, конечно, ты, Андрей, принял нашу сторону, а не их.

– Но я же сижу здесь, а не на кухне!

– Значит, у них там опять военный совет! – в сердцах сказала Рара. – И ничего ты с этим не поделаешь! Небось, коньячок попивают? Или водочку?

– Не ситро, конечно, – вздохнул Ромашов. – И зачем мы только в это ввязались? А ведь я тебе, Рара, говорил.

– Что ты мне говорил? По прежней схеме? А результат? Ты теперь снимаешься в полном метре. У тебя настоящие большие роли. Потому что ты теперь – касса. Да тебя каждая собака знает! Настя обошла все телевизионные каналы со своей историей. А ее откровенные фото в Инете? Между прочим, Андрей, она сейчас знаменитее тебя. Это ты к ней теперь примазываешься, а не она к тебе.

– Ни к кому я не примазываюсь! – вспыхнул он. – Мне, между прочим, не двадцать, а скоро сорок! Не хватало еще мне устраивать стриптиз в Инете!

– В общем, давайте решать, – подвела итог Рара. – Либо мы слезаем с этой иглы, либо… – она замолчала.

– Либо что? – с нажимом спросил Ромашов.

– Может нам с Фимой, действительно, пора съехать?…

«…во времени и в пространстве…»

«Как же все это было на самом деле? – мучительно думал Журавушкин, идя к беседке. – Как это выглядело во времени и в пространстве? Кто пришел первым, кто вторым, а кто третьим? И кто спрятался в кустах персидской сирени? После трех роковых выстрелов? В конце концов, кто убил Настю?»

Ромашов ушел в дом, после того как Журавушкин сказал, что очень хочет побеседовать с Ефимом Ивановичем. Поскольку Раевич не появлялся, за ним пришлось пойти. Василиса Петровна тоже не показывалась, вроде бы она готовила обед. Журавушкин вдруг заметил сидящую на качелях Дашу и направился к ней. Захотелось разузнать подробности ее новой жизни. Довольна ей девушка? Уговорила ли она Ромашова оказать ей протекцию при поступлении в театральное училище или тот устоял? На коленях у Даши лежал толстый глянцевый журнал. Аркадий Валентинович сел на безопасное расстояние и деликатно кашлянул.

– Как вы думаете, какое платье лучше, светленькое, в цветочек, или голубенькое, с принтами? – встрепенулась Даша и, пододвинувшись вплотную, сунула ему журнал.

– Честно говоря, я в этом не разбираюсь, – замялся он.

– Но вы же не слепой! Вы гляньте! Гляньте! – не унималась девушка.

– По-моему, светленькое, – решился Журавушкин, мельком глянув на картинку. Жена и дочь всегда обходились без его советов. Разглядывая сделанные ими покупки, Журавушкин обычно говорил с озабоченным лицом: «Да, ничего». И торопливо уходил, чтобы его женщины не успели потребовать подробностей.

– Сразу видно, что вы ничего не понимаете в моде! – Даша сердито вырвала у него журнал.

– Я вижу, ты уже сделала свой выбор. Тогда зачем спросила мое мнение?

– Но о чем-то же надо разговаривать?

– По-твоему, со мной не о чем поговорить?

– Вы еще скучнее, чем Ефим Иванович. Хотя, нет. Ефим Иванович прикольный. Он такие стихи знает! Он мне читал. Говорит, их запретили, когда книжка вышла, и даже был суд. Этому, как его… забыла. Присудили штраф. Прикольно! Хотя, стихи так себе… «Дом-2» в сто раз круче. Там как-то все непонятно. Туманно очень. У этого… Да, Господи, как там его зовут?!

– У Бодлера?

– Во! Точно! Проще надо быть. Чего он современных-то поэтов не изучает, Ефим Иванович? Умный же, вроде, а таких простых вещей не понимает. Надо ему сказать… Посоветовать чего-нибудь. Вот пусть он, к примеру, кулинарные рецепты с французского переводит. А что? Идея! Я бы согласилась вести кулинарное шоу, если бы мне туда звезд нагнали. Как вы думаете, я буду классная телеведущая? – скорее утвердила, чем спросила она, и тут же, не дожидаясь ответа: – Чего бы мне у вас еще спросить? – Даша наморщила лобик. – Ну, ладно, попробую. Насчет псевдонима. По-вашему, имя Каролина с чем сочетается?

– Клюфт! – недолго думая, ляпнул он.

Из всех телевизионных каналов Журавушкин давно уже смотрел только «Спорт» и «Дискавери», поэтому сказал первое, что пришло в голову: имя популярной легкоатлетки, олимпийской чемпионки Каролины Клюфт. По реакции Даши Журавушкин понял, что зря не переключился на «Дискавери».

– Дурак! – вскочила Даша. – Это у тебя клюв! А у меня нос нормальный! – и она понеслась в дом, по дороге чуть не сбив с ног Ромашова.

– Что это с ней? – недоумевающее спросил тот.

– Я ее кажется, обидел. Ненароком. Мы говорили об ее псевдониме, – виновато сказал Журавушкин.

– А! Я вижу, она уже и вас достала! – рассмеялся Ромашов. – У нее такое прекрасное, звучное имя: Дарья Градова. Чего ж лучше-то?

– Согласен. Красиво и звучно.

– Нет, уперлась: я Каролина! Она такая шумная… – Андрей Георгиевич поморщился. – Ефим Иванович сейчас спустится. И вы сможете с ним поговорить.

– Скажите, а почему вы сейчас не снимаетесь? – поинтересовался Журавушкин.

– Сейчас лето. И потом: все знают о моих проблемах. Я уже подписал контракт с Федеральным каналом, буду соведущим в одном масштабном проекте. Вы представляете, какие это деньги?

– Да, представляю, – кивнул Журавушкин.

– Вот к осени и начнем. Если пилотные выпуски, а они уже отсняты, соберут хорошие рейтинги. Я не сомневаюсь, что так и будет. Материал отличный, и Рара так сказала. А у нее есть вкус. Я бы и сейчас мог сниматься, но пришлось отказаться. Я не очень хорошо себя чувствую. Морально.

– Понимаю, – еще раз мотнул головой Журавушкин.

– Идемте на веранду. Василиса Петровна что-нибудь нам подаст к чаю. Она сегодня пекла пирог… – Ромашов тяжело вздохнул.

Какое-то время они сидели в плетеных креслах, принюхиваясь к аромату вишневого пирога, тянущемуся из кухни. Раевич почему-то медлил. Журавушкин невольно сглотнул слюну. Домработница у Ромашова готовила отменно! Но подавать им свой шедевр явно не спешила. Не спешил и Ефим Иванович.

– Пойду, узнаю, в чем дело? – нахмурился Ромашов.

Когда он ушел, появилась Василиса Петровна с подносом.

– Довел девчонку до слез! – сердито сказала она Журавушкину, грохнув на стол пирог так, что фарфоровые чашки жалобно задребезжали. – На пластику собралась! К хиругам-мошенникам! Слава богу, ей еще восемнадцати нет! Осенью только исполнится. Может, к тому времени одумается… Вот кто ты такой, чтобы людям настроение портить? Она-то чем виновата? Ребенок ведь еще!

– Я-то тут при чем? – озадаченно спросил Журавушкин.

– А кто сказал, что у нее длинный нос? На клюв, мол, похож! Она вон, в слезах наверх убежала и в своей комнате заперлась! Я туда Андрея Георгиевича послала. Чтобы он ее успокоил. А то ходят тут всякие…

– Меня не так поняли, – принялся оправдываться Журавушкин, у которого мигом пропал аппетит. Вишневый пирог понапрасну стыл на подносе.

– Добрый день, – раздался на веранде картавый голос Раевича.

– Здравствуйте, Ефим Иванович!

– Ну, зачем вы так? – укоризненно сказал Раевич, присаживаясь к столу. Домработница вновь ушла на кухню.

– Я не совсем понимаю…

– Зачем вы довели Дашу до слез? Она была у меня, просила денег, – Раевич смущенно кашлянул. – Разумеется, у нас с Рарой есть кое-какие сбережения, но лично я не считаю, что в таком юном возрасте ложиться под нож хорошая идея. Напрасно вы внушили ей эту мысль.

– Я ничего не…

– С этим надо что-то делать, – озабоченно сказал появившийся на веранде Ромашов. – Вот уж не думал, Аркадий Валентинович, что вы такой знаток женской красоты! Да с чего вы взяли, что с таким носом Дашу не возьмут сниматься? Наоборот, изюминка всегда ценится. А если она сделает пластику, то будет как все.

Журавушкин озадаченно молчал. Дашино невежество привело к тому, что теперь все в доме всерьез обсуждают пластическую операцию, в которой девчонке совсем нет нужды.

– Да нормальный у нее нос! – в отчаянии сказал Аркадий Валентинович.

– Слово не воробей, – буркнула Василиса Петровна, вновь появляясь на веранде.

– Так о чем вы хотели со мной поговорить? – встрепенулся Фима Раевич.

– Если не возражаете, я хотел бы это сделать наедине, – Журавушкин покосился на Василису Петровну и увидел, что та разозлилась. Или это из-за Даши у Градовой-старшей такой вид? Надо бы все объяснить девушке. Что именно он имел в виду. Вовсе не ее нос.

Журавушкин бросил тоскливый взгляд на вишневый пирог и поднялся.

– Да-да, идемте в сад, – откликнулся Раевич и тоже торопливо встал.

Стул, на котором он сидел, чуть не упал. Его проворно подхватил Ромашов. Аркадий Валентинович отметил отличную реакцию знаменитого актера. Или вещи в этом доме падали так часто, что все его обитатели были настороже?

В любом случае, Ромашов был строен, как юноша, животом не обзавелся, зато мускулатура впечатляла, особенно сейчас, когда Андрей Георгиевич надел простую белую майку и клетчатые шорты, по-домашнему. Выглядел он отлично, хоть сейчас на фото!

«Он актер, ему это надо, – тут же мысленно начал оправдывать себя Журавушкин. – А я адвокат. Мне-то это зачем? Вон, Раевич, тоже неуклюжий! Зато на пяти языках без словаря говорит!»

– Как там моя жена? – первое, что спросил у него Раевич, когда они присели на скамейку в беседке.

– Говорит, что привыкла.

– Разве к тюрьме можно привыкнуть? – удивился Ефим Иванович.

– Ко всему можно привыкнуть. От безысходности.

– Но вы ведь все сделаете для того, чтобы этого не случилось? Обвинительного приговора?

– Мы, Ефим Иванович, мысделаем… А скажите-ка мне, почему именно Бодлер? Мало ли поэтов. Было и есть.

– В самом начале девяностых, когда все это безобразие начиналось, я совершенно случайно наткнулся на строки… – Ефим Иванович прикрыл глаза и процитировал:

Безумье, скаредность, и алчность, и разврат

И душу нам гнетут, и тело разъедают…

Упорен в нас порок, раскаянье – притворно;

За все сторицею себя воздать спеша,

Опять путем греха, смеясь, скользит душа,

Слезами трусости, омыв свой путь позорный…

– Ничего не напоминает, Аркадий Валентинович? Разве это не о нашем времени? «Мы к Аду близимся, но даже в бездне мы без дрожи ужаса хватаем наслажденья». Разве это не об эпохе потребления? Без дрожи ужаса…

– Это Бодлер, да?

– Предисловие к его поэтическому сборнику «Цветы зла». Вон они, повсюду, – Раевич кивнул на пышно цветущие клумбы.

– Да это вроде как не то. Извините, я, конечно, не знаток поэзии, но…

– Вот именно! – неожиданно сердито сказал Раевич. – С такой невинности все и начинается! Вроде как мы клумбы сажаем. Украшательством занимаемся. А к чему приходим? За пистолет хватаемся, чтобы по-прежнему ходить среди этих клумб! Которые нам уже дороже, чем спокойствие души! Мы к аду близимся…

– Я вас не понимаю, – озадаченно сказал Журавушкин. – Вы хотите сказать, что…

– Настю убила моя жена! Раз уж мы здесь вдвоем… – Раевич оглянулся и понизил голос: – Разумеется, на суде я этого не скажу. Но вам, как адвокату, чтобы вы знали. Вы ведь собираетесь ее защищать?

– Конечно! Это моя работа.

– Вот и постарайтесь, чтобы ей дали как можно меньше и условно.

– Но это невозможно! Речь идет о преднамеренном убийстве!

– Вам денег мало? Если Лёвушка поскупился на гонорар, я могу добавить.

– При чем тут мой гонорар? Есть закон, есть суд.

– Да полно, Аркадий Валентинович! Сейчас все покупается и все продается!

– Это вам Бодлер сказал?

– Именно так.

– Послушайте, Ефим Иванович, вы перепутали вымысел с реальностью. Сейчас как раз такое время, что еще надо поискать тех, кто возьмет взятку. Тем более, когда дело имеет такой громкий общественный резонанс. Меня могут привлечь к уголовной ответственности, если я вздумаю совать следователю деньги. Или судье. К тому же я этого не умею.

– А на кой вы тогда нужны? – сердито спросил Раевич.

– Найти истину, – пожал плечами Журавушкин.

– Я вам уже сказал, что Настю убила моя жена. А тот текст, который я должен озвучить в суде, вы мне напишите. Я его добросовестно выучу, и скажу без запинки. Но за эмоции не отвечаю. Зато мне непременно поверят. Врать я не умею, извините.

– Хорошо. Почему вы решили, что убила Раиса Гавриловна?

– А кто? Кто все время говорил про ружье, которое, коли уж оно висит на стене, обязательно должно выстрелить? Кто говорил, что Настю пора осадить? В конце концов, кто призывал нас к решительным действиям?

– Вас и Ромашова?

– Ну, Лёвушку к таким делам подпрягать бесполезно, – тяжело вздохнул Раевич. – Что он мог сделать?

– Как это что?! – аж подпрыгнул Журавушкин. – Сказать Насте: свадьбы не будет! Раз уж он ее так не хотел, этой свадьбы.

Раевич принялся смеяться. Да что там! Хохотать! У него даже очки от смеха запотели!

– Ох… Насмешили… – сказал Ефим Иванович, сняв очки и вытерев слезы. Потом достал из кармана носовой платок и принялся протирать им стекла. – Лёвушка интеллигент до мозга костей. Он может сколько угодно играть злодеев, но душа у него, как у младенца. Невинно-розовая. Вы видели, какие у него глаза? – Раевич вновь нацепил очки и насмешливо посмотрел на Журавушкина.

– Красивые.

– А цвет?

– Я не женщина, чтобы его разглядывать, – сердито сказал Аркадий Валентинович.

– Приглядитесь на досуге. Уверяю: вас ждет преинтересное открытие. Вообще Лёвушка – это бездна. Интереснейший человек, – оживился вдруг Раевич. – Я знаю, что у него репутация мачо, меж тем Настя им откровенно помыкала. Он совершенно не то, чем кажется.

– А какой он, по-вашему? – с интересом спросил Журавушкин.

– Лёвушка? «Скажи читатель-лжец, мой брат и мой двойник, ты знал чудовище утонченное это?». Ут онченное чудовище, – со смаком повторил Ефим Иванович.

– Это ваше мнение или Бодлера? А, может, Раисы Гавриловны?

– Наше общее, если хотите.

– Тем не менее, вы здесь живете, в этом доме, под одной крышей с ут онченным, как вы говорите, чудовищем. На его деньги.

– Ну, деньги мы вместе зарабатываем, – к его удивлению Ефим Иванович нисколько не обиделся.

– Хорошо. А как вы относились к Насте?

– По-моему, мы это уже обсуждали, – насмешливо сказал Раевич, продемонстрировав тем самым, что у него отличная память.

– Тогда я многого не знал, – сердито ответил Журавушкин. – Мне хотелось бы обсудить это еще раз, и во всех подробностях. Что было между вами и Настей?

– Вряд ли она вообще замечала, что я есть.

– А вот Василиса Петровна говорит, что Настя сидела у вас на коленях и вы читали ей стихи. Эротического содержания, – добавил Журавушкин.

– Ах, вы это о тех семи стихотворениях, которые цензура потребовала запретить… Якобы из-за их непотребства. Да это же невиннейшая поэзия, если взглянуть с точки зрения современности! Именно это я и пытался объяснить Насте.

– Посадив ее к себе на колени?

– Это была ее манера общения с мужчинами. Как бы это сказать? Слишком развязная. Она меня называла «милый старичок».

– Значит, никакого романа у вас не было?

– Да помилуйте! Какой у нее интерес во мне? Ей нужны были деньги и слава.

– Ей, наверное, стало интересно, почему Ромашов бегает в спальню к вашей жене, а ваша жена предпочитает проводить время с вами.

Неожиданно Раевич до ушей залился краской.

– Кто вам это сказал? – сдавленно спросил он.

– А если сама Раиса Гавриловна?

– Это касается только нас с ней!

– Уже нет. На суде обвинитель будет выпытывать правду о ваших странных отношениях. Лучше уж вы скажите ее мне. А я постараюсь предотвратить эти крайне неприятные для вас вопросы.

– Да, моя жена мне изменяла! И я это знал! Но это не мешало нам с ней любить друг друга! Не мешает, я хотел сказать!

– За измену иногда убивают. А чаще разводятся.

– Грубые люди со слоновьими душами. Которые не понимают всей тонкости человеческих отношений и их многообразия. Всех оттенков любви, я бы сказал.

– Я, пожалуй, почитаю этого вашего Бодлера. Сдается, там я найду объяснение вашим странным поступкам.

– Я в этом не сомневаюсь!

– А, может, вам лучше вообще не идти в суд?

– Вы тоже считаете, что я чудик? – сердито спросил Раевич. – Что бы я ни сказал, меня все равно не так поймут?

– Вот именно, – вздохнул Журавушкин. – Значит, убила ваша жена?

– Если хотите, я знаю это наверняка.

– Вы что, видели, как она стреляла в Настю?!

– Этого я не скажу даже вам, – почти шепотом произнес Ефим Иванович и даже оглянулся: нет ли кого поблизости?

– Это плохо, – приуныл Журавушкин. – Я почему-то думал, что вы признаетесь.

– Признаюсь в чем? – удивленно посмотрел на него Раевич.

– Я склонен доверять своей интуиции. А также своим ушам и глазам. Вы вполне могли прокрасться к входной двери, пока ваша жена беседовала на кухне с Василисой Петровной. И первым прийти к беседке.

– Ах, вот вы о чем! Вы думаете, что я… – Раевич озадаченно замолчал.

Журавушкин терпеливо ждал.

– Значит, вы хотите меня сделать козлом отпущения, – медленно выговорил, наконец, Ефим Иванович. – Ну что ж… Если вы соберете все необходимые доказательства… На орудие преступления ведь нет моих отпечатков пальцев, – грустно посмотрел он на Журавушкина.

– Откуда вы это знаете? Вы уже говорили на эту тему со следователем?

– Нет, я просто не брал его в руки. Знаете, я не люблю оружие, – поморщился Раевич. – В этом доме все успели из него пострелять. Из этого… – он опять поморщился. – Уродца. Какой-то, извините, обрубок.

– Вы об «Осе»?

– Я не знаю, как этоназывается. Преуродливая штука, которая издает отвратительные звуки. Они и мне предлагали. Попробовать, так сказать, на зуб: каково это? Но я ответил: увольте! Поэтому вам будет очень трудно доказать, что я мог из этой штуки кого-нибудь убить. Впрочем, можете попробовать, – насмешливо сказал Раевич.

«А он не так прост, – озадаченно подумал Журавушкин. – Чемодан с двойным дном, а то и с тройным! Во всяком случае, считает он, как профессор математики! И выгоду свою знает четко. Градова-то права».

– У меня к вам последний вопрос, – сказал Журавушкин. – Что с вами будет, если Раису Гавриловну все же осудят?

– Но ведь этого не будет! – замахал руками Раевич. – Это невозможно!

– Но если все же предположить именно такой вариант развития событий?

– А что со мной будет? – пожал плечами Ефим Иванович. – Ничего не будет. Я вообще об этом не думал.

– Неужели вы по-прежнему будете жить с Ромашовым под одной крышей?

– А почему нет?

– Вы либо необыкновенно умны, либо чрезвычайно глупы, – хмыкнул Аркадий Валентинович. – А лучше сказать, наивны. Власть в доме сменилась, но, насколько я понял, она перешла не к вам, а к двум госпожам Градовым. Которые вас терпеть не могут.

– Это неправда!

– Даша еще не определилась со своими симпатиями, но я думаю, Василисе Петровне нетрудно будет перетянуть ее на свою сторону. Ромашов, как вы сами сказали, слаб, а Раиса Гавриловна вас больше не прикрывает. И куда же вы пойдете?

– В каком это смысле? – Раевич озадаченно заморгал.

– К себе в Кузьминки? Вы умеете вести домашнее хозяйство? Зарабатывать деньги? Вы когда-нибудь оплачивали счета?

– Какие еще счета?

– За свет, за коммунальные услуги. Вы знаете, как выглядят водяные счетчики?

– Водяные что?… – в ужасе спросил Раевич.

– Счетчики. По ним определяется расход воды за месяц, – терпеливо пояснил Журавушкин.

– Господи помилуй! Теперь что, так делают?!

– А вы не в курсе? Ефим Иванович, на дворе не девятнадцатый век, в котором вы, судя по всему, застряли. А двадцать первый. Много денег вам удалось скопить на черный день? Уверен: на всю жизнь не хватит. Я так же уверен, что вы это отлично понимаете.

– Но ведь Лёвушка мне обещал…

– Обещал что? – Журавушкин подался вперед.

– Что Раре дадут условно… На основании его и моих показаний…

– Так кто же все-таки убил?

Раевич молчал. Когда он, наконец, посмотрел на Журавушкина, взгляд у несчастного филолога был отчаянный.

– Мне соврать? – спросил Ефим Иванович.

– Я постараюсь узнать правду и без вас. – Журавушкин встал. – Пойду, попрощаюсь с хозяином дома. Мне надо работать, – сухо добавил он. – До свидания, Ефим Иванович.

И он направился к дому. Раевич остался в беседке. Когда Журавушкин обернулся, он увидел, что Ефим Иванович сидит, обхватив руками голову. И его длинные, белые пальцы судорожно сжимают виски.

– Я хотел извиниться перед Дашей, – сказал Журавушкин, поднимаясь на веранду. Ромашов и Василиса Петровна пили чай.

– Не надо ее беспокоить, – сказал Андрей Георгиевич, переглянувшись с помощницей по хозяйству. – Мы сами справимся.

– Но я только хотел…

– Представьте, что человек, сломавший другому ногу, тут же кидается исправлять свою ошибку. И какой, по-вашему, будет результат? Может, дать костям срастись, а потом уже принести извинения? Дайте девочке отлежаться. Вы ненароком ударили в самое больное. Она давно уже считает свой нос далеким от идеала. У нее сейчас истерика.

– По такому пустяку?!

– А вы себя помните в семнадцать лет? Вас какие вопросы волновали? Мир во всем мире? Или девочка с соседней парты, которая на выпускном вечере отказалась с вами танцевать?

– Какой неудачный сегодня день, – пожаловался Журавушкин. – Я, пожалуй, пойду.

– Да, так будет лучше, – кивнул Ромашов.

– Вы меня не проводите, Андрей Георгиевич? До свидания, Василиса Петровна.

Та что-то буркнула. Ромашов поднялся и отставил фарфоровую чашку.

– Я сам открою ворота, – сказал он. – Мне не трудно.

И направился к кованым лошадям. Журавушкин сел в машину, с досадой подумав: «Как неудачно получилось. И как мне выполнить теперь просьбу Гали?»

У ворот он задержался и, не глуша мотора, вылез из салона.

– Андрей Георгиевич, – краснея, сказал он. – У меня к вам просьба.

– Какая? – улыбнулся тот.

– Моя жена… Она ваша большая поклонница, – выдавил из себя Аркадий Валентинович.

– Автограф что ли? – понимающе спросил актер.

– Если бы… Она бы очень хотела с вами познакомиться.

– Вот как? – Ромашов вскинул брови.

– Я вас очень прошу… Иначе я так и буду спать в гостиной на диване! – в отчаянии признался Журавушкин.

– Здорово вас прижало, – рассмеялся Ромашов. – Ладно, я вам помогу. Давайте встретимся где-нибудь в кафе.

– Замечательно! – обрадовался Аркадий Валентинович.

– Я сейчас относительно свободен. Так что звоните, говорите где. Как только урегулируете этот вопрос со своей женой, – насмешливо сказал Ромашов.

– Вы не думайте, я не подкаблучник.

– Я ничего такого не думаю, – серьезно сказал Андрей Георгиевич.

«Он надо мной издевается!» – вспыхнул Журавушкин и торопливо полез в машину. Отъехав от ворот метров на пятьдесят, он достал из кармана платок и вытер пот со лба и щек. Глянув в зеркало заднего вида, Журавушкин обнаружил, что его лицо красное, как свекла. Да и формой напоминает все тот же буряк. На заднем плане высоченный красавец-брюнет в белой майке, отлично подчеркивающей его выдающуюся мускулатуру, стоя у ворот, разговаривал с соседкой. У женщины был такой же вид, как у Галины, когда она говорила о Ромашове: полубессознательный.

«И за каким чертом я ввязался в это дело? – с тоской подумал Журавушкин, торопливо переводя взгляд на дорогу. – Надо было сразу отказаться. А теперь поздно…»

Девушка, сидящая напротив, явно не считала его неудачником. Для нее он, похоже, был самым привлекательным мужчиной на всем белом свете, потому что она кокетничала и строила глазки. И оделась так, чтобы ему понравиться: глубокий вырез платья до половины открывал силиконовую грудь. Даже Журавушкин, который плохо в этом разбирался, определил работу пластического хирурга. Судя по всему, дешевого и шарлатана, потому что одна грудь уехала вбок. Даже будучи стянута бюстгальтером, она упорно хотела занять удобное ей положение. Девушка прекрасно об этом знала и приехала первой, пренебрегая приличиями. Еще не успев припарковаться, Журавушкин услышал телефонный звонок.

– Я уже здесь! – раздался в трубке хрипловатый женский голос. – Сижу в кафе и жду вас! – она назвала кафе.

Похоже, она долго выбирала интерьер, подходящий к ее платью, и освещение, выгодно подчеркивающее достоинства внешности и скрывающее недостатки, поэтому и приехала заранее. Кухня в выбранном ею кафе оказалась отвратительной, Журавушкин еле смог проглотить кусок. Салат был безнадежно испорчен уксусом, а жидкий суп пересолен.

– Я еле выкроила время, чтобы с вами встретиться, – затараторила Настина подруга, едва Журавушкин сделал вид, что готов слушать. – Я такая востребованная и такая занятая! Эти вечные съемки, постоянные кастинги… Ну ни минуты свободной, – она закатила глаза.

– Сейчас вроде лето, – промямлил Журавушкин, у которого от уксуса свело скулы. Официант только что принес салат. – Ромашов сказал, что все уехали из Москвы, а съемки только натурные.

– О! Ромашов! – она опять закатила густо подведенные глаза к потолку. – Обожаю его! Андрюша – прелесть!

Журавушкину она очень напоминала Дашу, и сравнение было в пользу последней, которую еще не испортила столица. Не испортила в самом плохом смысле этого слова, потому что прежде чем стать настоящей москвичкой, провинциалка пытается ей подражать, и не всегда удачно. Искушенность женщине к лицу, а вот демонстрация искушенности выглядит комично. Мол, я тут все знаю, все ходы и выходы, везде своя, со всеми звездами на короткой ноге, в модных ресторанах и крутых ночных клубах завсегдатай. Журавушкин сомневался, что «Андрюша» вряд ли вспомнит ее имя. В его записной книжке она была обозначена просто как «Настина подруга».

– Простите, как ваше имя? – спохватился Журавушкин.

– Кристина.

– Очень приятно. Аркадий Валентинович.

– А визитка?

– Что?

– Вы разве не дадите мне свою визитку?

– Да, конечно, – он слегка растерялся и полез в портмоне. Краем глаза Журавушкин заметил, как Кристина жадным взглядом впилась в его кошелек, пытаясь определить достоинства купюр и количество кредитных карт.

– Мой агент заказал мне новые визитки, потому что я недавно сменила номер телефона, а в типографии что-то там перепутали, – затараторила «Кристина», пряча его визитку в сумочку, в потайной карман. – Вот я временно и осталась без визиток.

– У меня есть номер вашего телефона.

– Ах, да! Андрюша вам его дал! Какая же он прелесть!

– Давайте к сути, – вздохнул Журавушкин. Он уже пожалел, что приехал. – Что вы мне можете рассказать об отношениях Насти с Ромашовым и Раисой Гавриловной?

– С кем?!

– С Ромашовым и…

– Вы сказали Гавриловной?! Боже! Кто бы мог подумать! Не удивительно, что она это скрывала!

– Она ничего не скрывала, – еле сдержался Журавушкин.

– Если бы я была Гавриловной, я бы повесилась! – выпалила Кристина.

– А как ваша фамилия, простите?

Она смешалась.

– Видите ли, в титрах ее пока не указывают…

– Знаете, я подозреваю, что вам нечего мне сказать. Я напрасно трачу время. Может быть, счет? И я вас больше не задерживаю.

Пересоленный суп окончательно испортил Журавушкину настроение, поэтому он и был так несвойственно ему резок. Жена была права: из всех удовольствий, которые берет человек от жизни, Аркадий Валентинович отдавал предпочтение вкусной еде. Плохая кухня делала его злым и желчным. Тем более, за такие деньги, как в меню этого кафе. Он опять полез за портмоне.

– Вот так всегда! – на глазах у девушки выступили слезы, а кончик носа покраснел. – Ну, скажите, что я делаю не так?! – в отчаянии спросила она. – Никто не приходит на встречу со мной во второй раз! И не перезванивает! А если я перезваниваю, то все оказываются в длительной командировке!

– Москвичи люди чрезвычайно занятые, у них нет времени на ваши проблемы.

– А разве я говорю о своих проблемах?! – аж подпрыгнула она.

– Вы говорите о себе, – терпеливо пояснил Журавушкин. – А мне это нужно? Я вас вижу впервые в жизни. И скорее всего, в последний раз. Потому что вы совершенно не хотите мне помочь. Мне нужна информация, за которую я готов заплатить.

– Сколько? – жадно спросила она.

– Пока нисколько, потому что, сдается мне, вы хотите соврать. Не надо ничего сочинять, – поморщился он.

– Тогда почему вы так хотели встретиться со мной?

– Потому что вы – единственная Настина подруга, которую я нашел. Все остальные в разъездах. А меня время поджимает, мне работать надо. Я хочу понять, кто убил Настю, только так я могу грамотно выстроить линию защиты моей клиентки. Я не хочу на суде никаких сюрпризов.

– Хорошо, спрашивайте.

– Расскажите мне о Насте, – как можно мягче спросил он, засунув портмоне обратно в карман. – Просто расскажите.

– Можно я выпью?

– Конечно. Что вам заказать? Коктейль?

– Да. «Манхэттен», – с вызовом сказала она. – Видите ли, моя машина временно в ремонте… Механик сказал, там что-то надо поменять. То ли масло, то ли свечи, то ли все сразу, – хихикнула Кристина.

«Врет. Нет у нее никакой машины, так же как и визиток. И никогда не было».

– Если вы не хотите спускаться в метро, я закажу вам такси, – Журавушкин твердо решил быть терпеливым. Десерт оказался вполне съедобен. – Андрей Георгиевич выдал мне деньги на накладные расходы. Так что вы можете прокатиться в такси за его счет.

– Правда? – обрадовалась она. – У меня ноги страшно гудят от высоких каблуков. А еще все на них пялятся, на мои ноги, – она вытянула вперед остроносую красную туфлю и показала Журавушкину еще одно свое сокровище: ногу.

«Не удивительно, когда юбка едва прикрывает трусы!» – подумал Журавушкин, который в метро не спускался уже много лет, но догадывался о том, что Кристина там смотрится неорганично.

– Это Настя подбила вас сделать пластику? – спросил он, когда Кристина в мгновение ока влила в себя «Манхэттен».

– Какую пластику? Ах, это… – она машинально поправила уехавшую левую грудь. – Я и так отдала последнее. На что хватило, так и сделали. Ей-то повезло. Она продержалась почти год, а меня вышибли сразу.

– Значит, вы познакомились на реалити-шоу?

– Там, – она с тоской посмотрела на пустой бокал.

Журавушкин понял и кивнул официанту:

– Повторите. Значит, Насте повезло?

– Один случай на тысячу. А если учесть, что она подцепила Ромашова, то на миллион. Не удивительно, что Настя в Андрюшу так вцепилась. Она сказала, что это ее билет в рай. Она была очень умная, – с завистью сказала Кристина. – Я все делала, как она. Пыталась. Мы перезванивались, и она постоянно хвасталась своими успехами. А я… Я пыталась ей подражать. Вставила импланты, нарастила ресницы, покрасила волосы, – Кристина тряхнула выбеленными кудрями. – Но все бестолку. А ей уже и хвастаться стало не надо: я и так все видела. И все видели. Потому что она была везде. Стейси Стюарт! Кто бы мог подумать! Вы бы ее видели, когда она приехала в Москву! Впервые мы встретились на кастинге. Она сжала мою руку и в ужасе шептала: «Я боюсь…»

– Как же ей удалось пройти такой жесткий отбор?

– Она просто разделась.

– Не понял?

– Надо было доказать, что ты без комплексов, и Настя, ни секунды не думая, сняла с себя все, даже нижнее белье. Правда, тогда смотреть еще было не на что, но быстрота, с которой она это сделала, всех поразила. И ее взяли. Она потом сказала мне, что сделала это от страха. Чтобы ее побыстрее отпустили. А потом…

– Потом она от страха избила в прямом эфире свою соперницу.

– Это была я… – хихикнула Кристина.

– Что?!

– А что? Это же все неправда. Там вообще серьезных мужиков нет. Они все по ту сторону экрана. Сидят, смотрят. Оценивают. А все, что матерится и спаривается в прямом эфире, – живое мясо. Я поставила на жалость, и ошиблась. Дала ей себя побить, ну так, слегка, думала, ее после этого вышибут, а меня пожалеют и оставят. А получилось наоборот. Стервам нынче живется проще, – усмехнулась Кристина, допив очередной «Манхэттен». – Настя пошла дальше. Ей предложили роль. Хоть маленькую, но – Роль! И там она встретилась с Ромашовым. Она с таким восторгом рассказывала о его доме!

– Да, дом хороший, – кивнул Журавушкин. Под «Манхэттен» дело пошло веселее, поэтому он заказал еще один. Кристина ломаться не стала.

– Она ведь выросла в хибаре с дощатым полом, – продолжила девушка рассказ о Настиных подвигах. – Дом стоял прямо на земле, без всякого фундамента, поэтому полы были ледяные, а уголь Настина мать экономила. Ведь он такой дорогой. Но не переезжала, потому что дом находился рядом с рынком. Это считалось в их городке настоящим шиком! Там ведь почти все живут торговлей. Настина мать с утра уходила на рынок, стояла там в любую погоду, в мороз, под дождем. Приходила, чуть живая, выпивала водки и отрубалась. Она постоянно застужалась, и Настя колола ей обезболивающее, чтобы утром она снова могла выйти на работу. Настя говорит, что по ночам мать кричала от боли. Это был настоящий ад! Может, потому Настя и стала такой? Говорила мне: «Я ни за что туда не вернусь!» Хотя, матери она купила квартиру, когда стала знаменитой. Со всеми удобствами, с отоплением, с горячей водой и сортиром. Уговорила-таки переехать.

– Вот как?

– Ромашов был щедрым. Он ведь и сам из такой же дыры… – Кристина отхлебнула из бокала. Утолив жажду и успокоив нервы, она пила коктейль уже смакуя, маленькими глотками. – Я помню, как мы встретились сразу после того, как Настя переехала к Ромашову. Ей не терпелось с кем-нибудь поделиться. Она взахлеб описывала, что по всему дому стоят вазы с фруктами. И со сладостями. «Представляешь, – говорит, – я съела полкило конфет, а через десять минут ваза снова была полная!» А еще ее потряс бар. Все эти бутылки: ром, виски, текила, коньяк… «Они просто стоят! – восхищалась Настя. – Всегда!И к ним редко кто подходит. А если подходит, то наливает на два пальца и больше не прикладывается». Вам трудно понять, а она выросла в семье алкоголика. От папаши им удалось избавиться, но свое детство Настя помнит прекрасно. Все, что горело, выпивалось тут же, включая одеколон.

– Несчастная девочка! – не удержался Журавушкин.

– А меня ты не хочешь пожалеть? – усмехнулась слегка захмелевшая Кристина. – Я недорого возьму.

– Зачем вы так? – он поморщился.

– А как? Нас много, а Москва одна. Что делать-то?

– Ну, я не знаю… Работать, учиться…

Кристина расхохоталась.

– Да, мы все здесь нужны такие образованные-преобразованные. Хорошо хоть, гражданство есть, – она вздохнула. – Да нет, ты не думай, работы хватает. Сейчас, конечно, не сезон, вот осень начнется – все вернутся в Москву, начнутся всякие там презентации, съемки ток-шоу… На них всегда можно заработать. Да и в массовку пока берут, – усмехнулась она. – Хорошо бы подцепить мужа-москвича, да с квартирой. Я даже на свекровь согласна.

– Я женат, – торопливо сказал он.

– Да я уж вижу. Ах, да… Что-то я тебе хотела рассказать… – Кристина наморщила лоб. Как-то незаметно они перешли на ты. – Настя хотела родить Ромашову ребенка. Она говорила, что Андрюша очень привязан к этой своей… Гавриловне. И что единственный способ его от нее оторвать – это забеременеть. Но Рара отступать не собиралась. Лет семь назад она, оказывается, заморозила свои яйцеклетки.

– Как-как?

– Это сейчас безумно популярно: суррогатное материнство. Правильно, а зачем им сами-то рожать, звездам?

– Рара не может иметь детей!

– А я о чем? Но теперь появился способ. И она решила родить. То есть, найти того, кто родит им с Ромашовым ребенка. Таким образом, у них была бы полноценная семья. Вопрос стоял так: кто кого опередит? Если ребенок – камень преткновения, то можно обойтись и без Насти. Это ее, конечно, взбесило. Она кричала: «Им не удастся от меня избавиться!»

– Вы встречались незадолго до Настиной смерти?

– Мы разговаривали по телефону. Она была в бешенстве. Сказала даже, что убьет эту стерву.

– Кого? Рару?

– А кого же еще? Вы же понимаете: Настя не могла вернуться домой.

– По-моему, ее положение было достаточно прочным и без Ромашова. Она получила главную роль в сериале, ее показывали по всем каналам.

– Да что вы понимаете! – махнула рукой Кристина. – Все приедается. Да, медийный багаж у Насти был солидный, но денег по-прежнему мало. Она почти все тратила на себя. Говорила: «Очень хочется пожить». Купила дорогую машину, постоянно ездила отдыхать, причем, в лучшие отели, обожала шоппинг. Да ей даже съезжать от Ромашова было некуда! На съемную квартиру? Но в Бирюлево-то с таким медийным лицом уже нельзя! Надо держать марку! Жалость, конечно, хороша, но бедных жалеют совсем по-другому, чем богатых. Еще и позлорадствуют: как ни звездила Стейси Стюарт, а тоже сдулась! И тут же забудут. Настя все это прекрасно понимала, и планку снижать не собиралась. И что ей было делать? Другого мужика искать? Не так-то это и просто. Всех стоящих уже разобрали. Да и не хотела она. Говорила, что прижилась в доме, с прислугой поладила, да и Ромашов, в целом, классный мужик. Не пьет, не курит, по бабам не ходит. Замужняя любовница не в счет, у кого их нет? По сравнению с ее папашей Андрюша вообще ангел, – усмехнулась Кристина. И простецки добавила: – Настька была простая русская баба. И ей нужно было такое же простое бабское счастье: муж, ребенок, семейные обеды, Новый год под елочкой, с любимым в обнимку.

– Нашли они суррогатную мать? – озабоченно спросил Журавушкин.

– Этого я не знаю. Послушай, возьми меня с собой на ток-шоу!

– На какое? – озадаченно спросил он.

– Наверняка будут снимать сюжет про Настю. Разве тебе еще не звонили?

– Нет.

– Странно. Но я в списке, учти. Все, что я тебе сейчас рассказала, я готова повторить в прямом эфире, – она машинально поправила уехавшую грудь.

– Хорошо, я буду иметь в виду, – он кивком попросил у официанта: рассчитайте.

– Так я тебе позвоню? – развязно спросила Кристина.

– По мере необходимости.

– А такси?

– Вы можете вызвать девушке такси? – спросил Журавушкин, принимая у официанта корочки со счетом. Тот кивнул: сделаем.

– Вот деньги… – он сунул пятитысячную купюру в корочки. – Сдачи, я думаю, хватит на такси.

– Это ты так думаешь, – насмешливо сказала Кристина.

– Послушайте, вы же не на Луне живете, – разозлился он.

– До Луны бы хватило, – хмыкнула она. – Ладно, не парься. Придет время – рассчитаемся, – намекнула девушка.

Журавушкин покрылся холодным потом. Не дай бог, узнает жена! От такой особы, как эта Кристина, в любой момент можно ждать неприятностей!

Его уход был похож на бегство. Обернувшись, он увидел, как официант несет к столику, за которым сидит Кристина, бокал с очередным коктейлем, а та достает из сумочки мобильный телефон. Журавушкину это не понравилось. Но потом он подумал, что все же сумел выжать из Кристины важную информацию, и теперь необходимо встретиться с Ромашовым, чтобы все прояснить.

«Поздновато», – подумал он, глянув на часы. За «приятной беседой» они с Кристиной незаметно провели два часа.

– Галя, хочешь завтра же увидеться с Ромашовым? – поспешил он обрадовать жену, когда вернулся домой.

Та опять закрылась в своей комнате, и на стол к ужину не накрыла.

– Шутишь? – уставилась на него Галина.

– Вовсе нет. Мы с Андреем Георгиевичем обо всем договорились.

– Ох! – она тронула растрепавшуюся прическу и воскликнула: – Я же не готова!

– Но к завтрашнему вечеру подготовишься?

– Я не знаю… – растерялась Галина. – Мне надо на маникюр, на педикюр и в парикмахерскую… Господи! Да мне же нечего надеть! Что ж ты раньше не сказал?! – закричала она. – Мне же надо все подготовить! – И жена схватилась за телефон.

Разогревая себе еду, Журавушкин слышал ее взволнованный голос.

– Но мне очень надо! – пыталась втолковать кому-то Галина. – Очень-очень! Леночка, я вас умоляю! Найдите для меня времечко! Нет, в шесть уже поздно. Вопрос жизни и смерти! Конечно, расскажу!

Наконец, минут через сорок, она появилась на кухне.

– Я тебе этого никогда не прощу! – сердито сказала Журавушкину жена. – Ты нарочно меня подставил!

– Не понял? – озадаченно посмотрел он на вторую половину.

– Ты хотел, чтобы Ромашов увидел меня такой! – выпалила жена.

– Какой такой?

– Такой ужасной!

– Ты всегда так выглядишь, – пожал он плечами.

– Неправда! Но не переживай – я справилась. Завтра я буду в порядке. Во сколько мы встречаемся?

– Я не рискнул назначить время и место без тебя.

– Тогда поужинаем в хорошем ресторане, – торопливо сказала Галина. – Раз у нас такой праздник.

– Как скажешь.

В чем, в чем, а в ресторанах Аркадий Валентинович разбирался прекрасно! В этом жена целиком и полностью положилась на него. Андрей Ромашов от вкусного ужина не отказался. Согласился, хоть и без охоты, но и не упрямился. Намеренно Журавушкин вызвал его пораньше, чтобы до прихода жены поговорить о Насте. И о том, что поведала ее подруга Кристина. Что там с ребенком? Вопрос важный, его на суде никак не могут обойти. Семья под защитой государства, и судьи наверняка заострят на этом свое внимание.

«Вот уже несколько дней я болтаюсь во времени и пространстве, пытаясь найти истину», – думал Журавушкин, листая меню. Потом поймал себя на мысли, что заразился пафосом от Ромашова. В этот момент появился и сам герой. Выглядел он, как и всегда, потрясающе, несмотря на траур. Только глаза спрятаны за стеклами солнцезащитных очков. Журавушкин только-только собирался их рассмотреть, по совету Раевича, эти примечательные глаза, но очки помешали. Ромашов их так и не снял, усевшись за стол. Его все равно узнали, две молоденькие официантки тут же начали перешептываться и хихикать.

– Здравствуйте, Андрей Георгиевич. Что будете кушать? – спросил Журавушкин.

К еде он относился трепетно, поэтому говорил «кушать», а не «есть». Мягко, будучи в предвкушении.

– Все равно. Василиса Петровна накормила меня обедом.

– Здесь прекрасно готовят. Попробуйте хотя бы садж из баранины. Это очень вкусно!

– Заказывайте, что хотите, – улыбнулся Ромашов. К ним тут же подскочила одна из официанток и, млея, приняла заказ. Хотя говорил Аркадий Валентинович, девушка смотрела только на его визави, даже не в блокнот.

– Вы уверены, что все правильно записали? – сердито спросил Журавушкин.

– А? Что?

– Несите заказ на кухню! И поставьте еще один прибор: нас будет трое!

Девчонка унеслась, а Ромашов все так же с улыбкой спросил:

– Вы ведь меня позвали не только насладиться хорошей кухней? Правильно я понял?

– Да. Вчера я встретился с Настиной подругой. Узнал кое-что интересное.

– Вот как? – вскинул брови Ромашов.

– Правда, что Настя хотела от вас ребенка?

Андрей Георгиевич нахмурился.

– Ну, зачем это? – сказал он с досадой.

– Вопрос о ребенке очень важный. Это одно из отягчающих обстоятельств: убийство лица, заведомо зная об его беременности. Это верная десятка. А то и больше.

– Вы серьезно?

– Да.

– Тогда не надо поднимать этот вопрос.

– Почему?

– За пару дней до того, как умереть, Настя сказала мне, что беременна.

– Что?!

– Что слышали.

– Но ведь она не была беременна?!

– Я не знаю.

– Было вскрытие, – озабоченно сказал Журавушкин. – Следователь обязательно это отметил бы. Она вам что, соврала?

– Я не знаю, – повторил Ромашов.

– Вы ведь очень хотели ребенка…

Хотел?…

«В тот прекрасный летний вечер его переполняли чувства…»

– Андрей, почему ты молчишь?!

– А что я должен сказать?

– Ты наконец-то станешь отцом!

– Да, пора… – насмешливо сказал он.

А вечер начинался так прекрасно, черт его возьми! Ромашов уже думал, что избавился от этого ненавистного «двоеженства». И даже согласился на прощальный секс. Есть люди-романы, люди-поэмы, а есть люди-сериалы. Так вот Настя была женщина-сериал. И прощальный секс – это оттуда. Так, мол, положено, когда герои расстаются.

Ромашов, убей, не понимал, зачем это нужно? Зачем вообще сексу статус? «Прощальный» там, или «исключительный». Еще запоминающийся, подарочный, юбилейный. С Настей он вообще был никакой, этот пресловутый секс. Потому что она почти ничего не чувствовала. Сам Ромашов ощущал ее, как монотонную пьесу, довольно занудливую, хотя и мелодичную. Все было выверено, до единой ноты, и исполнено удивительно чистенько, можно даже сказать, мастерски, но когда у них доходило до постели, Ромашов страшно тосковал. Точно так же тосковал он в детстве на отчетном концерте в музыкальной школе. Городок у них был маленький, детей занять особо нечем, чтобы они не болтались на улице и не хулиганили, и мать отдала Лёвушку в музыкальную школу. Для Ромашова это была тоска. Такая же, как и в постели с Настей. Поэтому, сбежав из родного дома, он первым делом записался в секцию бокса. Молотя грушу, Ромашов каждый раз представлял, что это рояль, который на отчетном концерте выкатывали в центр клубной сцены.

Настя напоминала ему отчий дом и ненавистное детство, у них ведь было много общего, несмотря на разницу в возрасте. За три года невеста Ромашова пообтесалась в столице, но в ней все равно оставалось много провинциального, особенно в том, что касалось семейных отношений и интимной жизни. Она ведь выросла под взглядами «бабушек на лавочке у подъезда», с вечной оглядкой на то, «что люди скажут»? Наедине с Настей и он поневоле думал точно так же и от этого бесился. В их спальне стоял запах квашеной капусты и пирожков с повидлом, накрахмаленного белья и гуталина, которым мама начищала старенькие Лёвушкины ботинки. Стейси Стюарт оказалась секс-бомбой только на словах, в своих многочисленных интервью, когда с упоением рассказывала в камеру, как часто они с любимым занимаются сексом, и намекала на какие-то «особенности». Тексты ей писала Рара. Которая верно угадала, когда сказала Ромашову:

– Она будет любить тебя так сильно, как ты даже представить себе не можешь. Из Насти получится прекрасная жена и мать.

Ромашов и не заметил, как дело дошло до свадьбы. Настя утвердилась в его спальне, иногда хитростью, а бывало, что и откровенным шантажом, у нее в запасе было много штучек. Всяких там «подарочных» и «особенных». Хотя отличались они только на словах. Как всегда в такие минуты Ромашов вспоминал самые яркие эпизоды с Рарой и свои чувства в этот момент, эти разноцветные вспышки, то красные, то ослепительно белые, режущие глаза, и обязательно боль, если не физическую, то моральную. Но зато потом наступало облегчение и успокоение. Настя давно уже превратилась для него в обязанность, которую надо было исполнять, потому что они жили вместе. В отчетный концерт. И вот вам, пожалуйста!

– Ты давно это узнала? – напряженно спросил он.

– Нет. Я сделала тест вчера, и он оказался положительным.

– Почему сразу не сказала?

– Мне хотелось романтики, ведь момент такой значительный. Сегодня такой хороший, солнечный день! Посмотри в окно!

День и в самом деле был прекрасен. Ровно до этого момента.

«Теперь он совершенно не знал, что с этим делать? Такое неожиданное счастье обрушилось на него, словно лавина с гор, и он на время перестал дышать, погребенный под своими чувствами…»

– Андрей, почему ты молчишь?!

– Я просто думаю: откуда взялся этот ребенок?

– Вот тебе, здрасьте! – вскинулась Настя. – Ты же никогда не предохраняешься!

Да, он давно уже от этого отвык. У Рары ведь не может быть детей.

– Но ведь ты говорила, что предохраняешься, – промямлил он.

– Женщине, дорогой, никогда нельзя верить! Особенно в таком вопросе.

– Значит, ты решила меня поймать.

– Я решила тебя спасти. Потому что ты сделал неправильный выбор. Твоя судьба – это я.

– Из какой это роли? – невольно поморщился он. – Настя, ты переигрываешь.

– А мне плевать! – она вскочила. – Потому что я остаюсь в этом доме! А она отсюда уедет! Я победила!

– Конечно, ты остаешься, раз ты беременна.

– И свадьбу мы отменять не будем!

– Хорошо, – сдался он.

– Значит, съедет она!

Его уже утомила эта война. Конечно, он думал о ребенке. Но только не так. Ромашов прекрасно понимал, что в Настиных руках это мощное оружие. Этот ребенок тут же превращается в средство шантажа, Настя уже начала давить, едва только забеременела. Еще один член семьи решит исход сражения. Возраст и размер значения не имеют, этот маленький человечек самый значительный, и чем он меньше, тем больше его вес в отношениях близких ему людей. Его беспомощность дает его матери право на любые действия и оправдывает любую жестокость.

И потом: что это будет за ребенок? У него ведь плохая наследственность. Настин отец алкоголик, у самого Ромашова это еще больше осложняется разными наследственными заболеваниями. Настя во время всей беременности будет отчаянно пиариться. Ромашов был уверен, что она и забеременела по той же причине: информационный повод, который будет актуален еще в течение как минимум года. Беременность, роды, эксклюзивная фотосессия младенца, особенности его кормления…

У Ромашова было чувство, что Настя загоняет его в ад. С другой стороны: куда деваться? Он с тоской посмотрел в окно, на синее небо. День был так прекрасен!

– Я хочу есть! – Настя любовно погладила пока свой еще плоский, как доска, животик. – Иди на кухню и скажи Василисе Петровне, чтобы она приготовила праздничный ужин!

Она уже им распоряжалась! Ромашов покорно поднялся с постели и стал одеваться.

На первом этаже он чуть не споткнулся о чемодан. Из кладовки ему навстречу Василиса Петровна несла набитую чем-то сумку.

– Что это такое?! – закричал он.

– Ну, как же, Андрей Георгиевич? – растерялась помощница по хозяйству. – Как и было оговорено: вещи собираю.

– Прекратите немедленно! Онаникуда отсюда не съедет!

– Но, как же? Ведь она сама…

–  Яне разрешаю!

– Как скажите, – Василиса Петровна понесла баул обратно в кладовку.

– Что у вас тут происходит? – раздался со второго этажа голос Фимы. – Почему вы кричите?

Он стоял на верхней ступеньке, поправляя очки.

– Где Рара? – раздраженно спросил Ромашов. – Почему в последнее время она каждый день куда-то исчезает? Что происходит?

– Видишь ли Лёвушка… – замялся Раевич. – Она приняла решение и…

– Я знать ничего не хочу! – закричал он. – Почему ее мобильник не отвечает?!

– Наверное, она занята чем-то очень важным, – виновато сказал Раевич.

– Ты наверняка знаешь, чем!

– Я в таких делах не советчик, ты же знаешь.

– Вы меня с ума сведете!

– Где мой сок? – требовательно спросила Настя, появившись за спиной у Раевича. – А! – вскричала она. – Чемодан! Вот, значит, как!

– Иди к себе, оденься, – сквозь зубы сказал Ромашов.

– Все слышали: я остаюсь! – победно сказала Настя и ушла обратно в спальню.

– Может, это и к лучшему? – вздохнул Раевич.

– Тебе она тоже не отвечает? – спросил Ромашов.

– Занята, наверное, – пожал плечами Ефим Иванович.

– Чем таким она, интересно, занята, что отключила мобильник? – ехидно спросил он. – Что ты за муж такой? Неужели ты не ревнуешь?

Раевич посмотрел на него озадаченно.

– Но со мной это не пройдет! – разозлился Ромашов. – Я сегодня же выясню, чем таким важным она занята! И уберите отсюда чемодан, черт вас возьми!!!

«…обстоятельства, отягчающие наказание…»

– Вы рассказали об этом Раисе Гавриловне? О Настиной беременности? – с замиранием сердца спросил Журавушкин.

– Конечно! Как только она вернулась.

– А где именно была, выяснили?

– Само собой, – насмешливо посмотрел на него Ромашов.

– И где?

– Если вы ее адвокат, вам лучше не поднимать этот вопрос.

– Я кое-что узнал, Андрей Георгиевич. Так что вам нет больше смысла играть со мной в прятки. Я в курсе, что несколько лет назад Раиса Гавриловна заморозила свои яйцеклетки. Вы давно уже подумывали о ребенке. И как только Рара почувствовала реальную угрозу со стороны Насти, она кинулась реализовывать эту идею. Пари: она искала суррогатную мать.

– Ну, раз вы все знаете… – развел руками Ромашов.

– Нам надо подумать, как обойти этот вопрос на суде. Настина беременность, была она или не была, обстоятельство отягчающее. Ведь это уже статья 105, часть вторая! От шести до двадцати! Так мы проиграем процесс.

– Но вы ведь обещали не доводить дело до суда!

– Я вам это обещал? Вы не так поняли. Единственный способ этого избежать: найти настоящего убийцу. А я все больше склоняюсь к мысли, что убийца моя клиентка. И что мне делать?

Ромашов пожал плечами:

– Что хотите. Если я чем-то могу помочь: говорите. Деньги или свидетели. Я, конечно, не могу силой притащить их в Москву, но все контакты я вам дал. Что еще?

– Мне очень трудно найти свидетелей защиты, – пожаловался Журавушкин. – Чем дальше я продвигаюсь, тем прочнее позиции обвинителя. Надо искать смягчающие обстоятельства, а не копить отягчающие. А так оно и происходит…

Он резко замолчал, потому что увидел, как на стоянке у ресторана паркуется жена. Делала она это, как всегда, тщательно, выверяя буквально каждый сантиметр. Сначала Журавушкина это бесило, но теперь он делал точно так же. Чем дольше они с Галиной жили вместе, тем больше становились друг на друга похожи. Она и располнела из-за того, что переняла его любовь к хорошей кухне.

Наконец, она вышла из машины. Журавушкин втайне ожидал чудесного преображения, даже какого-то волшебства и неожиданностей, жена и в самом деле постаралась, но, увы! Она выглядела так же, как выглядела на Новогоднем банкете в круизе, куда они ездили зимой. Солидная дама с застывшей от лака прической и умело наложенной косметикой. Таких еще называют «бухгалтерша» или «ответственный работник». В данной ситуации: ответственный работник при полном параде. На Галине был светлый летний костюм, который ее полнил, украшения из натурального жемчуга, и в руке маленькая белая сумочка, купленная прошлым летом в Италии, по мнению Журавушкина, за безумные деньги. Хотя жена кричала: «Ты ничего не понимаешь, это же так дешево!»

– Это ваша жена? – поймал его взгляд Ромашов. Аркадий Валентинович кивнул. – Симпатичная.

Это слово Галине шло меньше всего. Журавушкин ожидал от дамского любимца массу проколов, и со злорадством отметил первый. Он был уверен, что пообщавшись с Ромашовым, Галина в нем разочаруется, и семейная жизнь четы Журавушкиных наладится. В это время зазвонил его мобильный телефон.

– Ты где? – нетерпеливо спросила Галина.

– Мы сидим за столиком у окна, ждем тебя.

– Уже?!

Она не шла, нет, летела по залу. Толстый слой тонального крема и пудры скрывал лихорадочный румянец. Галина была в нетерпении. Ромашов, сняв, наконец, солнцезащитные очки, поднялся ей навстречу и обаятельно улыбнулся. Журавушкин с удивлением наблюдал его чудесное преображение. Вот Ромашов удивил, так удивил! Галантно поцеловав руку Галине, Андрей Георгиевич отодвинул стул, чтобы она села.

– Вот, Галя, мой, так сказать, клиент, – промямлил донельзя удивленный Журавушкин. Он почему-то ожидал от Ромашова если не хамства, то уж точно пренебрежения и даже высокомерия.

– Я давно мечтала с вами познакомиться, – нервничая, сказала Галина.

– Ваш муж много мне о вас рассказывал, – все с той же улыбкой сказал Ромашов. – Он очень талантливый адвокат, я в него верю.

Журавушкин невольно вспомнил Рару. «Не понимаю, как ему удается жить в этом амплуа: хороший парень?»

– Что ты будешь есть? – мрачно спросил он у жены.

– О! Что-нибудь легкое! Ты же знаешь: я на диете.

– Вот как?

– Мне так жалко вашу невесту, – сказала Галина, не обращая на него никакого внимания. Все ее слова были адресованы Ромашову. – Я внимательно слежу за ней с самого начала. Она была очень красивая и безумно талантливая.

– Да, это так, – на глаза актера опустились огромные ресницы-шторы. Журавушкин только-только попытался их рассмотреть, эти весьма примечательные, с точки зрения Фимы Раевича, глаза, но опять упустил момент.

«Карие, а какие же еще?» – подумал он и со злостью воткнул вилку в сочный кусок мяса. Жена и Ромашов продолжали обмениваться любезностями, причем, каждый из них врал очень убедительно. Журавушкин ведь прекрасно знал, что Стейси Стюарт Галину донельзя раздражала, а на него самого Ромашов был зол за непрофессионализм. За то, что Рара все еще находилась за решеткой. Политес продолжался до того момента, как Галине принесли салат.

– Вы тоже на машине? – спросил у нее Ромашов. – Жаль. Надо бы выпить за знакомство.

– Я надеюсь, это не последняя наша встреча, – кокетливо улыбнулась Галина.

– Я тоже. Приезжайте как-нибудь вместе, – предложил актер. – Нам ведь с Аркадием Валентиновичем еще работать и работать. Кто знает, насколько это затянется?

– О! – только и смогла сказать Галина Журавушкина. – Огромное спасибо! Мы обязательно приедем!

В общем, встреча прошла в теплой и дружеской обстановке. И Ромашов не прокололся ни разу. Не «дал звезду», не хвастался знакомствами со знаменитостями и олигархами, не рассказывал о дорогих покупках, сделанных им за последнее время, и громких ролях, которые ему предлагают. Напротив, держался очень просто, с милой улыбкой дал автограф смущенной официантке, и почти с той же улыбкой, но на два тона теплее, как потенциальному другу, подписал фото Галине. Он грамотно дозировал свое внимание, на глаз определяя: кому сколько? И ни разу, черт его возьми, не ошибся!

«Само очарование, – раздраженно подумал Журавушкин. – И для кого весь этот спектакль?»

Первое, что он услышал, оказавшись, наконец, у себя дома, было:

– Какой потрясающий мужчина!

Разумеется, это относилось не к нему, а к Андрею Ромашову!

– Он просто хороший актер, – не выдержал Журавушкин.

– Кто я ему, чтобы так стараться? – насмешливо спросила жена.

– Ты? Ты жена адвоката, от которого зависит его судьба, между прочим!

– И что случится, если ее посадят? Эту Рару?

– Но он этого не хочет!

– Потому что он глубоко порядочный человек!

– Да откуда я знаю, в чем истинная причина!

– Ты злишься, потому что тебе до него далеко! Он, мало того, безумно красивый мужчина, он еще скромен, тактичен и умен! А еще начитан и с хорошим вкусом!

«Завистливый, гордый и на редкость злопамятный…»

«Утонченное чудовище…»

– Я не знаю, за каким чертом ему это надо, но он сегодня разыграл целый спектакль, – мрачно сказал Журавушкин. – На самом деле, он не такой.

– Ты просто завидуешь. Даже если и так. Если он ко мне, как к женщине, совершенно безразличен, держался он прекрасно, согласись. И сделал он это лишь для того, чтобы тебе, Аркаша, было приятно. Оказывал знаки внимания твоей жене, дав ей почувствовать себя женщиной, чего с ней не случалось вот уже много лет, и развлекая ее светской беседой. А ты завидуешь его такту и злишься. Вместо того чтобы сесть на диету и по вечерам, вместо ресторанов, ходить, как и он, в фитнес-клуб!

– Я адвокат, – оскорбился Журавушкин. – Встречи в ресторанах – часть моей профессии. Где еще мне, прикажешь, вести переговоры? У себя в офисе? Это не всегда удобно. Я понимаю, это называется кризис среднего возраста. И нашему браку уже много лет. Чувства поистерлись, все приелось. Вот ты и придумала себе идеал. А облик этого идеал взяла с киноэкрана. Но он не такой, пойми. И ему до тебя дела нет.

– Я знаю, – спокойно сказала Галина. – Но помечтать-то можно?

– Помечтать?!

– Я попытаюсь тебе объяснить… Моя жизнь давно уже – сплошная скука, рутина. Нудная работа, эти вечные пробки, магазины, сумки, кухня, плита, пылесос, стиральная машинка, утюг… И ничего хорошего в ней, в этой жизни уже не будет. Разве что внуки пойдут, но это опять-таки, больше проблем, чем радости. И все та же рутина: памперсы, соски, детские болезни, прогулки с коляской. Дочери же надо помогать. А дома муж. То есть ты. Мало того, в тебе ни грамма романтики, ты еще и воспринимаешь это как норму, тебя все устраивает, и ты считаешь, что и я тоже всем должна быть довольна. Не перебивай, дай мне договорить. Единственная отдушина – лечь вечером в постель и увидеть на экране настоящего мужчину. Я не знаю, какой он в жизни, но он может хотя бы казаться таким. Это помогает мне жить, понимаешь? А ты… – она не договорила и ушла в спальню.

Журавушкин стоял, ошарашенный. Какая еще романтика?! Какие мечты?! В ее-то возрасте! Действительно: внуки скоро пойдут! Этого надо ждать, к этому готовиться. А тут какой-то Ромашов!

Спали они опять в разных комнатах. Галина сказала, что завтра у нее выходной и она, наконец, хочет выспаться. Журавушкин же запланировал встречу со своей подзащитной и допоздна корпел над документами. Ему надо было подготовиться к очередной беседе с Раисой Гавриловной.

К полудню он, не спеша, начал собираться в Следственный комитет.

– Если ты еще раз вздумаешь меня ревновать, я подам на развод! – зло сказала жена, появляясь на пороге спальни.

– Что случилось? – озадаченно спросил он. Рука с полосатым итальянским галстуком замерла в воздухе.

– Ты сегодня лазил в Инет?

– Нет, а что?

– Поздравляю, Журавушкин: ты теперь знаменитость! У тебя скандальная любовница с силиконовой грудью! Это сегодня обсуждают все!

Он, холодея, открыл ноутбук.

«Адвокат, защищающий убийцу Стейси Стюарт, тайно встречается с ее близкой подругой».

«Правосудие куплено… в публичном доме».

«Скандальные подробности тайного романа Аркадия Журавушкина».

И фотографии: его с Кристиной. Вот почему она приехала заранее и так тщательно выбирала кафе, освещение и интерьер! Искала выгодный ракурс, мерзавка! Потому что где-то рядом притаился папарацци! Мизансцены выбраны такие, чтобы подчеркнуть интимность встречи. Вот Кристина нагнулась, и ее выдающаяся грудь лежит чуть ли не в руках у Журавушкина! Вот он лезет в портмоне за деньгами. Оборачивается к официанту, который с улыбкой несет Кристине коктейль.

«Вот стерва! – разозлился Аркадий Валентинович. – У Насти научилась! Хотя, о покойниках плохо не говорят, но пример для подражания прекрасный! Кристина урок усвоила! Продала меня журналистам! Теперь они такого понапишут!»

Инет, в самом деле, неистовствовал. Как же! Знаменитый адвокат в постели договаривается со свидетельницей! Ищет пути к спасению своей клиентки, используя самые грязные способы! Позор! Да еще клубничка!

Кристина, что называется, оторвалась. Ей скандал был на руку, она мечтала опять засветиться на телеэкране. Журавушкин мысленно обозвал себя дураком. Кто знает, во что это выльется?

– Ну что? Насладился? – ехидно спросила Галина, вновь появляясь в спальне.

– Это…

– …не то, что ты думаешь, – насмешливо закончила фразу жена. – Конечно, я это знаю! Твой потенциал, как мужчины. Тебя силиконовой грудью не проймешь. Больше всего в жизни ты ценишь комфорт и вкусную еду. Я всему этому бреду, – она кивнула на ноут, – не поверила. Но если ты еще раз посмеешь ревновать меня к Ромашову, если ты назло ему провалишь этот процесс, так и знай, Журавушкин, я тебе такое устрою, что мало не покажется!

– Да я и так стараюсь!

– Вот езжай в тюрьму, и старайся дальше!

Он уныло поплелся в прихожую, надевать ботинки.

Рара сразу же заметила его подавленное состояние.

– Что случилось? – с улыбкой спросила она. – Можно подумать, под конвоем отсюда уведут не меня, а вас.

– Меня подставили, – признался он. – Настина подружка. Я с самого начала знал, что ей нужен только пиар, но все равно пошел на эту встречу. И вот сегодня в Инете появились скандальные фотографии.

– Скажите, пожалуйста! – рассмеялась Рара. У него по спине поползли мурашки. Смех у нее был особенный, волнующий и дразнящий. – Зато это добавит вашей жизни яркости. Не переживайте так, Аркадий Валентинович. Жена вас заревнует и снова пустит под свое одеяло.

– Откуда вы знаете, что… – он осекся. Взгляд у нее был странный.

– Вы сейчас напоминаете брошенного пса. Что, Ромашов пустил в ход свои чары? – Журавушкин уныло кивнул. – Это он умеет. Мы потому и протянули вместе столько лет, что Лёвушка, как никто другой, умеет собраться. Он человек рывка, понимаете? В мирное время и пудовую гирю не поднимает, но в самый критический момент одним рывком берет рекордный вес. Не знаю, за каким чертом ему это надо, обольщать вашу жену, но если он возьмется за дело всерьез, можете с ней попрощаться, – серьезно сказала Рара. – Будьте осторожны: он вами манипулирует. И делает это весьма искусно. О! Теперь он мастер! Ошибок больше не допускает. Раньше с ним это частенько случалось, но Лёвушка очень способный. Иначе он не пробился бы из ничтожества в звезды. Тут одной внешности мало. У него чутье на людей, учтите. Ведь он их всех играет. Уверена: вчера он представил себя вами. Мысленно сыграл ваши чувства, пока вы сидели… Где вы там сидели? В кафе? В ресторане? – Журавушкин вновь уныло кивнул. – Он ведь вампир. Питается чужими эмоциями. Больше всего ему по вкусу ревность, зависть и злость. Вчера он прекрасно вами поужинал. Не позволяйте ему этого, слышите?

– Но как?

– Не реагируйте так болезненно на чувства к нему вашей жены. Иначе он вас сожрет.

– Раиса Гавриловна, давайте уже к делу, – тяжело вздохнул Журавушкин. – Как бы то ни было, нам надо работать. Итак… Я узнал, что вы заморозили свои яйцеклетки и искали суррогатную мать. А Настя якобы была беременна.

– Якобы?

– Но ведь вскрытие этого не подтвердило!

– Понятно: ошибочный тест на беременность. Это бывает, – Рара глубоко затянулась предложенной им сигаретой. – А Ромашов что сказал?

– Что вы все знали.

– Конечно! Что касается него, я знала все. Иначе и быть не могло. Ведь он сделан мною, от начала и до конца. Он и шага бы не ступил без моего совета.

– Как же у вас, такой утонченной, воспитанной женщины, получилось такое чудовище? – не удержался Журавушкин.

– А кто вам сказал, что я не чудовище? – усмехнулась она. – У Ехидны родилась Лернейская гидра.

– Ваш муж сказал, что это вы убили Настю.

– Неужели?

– Это правда или нет?

– Если я скажу, что не правда, мне поверят? Скажите честно: вы верите в успех предприятия? В то, что меня оправдают?

– Смотря, как пойдут дела. Все зависит от обстоятельств.

– То есть, от свидетельских показаний? Мои слова значения не имеют, равно как и ваши? Ведь так? Ведь это совершенно естественно, что обвиняемая в убийстве отрицает свою вину, а ее адвокат ее защищает и пытается убедить всех в правдивости ее слов, даже если слова эти – заведомая ложь. От нас все именно того и ждут. Лжи во имя спасения. Поэтому, Аркадий Валентинович, мы с вами не в счет. Наше поведение естественно и вполне предсказуемо. Примут к сведению показания других людей. А что это за люди? В чем их интерес? Кто знает… – пожала она плечами.

– Но если вы правы, значит, вас оправдают!

– Был такой правитель, Ярослав Мудрый, – она взяла еще одну сигарету и щелкнула зажигалкой. – В одиннадцатом веке. При нем был принят первый свод законов, первая правда. Она так и называлась: «Правда Ярослава». Так вот, обвиняемых, чтобы узнать, правду они говорят, или нет, подвергали испытаниям водой или огнем. Предлагали взяться за раскаленный прут, и если через три дня ожог не проходил, значит, вина очевидна. У меня очень тонкая кожа, и ни грамма жира. – Она вытянула вперед левую руку, действительно, тонкую и очень хрупкую. – Как вы думаете, что будет, если я возьмусь за раскаленный прут? Пройдет этот ожог через три дня?

– Конечно, нет! Хоть арникой мажь, хоть чем! Вид все равно будет ужасный!

– Следовательно, я виновна с момента своего рождения. Такая уж я родилась. Преимущество имеют люди с толстой кожей. Мне осталось только оступиться, чтобы получить по заслугам, – усмехнулась она. – Что и случилось.

– Но ведь вы могли бы выбрать испытание водой.

– Я не умею плавать. Представляете, как я буду дрожать, заходя в воду? – рассмеялась она. – О, нет! Это еще хуже!

– Но ведь это варварство! – рассердился Журавушкин. – Средневековье!

– А между тем Русь в это время была самым влиятельным государством на карте тогдашней Европы. Ярослав выдал всех своих дочерей за монархов, а сыновей женил на иноземных царевнах. Одному даже досталась багрянородная, византийская принцесса. Страна процветала, народ был счастлив и славил своего монарха. Такого могущества в другой раз наша страна достигла лишь спустя века. Следовательно, работало? Законы прекрасно работали. Несмотря на их варварскую примитивность. Главное, это в них верить. Ожог на руке – вещь вполне материальная, в отличие от слов, которые потом стали принимать к сведению. Одни лишь слова. И сразу наступил бардак.

– Вы ерунду говорите, – сердито сказал Журавушкин. – Полную и, извините меня, абсолютную чушь! Я вообще не хочу это слушать!

– Как хотите, – пожала плечами Рара. – Даже если я не виновна, моим словам никто не поверит. В отличие от ожога на руке. Вот, к примеру, мой муж. Я всегда думала, что он меня любит.

– Он и любит! Но по-своему.

– Я вам скажу это только один раз и больше не повторю никогда, ни при каких обстоятельствах. Тем более при свидетелях. На суде. В тот вечер, когда убили Настю, мы с Василисой Петровной задержались на кухне. Помните сломанный кран? – Журавушкин кивнул. – Так вот: в приоткрытую кухонную дверь я видела, как Фима на цыпочках крадется к выходу, в одних носках, прижимая к груди ботинки.

– Что?!

– Все. Больше ни слова.

– Но ведь это же все меняет!

– Не думаю, что Василиса Петровна его заметила. Это знаю только я. А я никому не скажу.

– Но почему?!

– Я же не видела, как он стрелял.

– Но он там был, в саду! Раньше вас всех!

– И что?

– Он крался к входной двери, надеясь остаться незамеченным!

– Давайте прекратим это обсуждать, – сердито сказала она.

– Нет, Раиса Гавриловна, так нельзя! – он взволнованно встал. – Мне надоели эти качели! То я выхожу отсюда, окрыленный, будучи полностью уверен в вашей невиновности, то вы меня швыряете с небес на землю, фактически признаваясь в убийстве! Говорите какими-то загадками! И что мне прикажите делать?

– Передать дело в суд, – тихо сказала Рара.

– Что?

– Вы не найдете доказательств моей невиновности. Равно как и вины. Положитесь на судьбу. Мы возьмемся за раскаленный прут.

– Значит, вы не хотите помочь мне и себе?

– Может, и хочу, но не могу. Оправдают меня – будут искать другого убийцу. А этого я точно не хочу.

– Хорошо. Я уважаю ваше решение. Мы завтра же обсудим это с Андреем Георгиевичем и вашим супругом.

Ромашов поначалу воспринял новость в штыки.

– Как так: она хочет суда?!

– Иной возможности оправдать ее, увы, нет.

– Если бы это вообще было возможно, – тяжело вздохнул Фима Раевич.

– Помолчи, – сердито сказал ему Ромашов. – Я, Аркадий Валентинович, ожидал от вас большего. Неужели вы ничего не нашли? А как же свидетели? Настина подруга, к примеру? Другие?

– Сейчас в Москве почти никого нет, – развел руками Журавушкин. – Но к осени все объявятся. Мы соберем свидетелей защиты, не сомневайтесь. Разумеется, Андрей Георгиевич, решающими будут ваши показания. Вас я буду допрашивать последним. Если другие напортачат, – Журавушкин выразительно посмотрел на Фиму, – у вас еще будет возможность все исправить.

– Ну, хорошо, – кивнул Ромашов. – Считайте, что вы меня убедили. Хотя мне все это, ох, как не нравится, – он поморщился. – Я не люблю предприятий с непредсказуемым результатом. А ты что скажешь, Фима?

– «Я знаю, кто страдал, тот полон благородства, и даже ада месть величью нестрашна…»

– Ты можешь хотя бы в такой момент не ёрничать! – разозлился Ромашов.

– Я говорю то, что думаю! Ты сам спросил мое мнение!

– Если ты и в суде вздумаешь цитировать своего Бодлера, я тебя убью!

– Я же говорю: пишите текст, – слегка надулся Раевич. – Что вы вообще от меня хотите?

– Человека разумного, – размеренно сказал Ромашов. – Соображающего. Иначе ты таких дров наломаешь!

– Андрей Георгиевич прав, – кивнул Журавушкин. – С Бодлером, Ефим Иванович, надо быть поаккуратнее. Судьи могут не так все истолковать. Про те запрещенные стихи вообще забудьте. Никакого разврата.

– Да разве это разврат? – заморгал Раевич. – Вот, послушайте…

– Фима, заткнись, – не выдержал Ромашов.

Аркадий Валентинович мысленно сказал ему спасибо. Не до стихов сейчас. Они напоминали заговорщиков, а, лучше сказать, военный совет перед решительной битвой. Перед судом. Хотя, до суда еще было далеко. Журавушкин еще долго мог бы препятствовать передаче туда уголовного дела, но Раиса Гавриловна настаивала. А ведь можно было бы дождаться возвращения коллег ее и Насти, устраивать перекрестные допросы, очные ставки… Хотя, с кем их устраивать? Рары с мужем? Журавушкин представил себе этот цирк и чуть не рассмеялся. Раевич по своей привычке станет, как щитом, прикрываться Бодлером, пока следователь не придет в бешенство. А то и санитаров из психушки вызовет. Быть сумасшедшим – это ведь так удобно. Аркадий Валентинович внимательно посмотрел на Раевича. Что у него на самом деле на уме? «Крался на цыпочках к входной двери, прижимая к груди ботинки…»

– Я думаю, вам теперь разрешат свидания, – сказал он мужчинам. – Раз мы определились, и Раиса Гавриловна признала свою вину. Первым пойдет Ефим Иванович. Постарайтесь ее приободрить.

– А я? – встрепенулся Ромашов.

– И до вас дело дойдет, – невольно улыбнулся Аркадий Валентинович.

Ситуация была двусмысленной: муж оказался довольно вялым, зато любовник на редкость энергичным и рвался на свидание к женщине, по которой явно соскучился. По мнению Журавушкина, актер был по-прежнему влюблен в Рару и хотел, чтобы она осталась при нем. Если Ромашов будет так же убедителен в суде, то процесс они выиграют. Нет, полного оправдания, конечно, не добиться, а вот условного приговора… Если доказать, что это была самооборона, или Настя Рару откровенно спровоцировала.

– Подвигайтесь ближе, – сказал Аркадий Валентинович мужчинам. – Будем писать сценарий.

Мужчины оживились. Даже Фима проявил интерес к происходящему. Они сидели на веранде, погода постепенно портилась, явно собиралась гроза. По саду гулял ветер, то затихая на время, то наскакивая на деревья и пытаясь сорвать тент с качелей.

Журавушкин почувствовал чей-то тяжелый взгляд и обернулся. Василиса Петровна стояла в дверях и внимательно прислушивалась к разговору. Ее взгляд Журавушкину не понравился. Словно бы свинцовая плита легла ему на плечи.

– Я подумала, что надо бы убрать с качелей матрац, – сказала Градова. – Гроза начинается.

– Да, конечно, – рассеянно откликнулся Ромашов.

Василиса Петровна неторопливо спустилась в сад. Журавушкин внимательно смотрел, как она прибирается: задергивает полог в беседке, поправляет упавшие цветы. По-хозяйски.

– Андрей Георгиевич, вы вполне доверяете своей домработнице? – тихо спросил он.

– Да, а что?

– Сдается мне, она готовит нам сюрприз. И сюрприз этот неприятный.

– Чем она может нам угрожать? – удивился Ромашов.

– Не нам, а Раисе Гавриловне. Градова ведь не хочет, чтобы та вернулась.

– Да почему?

– Как ваши отношения с Дашей?

– Нормально, а что? – пожал плечами Ромашов.

– Она передумала делать пластику?

– Мне удалось ее уговорить, – улыбнулся Андрей Георгиевич.

– И что вы пообещали? Пропихнуть ее в ваш новый проект? Роль в сериале с вашим участием? Вы ведь звезда, поэтому можете диктовать продюсерам условия.

– Ну, не преувеличивайте. Это не так делается.

– Но ведь вы это можете?

– Допустим.

– Поэтому будьте осторожны. Вспомните Настю. Тогда ведь, насколько я понял, начиналось так же.

– Я своих ошибок не повторяю, – спокойно сказал Ромашов. – Василису Петровну я беру на себя. В суде она скажет то, что нам нужно.

– Тогда порядок, – кивнул Журавушкин. – Ну что, начнем?…

Часть вторая

Суд

День первый

Первое судебное заседание по делу Раисы Раевич назначили на середину октября. Но осень наступила так внезапно, и так рьяно принялась отстаивать свои права, что столица словно бы погрузилась во мрак, и возникло ощущение самой настоящей зимы. Когда холода приходят неожиданно и не по сезону, это переносится гораздо хуже, даже чем лютые морозы согласно календарю.

Журавушкину удалось уговорить Рару, что-бы она подала ходатайство о рассмотрении ее дела судом присяжных.

– Давайте в обычном порядке, – запротестовала было она. – Это ведь все равно ничего не изменит.

– Среди присяжных заседателей наверняка будет много женщин, – терпеливо пояснил Журавушкин. – Мужчины, как правило, отлынивают, а вот дамы у нас активные. Поскольку наша ударная сила – Ромашов, нам нужно как можно больше женщин среди тех, кто выносит вердикт. Их симпатии будут на его стороне, следовательно, и на вашей.

– Вы так думаете? – усмехнулась Рара.

– Андрей Георгиевич намерен любыми способами вытащить вас из тюрьмы. Вы ему нужны.

– Делайте, как знаете, – сдалась она.

Так вышло, что как раз накануне судебного заседания праздновали восемнадцатилетие Даши. Планировались шашлыки, но погода так и не порадовала. Создавалось ощущение, что вот-вот выпадет снег, так было холодно на улице. Сад уже опустел, листва с деревьев вся почти облетела под порывами обжигающего северного ветра, клумбы садовник перекопал, и повсюду виднелись островки абсолютно голой земли, а остриженные под зиму кусты выглядели сиротливо. К обеду вообще заморосил дождь. Шашлыки пришлось отменить. Василиса Петровна сказала, что стейки изжарит и дома, на гриле. Стол накрыли в гостиной на первом этаже. Ромашов предложил зажечь камин. Все приняли это с радостью.

– Жуть, а не погода! – высказалась именинница, спустившись к накрытому столу последней и, видимо, рассчитывая произвести фурор.

На ней было длинное вечернее платье, сильно декольтированное, что плоскогрудой субтильной Даше совершенно не шло. Так же как и взрослая прическа вкупе с алой помадой и наклеенными ресницами. Даша явно хотела казаться старше, этакой фам-фаталь, но переборщила. Смотрелась она, как маленькая девочка, распотрошившая мамин гардероб: все вещи явно были не по размеру. И уж тем более, не по возрасту. Ромашов невольно улыбнулся, но с серьезным лицом подал Даше руку и свел ее со ступенек вниз, к ожидающим гостям.

– Прошу всех к столу, – торжественно сказал он и под руку с Дашей первым прошел в гостиную.

Гости потянулись следом. Журавушкин был с женой, Галина уже во второй раз воспользовалась гостеприимством хозяина дома. В прошлый свой визит она, поначалу робевшая, понемногу освоилась, и теперь вела себя вполне уверенно.

«Странная компания, – невольно подумал Журавушкин. – Юная профурсетка, главный секс-символ отечественного мыла, обманутый муж, возможно, он же убийца другой юной искательницы приключений, и адвокат по уголовным делам с супругой».

– Наверное, по-настоящему Дарья отметит свой праздник в ночном клубе, с друзьями, – предположил он, отодвигая жене стул.

– Я уже взрослая! – вскинулась Даша. – Да, мы поедем в закрытый элитный клуб с Андреем Георгиевичем, но никаких своих друзей я туда приглашать не собираюсь!

– Даша хотела сказать, что все ее друзья остались на родине, – тут же сгладил ситуацию Ромашов. – В Москву им приехать не по карману, да и время сейчас такое: работа, учеба.

– Андрей, открой шампанское! – приказным тоном сказала Даша, подбирая юбки и садясь на стул. – Ба, где ты?

– Иду, иду! – из холла откликнулась Василиса Петровна.

Она торжественно внесла в гостиную судок со студнем.

– Фи? Это зачем? – сморщила носик Даша. – Холодца я и дома наелась до отвала!

– Андрей Георгиевич любит мой студень, – возразила ей бабушка. – Да и гости у нас избалованные. Чего они не видали в этих своих ресторанах? А вот студня моего нигде не отведают, кроме как здесь. Я и аджику к нему сама приготовила. Положить вам, Галина? – та с улыбкой кивнула.

– Дашенька, не спеши жить, – с улыбкой сказал Ромашов, открывая шампанское. – Ты все успеешь, тебе еще только восемнадцать. Господи, где мои восемнадцать? – с притворным ужасом сказал он.

– Вы и сейчас замечательно выглядите! – тут же польстила ему Галина. – Не жалейте об этом! Красивый мужчина, как хороший коньяк: чем выдержанней, тем лучше.

«Где она это вычитала? – с неприязнью подумал Журавушкин. И невольно заревновал: – Мне она этого никогда не говорит!»

В этот момент раздался хлопок, Даша притворно завизжала и зажала уши.

– Андрей! Ты мне платье испортишь! – капризно сказала она.

– Новое куплю, – первым наполнил ее бокал Ромашов.

«Что происходит? – с удивлением думал Журавушкин. – Прямо, семейная идиллия! Даша ведет себя, как хозяйка. Неужели?…»

Василиса Петровна выглядела довольной. Фима Раевич был, как всегда, погружен в себя. Когда настал черед подарков, Даша мигом привела его в чувство:

– Ефим Иванович! Давайте вашу книгу!

– Почему ты решила, что это книга? – удивленно спросил тот.

– О, Господи! Трудно было догадаться!

– В самом деле, книга! – рассмеялся Раевич, доставая из-под стула, на котором сидел, объемный сверток. – Это очень редкая книга, антиквариат. Из моей личной коллекции.

– Давайте сюда! – нетерпеливо сказала Даша, забирая у него сверток. – Потом посмотрю. Андрей, а ты мне что подаришь? – замирая, спросила она.

Ромашов с улыбкой достал из-за пазухи бархатный футляр.

«Пока не кольцо», – с облегчением подумал Журавушкин, глядя, как Андрей Георгиевич вынимает из футляра браслет с бриллиантовой подвеской. Даша завизжала от восторга и захлопала в ладоши.

– Надень! – сказала она, протянув тонкую руку.

Ромашов все с той же непроницаемой улыбкой надел девушке браслет. Журавушкин, смущаясь, протянул приготовленный сверток. Слава богу, подарок выбирала Галина. Видимо, она заранее узнала, что хочет Даша, потому что дизайнерской сумке та обрадовалась.

– Ой! Какая прелесть! Спасибочки!

В общем, именинница осталась довольна. Шампанского Журавушкин не пил, за рулем сегодня был он. Улучив минутку, он отозвал Ромашова в сторонку.

– Завтра встречаемся за час до заседания. Вы готовы?

– Разве меня будут мучить уже завтра? Я ведь свидетель защиты.

– Но вы же не пропустите ни одного заседания?

– Нет, конечно. За час мы с Фимой будем на месте, – заверил Ромашов.

– Скажите, вы что, теперь помолвлены с Дашей? – не удержался Журавушкин.

– С чего вы это взяли?

– Она ведет себя как… Соответственно.

– У нее сегодня день рождения, – непроницаемо улыбнулся Ромашов. На глаза упали огромные ресницы-шторы. – Я не делаю ничего сверх того, что положено.

– Браслет, случайно, не Настин?

– А вы правы! – рассмеялся Андрей Георгиевич. – Подарок предназначался ей! По случаю ее беременности. Но я не успел подарить браслет. К тому же, и беременность оказалась ложной. Так что я с чистым сердцем отдал браслет Даше. Вы видели, как она обрадовалась?

– Я вижу, что она наследует Насте, – сердито сказал Журавушкин. – Андрей Георгиевич, опомнитесь! Вы сказали, что ошибок не повторяете. У вас огромная разница в возрасте, Даша вас не любит, она вас использует. Я случайно подслушал ее разговор с бабушкой. Даша так и сказала, что вы для нее старый, и если она и выйдет за вас, то лишь из-за денег, и разведется, как только получит свое.

– Ай-яй-яй! Подслушивать нехорошо. Аркадий Валентинович, любезный, я не делаю ничего сверх того, что положено по регламенту, – повторил актер. – Да, многие Настины вещи мне пригодились. К примеру, сейф. Я даже перенес его в свой кабинет из бывшей Настиной комнаты.

– Зачем? – удивился Журавушкин.

– Представляете, мне подарили настоящее оружие! – развел руками Ромашов. – Боевой пистолет!

– Кто подарил?! Зачем?!

– Почем я знаю? – пожал плечами Андрей Георгиевич. – Я снимался в сериале, играл боевого офицера, командира отряда. Мне по роли пришлось совершать такие подвиги, что я теперь просто супергерой! – с иронией сказал он. – Съемки проходили на Кавказе, так вот тамошний начальник МВД оказался моим горячим поклонником. И мне подарили именное оружие. Я понимаю, что не заслужил, но разве можно отказываться от подарка, тем более на Кавказе? Это же кровная обида! Пришлось взять. Теперь пистолет лежит в сейфе.

– Под замком, надеюсь?

– А как же? Хотите взглянуть?

– И не собираюсь! – сердито сказал Журавушкин. – Вы бросьте это, Андрей Георгиевич! В вашем доме оружие, коли уж оно есть, обязательно стреляет! А это не шутки! Боевой пистолет!

– Что вы со мной, как с ребенком? – обиделся Ромашов. – Вы лучше скажите: ждут нас завтра сюрпризы со стороны государственного обвинителя? К чему мне готовиться-то?

– Ждать надо самого плохого, но надеяться на лучшее. В нашем с вами случае на чудо. У обвинения сильная позиция. Будем защищаться!..

Первым сюрпризом стал приезд Настиной матери. Журавушкин сразу понял, кто эта женщина в темном платье, которая испуганно озирается по сторонам и судорожно комкает в руке несвежий носовой платок. Темные корни отросших волос выглядели неопрятно, лицо обрюзгло, а вялый рот, уголки которого скорбно опустились вниз, ярко накрашен морковного цвета помадой. У этой женщины не было ничего общего со стильной красавицей Стейси Стюарт, тем не менее: это оказалась ее мать.

Обвинительное заключение прокурор зачитал в гробовой тишине. Журналисты, которым разрешили присутствовать, отложили блокноты и фотокамеры, прекрасно зная, что все самое интересное только начинается. И не ошиблись.

Потом прокурор приступил к допросу своих свидетелей. Настина мать поднялась на свидетельскую трибуну.

– Она была хорошей девочкой, – всхлипнула женщина и промокнула глаза носовым платком, который не выпускала из рук.

На вид ей было хорошо за сорок, и Журавушкин с удивлением узнал, что на самом деле – тридцать восемь!

– В десятом классе залетела, – простодушно пояснила Антонина Васильева. – А что? Бывает… Глупая была. Образования потому и не получила. Какое образование, когда дите? Плохо мы с мужем жили. Он меня ругал по-всякому, чаще по-матери, бывало, что и бил. Говорил: дура, мол, залетела. А я что? Терпела, терпела, а потом… – Васильева махнула рукой. – Развелась, в общем. Выгнала его из дома. И вот теперь я совсем одна-а-а… – женщина зарыдала.

– Принесите воды потерпевшей, – попросила судья у пристава.

Журавушкин вскинулся: потерпевшей?! Хотя, да. Антонина Васильева потеряла единственную дочь.

– У меня вопрос к свидетельнице, – привстал он.

– Задавайте, – кивнула судья.

– Скажите, а как Настя училась? – как можно мягче спросил Журавушкин.

– Ну, звезд с неба она не хватала, – призналась Васильева, выпив воды и вытерев слезы. – Нормально училась. Когда пять, а когда и пару притащит.

– А чаще двойка или пятерка?

– Отличницей моя девочка не была, это правда. Но чего уж теперь-то об этом говорить? Дело прошлое.

– Значит, высшее образование она не собиралась получать. Но вы правы: не в этом суть. А были у нее конфликты с учителями? С ровесниками?

– Возражаю, ваша честь! – вмешался прокурор. – К делу это отношения не имеет!

– Почему не имеет? – притворно удивился Журавушкин. – Мы пытаемся понять характер потерпевшей. Ведь ее звезда взошла в скандальном реалити-шоу. Вы все знаете, что это такое. Стейси Стюарт на пути к славе не остановилась бы ни перед чем. Вот я и спрашиваю у ее матери: Настя с детства была такой? Какими были ее отношения с учителями, с ровесниками? Откуда вдруг эта дикая агрессия?

– Возражаю! – вскочил прокурор.

– Журавушкин, продолжайте, – стукнула молотком судья. – Вопрос по существу. Орудие преступления принадлежало потерпевшей. Нам надо понять: могла ли она попытаться его применить?

Присяжные одобрительно закивали. Журавушкин вытер пот со лба: слава богу! На скамье присяжных дамы среднего и преклонного возраста. Скандальное шоу они ненавидят, во всяком случае, в своих симпатиях к нему ни за что не признаются. Стейси Стюарт их всех раздражала.

– Настя была хорошей, – вновь всхлипнула Васильева. – Просто я одна ее р остила. А она, как все, одеваться хорошо хотела, всякие эти… Игрушки ихние. Телефоны. Я крутилась, как могла. На рынке ведь. Брала со скидкой, по дешевке. Ну, было пару раз.

– Что было? – вцепился в свидетельницу Журавушкин. – Конфликты? Драки?

– Она заводная была, – робко сказала Васильева. – Кого-то там, на дискотеке избила. Девчонку какую-то.

– Ваши слова подтверждаются документально? – тут же вмешался прокурор. – Приводы были? В детской комнате она состояла на учете?

– Да упаси боже! – замахала руками Васильева. – О чем это вы говорите?! Не было ничего такого!

– Значит, все это были лишь трудности подросткового периода! – с торжеством сказал прокурор. – Анастасия их переросла и стала законопослушной гражданкой.

– И на законных основаниях принялась в прямом эфире рвать волосы своим соперницам и раздавать им пощечины, – с иронией сказал Журавушкин.

– Да это же кино! – возмутился прокурор. – Спектакль! Разрешенный с определенными ограничениями по возрасту. К тому же потерпевшая давно покинула скандальный проект и снималась в хороших, и с точки зрения морали абсолютно правильных фильмах. Убита талантливая, перспективная молодая актриса. Которая доставляла радость зрителям, – прокурор обратил свой взгляд на скамью присяжных. Те одобрительно закивали.

– Ваша честь, я протестую против того, чтобы здесь и сейчас обсуждали роли потерпевшей, – вмешался Журавушкин. – Мы говорим об ее личности. А роль написана сценаристом и одобрена режиссером. К жизни и к характеру потерпевшей это отношения не имеет. На экране она могла быть, какой угодно, и не надо отождествлять героиню Стейси Стюарт с ней самой, с Настей Васильевой.

– Поддерживаю! – стукнула молотком судья.

– Я только хотел представить суду и господам присяжным заседателям несчастную мать, – вздохнул прокурор. – Которая обвиняет эту женщину, – он кивнул на скамью подсудимых, где за стеклом сидела Рара, – в том, что она сначала терроризировала ее дочь, угрожала ей, а потом убила. Убийство было тщательно спланировано и подготовлено. Об обстоятельствах, которые вынудили подсудимую с особой жестокостью убить свою жертву, мы поговорим потом, – зловеще сказал прокурор.

– Возражаю! – вскочил Журавушкин. – Обвинитель намеренно нагнетает обстановку!

– Да, поменьше эмоций, – поморщилась судья. – У нас тут не театр, хотя и убита актриса.

В общем, кое-как Журавушкину удалось отбиться. Антонина Васильева вернулась на свое место, в зал. А на трибуну поднялась следующая свидетельница обвинения. Журавушкин заметил удивленное лицо своей подзащитной и напрягся.

– Извини меня, Рара, мы ведь подруги, – виновато сказала стоящая на трибуне миловидная женщина средних лет. – Но я скажу, как есть.

– Представьтесь, пожалуйста, – попросил прокурор. – Кто вы, чем занимаетесь?

– Ирина Нефедова, главный редактор кинокомпании «КДВ», то есть, кино для всех. Когда-то мы с Рарой вместе работали в «Денеболе», я многим ей обязана, Рара ведь была моей начальницей. Именно под ее руководством я осваивала профессию…

– Это к делу не относится, – нетерпеливо перебил прокурор хвалебную речь в адрес обвиняемой. – Давайте перейдем к событиям, так сказать, недавнего времени. Это правда, Ирина, что примерно за месяц до того, как была убита Настя Васильева, подсудимая обратилась к вам с просьбой?

– Недели за три. Да это так.

– В чем состояла суть этой просьбы?

– Рара искала работу. Она сказала, что обстановка в доме у Ромашова невыносимая, и надо что-то решать. Когда-то она мне помогла, и я сочла возможным вернуть долг.

– То есть, вы занялись ее трудоустройством?

– Да.

– Подсудимая, вы подтверждаете слова свидетельницы?

– Да, – кивнула Рара. – Подтверждаю.

– Что было дальше, Ирина?

– Сначала я вроде договорилась о том, чтобы Рару взяли к нам в штат. Но потом мне сказали, что дела идут не очень. Время сейчас сложное, в основном доснимаем старое, а под новые проекты денег не дают, следовательно, идет не набор сотрудников, а сокращение. И я вынуждена была сказать, что ничего не получилось.

– Кому вы об этом сказали?

– Андрею Ромашову.

– Почему ему, а не подсудимой?

– А как идти с плохими вестями к человеку, который тебе когда-то очень помог? Я сначала позвонила Ромашову, сказала ему. Он пообещал, что все возьмет на себя. Смягчит ситуацию.

– И?…

– Он так и сделал.

– Да мы вообще об этом не разговаривали! – не удержалась Рара.

– Подсудимая, вам слова не давали! – стукнула молотком судья. – Продолжайте, свидетельница.

– А, собственно, и все. Андрей передал мой отказ, он мне сам об этом сказал. Все, мол, в порядке, Рара приняла это, как должное.

– Значит, у подсудимой не было работы, и не было перспектив ее получить. Все-таки возраст, десять лет, так сказать, вне профессии.

– Возражаю! – вскочил Журавушкин. – Раиса Раевич все эти десять лет работала, ваша честь! Она была пресс-секретарем известного актера!

– Ну, кем она была при Ромашове, мы еще выясним, – усмехнулся прокурор. – Эта квалификация тоже требует подтверждения. У древнейшей профессии, увы, есть возрастные ограничения.

– Возражаю! Это прямое оскорбление моей подзащитной!

– Выбирайте выражения, прокурор! – гневно стукнула молотком судья.

– Я говорю все это к тому, что накануне трагической гибели Насти Васильевой подсудимая находилась в безвыходном положении, – тут же отбился прокурор. – Нет работы, следовательно, нет денег, а жить она привыкла безбедно. Муж, также не трудоустроенный, мы здесь его еще услышим, молодая красивая соперница в борьбе за сердце давнего любовника, а по сути, содержателя.

– Возражаю!

– Я принимаю это к сведению, ваша честь. Позвольте мне продолжить допрос свидетельницы. – Судья милостиво кивнула. – Ирина, когда вы работали под началом Раисы Гавриловны Раевич в кинокомпании «Денебола», каковы были отношения вашей начальницы с генеральным продюсером? – спросил прокурор.

– Но… – Нефедова замялась.

– Ведь они эту связь и не скрывали.

– Это правда, но…

– А другие мужчины? Разве любвеобильность главного редактора не была в кинокомпании «Денебола» притчей во язытцах?

– Ваша честь, я требую это прекратить! – решительно встал Журавушкин. – Мы сейчас вспоминаем события более чем десятилетней давности! Господин прокурор сам недавно сказал: что было, то прошло. Так же, как мы не рассматривали в подробностях период подросткового созревания Насти Васильевой, так же мы не должны вдаваться в детали жизни моей подзащитной до того, как она переехала в дом Андрея Ромашова.

– Поддерживаю! – стукнула молотком судья.

Журавушкин тыльной стороной ладони вытер пот со лба: как горячо!

– Тогда у меня нет больше вопросов к свидетельнице, – улыбнулся прокурор.

Он своего добился: женщины на скамье присяжных смотрели на Раису Раевич с осуждением. Как же! Сделала карьеру через постель! Мужу изменяла! Журавушкин подумал, что исправить ситуацию может только сам муж. Как только присяжные его увидят, а тем более, услышат, их мнение тут же изменится. Но черед Раевича еще не пришел. На трибуну поднялась Кристина.

Дела у той, похоже, шли в гору. Журавушкин, с трудом отбившийся от редакторов по новостям как минимум пяти телеканалов и даже от одного известного телеведущего, пару раз случайно видел Кристину на экране. Та взахлеб рассказывала историю чудесного взлета Стейси Стюарт и ее трагического конца. А также о своих собственных отношениях с Андреем Ромашовым. По ее словам эти отношения были. И еще с парочкой знаменитостей и с одним олигархом, имя которого (по этическим, само собой, соображениям) не называлось.

Сегодня Кристина оделась, по ее меркам, скромно. Юбка до колена и темно-красный пиджак из плотного шелка. Стреляя глазками в тот угол, где сидела пресса, девица какое-то время вертелась на трибуне, выбирая наиболее выгодный ракурс. Журавушкин, наконец, узнал ее фамилию: Кукшина.

– Анна, вы готовы отвечать на вопросы? – мягко спросил у нее прокурор.

– Зовите меня Кристи, – кокетливо сказала девица, поправив бюстгальтер. Хотя сегодня левая грудь была на месте, видимо, помог бандаж. Но Кукшина поправляла ее по привычке, на автопилоте и без всякой нужды. Журавушкин с удовлетворением отметил, что смотрится это вызывающе. Присяжные, которые не в курсе истинной причины, сочтут, что девица изо всех сил пиарится и нарывается на скандал. – Кристи Кук, – она с торжеством посмотрела на Журавушкина. Тот невольно улыбнулся.

– И все-таки, Анна, что вы можете сказать о состоянии, в котором находилась ваша подруга накануне своей смерти?

– Да, Настя была моей лучшей подругой. Мы вместе начинали на реалити-шоу. Я, правда, сразу решила, что мне это не подходит, поэтому очень быстро покинула проект. Нет, это не мое. С детства я мечтала о серьезных ролях…

– Ближе к делу, – не выдержал прокурор. – О Настиной беременности.

– О, да! Она была беременна!

– Вскрытие это не подтвердило, – не удержался Журавушкин.

– Адвокат! – стукнула молотком судья. – Возьмите слово и подавайте свои реплики! Я делаю вам замечание!

– Настя была уверена, что беременна! – горячо заговорила Кристи Кук, она же Анна Кукшина. – Тест оказался положительным! А Настя делала его трижды!

– Я впервые об этом слышу! – Журавушкин увидел, как дернулась Рара и встал. – Извините, ваша честь, я не мог удержаться.

– Говорите, – милостиво разрешила судья.

– Ну, ладно, один ошибочный тест. Согласен: бывает. Но три?! Васильева, ведь, наверняка не дешевые тесты покупала. Медицина в этом вопросе ушла далеко вперед, и определить беременность – пара пустяков. По-моему, все эмоции свидетельницы надо делить на три, – с иронией сказал Журавушкин.

– Извините, ваша честь, – теперь уже не выдержал прокурор. – Аркадий Валентинович, вы что, женщина?

– Нет, я мужчина.

– А со знанием дела рассуждаете о вопросе, в котором могут быть компетентны только дамы, – ехидно сказал прокурор. – Вы часом, не делали операцию по изменению пола?

– Прокурор! – гневно стукнула молотком судья. – Я делаю вам замечание!

– Я не женщина, – с оскорбленным видом сказал Журавушкин. – Но я в браке двадцать три года. И тестов на беременность я на своем веку повидал немало, уж будьте уверены. Я прекрасно осведомлен об их надежности.

– Не сомневаюсь, – все так же ехидно сказал прокурор. – Но вы правы: и одного положительного теста вполне достаточно. Два последующих потерпевшая хотела сделать, но просто не успела. Когда она вызвала подсудимую в сад, Васильева была уверена в том, что она беременна. И Ромашов тоже. А если в этом был уверен Ромашов, то его сожительница, само собой, была в курсе.

– Возражаю!

– Протест отклонен, – стукнула молотком судья. – Вопрос важный и по существу. Прокурор, продолжайте допрос. Журавушкин, сядьте.

Аркадий Валентинович, вновь обливаясь потом, опустился на неудобную скамью.

– Итак, Анна, – с торжеством посмотрел на него прокурор. – Ваша подруга сообщила вам о своей беременности. А как воспринял это Ромашов, она сказала?

– Конечно! Он очень обрадовался! Он так хотел этого ребенка!

– Не удивительно, – подхватил прокурор. – Ведь его возраст приближается к сорока. Он давно созрел для того, чтобы стать отцом, и мечтал об этом…

«Куда он клонит?» – наморщил лоб Журавушкин.

– …и вот, наконец, любимая женщина сообщает актеру счастливую новость. Ромашов говорит о том, что ребенок должен родиться в законном браке. Он человек благородный, настоящий мужчина…

На этот раз Журавушкин не стал перебивать. Образ благородного Ромашова, который лепил сейчас прокурор, Журавушкину был на руку.

– Мы еще услышим самого Андрей Георгиевича. Который решил защищать, а не обвинять женщину, причинившую ему такую боль. – Присяжные заседатели-дамы одобрительно закивали головами. И даже двое мужчин, затесавшихся среди них, сделали серьезные лица. – Теперь представьте себе, насколько в этот момент осложнилось положение подсудимой. Она много лет тщетно пыталась забеременеть. Случись это – и Ромашов без колебаний женился бы на ней… – Журавушкин увидел, как Рара иронично вскинула брови. – Бесплодие подсудимой мешало стать им полноценной семьей. И муж, то есть, Ефим Раевич, служил им ширмой. Он прикрывал их связь, поддерживая социальный статус подсудимой и дабы избежать ненужных вопросов со стороны журналистов. Беременность Васильевой положила этому конец…

– Ваша честь, я вынужден напомнить суду и господам присяжным, что никакой беременности не было, – привстал Журавушкин.

– Сядьте! – стукнула молотком судья. – Прокурор, продолжайте допрос. И прекратите вашу обвинительную речь, мы до этого еще не дошли. Обратите свое внимание к свидетельнице!

– Я только хочу сказать, что Настя своего ни за что бы не отдала, – вклинилась в разговор Кристина. Или Анна? – Она мне так и сказала: я готова ее убить…

– Это лишь эмоции беременной женщины, – тут же вмешался прокурор.

– Это лишь ваши домыслы, потому что никакой беременности не было, – с иронией сказал Журавушкин.

– Номинально была! Потому что был положительный тест!

– Номинально не было! Потому что ее реально не было!

– Это мог быть эффект плацебо!

– Как-как? Ваша честь, уважаемые дамы на скамье присяжных, вы когда-нибудь слышали о беременности-плацебо? – ехидно спросил Журавушкин.

– Вообще-то женщина может внушить себе, что беременна, и вести себя соответственно, – задумчиво сказала судья и вздохнула: – У меня один раз такое было… Это к делу не относится! – опомнилась она и стукнула молотком. – Продолжайте!

Журавушкин с прокурором озадаченно переглянулись: кому говорить?

– Ромашов очень хотел этого ребенка, – перехватила инициативу Кристина. – Поэтому велел своей престарелой любовнице паковать чемоданы. Я слышала, как Настя крикнула в телефонной трубке: «Уберите из прихожей чемодан! Я об него все время спотыкаюсь! Вы что хотите, чтобы у меня случился выкидыш?!»

– По-моему, мы ходим по кругу, – вмешалась судья. – Вопрос понятен. И если свидетельнице нечего больше сказать…

– Конечно, есть! – Кристина явно не собиралась так быстро покинуть сцену. – Про суррогатную мать! Которую нашла Рара!

– Она в списке следующая, – сказал прокурор. – Мы не будем составлять мнение об этом с чужих слов. Просто зафиксируем факт.

– Но Настя мне говорила, что будет за себя бороться! – не унималась Кристина.

– Это мы уже поняли. Вы можете быть свободны и дать место другому свидетелю.

– Но ведь я была ее лучшей подругой! Я знаю все! Понимаете? Все! – Кристина стрельнула глазами в сторону журналистов. – Все самые скандальные подробности!

– Вы что, были вхожи в дом Ромашова? – не удержался Журавушкин.

– Конечно!

– Да вы там даже ни разу не были! Вас туда никто не приглашал, даже ваша, как вы говорите, самая близкая подруга!

– У нее просто не было времени! Она постоянно была на съемках!

– В отличие от вас!

– Да я такая востребованная, что вы себе это даже вообразить не можете!

– Прекратите это! – гневно стукнула молотком судья. – Здесь вам не реалити-шоу! Адвокат! Я делаю вам замечание! Свидетельница, немедленно покиньте трибуну!

– Нет, вы должны меня выслушать! Я еще ничего не сказала! Самые скандальные подробности!

– Пристав! Выведите ее!

– Вы не имеете права! – завизжала Кристина. – Вы зажимаете мне рот!

– Девушка, успокойтесь, – мягко взял ее под локоть судебный пристав. Кристина развернулась и заехала ему сумкой: – Пустите меня!

– Да что ж это такое! – не выдержала судья. – А, ну-ка, арестуйте эту скандалистку! Я не позволю превращать суд в балаган! Я предъявляю ей обвинение в хулиганстве! – гневно стукнул молоток.

– Ура! Меня ведут в тюрьму! – заорала Кристина. – Вы видите, видите?! – это относилось к журналистам. Те повскакивали со своих мест и засверкали фотовспышками.

– Прекратить! – молоток судьи замолотил по трибуне. – Выведите всех! Я прекращаю заседание!

– Ну что? Довольны? – ехидно спросил Журавушкин у прокурора.

Упирающуюся Кристину вели к выходу.

– Куда вы меня?! Я хочу в автозак! Где моя камера! – надрывалась та. – Где правозащитники, которые будут бороться за мои права?! Да завтра вся Москва загудит! Все видели, как правде затыкают рот! Самые скандальные подробности!

И тут Журавушкин с удивлением увидел, что Рара хохочет.

– Прекрасный спектакль! – сказала она, оставшись наедине со своим адвокатом.

По регламенту им было положено свидание после каждого судебного заседания.

– Эта девица еще хуже, чем Стейси Стюарт, – раздраженно сказал Журавушкин.

– Что вы хотите? Учительница была хорошая, – улыбнулась Рара. – А вот увидеть в суде Ирину я не ожидала.

– Ромашов вам, действительно, ничего не говорил? О том, что у Нефедовой не получилось помочь вам с работой?

– Нет, конечно! Не думаю, что Лёвушка сделал это по злому умыслу. Он просто меня бережет, – с иронией сказала Раевич.

– Сегодня мы проиграли, – со вздохом констатировал Журавушкин. – Мне придется разрешить прокурору допросить Ефима Ивановича как свидетеля обвинения.

– Зачем? – вздрогнула Рара.

– Чтобы присяжные поняли, почему именно вы изменяли мужу.

– Вы полагаете, это можно понять? – усмехнулась она.

– Может быть, вы сначала мне объясните? А я уж постараюсь донести вашу мысль до присяжных.

– Извините, нет.

– Но речь идет о вашей свободе! Здесь не надо стесняться. Допустим, Раевич как мужчина э-э-э… – Журавушкин замялся, потому что вопрос был крайне деликатный.

– Как мужчина он в полном порядке. И даже Ромашову даст фору.

– Вы шутите?

– Нет.

– Тогда, почему?!

– Представьте, что вы жутко голодны. Этот голод застал вас внезапно, в самом неподходящем месте. К примеру, на работе. Или в общественном транспорте. На улице, черт возьми! Вы вдруг вспомнили, что давно не ели. А, вспомнив, уже не можете от этой мысли избавиться. Потому что голод вас терзает. Дома, на кухне вас ждет вкуснейший борщ. Но когда вы туда попадете, черт его знает. И что вы будете делать?

– В ресторане пообедаю, – пожал плечами Журавушкин.

– Вот именно. Желательно, в дорогом и хорошем. И чтобы кто-то оплатил счет.

– Куда это вы клоните? – сердито спросил он.

– Я про секс, – очаровательно улыбнулась Рара. – Мне его надо много, Фиме гораздо меньше. Он это с самого начала знал и принял. Потому что у него есть Бодлер, – с иронией сказала она. – Это целый мир, который вполне может заменить реальность. У меня таких миров нет, я человек, в общем-то, приземленный. Так получилось, что этим миром попытался стать Ромашов. Который прекрасно все понял. Потому что он очень даже не глуп.

– Снова вопрос: тогда почему? Почему вы с ним не женаты? Неужели и впрямь из-за того, что вы не можете иметь детей?

– Как раз этот вопрос мы и обсуждали накануне Настиной гибели. Дайте мне сигарету, – попросила Рара. – Они все-таки нашли эту женщину… – Она глубоко затянулась.

– Суррогатную мать, вы имеете в виду?

– Да.

– Тогда расскажите мне о ней.

– Это будет завтра. А сейчас дайте мне отдохнуть. Я очень устала.

– Раиса Гавриловна, я…

– Дайте мне отдохнуть, – повторила она и прикрыла глаза.

И Журавушкин сдался. Его подзащитную увели. Так закончился День первый.

На улице Журавушкина ждали взволнованные Фима Раевич и Ромашов.

– Ну что? – хором спросили они.

– Пока ничего хорошего.

– А мне показалось, присяжные нам симпатизируют, – сказал Ромашов.

– Не нам, а вам. Завтра у нас тяжелый день. Во-превых, пятница. Она же маленькая суббота. Все уже настроены на отдых и будут торопить события. Допустима некоторая небрежность и короткая продолжительность судебного заседания. Меж тем, завтра на сцену выходит Ефим Иванович. Вы уж постарайтесь, – Журавушкин укоризненно посмотрел на Раевича.

– Я готов!

– Но сначала будут допрашивать суррогатную мать. То есть, женщину, которая согласилась ею стать. Так что будьте готовы к сюрпризам.

Мужчины переглянулись.

– Аркадий Валентинович, не хотите с нами поужинать? – предложил Ромашов. – Время позднее, мы все устали.

– С удовольствием, только жене позвоню, предупрежу, что задерживаюсь.

За горячим Журавушкин вдруг вспомнил:

– Андрей Георгиевич, почему вы не сказали Раре, что с работой для нее ничего не получилось?

– Я сказал, – спокойно ответил Ромашов.

– Но она это отрицает!

– Она просто не помнит, – развел руками актер. – Столько всего произошло…

– Но разве можно такое забыть? Это ведь вопрос трудоустройства, иначе сказать дальнейшей судьбы. Если бы с новой работой все получилось, чемоданы пришлось бы собирать не Насте, а Раисе Гавриловне…

– Но… – заикнулся было Раевич.

Ромашов неловко повернулся к нему и задел чашку с кофе. Ефим Иванович пил очень много кофе, вот и сейчас, едва усевшись за стол, он попросил официантку принести ему напиток сразу. Теперь этот кофе вылился Раевичу на брюки. Ефим Иванович вскочил:

– Извините! Я такой неуклюжий!

– Возьми салфетку, – протянул ему сразу две салфетки, свою и Журавушкина, Ромашов.

Фима тут же ушел в туалет.

– Попроси у официантки фен и высуши брюки! – крикнул ему вслед Ромашов. – Тема чрезвычайно болезненная для него, – пояснил он Журавушкину, когда они остались вдвоем. – Ведь вопрос стоял или, или. Или Настя или Рара. Фима в моем доме прижился. Он никуда не хотел переезжать. Я это знаю совершенно точно.

– Я не знаю, говорила вам Рара, или нет, но в тот вечер, когда убили Настю и когда две другие женщины обсуждали на кухне сломанный кран, Ефим Иванович на цыпочках, в одних носках, крался к входной двери. Следовательно, в сад он вышел первым.

– Да вы что?!

– Так. Значит, вы не в курсе.

– Абсолютно нет, – заверил Ромашов. – Но я теперь понимаю, почему Рара признала свою вину. Боже мой! – горько сказал он. – Неужели это никогда не кончится? Эта химера всю жизнь так и стоит между нами: ее якобы любовь к мужу. Именно это, а не ее бесплодие. Вопрос, как раз, был решен. Но между нами стоял Раевич.

– На вид, так у вас все хорошо, – удивился Журавушкин. – Вы ведете себя, как старые друзья.

– Что вы хотите: интеллигенция! Высокие отношения, – усмехнулся Ромашов. – Я был уверен, что убила Рара. Неужели она врет?

– Что ж… Я тоже могу допросить Раевича.

– Зачем?

– Прижму его к стенке.

– У Фимы крепкие нервы. Это на вид он такой рассеянный.

– Но он не знает, что мы знаем. Что кто-то его видел. Сделаем ставку на эффект неожиданности.

– Давайте оставим это на крайний случай, – нахмурился Ромашов. – Посмотрим, как будут развиваться события.

– Почему вы его защищаете? При таком раскладе, сдается мне, вы должны его ненавидеть. Раз он всю жизнь стоит между вами и любимой женщиной.

– Вам этого не понять, – вздохнул Ромашов.

– То же самое мне сегодня говорила Раиса Гавриловна, – сердито сказал Журавушкин. – Извините, я нормальный человек. Без всяких там вывертов. Да, ваша жизнь мне не понятна. Я бы так не смог, скажу честно.

– Хорошо… Я попытаюсь объяснить… К примеру, у вашей жены есть любимая игрушка. И без нее ваша обожаемая супруга никак. Неужели вы ей этого не простите? – улыбнулся Ромашов. – Даже если эта игрушка вам не по вкусу? Если вам приходится спать в одной постели с этим плюшевым медвежонком? Или с болонкой?

– Да выкинуть ее к черту!

– Ой, ли? А как же моя фотография в спальне у вашей жены? А теперь еще и с подписью, – с иронией сказал Ромашов.

Журавушкин побагровел.

– Это всего лишь фотография, – натужно сказал он.

– Вы в этом уверены? Шучу. Хотя, чтобы доказать вам вашу неправоту, я готов и на большее.

– Что-о?!

– Да успокойтесь вы. Ничего не было. Или было?

– Ну, знаете! – Журавушкин резко отодвинул тарелку.

– Осторожно! Фима еще не высушил брюки! Вам придется занять очередь за феном!

– Вы…

– Что я? – прищурился Ромашов. – Не я первый начал, – тихо сказал он. – У каждого человека есть тайная страстишка, в которой он боится признаться, потому что все остальные его не поймут. Что-нибудь гаденькое. А тому, кто поймет, этот человек отдает свою признательность, следовательно, себя самого. Со всеми потрохами, – весело сказал Ромашов. – Я принял Рару такой, какая она есть, и мы прожили вместе двенадцать лет. Десять из них под одной крышей. Неплохо прожили, между прочим… О! Фима идет! Туалет и фен свободны! Желаете еще поговорить о половых отношениях? – невинно спросил он.

– Идите вы к черту!

– Извините, – повторил Раевич, опускаясь на стул. – Итак, на чем мы остановились?…

День второй

– Ваша честь, господа присяжные заседатели. Настало время увидеть, так сказать, истинное лицо подсудимой и узнать ту основную причину, которая и подвигла гражданку Раевич на совершение чудовищного по своей жестокости преступления, – торжественно начал прокурор. – Я прошу пригласить сюда, на свидетельскую трибуну, гражданку Таранько.

Все невольно вытянули шеи, глядя, как на трибуну идет неприметная женщина маленького росточка. Журавушкин вынужден был признать, что внешне она удивительно похожа на Рару. Прямо клон! Те же мелкие черты лица, темно-русые волосы, хрупкое телосложение. Наваждение прошло, когда Таранько заговорила. Голос у нее оказался высокий и визгливый:

– Да, я согласилась! Ну и что? Законом это не запрещено! Вон, Пугачевас Галкиным! Двойню родили! Им, значит, можно, а всем остальным нельзя?!

– Успокойтесь, свидетельница, – поморщился прокурор. – Вас никто не обвиняет.

– Это такая же работа, ничуть не грязнее другой! – не унималась Таранько. – Я, между прочим, мать двоих детей! Чтобы их поднять, я на все согласная!

– Это ваше дело, как зарабатывать деньги. Если выбранный вами способ не противоречит закону…

– Я через агентство договаривалась! Они мне бумаги показывали! Эту, как ее…

– Лицензию?

– Да! К ним все звезды обращаются! Мне фото показывали!

– Кого? Галкина с Пугачевой?

– Да! А что?

– Возможно, вас ввели в заблуждение…

– У них офис на Тверской! Я в Инете объявление прочитала! Стал бы Сам Ромашов обращаться, к кому попало?!

– Да успокойтесь вы уже! Здесь не вас судят, а эту женщину, – прокурор кивнул на застывшую на скамье подсудимых Рару. – Знакома она вам?

– А как же!

– Расскажите: как, когда, при каких обстоятельствах?

– Значит так, – Таранько облизнула губы. – Я мать двоих детей…

– Это мы уже слышали.

– А вы еще послушайте! – огрызнулась Таранько. – Не у всех медом намазано. Вот и послушайте, как люди-то страдают! Приехали мы с мужем с Украины. Сначала он в Москву перебрался, а потом и я. Муж в автосервисе работает. Работа, сами знаете, какая. Деньги у него водятся, но мне он даже ползарплаты не отдавал. А у меня двое детей! Опять же, регистрация. Мне их учить надо. Младшего в садик определить. А кто возьмет? Все за денюжки. И где я их должна, по-вашему, брать? А? А тут мой и вовсе загулял. Баба у него появилась. Понятно, на кого он деньги тратит! А мне как прикажете жить? А?

– И вы решили стать суррогатной матерью?

– Муж мне сказал: тебе надо, ты и заработай. А что я умею? Образования у меня нет. Там, у себя, я парикмахершей была. Так мне с двумя детьми график не удобный. Да и хозяин попался – скряга. Ремонт делать жмотился, я постоянно простужалась. А у меня двое детей…

– И вы решили стать суррогатной матерью, – напомнил прокурор.

– Катька мне сказала: нужен п атент. Это раньше можно было без п атента. А теперь закон приняли. Девяносто дней – и выметайся. Из России, то есть, выезжай. На три месяца. А у меня двое детей. Мне их учить надо. Как же школа? А садик для младшего? Так вот Катька мне подсказала, что надо делать, она баба ушлая. Катька – это косметолог. Мы с ней в одном салоне работали.

– Не там ли, куда ходила Раевич? – вклинился в монолог прокурор.

– Да вы что? – оскорбленно посмотрела на него Таранько. – Ее туда калачом не заманишь. Она, небось, на Рублевке бешеные тыщи отдает за свою стрижку, – она презрительно посмотрела на улыбающуюся Рару. – Гляньте-ка! Лыбится! А я, между прочим, мать двоих детей!

– Гражданка Таранько, давайте ближе к сути, – не выдержал прокурор. – Где, когда, при каких обстоятельствах?

– Так вот: Катька мне говорит… Я уже сказала, кто такая Катька?

– Сказали! – хором взмолились судья и прокурор.

– Совет, значит, дала. С п атентом можно год не выезжать. Но до того как его заполучить, нужна регистрация. И, само собой, денюжки. Вот я и стала искать такую работу, где бы мне все это устроить. И нашла агентство. Они мне предложили родить. Раз я уже мать двоих детей. С этим у меня, как вы сами понимаете, полный порядок. Почему ж людям не помочь? Я и согласилась. Стали мы подбирать супружескую пару.

– Насколько я знаю, гражданка Раевич и гражданин Ромашов не состоят в законном браке, – напомнил прокурор.

– Она-то состоит. А от кого ребенок, так это их дело, не мое.

– Но встречались с вами Раевич и Ромашов? Эта женщина, – прокурор кивнул на скамью подсудимых, – и известный актер.

– Он, – расцвела в улыбке Таранько. – Ой, какой же красивый мужчина! Я как его увидела, сразу подумала: от такого грех не родить.

– Но ведь яйцеклетка не ваша, а Раевич, – не удержался прокурор. – Вам знакомы тонкости зачатия в пробирке? Или вы до этого так и не дошли?

– Рожать-то мне, – сердито сказала Таранько. – А ребенок его, – кивнула она на Ромашова. – Значит, и рожаю я от него!

– В логике вам не откажешь, – кисло сказал прокурор. – Продолжайте.

– Значит, встретились мы. Она мне сразу не понравилась, – Таранько кивнула на скамью подсудимых. – Гордая очень.

– Вы мне тоже, – не удержалась Рара.

– Подсудимая! – стукнула молотком судья.

– Извините, ваша честь, я только хотела сказать, что антипатия взаимная. Торговля детьми – вещь грязная. Потому что за деньги – это не помощь, а именно торговля.

– Замолчите, – вяло стукнул молоток. – Вас мы выслушаем потом.

– Скажите, какая! – вскинулась Таранько. – Оскорбляет меня! Меня! Мать двоих детей! Я, между прочим, тоже хочу хорошо жить! Мне квартиру пообещали! И регистрацию!

– Значит, цена сделки была квартира? – уточнил прокурор.

– Двушка в Подмосковье, – кивнула Таранько. – И прописка. Она вроде, свою квартиру хотела разменять. Подсудимая.

– Я? – Рара удивленно вскинула брови. – Простите, ваша честь. Не удержалась.

– Держите себя в руках! – стукнул молоток. – Таранько, продолжайте.

– Мне так он сказал, – та перевела заискивающий взгляд на Ромашова. – А потом сказал, что сам заплатит. Не позволит, мол, любимой женщине взять все на себя. Это, мол, не по-мужски. – Присяжные одобрительно закивали. – С ней мы мало виделись. С подсудимой. Она мною брезговала.

– Но вы сказали следователю, что встречались с гражданкой Раевич за день до того, как была убита Васильева!

– Это актриска, что ли? Было такое. Встречались, – Таранько вновь облизнула губы.

– О чем вы говорили?

– Так она взялась мне лекцию читать! Мол, как я могу, продавать своего ребенка и все такое. Проверяла, значит. А вдруг я не отдам? Все расспрашивала: как я отношусь к своим детям? Люблю ли я их? А то не люблю! Еще как люблю! Дети мои обихожены, сыты-обуты, мамка о них заботится. С квартиркой вот не получилось, ну да они не одни такие, бездетные. В агентстве мне еще кого-нибудь подыщут, – уверенно сказала Таранько. – Они просили еще немного обождать. Потому как очень мною дорожат. Ведь я уже мать двоих детей! – с гордостью сказала она. – Значит, проверенная!

– Кто вам сказал, что все сорвалось? – спросил прокурор.

– Ромашов. Сказал, что эту его… женщину арестовали, и все пока отменяется.

– Значит, Раевич ничего не отменяла?

– Да я ее и слушать не стала! – замахала руками Таранько. – Не она ж за все платит! Хотя, счет в ресторане она оплатила. Ну, так что? Она ж богаче меня!

– Значит, по вашим словам, Раевич вызвала вас в ресторан для проверки, – подвел итог прокурор. – Для доверительной беседы. Когда узнала о беременности своей соперницы и поняла, что надо спешить. Навязать Ромашову своего ребенка.

– Возражаю! – вскочил Журавушкин. – Желание было обоюдным! В агентство Ромашов и Раевич пришли вместе!

– Поддерживаю! – стукнула молотком судья.

– Желание было обоюдным ровно до того момента, когда Андрей Георгиевич понял, что может иметь ребенка и, так сказать, естественным путем, – не унимался прокурор. – Зачем ему такие сложности, когда его невеста готова была родить? Сама, и без этих утомительных формальностей.

– У меня вопрос к свидетельнице, ваша честь, – вынужден был вмешаться Журавушкин.

– Задавайте.

– Гражданка Таранько, почему вы вдруг подумали, что подсудимая вас проверяет? Что это не отказ от ваших услуг?

– Ну, как же? – заморгала Таранько. – Почему отказ-то? Где они лучше найдут? Я мать двоих детей, анализы все в порядке, на все готовая. И гражданство у меня… В общем, мне сказали, что это удобно. В случае чего, в суд не побегу.

– Кто сказал?

– Ну, эти… в агентстве.

– Вообще, я бы проверил подлинность лицензии этого так называемого агентства.

– К делу не относится! – стукнула молотком судья, не дожидаясь возражения со стороны государственного обвинителя.

– Моя подзащитная, ваша честь, осознала всю сомнительность сделки. Вы сами слышали, что она сказала. Торговля детьми – дело грязное. А свидетельница готова была продать своего ребенка…

– Возражаю! – вскочил прокурор.

– Да у меня на шее двое детей! – взвилась Таранько. – Куда мне третьего? Они потому меня и выбрали, что я бы все равно не взяла!

– Значит, у вас отсутствуют материнские чувства, – с удовлетворением сказал Журавушкин, который решил во что бы то ни стало настроить присяжных и судью против Таранько.

– Нет, вы слышали?! – взвилась та. – И это вместо благодарности! За то, что я людям взялась помочь!

– За двухкомнатную квартиру, – ехидно напомнил Журавушкин.

– Нет, я должна была это задаром сделать! – огрызнулась Таранько. – У них миллионы, а я едва концы с концами свожу! А у меня двое детей!

– Зачем тогда рожали? Вы не в курсе, что существуют противозачаточные средства?

– Адвокат! Прекратите это! – стукнула молотком судья. – Задавайте вопросы по существу!

– Ваша честь, обвинитель считает, что главным мотивом, по которому моя подзащитная якобы совершила убийство, послужило ее желание стать матерью ребенка Ромашова. Если это не так, если Раиса Раевич отказалась от этой мысли, значит, ей не было никакой выгоды в смерти Насти Васильевой. То есть, не было мотива, чтобы ее убивать.

– Возражаю! – вскочил прокурор. – Раевич не отказывалась от мысли родить ребенка, используя суррогатную мать! Показания свидетельницы это подтверждают!

– Гражданка Таранько выдает желаемое за действительное, – с иронией сказал Журавушкин. – Отказ за якобы проверку.

– Это и была проверка! – горячо сказал прокурор.

– Нет, это был отказ!

– Все, – стукнула молотком судья. – Факт визита в агентство подтвержден, контракт был подписан, причем, обеими сторонами, встреча между гражданкой Таранько и гражданкой Раевич накануне убийства гражданки Васильевой состоялась. Это факты. А что это было… – она развела руками. – Это уже эмоции. Видимо, каждая из женщин поняла это по-своему.

– У меня больше нет вопросов к свидетельнице, – вынужден был сказать Журавушкин.

– У меня тоже, – кивнул прокурор.

Таранько с гордо поднятой головой покинула трибуну. На этот раз Рара уже не улыбалась.

«Не нравится мне все это», – подумал Журавушкин.

– Высокий суд, господа присяжные, настало время предъявить вещественные доказательства, – прокурор встал. – Орудие преступления и главную улику, которая свидетельствует о том, что преступление было преднамеренным и готовилось заранее.

На трибуну легла пресловутая синяя папка. Журавушкин впервые улыбнулся: он был к этому готов.

– Как видите, в этой папке тщательно подобранные материалы о травматике, – вещал прокурор. – Лицо, которое ее составляло, занимал один вопрос: можно ли убить человека из травматического оружия? Какова вероятность этого? И, главное, куда надо стрелять, чтобы исход был смертельный? Вот, страница из учебника по анатомии…

Как и предполагал Журавушкин, обвинитель выбрал самую показательную иллюстрацию готовящегося преступления. Статью читать долго, к тому же надо в нее вникать. Сегодня пятница, уже перевалило за полдень. Никто не будет напрягать мозги, зачитывая энное количество почти слепого текста, никто также не станет внимательно слушать это занудство, если текст зачитает сам прокурор. А вот картинка из учебника по анатомии, знакомая всем из детства, весьма показательна, и мало того, всем еще памятна. Присяжные и в самом деле оживились.

– Красным на этой схеме обведены органы, а синим зоны, – прокурор взял шариковую ручку и щелчком убрал стержень. – Вот сюда, – конец ручки уперся в левое легкое, – и были произведены три смертельных выстрела.

Присяжные вытянули шеи.

– Ваша честь, позвольте мне пригласить сюда свидетеля, который прольет свет на это, так сказать, наглядное пособие, – вмешался Журавушкин. – Вопрос очень важный, можно сказать, ключевой: являлось ли убийство преднамеренным? Поскольку свидетельница несовершеннолетняя, она пришла в суд вместе со своей матерью. Я приглашаю в зал суда обеих.

– Возражаю! – встрепенулся прокурор. – Для того чтобы допрашивать несовершеннолетних детей, нужны веские основания!

– Если вы так уверены в своих словах, почему бы вам не выслушать ребенка, которому принадлежал этот учебник по анатомии? – с нажимом спросил Журавушкин.

– В самом деле, – сказала судья. – Интересно ведь, откуда взялась эта страница?

Прокурор кивнул, но когда на трибуну поднялся «ребенок», государственный обвинитель сразу поскучнел. Четырнадцатилетняя белобрысая девочка (совсем уже девушка) была рослой, с оформившейся грудью, и одета в обтягивающие джинсы и свитерок с фотографией американской поп-звезды. Ничего от «ребенка» в ней не было. Хотя ее мать Журавушкин уговорил с трудом.

«Никакого суда!» – поначалу заявила женщина. И только обещание того, что в зале суда будут присутствовать журналисты из самых тиражных СМИ, смягчило соседку Ромашова. Она втайне мечтала, что ее Лиза станет моделью, а не врачом, как того хочет ее отец, известный хирург. Задатки у девушки были: высокий рост и миловидное личико.

– Даже при малейших признаках давления на ребенка я тут же прерву допрос, – предупредила судья перед тем, как Журавушкин задал свой первый вопрос.

– Никакого давления, ваша честь! – заверил он. – Нам просто надо узнать, откуда взялась эта страница из учебника? Лиза, ты ведь готовишься поступать в медицинский институт?

– Да, – кивнула та. – Мой папа врач. Там какие-то льготы…

– Лиза! – предостерегающе сказала ее мать.

– И ты ходишь на курсы? Так? – вернулся к интересующей его теме Журавушкин.

– Да. И занимаюсь с репетитором.

– Следовательно, пользуешься учебниками по биологии и наглядными пособиями?

– Конечно! Сейчас в основном все в Инете, но учебники нас все равно заставляют покупать…

– Лиза! – вновь одернула ее бдительная мать.

– А скажи-ка, Лиза, ты была знакома со Стейси Стюарт? – спросил Журавушкин.

– О! Конечно! – оживилась Лиза. – Она была классная! В школе мне все завидовали, что мы живем почти рядом!

– Автограф взять просили? – улыбнулся Журавушкин.

– Конечно!

– И ты не отказала? Ты ведь добрая девочка.

– Я сначала стеснялась, но Стейси была такая милая.

– Она заходила к вам в дом?

– Да. Пару раз. Не знаю, может, и без меня заходила.

– У Андрея Георгиевича прекрасные отношения с соседями, – пояснил Журавушкин. – Его невеста всячески пыталась вписаться в этот круг, поэтому была крайне любезна с теми, кто жил на той же улице. Я не буду спрашивать Лизину маму, заходила ли к ней Стейси Стюарт в отсутствие Лизы. Наверняка заходила. И в этом нет ничего плохо. Соседи должны дружить, а не враждовать.

Присяжные переглянулись и одобрительно закивали. Даже прокурор не нашел, что на это возразить.

– А скажи-ка, Лиза, что случилось с твоим учебником по анатомии?

– Когда я хотела с него списать на итоговой контрольной, то вдруг увидела, что нужная мне страница вырвана! – простодушно сказала Лиза. – А мобильники у нас отобрали.

– Лиза! – в ужасе воскликнула ее мать. – Что ты такое говоришь?!

– Ребенок хотел хорошо написать контрольную, что тут плохого? – добродушно сказал Журавушкин. – Ну, кто из нас в детстве этим не грешил? Лиза наверняка прекрасно учится, просто хотела подстраховаться. Не будем ее за это осуждать.

– Я все равно получила четверку! – сказала девушка. – Просто я подумала: кто бы мог это сделать?

– И в самом деле, кто? – с наигранным удивлением спросил Журавушкин. – Кто мог совершить этот хулиганский поступок: осквернить учебник по анатомии? Неужели же моя подзащитная, сорокатрехлетняя женщина, интеллигентка бог знает в каком уже поколении, само слово «книга» для которой священно?

– Возражаю! – опомнился прокурор.

– Отклоняю! – стукнул молоток. – Продолжайте, Аркадий Валентинович.

– А вот у двадцатилетней Стейси Стюарт, в детстве оторвы и хулиганки…

– Возражаю!

– …рука поднялась бы. Ваша честь, я только делаю предположение. Кто из двух женщин мог бы это сделать: Раиса Раевич или Стейси Стюарт? Моя подзащитная скорее купила бы учебник по анатомии, если бы он ей так понадобился.

– Можно скачать в Инете, – напомнила Лиза.

– Картинка-то нагляднее, – улыбнулся Журавушкин. – И на ней легко нарисовать все, что нужно. Это, так сказать, наглядное пособие для человека, который решил убить из травматического оружия другого человека.

– Я не понимаю, адвокат, куда вы клоните? – вмешалась судья.

– Я это все к тому говорю, ваша честь, что убийство было спланировано Стейси Стюарт! – с торжеством заявил Журавушкин. – Ведь именно она купила пистолет. Она занялась изучением вопроса. Она, по словам ее самой близкой подруги, Анны Кукшиной, готова была убить «эту стерву», то есть, Раису Раевич. Именно она вызвала ее сад. Настя Васильева, она же Стейси Стюарт…

– Не доказано, ваша честь! – вскочил прокурор. – Страницу из учебника могла вырвать и Раевич!

– Помолчите! И кого же Васильева хотела убить, адвокат? – вмешалась судья. – Себя самое? Неужели вы хотите убедить нас всех, что это было самоубийство? – с иронией сказала она. По залу прошел смешок.

– Нет, ваша честь. Стейси Стюарт, она же Настя Васильева строила планы, как убить Раису Раевич. Это она, то есть, Стейси, планировала убийство. А моя подзащитная всего лишь защищалась, когда на нее напали.

– Возражаю! – взвился прокурор. – Васильева победила в этом поединке двух женщин. Она оставалась в доме и была беременна от Ромашова. Во всяком случае, она так думала. Свадьба была не за горами. Зачем ей убивать свою и так поверженную соперницу?

– А зачем она тогда взяла с собой в сад пистолет?

– Давайте отпустим ребенка и его мать, если у нас больше нет вопросов к девочке, – вмешалась судья.

– Надеюсь, я сумел всех убедить, что страницу из учебника вырвала именно Настя Васильева? – спросил Журавушкин.

– Да, но так и не понятно, кто обвел на рисунке зоны поражения, и кто положил его в папку? – отбился прокурор. – Которую, напоминаю, нашли в спальне у подсудимой.

– Ей могли подбросить эту папку, – парировал Журавушкин.

– Ну, вы прямо шпионский боевик расписали, – пристукнула молотком по трибуне судья. – Давайте без домыслов, адвокат.

– Так мы с Лизой можем идти? – спросила соседка Ромашова.

– Да, вы можете быть свободны, – кивнула судья. – Спасибо, что нашли время и откликнулись на просьбу адвоката. Вы нам очень помогли, – ласково добавила она.

– Это наш долг, помогать правосудию, – сказала Лизина мать, обращаясь к трибуне, где сидела пресса. Лизу неоднократно сфотографировали, и соседка Ромашова очень надеялась, что завтра эти фото появятся в Инете.

Когда Лиза с матерью ушли, Журавушкин немного передохнул. Первый камень в фундамент защиты удалось-таки заложить. Но тут же пришлось напрячься вновь.

– Я вызываю в качестве свидетеля Ефима Ивановича Раевича, – торжественно объявил прокурор.

Зал оживился, особенно тот угол, где сидела пресса. Именно любовный треугольник, где муж мирно уживался с любовником, придавал пикантность ситуации. О личной жизни Ромашова писали не раз, одно время даже ходили слухи, что он гей. И вот теперь представилась возможность проникнуть в эту тайну. Тут же засверкали фотовспышки.

Поднимаясь на трибуну, Раевич споткнулся и чуть не упал. Было видно, что он волнуется.

– Итак, мы подошли к очень интересному вопросу, – плотоядно сказал прокурор. – Материальное положение четы Раевичей и их полная зависимость от Ромашова. Ведь именно он в этой странной семье был добытчиком. Ефим Иванович, как вы относились к роману вашей жены с известным актером? Вы знали об этом?

– Разумеется, – кивнул Раевич.

Журавушкин посоветовал ему говорить как можно меньше. А еще в рукаве у адвоката был запрятан козырной туз. Который Журавушкин собирался выложить, как только Ефим Иванович покинет свидетельскую трибуну.

– Но как это можно? – развел руками прокурор. – Жить под одной крышей с любовником своей жены, прекрасно зная об этом? Я понимаю, если бы они вводили вас в заблуждение.

– Зачем? – искренне удивился Ефим Иванович. – Ведь это подло: врать и притворяться.

– А в открытую с любовником жить честнее? – опешил прокурор.

– Разумеется! – Раевич вновь кивнул, на этот раз гораздо энергичнее.

– У вас был в этом материальный интерес? Ромашов ведь чрезвычайно востребован. Он много снимается, ведет популярное шоу, активно задействован в антрепризе. Насколько я знаю, ваша жена сопровождала его в разъездах, а вы оставались дома.

– Но ведь она его пресс-секретарь! Ответственный по связям с общественностью! Рара везде представляла его интересы. Сам Лёвушка очень застенчив и крайне неуверен в себе…

– Простите? Вы о ком сейчас говорите? – аж подпрыгнул от изумления прокурор.

– О Ромашове, разумеется!

– Лёвушка? Застенчив? Ефим Иванович, вы что-то путаете.

– Да ничего я не попутаю! – Раевич возмущенно поправил очки. – Он по паспорту Лев. А по жизни Лёвушка. Он же совершенно не умеет вести переговоры! Иногда надо отказываться от ролей, чтобы не испортить себе имидж, а Лёвушка «нет» говорить не умеет. Именно под чутким руководством моей супруги он сделал блестящую карьеру. Рара разрабатывала все его пиар-кампании, в частности ту, последнюю, где была задействована Стейси Стюарт. В миру Настя Васильева, – улыбнулся Раевич. – Они с Рарой разыграли ссору. Якобы делили Ромашова.

– Якобы?!

– Но ведь понятно, кого выбрал бы Лёвушка. Разумеется, мою жену!

По залу прошел смешок.

– Я бы такому тоже изменяла! – вслух сказала одна из женщин.

– Тишина в зале! – стукнул молоток. – Иначе судебное заседание продолжится при закрытых дверях!

Журавушкин довольно потер руки: именно такого эффекта он и добивался.

– Расскажите о том вечере, когда была убита Настя, – тут же понял свою ошибку прокурор. Такой муж на руку защите. Тем более, когда любовник хорош собой и знаменит так, как Ромашов. Который второй день сидит в зале, несмотря на свою безмерную занятость. Его преданность Раре всех умиляет. – Согласно показанию свидетелей и вашим собственным, вы пришли в сад последним.

Журавушкин видел, как Раевич дернулся. Не так уж крепки у него нервы.

– Д-да, – сказал он с легкой заминкой.

– А вы знали правду о Настиной беременности?

– Увы! «Один сподобился я черных посвящений, в которых дерзкий смех и горький сумрак слез…»

– Ефим Иванович, я прошу вас для удобства перейти на прозу, – вмешался Журавушкин, заметив, как дернулся на своем месте Ромашов, пообещавший убить Фиму за «его Бодлера», и улыбнулась Рара. – Господин Раевич ученый, – пояснил Журавушкин недоумевающей судье. – Он изучает творчество известного поэта…

– Я и сам могу об этом рассказать! – оживился Раевич.

– В другой раз, – оборвал его прокурор. – Редкий случай: я солидарен с адвокатом. Давайте перейдем на прозу.

– Как хотите, – слегка обиделся Раевич.

– Итак, в саду вы увидели…

– Мертвую Настю. И… всех.

«Врет! – подумал Журавушкин. – И видно, что врет!»

– О чем вы в этот момент подумали? – спросил прокурор.

– Я ведь говорил ей, моей жене, то есть, чтобы она не ходила в сад, – сбивчиво заговорил Раевич. – И Бодлер… Извините… Я догадывался, что чем-нибудь подобным закончится. Она не хотела уезжать…

– Значит, вы уверены, что убила ваша жена?

– Да! То есть, нет.

«Ну же! Вспомни текст! Хватит пороть отсебятину!» – мысленно взмолился Журавушкин.

– Настя в последнее время вела себя агрессивно, – заученно сказал Ефим Иванович, словно бы услышал адвоката. – Она не раз угрожала моей жене. Я уверен, что Настя вызвала Рару в сад за тем, чтобы ее убить.

– Это вам так сказал адвокат вашей жены? – ехидно улыбнулся прокурор.

– Но ведь Рара и в самом деле не хотела Настиной смерти! Она просто хотела, чтобы Настя оставила нас в покое. Мы это не раз обсуждали.

– С кем?

– Я, Лёвушка и она. О том, что пора заканчивать эту пиар-кампанию.

– Понятно: Настина беременность спутала вам все карты.

– Какая еще беременность? – удивленно заморгал Раевич. – Вот еще, чушь!

– Вы знали о том, что Ромашов и ваша жена хотят ребенка?

– Еще большая чушь! Моя несчастная жена не может иметь детей!

– А ведь они вас обманули, Ефим Иванович, – ласково сказал прокурор. – Они нашли суррогатную мать, а вас в это не посвятили.

– Я не поверил ни единому слову этой женщины! – замахал руками Раевич. – Как там ее? Таранько?

– А официальному документу? Договору?

– Подделка!

«Что он говорит?!»

– Я вижу, что вы готовы на все, дабы спасти вашу жену от тюрьмы, – притворно вздохнул прокурор. – Несмотря на то, что она вам изменяла. Сначала с кем попало, потом, больше десяти лет, с Ромашовым. Поистине, в этой женщине, то есть, в Раевич, есть что-то магическое. Недаром Настя ходила к экстрасенсам снимать порчу.

– Давайте обойдемся без черной магии! – стукнул молоток. – Вы еще инопланетян сюда приплетите!

– Я просто хочу сказать, ваша честь, что оба мужчины, жившие с Раевич, полностью находятся под ее влиянием, и правды мы от них не добьемся.

– Зачем же вы тогда пригласили супруга на эту трибуну? – сердито спросила судья.

– Потому что иначе его пригласил бы господин Журавушкин! И мы бы все равно это услышали! Заведомую ложь!

– Возражаю! – вскочил Журавушкин. – Я не собирался допрашивать господина Раевича!

– У меня тоже больше нет к нему вопросов, – обиженно сказал прокурор.

– Я только хотел сказать, что моя жена невиновна, – встрепенулся Ефим Иванович. – То есть, виновна, но не настолько… – он сбился. – В общем, я прошу высокий суд дать ей условно! – выпалил он.

В зале засмеялись.

– Прекратить! – велела судья. – У нас появился второй прокурор, – с иронией сказала она. – На добровольных началах. Хорошо не попросили оправдать. Идите, гражданин Раевич. Мы уже поняли, что от вас толку не будет.

Ефим Иванович, виновато моргая, спустился в зал, к Ромашову. Журавушкин подумал, что тот его сейчас растерзает, но Ромашов, молча, подвинулся, и когда Ефим Иванович сел, еле заметно пожал ему руку: держись.

– Ваша честь, я хотел бы вызвать в суд свидетеля, чтобы прояснить один момент, – сказал Журавушкин. – Этого свидетеля не удалось допросить в то время, когда велось следствие, поскольку он был в отъезде. А именно в Тунисе, на съемках.

В зале заметно оживились. Журналисты нацелили фотокамеры на трибуну, в надежде запечатлеть еще одну звезду.

– Разрешаю, – милостиво кивнула судья и поправила мантию. Ей, как всякой женщине, тоже было любопытно: кто там из отечественных звезд пришел поддержать Ромашова?

– Возражаю, – кисло сказал прокурор. – Свидетель не заявлен защитой.

– Он просто был в отъезде и прилетел в Москву только вчера, и то неожиданно. Я не был уверен, что свидетель найдет время прийти в суд, – пояснил Журавушкин.

– Введите свидетеля в зал! – велела судья таким тоном, что прокурор прикусил язык.

В зал заседаний вошел импозантный мужчина средних лет с легкой сединой на висках. Дамы оживились: это лицо частенько мелькало на экране.

– Иван Родницын, продюсер, – представился свидетель, поднявшись на трибуну. – Вообще-то, я человек очень занятой, но Андрей мой друг, я еще рассчитываю вместе с ним поработать, поэтому решил его поддержать, хотя бы морально. Мне надо, чтобы мой лучший актер был в форме, когда начнутся съемки. Контракт уже подписан, и я не собираюсь ничего отменять. Без Ромашова в главной роли мой новый фильм много потеряет, а я рассчитываю на коммерческий успех. Мне сказали, это Андрей нанял адвоката для Рары. Что ж, поступок благородный, и я не мог остаться в стороне.

– Задавайте ваши вопросы, адвокат, – милостиво разрешила Журавушкину судья.

– А вопрос, по сути, один, – улыбнулся Аркадий Валентинович. – Материальное положение семьи Раевичей-Ромашовых. – По залу вновь прошел смешок. – Якобы актер был кормильцем, а супруги полностью от него зависели. Эта зависимость, мол, и стала одной из причин, по которой моя подзащитная решилась на преступление. Иван Аркадьевич, вы, насколько я знаю, друг семьи?

– Это правда, – кивнул Родницын.

– Вы хорошо знали и Настю, и Андрея, а с Рарой когда-то работали вместе.

– Да, я был сопродюсером в кинокомпании «Денебола».

– И тоже спали с подсудимой? – ехидно спросил прокурор.

– Молчать! – обрушился на трибуну молоток. – Свидетель, не отвечайте на вопрос! Он задан не корректно и не по существу!

– Отчего же, – пожал плечами Родницын. – Ну да, был эпизод. Мы были на съемках в Сочи…

Журавушкин мигом вспотел. Об этом они с Родницыным не договаривались!

– Рара, кстати, потрясающая женщина, – улыбнулся известный продюсер. – И очень умная. С хорошим вкусом.

– Давайте об этом и поговорим, – встрял Журавушкин, которому вовсе не нужен был панегирик постельным талантам его клиентки. Черт возьми! И этот с ней спал! – Кто в этом трио зарабатывал деньги?

– Они были отличной командой, – оживился Родницын. – И то, что все держалось на Ромашове, не совсем правда. Каждый четко знал свои функции, поэтому они и преуспевали. Андрей, при всем моем уважении – лишь верхушка айсберга. Но всю подготовительную работу до того, как подписан контракт и заплачены деньги по нему, делала чета Раевичей. Я с большим уважением отношусь также и к Фиме. У Раевича огромные связи. Помню, как мне надо было протолкнуть на федеральный канал один спорный проект. Мне необходим был выход на главного редактора этого телевизионного канала, поскольку прежний, которого я знал, сменился. В нашем деле все решают связи. Никто не возьмется снимать сериал прежде, чем не получит заказ от канала. Ведь главное – это сбыт. Кто это купит и кто покажет? Так вот я какое-то время был в ауте. Как вы думаете, кто мне помог? Фима Раевич! Но с оговоркой: в главной роли я снимаю Ромашова. А кто бы возражал? Андрей на редкость фактурный актер. Женская аудитория его обожает.

– Значит, желание сотрудничать было обоюдным? Ромашова, Ефима Ивановича и Рары?

– Прекрасная команда! Да что там! Лучшая! Рара – гениальный пиарщик и бесподобный пресс-секретарь! Я уж не говорю о ее вкусе! Одно время Ромашов (прости меня, Андрей) снимался, где попало. Это едва не испортило ему имидж. А теперь он где? В полном метре! И пойдет еще дальше! То есть, я хочу сказать, что Андрей достоин награды на любом международном кинофестивале! За десять лет он вырос в настоящего большого актера!

– И немалую роль в этом сыграли Раиса Гавриловна и Ефим Иванович, – добавил Журавушкин.

– Конечно! Такому крепкому тылу любой бы позавидовал!

– А что же Настя, которая в него вклинилась?

– Она взяла больше собственного веса, – поморщился Родницын. – И просто надорвалась.

– Но ведь это ее убили, – напомнил прокурор.

– Я уверен, что это был несчастный случай. Хотя, я лично слышал, как они выясняли отношения.

– Ну-ка, ну-ка? – оживился прокурор.

– Я заехал к Ромашову перед отъездом в Тунис, – пояснил Родницын. – Мне надо было заручиться согласием Андрея на совместную работу в сентябре. Канал хотел видеть в главной роли именно Ромашова. Последнее время дела у Андрея резко пошли в гору. Настя обошла со своей историей все каналы, она так пиарилась, что едва увидев Ромашова на экране, все, а особенно дамы, прилипали к ящику. Вот я и поехал договариваться. Ворота мне открыла Василиса Петровна. Сказала, что они в доме. Хозяева, то есть. Я прекрасно знал сад, расположение комнат в особняке Ромашова, и не нуждался в провожатом. Василиса Петровна тоже была уверена, что я и без нее разберусь, и осталась у ворот. Она как раз указывала садовнику, куда надо пересадить розовый куст, который почему-то так и не зацвел. Я прекрасно это помню, потому что сам люблю цветы, – немного виновато улыбнулся Родницын. – Этот куст портил весь вид, плетистые розы в усадьбе у Ромашова, доложу я вам, великолепны! – Дамы, сидящие в зале, оживились и заулыбались. – Проходя по саду, я задержался у одной из клумб. Не отказал себе в удовольствии полюбоваться прекрасными цветами. И гамак в саду такой удобный… – Родницын вздохнул. – А я живу в городе, летом пыльном и душном. Вот я и присел на минутку, каюсь. Качнутся разок-другой… И тут вдруг услышал на веранде голоса. Говорил Андрей. Я услышал: «Решено, мы женимся. А ты собираешь чемоданы и уезжаешь отсюда. Я больше не намерен это терпеть!».

– Вы не ошиблись, Иван Аркадьевич? – удивился Журавушкин. – Ромашов сказал именно так? Такимтоном? Так жестко?

– Да. Меня тоже это удивило. Я никогда не слышал, чтобы он так резко разговаривал с Рарой. Вот она с ним, да. Можно сказать, что она его строила. А он… В общем мне стало неловко, я поднялся из гамака и окликнул их. Мол, к вам гости! На веранде я увидел Ромашова и обеих женщин, Настю с Рарой. Вид у всех троих был взволнованный.

– Так-так-так! – обрадовался прокурор. – Все подтверждается! Как бы то ни было, тандему Ромашов – Раевичи пришел конец! Прекрасная команда развалилась!

– А вы уверены, что Ромашов сказал это именно Раре: «собираешь чемоданы и уезжаешь отсюда»? – вмешался Журавушкин. – Раре, а не Насте?

– Но ведь о свадьбе Ромашова со Стейси Стюарт давно уже все говорили! – вмешался Родницын. – И сам Андрей это не опровергал!

– А что если это был просто пиар? – парировал Журавушкин.

– Раиса Раевич была замужем, – напомнил прокурор. – И Ромашов, извините, никак не мог сделать ей предложение. Если бы он хотел на ней жениться, он бы сделал это давно. Время у него было: целых десять лет!

– Извините, он не мог этого сделать, – опять вмешался Родницын. – Какое-то время это было у него в контракте: не жениться. Главный секс-символ должен быть холостым. Потом, конечно, Андрей стал вполне самостоятельным и мог сам диктовать условия. Но Рара, при всем моем уважении, ему никак не подходила. Вот Стейси – да. Они были очень красивой парой, журналисты буквально ходили за ними по пятам. Жаль, что все так печально закончилось, – вздохнул Родницын.

– У меня больше нет вопросов к свидетелю, – развел руками Журавушкин, который так и не понял: помог он Раре или навредил?

– На этом мы сегодня и закончим, – стукнул молоток. – Следующее судебное заседание состоится в понедельник.

Перед тем как Рару увели из зала суда, Журавушкину удалось с ней поговорить.

– В понедельник я начну допрашивать свидетелей защиты, – обнадежил он погрустневшую женщину. – В суд придет Василиса Петровна. Сдается мне, она многое не договаривает. Я постараюсь выжать из нее правду.

– А если она скажет, что видела Фиму, который крался к двери?

– Ну, тогда извините… – развел руками Журавушкин. – Я вынужден буду вмешаться. Тогда Ефиму Ивановичу придется сказать все.

– Не надо этого делать, – тихо попросила Рара. – Вы же видите, что происходит. Кто-то идет на шаг, на два впереди вас. Этот человек все подготовил. Главное, не расстраивайтесь, Аркадий Валентинович, когда вам нанесут главный удар.

– Какой удар? – встрепенулся он.

– Этого я не знаю. Но жду сюрприза.

– Вы же умная женщина! Вы должны понимать, к чему все идет? Или я чего-то не знаю?

– Вы знаете все, – пожала плечами Рара. – Блуждать-то негде. Все те же три сосны. Но я уверена, что нас ждет красочное шоу.

– Что передать вашему мужу и… Ромашову? – он чуть не ляпнул любовнику.

– Что я готова.

– К чему? – удивился Журавушкин.

– Ко всему.

– На выходных я поеду к Андрею Георгиевичу, и мы все обсудим. В понедельник я буду во всеоружии.

Рара только грустно улыбнулась.

День третий

На выходных, наконец, прояснилось. Природа вдруг вспомнила о том, что бабье лето свой срок так и не отбыло, и привела в исполнение отложенный приговор: две недели тепла. Неожиданного для середины осени, и оттого еще более радостного. Сразу выглянуло солнце, мигом разогнав дождливые тучи, воздух прогрелся, и возникло ощущение, будто смотришь на мир сквозь запотевшее стекло: от успевшей остынуть земли и промокших деревьев поднимался еле видимый парок.

Журавушкин приободрился и постарался забыть о своих неприятностях. Решающая битва была впереди. Он предупредил о своем визите, но все равно удивился, когда Ромашов встретил машину у шлагбаума, на въезде в поселок. Актер выглядел расстроенным, и это шло ему гораздо больше, чем мрачная сосредоточенность. Проезжавшая мимо женщина на красной спортивной иномарке задержалась у шлагбаума и о чем-то оживленно беседовала с Ромашовым. Тот сдержанно отвечал, в нетерпении поглядывая на дорогу. Как только Журавушкин подъехал, Андрей Георгиевич извинился и тут же покинул разочарованную даму.

– Кто это? – улыбнулся Журавушкин. – Очередная поклонница? Или журналистка?

– Слава богу, нет. Просто любопытствующая, с соседней улицы. Выражает свое сочувствие, ненавязчиво пытаясь узнать подробности, – усмехнулся Ромашов. – Аркадий Валентинович, мне надо поговорить с вами до того, как мы войдем в дом, – торопливо сказал он и полез в салон.

– Что случилось? – напрягся Журавушкин.

– Мне кажется, я начинаю прозревать, – взволнованно сказал Андрей Георгиевич. – Знаете что? Разворачивайте-ка вашу машину! Неподалеку есть небольшое кафе… Его только местные знают. Через сто метров направо. Мне надо хотя бы полчаса побыть с вами наедине, в укромном месте.

– Но что скажут ваши домашние?

– Я предупредил, что хочу зайти в магазин.

– Но разве не Василиса Петровна ходит по магазинам?!

– Какая разница? Мне удалось улизнуть из дома, где, как мне кажется, повсюду есть глаза и уши, – пожаловался актер.

Журавушкин сдался и завернул к маленькому уютному кафе. Все столики внутри были пустыми, заняты лишь два на открытой веранде. Романтические парочки наслаждались хорошей погодой, попивая кофе. Там был и третий свободный столик, но Ромашов решительно прошел внутрь. Они заказали по чашке кофе и пару пирожных. Журавушкин с удовольствием отметил, что выпечка свежая и очень вкусная. Ромашов же не съел ни крошки.

– Я ведь был уверен, что Настя с Василисой Петровной подружились, – сказал он, отхлебнув обжигающий крепкий кофе. – Они часами сидели на кухне, иногда выпивали и, как мне кажется, сговаривались против Рары и Фимы. Как-то случайно я подслушал их разговор, и он мне не понравился, – нахмурился Ромашов. – У меня даже в мыслях не было, что Настя мешает именно Василисе Петровне! Что поведение моей домработницы – всего лишь хитрость! И дружба эта мнимая.

– О! До вас, наконец, дошло, что Градова хочет женить вас на своей внучке! Бедная Настя подсказала ей путь. Она вас хорошо обработала. Стейси Стюарт удалось оторвать вас от Рары, чего еще ни одной женщине не удавалось. Поселиться в вашем доме, стать там почти полноправной хозяйкой. Но Настя свою роль сыграла и теперь оказалась лишней. Василиса Петровна поняла, что момент настал. И бац – одним выстрелом двух зайцев! И невесту, и любовницу! Путь к вашему осиротевшему сердцу свободен!

– Значит, вы все поняли? – схватил его за руку Ромашов. – А я, дурак, сразу не догадался! Ну, какая корысть Василисе Петровне в смерти Насти? А теперь и я начинаю понимать…

– Надо еще выяснить, что на самом деле произошло со сломанным краном? – кивнул Журавушкин. – Может, его нарочно испортила сама Василиса Петровна, чтобы отвлечь Рару? Та ведь шла в сад по требованию Насти. И завернула на кухню. Они с Василисой Петровной какое-то время обсуждали проблему. В доме ведь есть черный ход, Андрей Георгиевич?

– Само собой, – кивнул Ромашов. – Но вряд ли Василиса Петровна смогла бы опередить Рару. Вы забываете, сколько лет моей помощнице по хозяйству.

– А в этом вы зря сомневаетесь, Андрей Георгиевич. Я видел, как быстро она может перемещаться. Сколько ей надо было времени, чтобы убить Настю и юркнуть в кусты сирени? Минуту, две? Ведь Рара наверняка не торопилась на эту встречу, а Василиса Петровна почти бежала. Помните направление выстрела? Снизу вверх! Это значит, что жертва добровольно отдала оружие человеку, которому доверяла. Который сумел уговорить ее не делать этого. Не убивать Рару. Не рисковать и не портить себе жизнь. Доверчивая Настя протянула пистолет, и… Градова неожиданно вывернула девушке кисть (отсюда и синяк на запястье), ткнула дуло под ребро и нажала на курок. Предохранителя у «Осы», как вы помните, нет. После первого выстрела Настя потеряла сознание от боли, оставалось только закончить начатое: еще два раза нажать на курок. Для верности. На оружие есть отпечатки пальцев всех, кроме Фимы Раевича. Градова-то зачем тренировалась на «Осе»?

– Она частенько оставалась в доме одна, – пояснил Ромашов. – Фима не в счет. Он живет затворником, и толку от него мало, случись что. Вы ведь его видели, Аркадий Валентинович, – Журавушкин кивнул: понимаю. – Поселок у нас богатый, все это знают, – продолжил свою мысль Ромашов. – Представьте, что к нам залезли воры. Да сплошь и рядом это случается, почитайте криминальную хронику! Всем, кто живет за городом, обязательно нужно оружие! Гастарбайтеров выдавливают из столицы, они перемещаются в коттеджные поселки ближайшего Подмосковья, где всегда нужны рабочие руки. А проникнув на участок, зачастую не могут удержаться от соблазна. Василиса Петровна, насмотревшись ящика и начитавшись газет, сама попросила Настю научить ее стрелять из «Осы». И попросила показать, где лежит ключ от сейфа.

– Вы лично это слышали?!

– Мне Настя сказала. Мол, услышишь выстрелы, не удивляйся. Это я тренирую Василису Петровну. Когда мы с Настей уезжали, оружие, само собой, оставалось в доме. Как-то, вернувшись, я увидел пистолет на кухне, на столе, и страшно разозлился. Сделал Василисе Петровне выговор, но, по-моему, она пропустила это мимо ушей.

– А страница из учебника по анатомии? Градова могла ее видеть?

– Этого я не знаю, – развел руками Ромашов. – Мне ведь это и в голову не приходило!

– Папку в спальню к Раре могла подбросить Градова. Вспомните, Андрей Георгиевич: в тот вечер, когда вы все ждали полицию, Василиса Петровна из комнаты отлучалась?

– Я боюсь ошибиться. Не хочется оболгать человека.

– Оболгать? Ну, хорошо. Я задам тот же вопрос Ефиму Ивановичу и Раре. Если вы сомневаетесь.

– Да, вам лучше будет спросить у них, – виновато сказал Ромашов. – Я был тогда в шоке. Сами понимаете: погибла моя невеста. Как я думал в тот момент, беременная от меня. Я ничего не видел и не слышал, поэтому ничего не могу сказать.

– Сейчас-то вы почему заволновались, Андрей Георгиевич?

– Понимаете, еще три дня назад я был уверен, что это шутка. На дне рождении Даши, когда в шутку играл роль ее жениха, – пояснил Ромашов. – Девочке так хотелось казаться взрослой. Восемнадцать лет, все по-настоящему. Взрослая жизнь, взрослый день рождения, взрослый клуб и взрослый жених. Я решил ей немножко подыграть. А она, видимо, приняла это всерьез. Сегодня утром, проходя мимо кухни, я случайно услышал, как Василиса Петровна сказала Даше: «Дело на мази. Старуха наверняка сядет, а через пару месяцев мы сыграем свадьбу».

– А что Даша?

– Она сказала: «Да, ба, я все поняла, я и так стараюсь». Вчера ночью она пыталась проникнуть в мою спальню, – пожаловался Ромашов.

– А вы что?

– Я еще не сошел с ума! Она же ребенок! Хотя она меня уверяла, что давно уже женщина, и у нее этоуже было.

– Как вам удалось от нее отбиться?

– Я просто запер дверь на ключ, – пожал плечами Ромашов. – И сказал, чтобы она шла спать. Даша, кажется, разозлилась. Сегодня она со мной почти не разговаривает. Поэтому не удивляйтесь.

– Да я уже ничему не удивляюсь! Увы! Я тоже случайно подслушал разговор бабушки и внучки! Я вам об этом уже говорил, но вы отказались слушать, – сердито попенял Журавушкин.

– Извините. И о чем же был этот разговор?

– «Полдела уже сделано, осталось чуть-чуть, – сказала Василиса Петровна Даше. – Вот женится на тебе Ромашов – и у тебя все будет». Даша тогда возмутилась, что ее заставляют работать горничной, в то время как она приехала поступать «на актрису».

– Полдела сделано… Что бы это могло означать, а? – взволнованно спросил Ромашов.

– А вы не догадываетесь? Дело, кажется, идет к развязке. Мой вам совет, Андрей Георгиевич: не выдавайте себя. Вы правильно сделали, что решили побеседовать со мной вне дома и предупредить о том, что происходит. До понедельника не подавайте виду, что обо всем догадались. А в понедельник мы прижмем Градову к стенке. Но нужен эффект неожиданности. Пусть она поднимется на трибуну, как свидетель защиты. А там уж я ее раскручу. А потом и дожму.

– Это означает, что Рара скоро может выйти на свободу? – еще больше разволновался Ромашов.

– Я все для этого сделаю, – заверил его Журавушкин. – Но вы должны мне помочь. Мне надо все подготовить, поэтому завтра я к вам не приеду. Вы должны продержаться до понедельника. Раевичу тоже ничего не говорите. Он и так нам чуть все не испортил. Такая «помощь» похожа на провокацию. Он свою роль сыграет, если вспомнит: выходила ли Градова из комнаты, где вы ждали полицию? Но это должно выглядеть естественно, понимаете? Сразу видно, когда Раевич врет.

– Все понимаю, – кивнул Ромашов и озабоченно посмотрел на дисплей своего мобильника. – Я думаю, нам пора. У меня уже два пропущенных звонка. Еще полчаса, и они начнут звонить в морг! То-то журналистам будет веселье! Пропал известный актер Ромашов! Как вы думаете: не взять ли пирожных для Даши? – озабоченно спросил он. – Надо же объяснить, где я был.

– Верная мысль, – кивнул Журавушкин. – В конце концов, девочка ни в чем не виновата. Ею управлял взрослый и опытный человек.

– Я позабочусь о Даше, – пообещал ему Ромашов. – Ей и в самом деле не стоит работать горничной. Надо ее устроить в институт, или хотя бы на какие-нибудь курсы. Я найду ей место, – заверил он.

– А сейчас, давайте сделаем вид, что все идет по плану. Вы актер, вот и сыграйте неведение.

– Я-то смогу, а как же вы?

– А я тем паче: адвокат. Блеф – это часть нашей профессии…

Василиса Петровна встретила их у ворот.

– Куда же вы пропали? – сердито спросила она у Ромашова. – Я вам звонила, звонила! Исчезли из дома, и никому ничего не сказали!

– Вот, – Ромашов с улыбкой протянул ей сверток. – Пирожные для Даши. Захотелось ее побаловать. Сам я сладкого не ем, но мне посоветовали одно местечко… Мм-м-м! Пальчики оближите!

– Да знаю я, где вы были! – расцвела в улыбке Василиса Петровна. – Уж вы о Дашеньке так заботитесь, там заботитесь… – заюлила она. – Прямо, как жених. – Она с торжеством посмотрела на Журавушкина.

– А где же сама Даша? – притворно весело спросил он.

– В комнате у себя, книжку читает.

– Что делает?!

– Ума набирается! А вы думали, она свистушка какая-нибудь? Слава богу, передумала лицо резать! Андрею Георгиевичу спасибо! Отговорил ее от этой чертовой пластики!

– Проходите в дом, Аркадий Валентинович, – улыбнулся тот. – Я сейчас поднимусь к Фиме, скажу, что вы пришли.

Воспользовавшись отсутствием домработницы, Журавушкин заглянул на кухню, привлеченный сказочным ароматом готовящейся еды. Принюхавшись, он понял, что в духовке стоит противень с уткой. Василиса Петровна решила сегодня блеснуть.

«Те-те-те… А это что такое?» – привлекла его внимание лежащая на столе папочка. Журавушкин вцепился в нее, как коршун в добычу. Воровато оглянувшись, он вынул из папки несколько ярких проспектов и, торопливо сложив их, сунул за пазуху. Это могло ему здорово пригодиться на заседании в понедельник. После чего он так же торопливо покинул кухню. Василиса Петровна не должна была узнать о его проделках.

Проходя по коридору, Журавушкин вдруг услышал автоматную пальбу. Он вздрогнул, но потом сообразил, что звук доносится из небольшого кинозала на первом этаже. Ромашов как-то сказал, что всегда мечтал об этом: о домашнем кинотеатре и уютном местечке, где можно было бы его оборудовать. Кино было профессией Андрея Георгиевича, и, насколько Журавушкин успел понять, актер проводил в кинозале долгие часы. Но кто бы там мог быть сейчас?

Он приоткрыл дверь. Даша, в наушниках, дергалась на диване, в такт музыке, которую слушала. Огромный, в полстены телевизор тоже работал, на экране метались какие-то люди в скафандрах, расстреливая и взрывая огромных чудовищ. Шел фантастический блокбастер, новинка сезона. Никакой книжки Журавушкин не увидел. Видимо, Даша набиралась совсем не того ума, которого желала девушке ее бабушка.

– А? Что? – Даша, наконец, заметила Журавушкина и сняла наушники.

– Я говорю: добрый день.

– Здрасьте! Чего вам?

– Хотел узнать: что новенького? – как ему казалось, «по-молодежному» выпалил Аркадий Валентинович.

– Где? – ехидно спросила Даша.

– Э-э-э… У вас здесь.

– Вот, кино смотрю, – кивнула она на экран. – Новенькое! Правда, супер? Вам нравится?

– Ничего… Андрей Георгиевич тебе пирожных принес, – льстиво сказал Журавушкин, понимая, что плохо вписывается в субкультуру Дашиного поколения.

– Вот еще! – фыркнула Даша. – Я на диете!

– Господи, какая диета, девочка! Да тебе же необходимо много кушать! А то вечернее платье, в котором ты была на дне рождения, на тебе просто висит! Это не Настино, часом? Так ведь у нее формы были э-э-э… Несколько больше.

– Что-о?! – Даша вскочила. – Опять?! Теперь вам не нравится моя грудь?! Я, по-вашему, плоская, как доска?!

– Я совсем не это имел в виду, – растерялся он.

– Бабушка! Андрей! – закричала Даша, пулей вылетая из кинозала. – Он опять сказал, что я уродина-а-а!!!

По дому тянулся восхитительный аромат утки, тушенной с черносливом и яблоками, но Журавушкин понял, что теперь его вряд ли покормят.

– Вы прямо злой демон, – сердито сказал ему Ромашов, появившись в гостиной, где Журавушкин замер в кресле, в виноватой позе. – Или вы, таким образом, отвлекаете внимание Василисы Петровны? Способ жестокий, прямо скажем. Даша опять ревет у себя в комнате!

– Я вовсе не хотел ее обидеть! Просто сказал Даше, что принесенные вами пирожные она может есть безнаказанно. Потому что все равно не поправится. Вот… – он похлопал себя по объемному животу. – С этим уже ничего не поделаешь. Я таскаю на себе лишних килограммов двадцать! И все равно ем пирожные! А ей вообще не надо заморачиваться диетой! Я так и сказал! А она почему-то решила, что я критикую ее грудь!

– У худых женщин редко бывает большая грудь. Настя, к примеру, вставила импланты. Теперь этой же мыслью одержима и Даша. Стейси Стюарт – ее кумир. Даша потребовала у меня платья своей предшественницы. Я опять хожу, весь облепленный блестками, – пожаловался Ромашов.

– Зачем девчонке жизнь портишь? – накинулась на Журавушкина Василиса Петровна, ворвавшись в гостиную. – Хочешь, чтобы ее врачи-шарлатаны зарезали? Ей ведь только восемнадцать! Обезумела совсем! Рыдает у себя наверху!

– Но я… – заикнулся было Журавушкин.

– Ну, вы, Аркадий Валентинович опять выступили, так выступили! – укоризненно сказал Фима Раевич, входя в гостиную. – Кто вам сказал, что все мужчины любят большую грудь? Моя жена всю жизнь прожила с первым номером, и от поклонников у нее отбою не было. Сами знаете.

– Да я ничего такого не имел в виду! – возмутился Журавушкин. – Даша очень красивая девочка! Не надо ей никакой пластики!

– Оправдывайся теперь, – буркнула Василиса Петровна. – Господи, что ж за человек-то такой? Как приедет в дом – жди беды!

– Я приехал по делу: поговорить о заседании суда, которое состоится в понедельник. И на котором вы, Василиса Петровна, будете давать показания, – попытался выкрутиться он.

– Скажу все, что надо, – та бросила взгляд на Ромашова и приободрилась.

– Вот и готовьтесь.

– Нечего тут обсуждать, – отрезала Градова. – Я свое дело знаю.

«А тебе здесь больше делать нечего», – выразительно добавила она взглядом. И предупредила:

– Обед будет нескоро.

– Хотите чаю? – гостеприимно предложил Ромашов.

– Нет, я, пожалуй, пойду, – вздохнул Журавушкин и поднялся. – У вас тут семейная драма.

– Это вы верно подметили! – рассмеялся вдруг Фима Раевич. И потер руки: – Идет к развязке дело!

– Это вы о чем? – удивленно посмотрел на него Аркадий Валентинович. – И вроде бы это не Бодлер.

– Бодлер бы тоже нашел, что сказать по этому поводу, – сразу оживился Раевич. – К примеру: «За то, что красоту избрал своим кумиром, меня озолотит он с головы до ног…»

– Фима! – взвился Ромашов. – Прекрати немедленно!

– А что я такого сказал? – обиженно заморгал Раевич. – Правду.

– Я ведь тебя просил не цитировать Бодлера к месту и не к месту!

– Так сейчас-то к месту!

– Это тебе так кажется!

Журавушкин озадаченно смотрел на обоих мужчин. Что происходит? Невинная цитата сдернула Ромашова, будто бы выдали его самую сокровенную тайну!

– Я вас провожу, Аркадий Валентинович, – торопливо поднялся актер.

Когда они шли к воротам, где стояла машина Журавушкина, Андрей Георгиевич раздраженно сказал:

– Меня уже достал этот эзопов язык! Эти бесконечные намеки! И от кого? От человека, который сам постоянно лжет! Который вообще не понимает, что происходит! Он ведь безвылазно сидит в своей комнате!

– Но иногда Ефим Иванович ведь выходит оттуда? Не думаю, что он ест у себя наверху. Возможно, что Раевич случайно подслушал обрывок какого-то разговора.

– Как я говорю комплименты Даше? Я просто пытаюсь загладить вашу неловкость, Аркадий Валентинович!

– Я все понимаю, – виновато развел руками Журавушкин.

– А Фима черт знает, что подумал!

– Увидимся в понедельник. Как обычно за час до заседания, – хозяин уже открыл ворота, поэтому Журавушкин вынужден был попрощаться.

– Помните, о чем мы договорились, – сказал ему на прощанье Ромашов.

Когда за его машиной опустился полосатый шлагбаум, Журавушкин, у которого от голода засосало под ложечкой (пирожные не в счет), набрал номер жены.

– Галочка, что у нас на ужин? – заискивающе спросил он.

– Я в фитнес-клубе до позднего вечера! – предупредила Галина. – Сваришь себе сосиски или пельмени!

– Но ты же тоже будешь что-то кушать…

– Опомнись! Я худею! Я тебе привезу жиросжигающей минеральной воды с аскорбинкой. До вечера!

«Лучше бы я не совался в кинозал, – уныло подумал он. – Ну почему все женщины, попадающие в поле зрения Андрея Ромашова, тут же усиленно начинают худеть?…»

Понедельник был похож на всякий рабочий понедельник, не зависимо от того, зима на дворе, или лето. А тем паче, осень. Лица у всех были хмурые, присяжные зевали, прикрывая ладонями рты.

– Выша честь, господа присяжные заседатели, – попытался взбодрить их Журавушкин. – Нам настало время выслушать свидетелей защиты. Я приглашаю на свидетельскую трибуну Василису Петровну Градову.

Прокурор встрепенулся. Градова не шла, нет, катилась по залу, вся такая уютная и домашняя, словно колобок из русской печи, собрав старческое лицо в подобие улыбки. Чему улыбалась Василиса Петровна, было не понятно.

– Господин Журавушкин, задавайте свои вопросы, – осуждающе сказала судья, которой эта улыбка тоже не понравилась.

– О! На этот раз, ваша честь, вопросов у меня будет много! Ведь Василиса Петровна не просто свидетельница, она – непосредственный участник событий. Я хочу задать свой первый вопрос: свидетельница, в каких отношениях вы были с потерпевшей?

– С Настей-то? Дружили мы.

– Странная дружба, – пожал плечами Журавушкин. – У вас, насколько я помню, была огромная разница в возрасте! Она вам во внучки годилась!

– Мы вроде как были землячки, – улыбка сошла с лица Градовой.

– Она родилась за тысячу километров от того места, которое вы сами покинули десять лет назад!

– И что с того? Подумаешь, тыща километров! Мы все одно россияне, а вы москвичи.

– Значит, вы с Настей объединились на почве неприязни к москвичам? Как две провинциалки, приехавшие покорять столицу?

– Ск ажите тоже, покорять! Я деньги приехала зарабатывать, и потому, что мне деваться было некуда! Свою-то квартиру я продала, чтобы дочке помочь! Она одна двоих детей поднимала! – попыталась разжалобить присяжных Градова.

– Значит, вы со Стейси Стюарт подружились?

Он намеренно сказал «Стейси», чтобы подчеркнуть всю несообразность этой дружбы. Юная скандальная кинозвезда и незаметная помощница по хозяйству, пенсионерка.

– А кому ей было пожаловаться? Этой что ли? – Градова кивнула на стекло, за которым замерла в напряжении Рара. – Так они ж интеллигенция! Разве ж они ее понимали? Только замечания делали. А потом и вовсе мечтали, как бы она поскорее из их дома убралась.

– А вы нет? Разве вы тоже не мечтали об этом?

– Мне-то это зачем? – пожала плечами Василиса Петровна.

– Я вчера звонил вашей дочери…

– Откуда ж вы номер-то узнали? – встрепенулась Градова.

– Это нетрудно. – Номер Журавушкину дал Ромашов, но Аркадий Валентинович предпочел об этом умолчать. – Так вот, ваша дочь сказала, что в мае месяце вы неоднократно звонили Даше, вашей младшей внучке, настойчиво приглашая ее в Москву. После ваших звонков девочка ходила окрыленная.

– Возражаю! – встрепенулся прокурор. – Мы не должны делать выводы с чьих-то слов!

– Запись этого телефонного разговора у меня есть, если надо будет, я предоставлю ее суду, – спокойно сказал Журавушкин. – Мне просто не хочется терять ваше драгоценное время, ваша честь, и ваше, господа присяжные, – он слегка развернулся к трибуне, где те замерли в ожидании. Зевки прекратились. Становилось горячо. – Тем более, свидетельница не собирается этого отрицать.

– Я не понимаю, куда вы клоните-то? – насторожилась Градова. – Ну, да, я звонила внучке. А что, права такого не имею?

– Вы не просто дружили с Настей, вы присматривались к ней. Человек приехал в Москву из глубокой провинции и за каких-то три года преуспел. Теперь он – на всех телевизионных каналах. У него, то есть, у нее, главная роль в раскрученном сериале. И богатый жених. Не говоря уже о деньгах, машине, поездках за границу. И все это – у какой-то девчонки! Которая всего на три года старше вашей внучки! Логика понятна?

– Мне нет. Я, ваша честь, возражаю, – сказал на всякий случай прокурор.

– Протест отклонен, – вяло стукнул молоток. – Адвокат, продолжайте.

– А ведь вы, Василиса Петровна, очень завистливы. Я это понял, когда мы с вами встречались в кафе, помните? Вы меня еще пытались убедить, что главный злодей – это Фима Раевич. Отводили, так сказать, удар. Когда-то он помешал вам воровать у Ромашова, и вы затаили зло…

– Возражаю! – вскочил прокурор. – Ваша честь, к делу это не относится!

– Поддерживаю, – согласилась судья на этот раз. – Журавушкин, либо вы задаете вопросы по существу, либо отпускаете свидетельницу.

– А мы уже дошли до сути, ваша честь. Градовой была выгодна смерть Насти, она мечтала заменить ее своей внучкой. Как мне удалось выяснить, она просила Настю научить ее стрелять из «Осы», якобы в целях самообороны. Потом узнала, где лежит ключ от сейфа, в котором хранилось оружие. Однажды, вернувшись, Ромашов увидел «Осу» на столе в кухне. Он мне сам об этом сказал. Уверен, что подтвердит это, поднявшись на свидетельскую трибуну.

– Ох… – Градова взялась за сердце.

– Свидетельница, было такое? – обратился к ней Журавушкин.

– Я… Сердце… – простонала Василиса Петровна.

– Я знаю, что у вас прекрасное здоровье. Вы умело справляетесь с домашним хозяйством в доме Ромашова, всячески оберегая свою внучку. Потому что на Дашу у вас другие планы. Даша – это ваш пропуск в рай. Став членом семьи, вы, Василиса Петровна, избавитесь, наконец, от швабры и половой тряпки, о чем давно мечтали, уйдете на покой и будете проводить время на термальных курортах. Вчера я случайно нашел на кухне этот проспект, – Журавушкин достал из папки красочную рекламку. – Вот… Карловы Вары. Ба! Да тут не один! – он снова полез в папку, словно фокусник в шляпу, за кроликом. – Термальные курорты в Италии! Сколько же это может стоить?

– Я старая женщина… – посеревшими губами сказала Градова.

– Хотите поправить свое здоровье? Понимаю. Только деньги на это нужны немалые. А где их взять? Вот вы и придумали план…

– Я требую прекратить допрос! – прокурор решительно встал. – Вы что не видите, что свидетельница плохо себя чувствует?

– Врача… – простонала Градова. – Позовите врача…

– Я не уверен, что свидетельница, а точнее, уже обвиняемая, не притворяется! – заявил Журавушкин.

– Прекратите эту бессмысленную жестокость! – гневно стукнул молоток. – Пусть сюда придет врач!

В зале стало шумно. Видимо, возникла дискуссия: что это, сердечный приступ или трюк, чтобы прекратить допрос?

– Тихо! – стукнул молоток.

Градову посадили, а точнее, положили на скамейку. Какое-то время врач считал ее пульс и мерил давление. Закончив, он сказал:

– Давление повышенное. Госпитализация не требуется, это лишнее, но полный покой я бы порекомендовал.

– Что вы хотите, Василисе Петровне под семьдесят! – возмутился Журавушкин. – В ее возрасте естественно иметь повышенное давление! Этак мы никогда не закончим!

– Имейте уважение к пожилому возрасту свидетельницы, – попеняла ему судья. – Суд будет продолжаться столько, сколько будет необходимо. Свидетельница, вы сможете подняться на эту трибуну завтра?

– Я… Д-да… Наверное…

– Вы даете ей время собраться с мыслями и хорошенько обдумать свои слова! – возразил Журавушкин.

– Адвокат! Уймитесь! – осадила его судья. – Каждый имеет право уклониться от дачи показаний по состоянию здоровья!

– Но ведь речь идет об убийце! Мы судим невиновную женщину, в то время как виновная остается на свободе!

– Если вы нам это докажите, свидетельница Градова будет повторно вызвана в суд! Именно в этом статусе, согласно закону. Ее вина пока не доказана. После того, как ее освидетельствует врач, Градова сюда вернется!

– Хорошо, – сдался Журавушкин. – Я продолжу допрос без нее. У меня есть и другие свидетели.

– Мы отвезем ее домой на «скорой», – вызвался врач, осматривавший Василису Петровну. – Кто-нибудь из близких с ней поедет?

– Дома ее внучка, – напомнил Журавушкин. – Вы же сами сказали, что состояние Градовой далеко от критического. Я бы хотел, чтобы господа Раевич и Ромашов остались в зале суда.

– Я сама… справлюсь… Андрей Георгиевич… – одними губами прошептала Градова. Она очень убедительно разыгрывала сердечный приступ.

И это в тот момент, когда Журавушкину удалось прижать ее к стенке!

«Ну, ничего, – подумал он. – Завтра мы продолжим. А сейчас…»

– Я приглашаю на свидетельскую трибуну Ефима Ивановича Раевича! – торжественно сказал он, когда Василиса Петровна вышла из зала суда под руку с врачом.

– Вы же говорили, что не собираетесь его допрашивать? – ехидно напомнил прокурор.

– Но обстоятельства изменились! Теперь уже защите необходимо допросить этого свидетеля!

– Разрешаю! – стукнул молоток.

Прокурор сразу поскучнел.

– Ефим Иванович, вспомните еще раз тот вечер, когда убили Настю, – обратился Журавушкин к поднявшемуся на трибуну свидетелю. – Вспомните теперь, что было послетого, как вы нашли в саду ее труп?

– Мы сидели на веранде и ждали полицию, – напряженно сказал Раевич.

– Кто вызвал полицию?

– Лёвушка. То есть, Андрей. К нашему удивлению, они приехали очень быстро. Каких-нибудь полчаса пришлось подождать. Или вообще минут двадцать.

– Итак, вы сидели на веранде. Все четверо?

– Ну да.

– Скажите, а кто-нибудь из вас отлучался?

– Постойте-ка… – Раевич наморщил лоб. – Ну да… Василиса Петровна сказала, что у нее сердце разболелось и ей надо немедленно выпить капли.

– Ага! – с торжеством сказал Журавушкин. – Какая, оказывается, удобная штука: преклонный возраст. Как долго ее не было?

– Минут десять. Потом она сказала, что нашла капли только в кабинете, на втором этаже.

– В кабинете? – удивился Журавушкин. – В чьем кабинете? У Ромашова?

– Я не думаю, что у меня. Никаких лекарств у меня в кабинете нет, – виновато сказал Раевич. – Я сторонник нетрадиционной медицины, и лекарств не принимаю. Никаких.

– А Ромашов?

– Лёвушка? Да вы что! Я не помню, когда он последний раз болел! Он же спортсмен!

– Почему же вас не удивило, что сердечные капли Василиса Петровна нашла именно в его кабинете?

– В самом деле, – удивился Раевич. – Знаете, а ведь мы тогда об этом не подумали. Такая мелочь…

– Мелочь! А теперь эта мелочь проливает свет на то, каким образом в спальне у моей подзащитной оказалась пресловутая синяя папка! Кто именно ее подбросил и зачем! Конечно, Градова, чтобы отвести от себя подозрение!

– Она могла просто оговориться от волнения, – вмешался прокурор. – Что нашла капли именно в кабинете.

– Она, действительно, оговорилась, – улыбнулся Журавушкин. – И вы абсолютно правы: от волнения. До того момента папка лежала на кухне, и Василиса Петровна время от времени поглядывала на страницу из учебника по анатомии. Запоминала, куда именно надо направить Настину руку. Градова хотела сказать, что нашла капли в спальне, но подумала, что все тогда догадаются, как в комнате у Рары оказалась важная улика. Вот Градова и сказала: в кабинете. И никто не обратил на это внимания. А следователь счел, что ситуация очевидная: убийца Насти – Раиса Раевич. Вот и оставил этот важный момент без внимания: десятиминутное отсутствие Градовой на веранде до того, как приехала полиция.

– Но… – Раевич озадаченно поправил очки. – Я даже не мог предположить…

– Ефим Иванович, а почему вы мне позавчера подкинули следующую цитату из Бодлера: «За то, что красоту избрал своим кумиром, меня озолотит он с головы до ног»? Вы кого имели в виду?

– В общем-то… Дашу. И… Ромашова.

– Значит, Даша сказала вам, что Андрей Георгиевич нашел в ее лице замену погибшей невесте? И, покоренный ее, то есть, Дашиной, красотой, готов выполнить все ее капризы? Ее и бабушки?

– Именно так! – оживился Ефим Иванович. – Я же говорю, что Бодлер был пророком куда более грандиозным, чем пресловутый Нострадамус!

– Стоп-стоп-стоп! – улыбнулся Журавушкин. – Мы договорились не приплетать сюда мистику.

– Но как же, по-вашему, Градова попала в сад? – вмешалась судья.

– Через дверь черного хода, ваша честь! Моя подзащитная ведь на встречу с Настей не торопилась. Ведь так, Раиса Гавриловна? – та кивнула. – В то время как Градова очень спешила. Роковая сцена в саду заняла каких-нибудь пару минут. И все увидели то, что хотела Градова: Рару над остывающим трупом своей соперницы, – с пафосом сказал Журавушкин.

– Подсудимая, а вы подтверждаете слова своего супруга? – не удержалась судья. – Выходила Градова из комнаты, где вы ждали полицию?

– Да, ваша честь, – кивнула Рара.

– Учитывая, что это была импровизация со стороны вашего адвоката, я склонна вам верить, – кивнула судья.

– Возражаю, ваша честь! – вспомнил свою миссию прокурор.

– Но они не могли сговориться!

– Даже если свидетельница… Я подчеркиваю: свидетельница и выходила… Что с того? Может, она и в самом деле искала сердечные капли?

– Василиса Петровна никогда раньше не жаловалась на здоровье, – вмешался Раевич. – Я даже не уверен, что эти капли у нас в доме были! Мы просто не придали этому значения. Факт был настолько очевиден…

– У меня к вам больше нет вопросов, – торопливо перебил его Журавушкин.

Он прекрасно понял, какой факт имеет в виду Ефим Иванович. Он ведь уверен, что убила его жена! Эта уверенность чем-то обоснована. Не дай бог, Раевич скажет лишнее. Слава богу, прокурор не понял, что имеет в виду свидетель.

– У меня тоже, – сказал он.

– Поскольку дело приняло неожиданный оборот, и мы не можем продолжить, пока повторно не допросим свидетельницу, а в перспективе, возможно, и обвиняемую Градову, я прекращаю заседание! – стукнула молотком судья. – Оно продолжится, как только Василиса Петровна окажется в состоянии давать показания! Назначаю следующее заседание на завтра! Адвокат, вы можете обсудить ситуацию со своей подзащитной, – милостиво разрешила она.

Обрадованный Журавушкин поспешил в Раре.

– Вот видите! Мне удалось-таки узнать истину! Осталось чуть-чуть – и вы выйдите на свободу!

– Я все равно не верю, что Василиса Петровна убила Настю, – покачала головой Рара.

– Но все факты говорят об этом!

– Я достаточно быстро оказалась в саду. И из кухни я вышла первой. Не представляю, какВасилиса Петровна могла меня опередить! Первой прийти к беседке! Да еще и успеть убить Настю!

– Это дело двух минут, – возразил Журавушкин.

– Вы плохо знаете Настю, – с иронией сказала Рара. – В течение двух минут ее невозможно было уговорить переменить решение. Если она и в самом деле хотела меня убить. Она не отдала бы Василисе Петровне пистолет.

– А если была борьба?

– Вы шутите? Кого с кем? Пожилой женщины с двадцатилетней спортсменкой? Настя регулярно посещала фитнес-клуб. Она очень следила за своей фигурой. Я не понимаю, как вы всерьез можете говорить об этом!

– А я не понимаю, как вы можете хотеть оставаться в тюрьме! Ведь у вас появился реальный шанс выйти на свободу!

– Упрятав за решетку ни в чем не повинную пожилую женщину? Да, не скрою, к Василисе Петровне я всегда относилась с неприязнью. Я считаю ее лживой, завистливой, корыстной. Но убийцей? Нет. Я в это не верю, – повторила Рара.

– А я верю! Мало того, и Ромашов верит!

– Что ж, завтра мы все узнаем. Я думаю, она придет в суд. Лёвушка ее уговорит. Он это умеет.

Выйдя из здания суда, Журавушкин первым делом позвонил Ромашову.

– Андрей Георгиевич, вы можете завтра обеспечить явку Градовой в суд?

– Я думаю, да… А что будет, если она откажется свидетельствовать?

– Все уже поверили в ее виновность. Рару оправдают, дело передадут на доследование. И тогда уже, на основании неоспоримых доказательств, Василису Петровну возьмут под стражу. Ей все равно некуда деваться. Ее осуждение за убийство Насти – вопрос времени. Хочет тянуть – пусть тянет. Справки приносит о своей болезни. Это ее дело. А мое дело – вытащить Раису Гавриловну из тюрьмы. Что я и сделаю.

– Я все понял. Дождемся завтра, – сказал Ромашов и дал отбой.

Вечером Журавушкин в лицах рассказывал жене о судебном заседании, отмеченном такими яркими событиями. Галина впервые за много лет слушала с интересом.

– Ты молодец, – похвалила она мужа, когда тот закончил. – Мне эта Градова никогда не нравилась. Неприятная женщина. Льстивая, но по глазам видно, как она ненавидит тех, кому подает на стол. У меня было ощущение, что я отравлюсь, если съем этот ее… холодец. – Галина передернулась. – А аджика была такая острая, что я потом всю ночь мучилась от изжоги.

– Я тоже, – признался он. – Хотя, дело, конечно, не в аджике. Эх… – он сладко потянулся. – Вот закончу это дело, и поедем с тобой отдыхать. Надо подумать: куда бы нам рвануть на Новый год? Может, на Бали? Или в Мексику? Мы там еще не были.

– Я подумаю, – улыбнулась Галина. Журавушкин отметил, что она и впрямь похудела и похорошела.

Не мешало бы и ему заняться собой. Хотя… Каждому, как говорится, свое. Быть преуспевающим адвокатом солидной комплекции тоже неплохо. Лавровый венок на голове прекрасно компенсирует недостатки внешности. Объемного живота при этом и вовсе не замечают.

Спать Журавушкин ложился в предвкушении завтрашней победы. И сны ему снились яркие, праздничные, и сочные. Интернет просто взорвется, узнав, что искусная защита блестящего адвоката Аркадия Журавушкина восстановила справедливость. Что он нашел истинного убийцу Стейси Стюарт, внезапно погасшей звезды, самой яркой в прошедшем сезоне.

«Я гений», – сладко подумал Журавушкин, переворачиваясь на другой бок.

День четвертый

По дороге в суд он застрял в пробке. Вообще, весь его путь в этот день был усеян знаками. И знаками недобрыми. Тосты подгорели, кофе убежал, видеокамера перед мостом зафиксировала нарушение правил, так что следовало в ближайшем будущем ожидать «письмо счастья» из ГИБДД. И, наконец, мертвая пробка!

Но Журавушкин так ничего и не понял. Не понял, что не надо бы ему сегодня рваться в суд, да еще и ожидать в этот день сумасшедшего успеха.

Он еле-еле успел к началу заседания, но к его огромному удивлению, ни Ромашова, ни Фимы Раевича в зале суда не было вообще.

Журавушкин торопливо начал звонить. Долгое время Ромашов не брал трубку. Наконец, он ответил.

– Андрей Георгиевич, вы где? – сердито спросил Журавушкин. – Заседание вот-вот начнется! Градова собирается в суд?

– Она будет свидетельствовать, – с легкой заминкой сказал Ромашов. – Но мы задержимся. Произошло что-то… Вы скоро все узнаете, – торопливо сказал он и дал отбой.

«Что там могло случиться? – заволновался Журавушкин. – Голос у него какой-то странный. Такое ощущение, что в доме посторонние. Они что ж, еще не выезжали?!»

Он взволнованно начал раскладывать на столе бумаги. Руки у него слегка дрожали.

– Итак, адвокат? – обратилась к нему судья. – Где ваши подопечные? Я не вижу в суде никого из домашних подсудимой! Вы можете объяснить, что случилось?

– Пробки, ваша честь! – как можно бодрее, сказал он. – Я сам чуть не опоздал! А они живут за городом. Давайте войдем в их положение?

– Надо закладываться на пробки! – сердито сказала судья.

– Я пока могу представить положительные характеристики моей подзащитной с места ее работы и от соседей. – Журавушкин решил тянуть время. – Приглашать их сюда не имеет смысла, но все подписи подлинные, можете не сомневаться. Разрешите зачитать?

– Зачитывайте!

Журавушкин, прокашлявшись, начал знакомить присяжных с материалами по делу. Говорил он нарочито медленно, никуда не спеша, и время от времени поглядывая на дверь.

Дамы, с которыми подсудимая когда-то работала в кинокомпании «Денебола», все, включая Нефедову, с упоением перечисляли достоинства Раисы Раевич. Умная, талантливая, предприимчивая, отзывчивая… Сама Рара слушала это с улыбкой. Жители коттеджного поселка тоже все, как один, твердили, что не замечали у сожительницы Ромашова ни малейших признаков агрессии. Она всегда была вежлива, тактична, терпелива… Журавушкин тайком посмотрел на часы. Сколько же можно ехать?!

– Вы закончили, Аркадий Валентинович? – с ехидной улыбкой спросил прокурор.

– Почти!

– Я думаю, что наш уважаемый адвокат просто тянет время. Его главная свидетельница в суд не собирается. Так что я предлагаю… – договорить прокурор не успел.

Именно в этот момент в зал суда вошел Ромашов. За ним, словно нитка за иголкой, слегка пошатываясь, брел Фима Раевич. По их лицам Журавушкин сразу понял, что случилось что-то ужасное. Потому что их, этих лиц, не было на обоих мужчинах. Василисы Петровны Градовой с ними не было.

Ромашов после секундного колебания подошел к судье. Та перегнулась к нему, и какое-то время они вполголоса что-то обсуждали.

«Как мне быть?» – понял Журавушкин по мимике Ромашова, тщетно пытаясь уловить хотя бы слово. Наконец, Ромашов поднялся на трибуну.

– Я буду говорить от имени Василисы Петровны, – внезапно севшим голосом сказал он. – Потому что сама она не придет.

– Как так? – взвился Журавушкин. – Ну, так мы подождем! Подождем, когда обвиняемая… Я хотел сказать, свидетельница сможет это сделать!

– Она не придет никогда, – прокашлявшись, сказал Ромашов. – Сегодня ночью Василиса Петровна покончила с собой.

Зал ахнул. Потом все разом заговорили.

Журналистская трибуна взволнованно загудела.

– Тишина! – обрушился на трибуну молоток. – Ситуация чрезвычайная, поэтому я решила, что говорить будет Ромашов! Он нам сейчас расскажет, как это случилось! Адвокат и государственный обвинитель молчат, пока Ромашов не закончит! Андрей Георгиевич! Продолжайте!

– Мы не забеспокоились до самого утра, – взволнованно сказал тот. – Василиса Петровна рано ложится спать, все к этому привыкли. Но и встает тоже рано. Накануне мы с ней поговорили. Я передал ей все, что сказал мне по телефону адвокат Журавушкин. Что в случае ее неявки в суд, дело будет отправлено на доследование и Василису Петровну заключат под стражу после того, как предъявят обвинение. Я ведь правильно все передал, Аркадий Валентинович? Вы мне именно это сказали вчера вечером по телефону?

– Да, все так, – кивнул Журавушкин, который еще не оправился от шока.

– Василиса Петровна сказала мне на это, что в таком случае она будет завтра свидетельствовать. И ушла в свою комнату. Я встал рано, потому что помнил о пробках. К моему удивлению, я не нашел на кухне Василису Петровну. Такого еще не было никогда. Она всегда вставала засветло, чтобы приготовить нам завтрак. И я пошел к ней в комнату. Дверь оказалась заперта изнутри. Я забеспокоился и позвал Фиму. Вдвоем мы попытались выломать дверь. На шум пришла Даша, у которой оказался второй ключ. Когда мы открыли дверь… – Ромашов запнулся. – В общем, она повесилась… Мы задержались потому, что ждали полицию. Василису Петровну час назад увезли в морг. Я попросил соседку присмотреть за Дашей, пока нас с Фимой не будет. Я знаю, что сегодняшнее заседание очень важно. Нам разрешили снять копию с предсмертной записки. Подлинник они забрали, сказав, что будет расследование. Но она существует, эта записка, я не знаю, как там у вас это делается, – Ромашов вопросительно посмотрел на судью, – вы, наверное, можете на него взглянуть? На подлинник?

– Зачитайте предсмертную записку свидетельницы, – кивнула судья. – Если нужен будет подлинник, суд с ним ознакомится.

– Вот что мы нашли в комнате на столе. «Бог вам всем судья, – вздохнув, начал Ромашов. – Ухожу, чтобы позор не покрыл всю мою семью. Дашенька, внучка, ты ни в чем не виновата. Виноваты злые люди, которые решили нас с тобой оболгать. Якобы твоя бабушка убийца! Видит Бог, греха на мне нет. Крови нет на моих руках. Не убивала я Настю. Клянусь жизнью своих внучек и единственного правнука! Даже в мыслях такого не было! А кто убил, я скажу. Раиса Раевич. В том и свидетельствую. Я пошла в сад, как только услышала первый выстрел. Я их там и увидела, обеих. А что бежала бегом через черный ход, да куда мне? Сами посудите, люди! Стара я уже! Но у нас ведь, кто бедный, тот и неправый. Засудят меня, я это вчера поняла, когда мне Андрей Георгиевич все объяснил. Мол, все уже решили. Куда мне против ваших ушлых адвокатов? Я женщина простая, и денег на них у меня нет. А в тюрьме я умру от болезней и издевательств. Поэтому и беру на себя грех самоубийства. Богом прошу, Андрей Георгиевич! Добейтесь моего оправдания! Чтобы вернули мне мое честное имя! Не убийца я! И тогда душа моя успокоится. Вам же спасибо за все, вы единственный, кого я чтила, а тайком и любила, как родного сына. Вам одному верю. Сдержите свое слово, Андрей Георгиевич: берегите Дашеньку. Ей приношу себя в жертву. Пусть хоть она хорошо поживет. Надеюсь, она поймет меня и простит. Внученька, родная моя, береги себя и будь счастлива! На сем прощаюсь с вами со всеми. Я сделала это добровольно, не по чьему-то принуждению, а чтобы избежать позора и осуждения. Василиса Градова». – Ромашов рассеянно замолчал. А потом сказал: – Все. Это все, – повторил он.

– По-моему, достаточно, – сказала судья в гнетущей тишине.

Предсмертное письмо Василисы Петровны произвело на всех сильное впечатление. Это был крик отчаяния, мольба о том, чтобы все поверили, наконец, в ее невиновность. Журавушкин чувствовал себя, как оплеванный. Получается, он вчера дожимал пожилую женщину и в итоге довел ее до самоубийства. Да, он имел на это право, он допрашивал в суде важную свидетельницу. Но все видели, как он себя при этом вел. Цинично и жестоко. День его предполагаемого триумфа превратился в черный день его позора. В ходе расследования самоубийства Градовой адвоката Журавушкина наверняка пригласят к следователю. Есть такая статья в Уголовном кодексе: доведение до самоубийства. Как адвокат, Журавушкин прекрасно понимал, что виновен. И как теперь отбиваться? А, главное: как с этим жить?

– И что теперь делать? – упавшим голосом спросил у судьи Ромашов.

– Я думаю, ваша честь, мы вернулись к тому, с чего начали, – вмешался прокурор. – У кого-нибудь остались сомнения в невиновности Василисы Петровны Градовой? Я думаю, нет. Сама она ясно свидетельствует против Раисы Раевич. Что касается нашего уважаемого адвоката, – с иронией поклонился он Журавушкину. – Есть у вас еще хоть что-нибудь кроме положительных характеристик? Или вы допросите, наконец, вашего последнего свидетеля? – прокурор кивнул на Ромашова.

– Нет! – вздрогнул Журавушкин. Он уже понял, что этого-то как раз нельзя допустить. Ромашов явно не в себе. Он не готов. – Я приглашаю на свидетельскую трибуну Ефима Ивановича Раевича!

– Опять? – с иронией спросил прокурор. Ромашов, кажется, тоже удивился.

– В деле открылись новые обстоятельства, ваша честь! Я знаю, что Раевич скрыл от нас важный факт!

– Не делайте этого! – не удержалась Рара.

– Подсудимая! – гневно стукнул молоток.

– Аркадий Валентинович! Опомнитесь! – покачал головой Ромашов. – Фима сейчас не в том состоянии…

– Я на этом настаиваю! – в отчаянии Журавушкин не соображал, что сам идет в западню. Ему не терпелось исправить ситуацию.

– Ну, хорошо, – кивнула судья. – Андрей Георгиевич, покиньте трибуну. Дайте слово другому мужчине, проживающему в вашем доме. Нам всем надо передохнуть.

Удивленный Фима поднялся на трибуну.

– Ваша честь, господа присяжные… – Журавушкин для эффекта сделал паузу. – Я узнал этот факт от Раисы Гавриловны, но по ее просьбе вынужден был молчать. Дело в том, что моя подзащитная приносит себя в жертву ради человека, которого любит. Своего мужа.

Журналисты тут же оживились. Жена-то, оказывается, любит мужа, а не красавца-актера! Да еще и в жертву себя приносит этому чудику! Да в уме ли господин адвокат? Судья тоже посмотрела на Журавушкина удивленно. Даже прокурор сказал «ну-ка, ну-ка» и подался вперед.

– Я не понимаю, о чем вы… – рассеянно сказал Фима Раевич.

– Только давайте на этот раз обойдемся без Бодлера, – предупредил Журавушкин. – Сдается мне, Ефим Иванович, что за цитатами классика вы прячете свое истинное лицо.

– Кто? Я? – искренне удивился Фима.

Он был сейчас в состоянии прострации. Журавушкин понял, что Раевича можно взять голыми руками. Вот сейчас Ефим Иванович будет говорить правду и только правду.

– В тот вечер, когда была убита Настя, вы первым вышли в сад, – громко сказал он, обращаясь к Раевичу. – Вы, а не моя подзащитная, и не Градова. Ваша жена разговаривала на кухне с Василисой Петровной. Они обсуждали сломанный кран. Дверь была приоткрыта. Раиса Гавриловна видела, как вы на цыпочках, в одних носках, крадетесь к выходу, прижимая к груди ботинки! Это так?

– Я…

– Говорите: так оно и было?

– Да, – сдался Раевич.

– Говорите всю правду! – велел Журавушкин.

– Но я не могу… – простонал Ефим Иванович.

– Стараниями адвоката Журавушкина у нас, кажется, появился новый кандидат на роль убийцы, – с иронией сказал прокурор.

– Молчать! – грохнул о трибуну молоток. – Вопрос серьезный и по существу! Раевич, это вы, опережая всех, вышли в сад?!

– Да.

– Говорите!

– Хорошо. Я расскажу все. Я хотел молчать, но теперь скажу. Прости, Рара, – он бросил умоляющий взгляд на жену. – Я очень тебя люблю, но эти люди меня вынуждают.

– Раевич! – пригрозила судья. – Не пытайтесь нас разжалобить!

– Я ведь уговаривал Рару не ходить в сад, – тяжело вздохнул Ефим Иванович. – У меня было дурное предчувствие, и Бодлер… Извините. Зачем я снял ботинки? Честное слово, не знаю! В кухне я услышал голоса. Я пошел за своей женой, но потом понял, что ее что-то задержало в доме. Как потом оказалось, сломанный кран. Я почему-то решил, что могу все исправить, – горько сказал он. – Мол, поговорю с Настей, и она успокоится. Тихо-мирно уедет из нашего дома, и мы заживем, как прежде. Не знаю, почему я так решил? В общем, я вышел в сад. Ночь была так прекрасна! На небе сияла луна. Я сразу вспомнил Бодлера, на ум пришли строки… Извините. Я подумал, что в такую прекрасную лунную ночь вряд ли случится что-то дурное. Они ведь женщины. Обе. Красивые. Влюбленные. Рара все ей сумеет объяснить. Я искренне на это надеялся. Я был против того, чтобы мы уехали в какие-то Кузьминки. Нет, меня не бытовые удобства волновали, вовсе нет. Мне за пятьдесят. Я уже не молод, хотя и не стар. Но к этому возрасту жизнь уже входит в привычную колею, она течет размеренно, без всяких потрясений. Что такое переезд? Недаром ведь говорят, что он приравнивается к пожару. Мою жизнь пытались поджечь, и я вовсе не был уверен, что выживу в этом огне…

– Короче, Раевич, – предупредил Журавушкин. – И без поэзии.

– Что? Ах, да. Когда раздался выстрел, мне показалось, что это буквально в двух шагах. Я на минуту оглох. А потом раздался второй… С перепугу я метнулся в другую сторону. Признаюсь, я бежал, как заяц, – горько усмехнулся он. – Подумал, что стреляют в меня. Но потом опомнился. Раздался третий выстрел, и я уже уверенно побежал к беседке. Там лежала Настя, а рядом стояла моя жена. И я понял: свершилось! Я так разволновался, что спрятался в кустах. Подождал, когда придут все остальные. Мне не хотелось говорить, что я пришел раньше всех и увидел свою жену, нагнувшуюся над умирающей Настей. Я не хотел свидетельствовать против дорогого мне человека. Против женщины, которую я безумно люблю!

– Разве это не вы убили Настю? – растерялся Журавушкин.

– Кто? Я? Рад бы помочь своей жене, но, увы… – Ефим Иванович развел руками. – Я этого не делал. Мне что, тоже придется покончить с собой, чтобы это доказать? – горько спросил он.

– Если так будет продолжаться, я велю ко всем свидетелям приставить охрану! – стукнула молотком судья. – Журавушкин! Я выношу вам предупреждение! Прекратите вербовать убийцу среди близких людей подсудимой! Мало того! Адвокат! Я объявляю вам в протокол замечание! Если так будет продолжаться, я вынесу частное постановление в ваш адрес, и направлю его в адвокатскую палату! Вы прекрасно знаете, чем вам это грозит! Принятием дисциплинарных мер вплоть до отстранения вас от частной практики!

– Я все понял, ваша честь, – Журавушкин почувствовал, как его колени задрожали. Его адвокатская карьера оказалась под угрозой. Если еще и уголовное дело заведут, по статье «доведение до самоубийства», тогда точно, конец! Он сменил тон: – Ефим Иванович, вы сумели убедить всех в вашей невиновности. Вы даже не брали в руки этот пистолет. Конечно, вы не убивали. А больше никого у беседки не было? Может быть, вы слышали, как трещали кусты?

– Так ведь это я через них ломился! – в зале засмеялись. – По кустам и, кажется, по клумбам.

– Адвокат, вы довольны? – с иронией спросила судья.

– У меня есть вопросы к свидетелю, – привстал прокурор.

– Возражаю! – встрепенулся Журавушкин.

– Помолчите! – стукнул молоток. – Вы свое дело сделали!

– Скажите, свидетель, – прокурор из-под лобья, хищно посмотрел на свою добычу. – Вы ведь с самого начала знали, что убила ваша жена?

– Да, – признался Раевич.

– И вы, разумеется, сказали об этом ее адвокату?

– Да. У нас был разговор.

– А он посоветовал вам молчать? Так?

– Именно так. Да я и не собирался…

– И если бы не самоубийство Градовой, мы бы так и не узнали всейправды. Не узнали бы того, что дело настолько очевидное, что всякие сомнения должны были отпасть в первый же день. Но стараниями, а главное, ложью нашего адвоката… – прокурор развел руками. – Всякими недомолвками…

– Ваша честь, я прошу перенести заседание! – Журавушкин вытер пот, струившийся по щекам.

– Правильно, а что вам еще остается, когда защита рассыпалась? Только время тянуть, – с иронией сказал прокурор.

– Хорошо! – стукнул молоток. – У нас сегодня день откровений. Необходимо передохнуть.

Впервые Рара отказалась от встречи со своим адвокатом. Журавушкин воспринял ее деликатность с облегчением: он не мог смотреть своей клиентке в глаза. Только что он своими собственными руками ее, по сути, утопил.

«Неужели убила она? – похолодел Журавушкин. – Ведь все к тому и идет! О, я, слепец!»

У него в голове не укладывалось. И в самом деле, три сосны. Блуждать негде, а похоже на игру в прятки.

На ступеньках здания суда его ждали Фима и Ромашов.

– Господи, зачем вы это сделали?! – хором сказали они.

– Андрей Георгиевич, вы обязаны были меня предупредить! – зло сказал Журавушкин.

– О чем?!

– О том, что Градова покончила с собой!

– Когда?! Эсэмэску послать? Когда вы мне позвонили, в доме была полиция! Они от меня не отходили, чтоб вы знали! А потом началось заседание! Ваш мобильник был недоступен! Я что, должен был подойти не к судье, а к вам?!

– Да!

– Ну, извините… Я не знаю всех тонкостей этой процедуры. Фиму-то вы зачем вызвали на трибуну?

– Вы и в самом деле подумали, что это я убил?! – глаза у Раевича были, как у обиженного ребенка. Он чуть не плакал. – Аркадий Валентинович, кто вам сказал, что я и есть главный злодей? Ну почему вы думаете обо мне так плохо? Что я лгу? Прячу за цитатами классика, как вы сказали, свое истинное лицо? Вы хотите взглянуть на мое лицо? Так смотрите! – Раевич снял очки. – Смотрите мне прямо в глаза! И если вы увидите в них ложь…

– Фима, перестань! – тронул его за плечо Ромашов. – Ну, успокойся, прошу тебя.

– Ефим Иванович, я прошу у вас прощения за свое поведение, – виновато сказал Журавушкин.

– Я-то вас прощу, – горько сказал Раевич. – Благо, я еще жив. А вот Василиса Петровна… Этот грех на вас лежит, Аркадий Валентинович.

– Я лишь делал свою работу, – развел руками он.

– А если убила моя жена? – Раевич надел очки. – Вас попросили только смягчить приговор. Добиться, чтобы ее осудили условно. А вы свои полномочия превысили. В итоге вышло только хуже, – сердито сказал он.

– Но ведь все еще можно исправить! – горячо заговорил Журавушкин. – Завтра последнее заседание перед прениями. Андрей Георгиевич, завтра на свидетельскую трибуну подниметесь вы. Главный свидетель защиты. Это наш последний шанс. Если суд и присяжные вам поверят, мы добьемся условного приговора.

– Что я должен сказать? – серьезно спросил Ромашов.

– Раз у нас не получилось доказать невиновность, давайте сделаем упор на самооборону. На эффект неожиданности и состояние сильного волнения.

– Как скажите, – пожал плечами Ромашов.

– Теперь все зависит только от вас.

– Я понял. Не беспокойтесь, я справлюсь. Ну что, Фима, пойдем?

– Да, конечно.

Стоя на ступеньках крыльца, Журавушкин видел, как они садятся в машину. Самому ему ехать домой не хотелось. Ему казалось, что все на него оглядываются, все его узнают. А! Этот тот самый адвокат Журавушкин, который доводит людей до самоубийства! Этот монстр, этот жалкий неудачник! Это пугало с адвокатским удостоверением!

Он даже в ресторан не поехал обедать. Сейчас везде этот вай-фай! Все торчал в Инете, читая горячие новости. А журналисты наверняка уже постарались.

«Главная свидетельница по делу Стейси Стюарт покончила с собой!»

«Адвокат убивает свидетелей!»

«Смерть идет за ним по пятам».

Как-то так. Фантазия у писак богатая.

«Сейчас спасти меня может только Ромашов, – тоскливо подумал Журавушкин. – Завтра последнее заседание, потом прения, моя заключительная речь… Я справлюсь. Еще ничего не закончено и не потеряно…»

Дома его ждала надутая жена.

– Ты почему так рано вернулась с работы? – удивился он.

– А как я могу смотреть людям в глаза, когда мой муж – убийца? – сердито сказала Галина. – Я не выдержала и сбежала. Сказала, что у меня голова болит. Она и в самом деле болит. Я даже подумываю взять больничный.

– Так ты все уже знаешь?!

– Дорогой, я умею читать. И все остальные тоже. Все знают, кто такой мой муж. Завистников полно. Сначала у меня с ехидной улыбочкой интересовались, правда ли, что ты содержишь накачанную силиконом актриску? Мол, Галочка, сочувствуем твоим проблемам, все мужики – кобели. Особенно знаменитости. А ведь ты, Аркаша, теперь знаменитость. Но, оказывается, это были цветочки! Вчера ты издевался над пожилой женщиной. Которая ночью, не выдержав этого, повесилась. Я и не знала, что мой муж – чудовище! На что еще ты готов ради денег и славы?

– Галя, я ни в чем не виноват!

– Да? А кто?

– Это моя работа!

– Хватит прятаться за работу! Ты не спишь со мной, потому что работа! Не интересуешься моей жизнью, потому что работа! В ресторанах объедаешься, потому что работа! Времени для фитнес-клуба не находишь, потому что все та же работа! А теперь ты убиваешь людей, потому что работа такая! Все, Аркаша, край! Дальше уже некуда. Или есть куда? Какой еще сюрприз ты мне готовишь?

– Это ведь ты меня уговорила согласиться на предложение Ромашова!

– Вот, настоящий мужчина! – не удержалась Галина. – Ромашов! Красавец, умница! К тому же верный и преданный! А ты его подвел!

– Но я…

– Все! Хватит! – она ушла в спальню, в который уже раз захлопнув перед его носом дверь.

Вот в таком состоянии он и встретил следующее, решающее утро.

День пятый

– Я вызываю на свидетельскую трибуну Льва Георгиевича Ромашова!

Голос Журавушкина дрожал от волнения. Все прекрасно понимали: это кульминация. Последняя попытка защиты смягчить приговор. Журналисты стали переглядываться и перешептываться. Зрители тоже заметно оживились. Пока секс-символ шел к трибуне, его сопровождала волна комментариев, которая по мере приближения Ромашова к лобному месту становилась все выше и выше. В самом конце, уже на ступеньках, взволнованный гул голосов превратился в девятый вал.

– Тишина в зале! – стукнула молотком судья.

Ромашов был одет в узкие джинсы и простой белый свитер. Это ему безумно шло, он был так прост и мил, что все женщины, сидящие в зале, невольно вытянули шеи.

«Весь в белом, – невольно подумал Журавушкин, вынужденный признать, что Андрей Георгиевич – красавец-мужчина. – Какие же у него все-таки глаза?»

Но Ромашов стоял к нему боком, Журавушкин видел чеканный профиль актера, упрямый подбородок, чуть выдвинутый вперед, и длинные ресницы-шторы. Взгляд Ромашова был направлен на судью, время от времени Андрей Георгиевич переводил глаза на трибуну, где сидели присяжные. На Рару он не смотрел. Она же вся подалась вперед и замерла в ожидании. Момент был драматический.

– Лев Георгиевич, вы готовы?

– Да, – спокойно ответил тот.

– Дело в том, что по паспорту имя свидетеля Лев, а не Андрей, – пояснил Журавушкин. – Расскажите, свидетель, а почему вы поменяли имя?

– Возражаю! К делу не относится! – тут же заявил прокурор.

– Помолчите, – отмахнулась судья.

«Хорошо, что она женщина», – подумал Журавушкин. Он был уверен, что Ромашов скажет все, что захочет, и никто его не прервет. Это его день. Как говорится, полный метр, и крупным планом. Они договорились начать издалека. О том, как начиналась эта любовь, и какое влияние оказала Рара на формирование личности известного актера, кумира миллионов, если выражаться сухим языком протокола. Журавушкин удовлетворенно кивнул и приготовился слушать. В зале наступила гробовая тишина.

– Здесь, на скамье подсудимых, сидит моя крестная мать, – Ромашов легким кивком указал на стекло, за которым замерла Рара. – Моя карьера началась в кинокомпании «Денебола», где она работала главным редактором. Когда я шел туда, то был прекрасно осведомлен о ее любвеобильности.

– И вы тоже стали жертвой ее чар?

– Нет, – спокойно сказал Ромашов. – Это она положила на меня глаз. Я был тогда юношей, еще не испорченным женщинами и не развращенным столицей. Наивным, порою голодным. У меня была пара выходов в театре, куда меня распределили сразу после училища. Так, «кушать подано». Я снимал угол, но и на это денег еле наскребал. Разумеется, я понимал, что актерская слава куется на киноэкране. Будут меня узнавать на улице – будет все. Рара настаивала, а я… Я не смог отказаться.

– Значит, подсудимая поставила вам условие: или вы становитесь ее любовником, или забудьте об актерской карьере? – тут же воспользовался молчанием ошеломленного Журавушкина прокурор. Ромашов говорил совсем не то, о чем они договаривались.

Но может, это такой тактический ход? Сейчас Андрей Георгиевич расскажет, как он постепенно влюблялся в свою кураторшу.

– Вы посмотрите на нее и на меня, – усмехнулся Ромашов. – Она старше на пять лет. Некрасивая, неухоженная. К тому моменту, когда мы встретились, она, по-моему, уже переспала со всей киношной и театральной Москвой. Вы слышали Родницына? И таких эпизодов было… – он развел руками. – Она прекрасно понимала, что ее часы тикают. Что надо куда-то пристроиться. В Москве скоро больше не найдется мужчины, который захочет ей помогать за определенного рода услуги. Ее мужа вы видели. Да он сам готов был ее продать, да и сейчас готов, лишь бы не притомляться самому. Ефим Иванович не привык работать.

– Но вы же сами только что ссылались на Родницына! – не удержался Журавушкин. – А тот сказал, что все держалось на связях Раевича!

– Подумаешь, сделать пару звонков однокашникам-журналистам. Не всем же так повезло: родиться в центре Москвы, в семье потомственных интеллигентов, получить блестящее образование, унаследовать связи, которые копились годами. Тут и делать-то ничего не надо. Найди себе негра, то бишь, раба, сделай из него марионетку и, попивая кофеек, дергай себе ее за ниточки, собирая деньги со зрителей.

– Да как ты смеешь! – вскочил Фима. – Ты негодяй!

– Раевич, сядьте! – стукнула молотком судья.

– Он лжет! Это же все чудовищная клевета! Все было совсем не так! – не унимался Раевич. – Это он умолял мою жену не бросать его! Он ей навязывался!

– Если вы не сядете, вас выведут из зала! – пригрозила судья.

– Фима, сядь, – тихо сказала Рара. – Иначе ты не увидишь и не услышишь самого интересного.

Раевич опустился обратно на стул и снял очки. Теперь он смотрел на трибуну, где стоял Ромашов, невидящими глазами. А потом и уши закрыл ладонями.

– Продолжайте, Андрей Георгиевич, – мягко сказала судья. – Вас прервали на том, что вы стали марионеткой в руках супружеской пары Раевичей.

– Да, ваша честь. Но тогда я даже не предполагал, что все закончится так ужасно. Долгое время я не смел и шагу ступить без жесткого контроля со стороны Рары. Она выбирала мне роли, а также выбирала женщин. Словно главная жена в гареме, она следила, чтобы подле меня всегда была красивая наложница. Это для журналистов. Все знают, как они любят красивые фото. Как только я начинал привязываться к девушке, Рара тут же от нее избавлялась. И вот появилась Настя. Поначалу Рара ее недооценила. Настин вид говорил сам за себя: весьма недалекая блондинка, занятая только своей внешностью и своими успехами в кино. Но Настя оказалась сильной, решительной и умной. Она быстро всему научилась. И стала делать работу Рары гораздо лучше, чем это делала сама Рара. Та вынуждена была это признать. За какой-нибудь год Настя подняла меня на самую вершину славы. Меня пригласили сниматься в полном метре. Мы стали парой года. Журналисты не отходили от нас ни на шаг. Я получил столько пиара, сколько мне раньше и не снилось. Это при том, что я имел гениального, как все говорят, пресс-секретаря! Но надо было знать Настю! Она была, мало того, энергичная, еще и современная девушка, сделавшая ставку в первую очередь на бурно развивающийся Инет. Она тащила нас обоих. И еще… Еще она любила меня. Я словно ожил. После тринадцати лет беспросветного рабства передо мной вдруг замаячила свобода. Рара поняла, что еще немного – и она станет мне не нужна. Нам с Настей. Потому что я сделал Насте предложение. И сказал, что больше не нуждаюсь в услугах пресс-секретаря и не собираюсь кормить бездельника-Раевича, который в последнее время только и занимался, что своим обожаемым Бодлером. Говорил, что готовится к защите докторской. Но скажите мне, кому это нужно? Мне-то уж точно нет. Моя жена прекрасно справится и с пиаром и с домашним хозяйством. Или найдет человека себе в помощь. Такого, с которым она сработается, в отличие от Рары, и который не будет ей указывать, что надо делать, и как правильно ставить ударения в словах. Вы слышали, что сказала Василиса Петровна? Бесконечные придирки Раевичей к Насте – это правда. Они считали ее весьма недалекой и с презрением называли провинциалкой. А мне было обидно, потому что я и сам – провинциал! Мне, таким образом, каждый раз давали понять, что я человек второго сорта! И мое терпение кончилось. Мы крупно поговорили с Раевичами, и я обозначил свою позицию. Тогда Рара попыталась найти работу, прошлась по своим старым связям. Результат вы уже знаете. Сначала ей вроде бы повезло, но потом, как сказала Ирина Нефедова, все сорвалось. Я очень мягко донес это до Рары.

– Что-то я не помню этого разговора, – насмешливо улыбнулась та.

– Подсудимая! Молчите! – стукнул молоток. – Вам обязательно дадут слово. Андрей Георгиевич, а сейчас мы внимательно слушаем вас.

– Я, собственно, дошел до главного, – Ромашов виновато улыбнулся и стал просто очаровашкой. Судья не удержалась и коротко вздохнула: какой мужчина! – Увы! Я тоже виноват! Как вы слышали, я пытался положить этому конец. Я довольно жестко сказал Раре: «Собираешь чемоданы и уезжаешь отсюда! Я больше не намерен этого терпеть!» Именно этот разговор и услышал случайно Иван, который приехал ко мне договариваться о съемках в сентябре. Мне, наверное, надо было вести себя как-нибудь по-другому. Но я очень хотел иметь, наконец, настоящую семью. Мне надоели смешки в мой адрес, постоянные издевательства и грязные намеки. Рара держала при себе Раевича, но и меня не отпускала. Сексуальный аппетит этой женщины непомерен. – Журналисты плотоядно зашептались. На скамье подсудимых сидела современная московская Мессалина! Да это сенсация! – Она заставляла меня спать с ней, даже когда я уже был помолвлен с Настей. А я не мог избавиться от этой зависимости. Я… Я боялся эту женщину.

Зал буквально взорвался. Все разом заговорили, журналисты стали терзать планшеты: кто первый? Скандал года! Откровенные признания Андрея Ромашова! Да это целый роман! Да еще с продолжением…

– Тишина!!! – загрохотал молоток. – Дайте человеку договорить!!!

Через какое-то время зал успокоился и Ромашов смог продолжить:

– Рара вовсе не собиралась меня отпускать. И последней каплей стала Настина беременность…

– У меня больше нет вопросов к свидетелю! – не выдержал Журавушкин.

– У меня есть, – улыбнулся прокурор. – Я бы попросил Андрея Георгиевича… Извините, мне так привычнее его называть. Да и всем. Попросил бы господина Ромашова остановиться на этом вопросе подробнее.

– Настя, скорее всего, просто ошиблась, – сказал тот. – Был положительный тест. Я сам это видел. В тот момент, когда она шла в сад, она была в этом уверена. И я тоже.

– А подсудимая? – тут же спросил прокурор. – Раиса Раевич знала, что ее соперница беременна, когда шла на встречу с ней в сад?

Все замерли. От ответа на этот вопрос зависело все. Если Рара знала о беременности, то это и есть то самое отягчающее обстоятельство, которое сделает условный срок заключения невозможным. Убийство беременной женщины – тягчайшее из преступлений. Тем более, из корыстных соображений, именно по той причине, что появился нежеланный убийце ребенок.

Журавушкин сидел ни жив, ни мертв. Он все еще не верил в происходящее. Как так? Ромашов же намеренно ее топит, свою, как он утверждал, любовь всей жизни! Но, может быть, сейчас все, наконец, переменится? Сейчас будет сказано решающее слово…

– Да, – кивнул Ромашов. – Рара прекрасно знала о Настиной беременности. – Зал выдохнул. Прокурор торжествующе откинулся на спинку стула. Судья осуждающе покачала головой. – Как раз накануне мы это обсуждали. Рара давно пыталась навязать мне своего ребенка и даже заморозила свои яйцеклетки. Нашла через агентство суррогатную мать. Пока в моей жизни не было Насти, я не возражал. И вот, узнав о Настиной беременности, Рара помчалась на встречу с Таранько. Устроила ей проверку, чтоб уж наверняка. Потом приперла к стенке меня. Я сказал, что предпочитаю иметь детей естественным путем. – Присяжные одобрительно закивали. – В общем, я отказал Раре. И на следующий день Настя умерла.

– Какая чудовищная ложь… – простонал Раевич. И вдруг, надев очки, в упор посмотрел на жену: – И ты молчишь?! Почему ты не скажешь правду?! Ведь ты тоже видела этот тест! Ты сама показала его Андрею!

– Раевич! Молчать! – ощетинилась судья. – Вам давали слово! Аж три раза! Мы много услышали про луну, и очень мало о том, что нам так необходимо для справедливого вынесения приговора!

– Вот именно, справедливого! – горько сказал Раевич.

– Ефим Иванович сам уверен в виновности своей жены, – напомнил прокурор. – Убила она, это очевидно. Вопрос: преднамеренным ли было убийство?

– Что касается страницы из учебника по анатомии… – перекрывая шум в зале, громко сказал Ромашов. И вновь наступила тишина. – Да, его, этот рисунок, в дом принесла Настя. Хулиганский поступок, не спорю. Нам как раз принесли сценарий. Сейчас большой популярностью пользуются, так называемые, «врачебные сериалы». Каждый канал стремится иметь свою собственную больницу…

В зале засмеялись.

«Ай, мерзавец, хорош!» – не удержался от восхищения Журавушкин. Ромашов умело манипулировал залом, согласно всем законам жанра. Серьезный текст, если его говорить долго, утомляет зрителя. Поэтому по хронометражу через каждые десять минут в любом блок-бастере должна прозвучать шутка. Зал должен рассмеяться, чтобы снять напряжение.

– …само собой, что брутальный главврач – это я, – с иронией поклонился Ромашов. Критическое отношение к себе – это тоже плюс. Зрители не любят медийных персонажей, «давших звезду». – Ну а Настя претендовала на роль моей девушки, молодой красивой медсестры. Мою кандидатуру утвердили сразу, а вот ее для начала пригласили на пробы. И она решила хорошенько подготовиться. Ей очень хотелось сыграть со мной. Я подавал ей реплики, она отвечала. А для убедительности прошлась по анатомии человека. Потом нас пригласили на съемки в гораздо более перспективный проект, а этот отложили на год. Страницу из учебника по анатомии я больше не видел. Она куда-то пропала, – развел руками Ромашов.

– А синюю папку? – живо спросил прокурор. – Когда вы ее видели в последний раз?

– Не знаю, не помню. Материалы по травматике собирала Рара. Тогда она готовила нашу с Настей пиар-кампанию. Напоминаю: Рара сама выбрала Настю и поначалу очень ее хвалила за сообразительность. А когда Настя полностью ее заменила, возненавидела.

– Да, печальная история, – вздохнул прокурор. – Андрей Георгиевич, а ведь это вы наняли Раисе Раевич адвоката! Зачем, просветите нас, пожалуйста?

– Я нанял адвоката, а не убийцу, – серьезно сказал Ромашов. – Вчерашний день изменил все. Вы все слышали, что написала несчастная женщина. Василиса Петровна была мне как мать, – сидящие в зале женщины одобрительно закивали. – И я решил, в память о ней, честно рассказать всю правду. Вы ведь уже поняли, что отношения между двумя женщинами, жившими в моем доме, были натянутыми еще до того, как появилась Настя. А почему? Василиса Петровна любила меня, как сына, бескорыстно. И ей не нравилось отношение ко мне Раисы Раевич. Василиса Петровна открыто говорила, что супруги меня эксплуатируют. Рара ведь тоже женщина, но она Василисе Петровне совсем не помогала. У нее, у Рары, очень жесткая позиция: каждый должен заниматься своим делом. Она на кухню даже не заходила.

– А как же сломанный кран? – не удержался от ехидного вопроса Журавушкин.

– Это вопрос денежный, – пояснил Ромашов. – Финансы контролировали Раевичи. Они выдавали Василисе Петровне деньги на домашнее хозяйство. Деньги, которые зарабатывал я.

– Вы что же, отдавали любовнице всю свою зарплату? – с интересом спросил прокурор.

– Сейчас расчеты ведутся через банк. У Рары и Фимы были все мои коды и пароли. Они могли в любой момент войти в мой личный кабинет и проверить баланс. Я также сделал доверенность Раре на все мои счета.

– Ну да! Потому что ты беспомощен, как ребенок! – опять не удержался от реплики Фима.

– А что теперь будет с этой доверенностью? – спросила судья, стукнув молотком.

– Я ее отзову, – пожал плечами Ромашов.

– Интересная у вас жизнь, – опять не удержался прокурор. И ехидно спросил: – А почему молчит адвокат? Сказать нечего?

– Почему? – встрепенулся Журавушкин. – А скажите, ЛЕВ Георгиевич, почему же Настя все-таки взяла с собой в сад пистолет?

– Потому что боялась. По-моему, она говорила об этом во всех своих интервью.

– Но ведь это был пиар! – напомнил Журавушкин. – Ваши дамы всего лишь разыгрывали сцены ревности!

– Да, пока речь не зашла о нашей с Настей свадьбе. И все стало всерьез: скандалы, угрозы. «Я очень боюсь за нашего ребенка», – сказала мне Настя. Она собиралась пойти к врачу, чтобы убедиться в своей беременности. Естественно, нервничала, и списывала это на гормоны.

– Но как тогда моей подзащитной удалось завладеть оружием? – не унимался Журавушкин.

– Хитростью, должно быть, – пожал плечами Ромашов. – Мною-то ей удалось завладеть. А я буду поопаснее какой-то «Осы».

В зале опять засмеялись.

– Браво! – неожиданно хлопнула в ладоши Рара. – Блестяще, Андрей! Если ты еще и сценарий сам писал… У меня просто нет слов!

– Немедленно замолчите, подсудимая! – гневно сказала судья. – Все, сказанное Андреем Георгиевичем, в деталях подтверждается показаниями других свидетелей! И даже вашего собственного мужа!

– Клевета! – вскочил Фима. – Не было никакой беременности! И Ромашов и Рара прекрасно это знали! И сама Настя тоже! Это она хотела убить мою жену! Рара всего лишь защищалась! Да это Ромашова надо судить! За чудовищную ложь, за клевету! Он же всех вас обманывает! Это же просто спектакль, вы, что, не понимаете?! – он в отчаянии обвел глазами зал.

– Все! Мое терпение кончилось! – гневно стукнул молоток. – Пристав! Выведите из зала господина Раевича и только тогда мы продолжим!

– Я никуда не пойду! – заупрямился Фима. – Дайте мне слово! Я требую слова! Адвокат! А-а-а… Вы с ними заодно! Ромашов вам заплатил за этот цирк! За то, что вы убили Василису Петровну! Они же в сговоре против моей жены, вы, что, не видите?!

– Это неправда, – не выдержал Журавушкин. – Ефим Иванович, я так же, как и вы, был в неведении!

– Лжете! Все вы лжете! – кричал Фима, которого судебный пристав насильно вел к выходу. Журналисты повскакали со своих мест. Какая драматичная развязка!

«А он весь в белом!» – с ненавистью подумал Журавушкин, глядя на Ромашова. Тот мигом принял вид оскорбленной невинности.

– Ну вот. Помеха устранена, – с удовлетворением кивнула судья, когда за Ефимом Раевичем закрылась дверь. – Итак, на чем мы остановились?

– На хитрости подсудимой, ваша честь, – напомнил прокурор. – Как она обманом завладела оружием.

– Получается, Андрей Георгиевич, что вы пришли на место преступления последним? – ласково спросила судья.

– Если Фима спустился вниз раньше, чем он говорил… Получается, так. Я устал и уснул. А Настя потихоньку ускользнула из спальни. Меня разбудили выстрелы. Я сразу понял, что случилось. У меня еще была надежда, что выжила Настя, когда я бежал в сад. Но, увы!

– Как вела себя подсудимая?

– А знаете, она была спокойна. Я бы даже сказал, что она держалась с чувством выполненного долга.

– Василисы Петровны больше нет, Раевич от горя несет всякий бред, – вздохнула судья. – Получается, Андрей Георгиевич, только вы сохранили рассудок и чувство собственного достоинства. Нам придется поверить вам. О чем вы говорили, дожидаясь полицию?

– Рара предложила представить все, как самоубийство. Или несчастный случай. Я был в шоке, поэтому согласился. Но теперь я понял, что не могу жить, как раньше.

– Вы имеете в виду, под одной крышей с Раевичами? – сочувственно спросил прокурор.

– Да.

– Мы вас понимаем.

– Адвокат, у вас есть вопросы? – обратилась к Журавушкину судья.

– Я давно сказал, что нет, – угрюмо ответил он. И горько добавил: – Я вызывал сюда свидетеля защиты, а не обвинения.

– К счастью, свидетель понял свою ошибку. Виновные должны быть наказаны! – стукнул молоток. – На сем я прекращаю заседание!

Завтра мы приступим к прениям! Все могут быть свободны! Кроме, само собой, гражданки Раевич.

Журналисты, расталкивая друг друга локтями, кинулись к кинозвезде. Журавушкин увидел, как они окружили Ромашова. Облепленный ими, словно банка варенья осами, он тщетно пытался протиснуться к выходу. К Ромашову сейчас было не пробраться, как с сожалением констатировал Журавушкин. А так хотелось убить мерзавца!

«Будь у меня пистолет…» – скрипнул зубами Аркадий Валентинович.

Зато ему удалось пробиться к Раре. К его огромному удивлению та улыбалась.

– Раиса Гавриловна, вы разве не поняли, что случилось? – спросил он, подумав: «Неужели и эта от горя помешалась?»

– Прекрасно поняла. Это и было то шоу, которое я ожидала. Андрей справился прекрасно! Я была не права, когда говорила, что он плохой актер. Отличный! Замечательный! Как мастерски он нас сделал, а, Журавушкин? А ведь я вас предупреждала. Я вам говорила, что есть такое Лев Ромашов. А вы мне не поверили.

– Чему же вы тогда улыбаетесь?

– Знаете, я сейчас испытываю, несмотря ни на что, огромное облегчение. Никто не понимал моих чувств к Ромашову. Вернее, их отсутствие. Я и сама себе удивлялась. Долгое время считала себя ущербной. Как так? Я не могу полюбить молодого, красивого, успешного мужчину, который говорит, что он от меня без ума. Который сначала просто хочет, а потом и требует, чтобы мы поженились. Ведь слова «Решено, мы женимся. А ты собирай чемоданы» были обращены не ко мне, а к Насте. Это ее чемодан, о, этот пресловутый чемодан, о котором тут не раз упоминали! Это был Настин чемодан, не мой. Она должна была уехать. И тест на беременность нашла я. Мы с Андреем и в самом деле это обсуждали. Я, смеясь, сказала ему, что такую важную улику не оставляют на полочке в ванной. Ведь там была одна полоска, а не две. Настя с самого начала знала, что никакой беременности нет. Это был банальный шантаж. Сегодня в зале суда не прозвучало ни единого слова правды, если вы это хотите знать.

– Зачем же он это сделал? – потрясенно спросил Журавушкин.

– А вы не поняли? – рассмеялась Рара. – Как же вы глупы! Так вот… Я не договорила. Я не понимала, почему не могу полюбить Ромашова. Даже сила привычки не работала. Видимо, я всегда знала, что он способен на предательство. Понимаете, Аркадий, женщины любят в ответ на любовь. В расчете не только на взаимность, но и на преданность. Любят надежных мужчин, которые готовы их защищать, даже если они, их женщины, не правы. И не любят предателей. Игроков, если хотите. Холодных, расчетливых эгоистов. Сегодня я поняла, что абсолютно права в своих чувствах к Ромашову. Права, что так его и не полюбила. Вы представляете, что бы сейчас со мной было? А так… Я почти спокойна, – пожала она плечами.

– Но ведь вы теперь отправитесь за решетку! И надолго! Об условном сроке не может быть и речи! Ромашов вас утопил!

– Не меня, а нас. Вы еще не досмотрели пьесу до конца. Уверена: Ромашов ждет вас на улице. Он давно уже вас просчитал. Даже вашу жену привлек, свою поклонницу. И очень умело на этом сыграл. Он ведь вас выбрал далеко не случайно, Аркадий. Именно вас, а не кого-то другого. Он не в первую попавшуюся юридическую контору поехал. Уверена, он рассматривал несколько кандидатур, и по какой-то причине остановился на вашей. Вы меня тоже предадите, Аркадий Валентинович, – грустно сказала Рара.

– Никогда!

– Что ж… Посмотрим. Я хорошо знаю людей. Андрей научился этому у меня. И вас тоже я успела изучить, как мне кажется, неплохо. Я почему-то уверена в вашем выборе.

– О каком выборе вы говорите?! Я не понимаю…

– Тогда идите. Бессмысленно продолжать этот разговор, – сердито сказала Рара.

В холле он нос к носу столкнулся с донельзя довольным прокурором.

– А, адвокат! – с иронией сказал тот. – Я ведь давно тебя знаю, Аркаша! По-моему, это самый худший твой процесс. Это же настоящий разгром!

– Еще ничего не кончено, – угрюмо сказал он. – Завтра начнутся прения.

– Тогда удачи! – по-приятельски хлопнул его по плечу прокурор.

Журавушкин поморщился: что за панибратство! Ну, никакого уважения! Да, сегодня он проиграл, но завтра… Завтра все будет по-другому!

И он решительно направился к выходу. На ступеньках здания суда его действительно ждал Ромашов.

«Ему казалось, что все смотрят только на него, все только и говорят, что о несмываемом позоре, которым он сегодня себя покрыл. Сегодня и навеки…»

Журавушкин вдруг поймал себя на мысли: он, кажется, начал думать о себе в третьем лице, словами цветистых бульварных романов.

На него, словно читая эти его мысли, улыбаясь, смотрел Андрей Ромашов. Ресницы-шторы были подняты, и Журавушкин сумел, наконец, рассмотреть, какого цвета у актера глаза. Нет, не карие. Они были удивительно светлые, можно даже сказать, бесцветные. Абсолютно пустые и безжалостные.

– А ведь это вы убили Настю, – потрясенно сказал Журавушкин.

– Конечно.

– Но почему?!

– Отойдемте в сторонку, Аркадий Валентинович. Нам надо серьезно поговорить, – цепко взял его за локоть Ромашов.

– Никуда я с вами не пойду! – принялся отбиваться Журавушкин. – Вы, извините, сволочь!

– Не надо бросаться словами, – насмешливо сказал Ромашов. – Что-то вы скажите завтра?

– Я скажу всю правду!

Аркадий Валентинович невольно шел за Ромашовым, а тот тянул его в скверик, на скамейку. Погода все еще располагала к длительным прогулкам, но в это время дня в сквере было малолюдно.

– Предпочитаю поговорить с вами на улице. Без посторонних ушей и без свидетелей. Сядьте! – жестко сказал Ромашов. Измученный Журавушкин буквально рухнул на свежевыкрашенную скамейку. – Итак? Что вы намерены завтра делать?

– Я уже сказал! Завтра суд узнает всю правду! О том, что это вы убили Настю! О! Теперь я понял! Василиса Петровна была вашей сообщницей! Вы вовсе не спали, а смотрели, как Настя берет из сейфа пистолет! Вы нарочно ее на это спровоцировали! Велели собирать чемоданы, сказали, что нашли суррогатную мать, которая родит вам с Рарой ребенка! Вы не оставили бедной девочке выбора! Вы смотрели, как она набирает текст на мобильнике, и приблизительно догадывались о его содержании!

– Я даже успел его подсмотреть, – насмешливо сказал Ромашов.

– Вы велели Василисе Петровне задержать Рару на кухне, а сами через черный ход вышли в сад. Увидев вас, Настя очень удивилась. Пока женщины обсуждали на кухне сломанный кран, вы уговорили Настю переменить свое решение. Она доверчиво протянула вам пистолет, и тут вы коварно вывернули ее руку и нажали на курок. Рисунок из учебника по анатомии, действительно, принадлежал Насте. Она выясняла, куда надо стрелять из травматики, чтобы наверняка убить человека. Вы с этим рисунком ознакомились и воспользовались им. Синяя папка лежала в вашей с Настей спальне. Ваша невеста тщательно изучила всю подборку материалов. А когда вы обманули Настю, а потом убили, вы велели Василисе Петровне подбросить папку Раре.

– Ну, наконец-то! Я уж думал, что вы никогда не догадаетесь!

– Но зачем вы это сделали?!

– Неужели вы подумали, что я ее отпущу?

– Кого? Рару?

– А кого? Я, действительно, любил только ее. Возможно, еще люблю. Я хотел ее ребенка, и мне не нужен был ребенок Насти. Я прекрасно понимал, что она не остановится. Так и будет меня ловить. И рано или поздно своего добьется. Она ведь была упертая. А еще у нее плохая наследственность, – поморщился Ромашов. – И вообще: кого она могла воспитать? Такого же, как она? Или такую же? Для меня это вопрос принципиальный. Я хочу, как бы это сказать? Улучшить породу. Хватит плодить неврастеников и алкоголиков. С собой я справился, но мне нужны еще и хорошие гены матери. Я хотел ребенка именно от Рары. Умного, восприимчивого к знаниям, послушного. Я договорился с Таранько, но Рара мне сказала, что без ее согласия, то есть, без согласия биологической матери ничего не будет. А она своего разрешения на зачатие не дает. Она даже попыталась отговорить Таранько от этой идеи. Зато теперь… Теперь мне никто не помешает. У нас будет ребенок!

– Вы с ума сошли!

– Вовсе нет. Время придет – и Рара его полюбит. Теперь мы с ней связаны навсегда. Фима Раевич после сегодняшнего вряд ли выживет, – насмешливо сказал Андрей Ромашов. – Я давно мечтал от него избавиться. Раевичи хотели улизнуть от меня, но удача была на моей стороне. Меня пригласили на переговоры в кинокомпанию «КДВ», и там я случайно встретился с Нефедовой. Мне ничего не стоило сделать так, чтобы Рара не получила работу. С этого момента я контролировал все. И потом: Рара всегда говорила о том, что я плохой актер. Знали бы вы, как мне было обидно! Я отдал этой профессии всю свою жизнь, а меня постоянно попрекали тем, что я так ничему и не научился! Мне надоело слышать, что я – бездарность! Она просто не желала замечать очевидного! Что я вырос, меня все уважают. Меня, Андрея Ромашова, а не Лёвушку, как она меня издевательски называла! И я решил открыть ей глаза. После сегодняшнего спектакля, поставленного и срежиссированного лично мной, она не посмеет больше называть меня бездарностью.

– Да неужели же это так важно?

– А вам важно выиграть этот процесс? Разве вас не трясет от обиды? Разве вы не готовы меня убить за то, что я вас подставил?

– Это правда, – признался Журавушкин.

– Ну вот, видите. Работа, на самом деле, занимает гораздо больше места в душе у человека, чем это принято считать. Успешная карьера подчас ценнее взаимной любви. Первое видят и ценят все, а второе только двое. Так что важнее? Поставьте себя на мое место, и вы все поймете.

– Вы правы… Я кажется, понимаю… – потрясенно сказал Журавушкин. – Самоубийство Градовой – ваших рук дело! Как же вы смогли ее заставить?!

– Не заставить, а купить, – холодно сказал Ромашов. – Она всегда была мне предана, как собака. Я сначала донес до нее вашу мысль: она надолго сядет за убийство Насти. И предложил альтернативу: она мне помогает, пишет под мою диктовку предсмертную записку, а я женюсь на Даше. В тот вечер, когда умерла Василиса Петровна, мы с Дашей подали заявление в загс.

– Еще одна обманутая!

– Отчего же? Я на ней и в самом деле женюсь. Девица из тех, кто рано или поздно сам ломает себе шею. И моя помощь тут не требуется. Я очень тонко ее солью, когда придет время. Поговорим лучше о вас.

– Завтра я все скажу присяжным и судье. И вы сядете в тюрьму за преднамеренное убийство.

– Не спешите, – поморщился Ромашов. – Давайте поговорим о последствиях. Во-превых, все сочтут, что вы просто дурак. У вас нет ни единого доказательства моей вины. Василиса Петровна умерла, Даша моя невеста, она ни слова не скажет против меня. Фима? Он до сих пор уверен, что убила его жена. Я его видел там, в саду. Он метался, как заяц, и потерял очки. В темноте и при такой близорукости он меня не разглядел, хотя я стоял буквально в двух шагах. Зато я его видел прекрасно! Кто еще? Рара? Да кто ж ей поверит? Понятно, что она себя выгораживает. Итак, свидетелей у вас нет. И второе… Если вы все-таки объявите меня убийцей, на следующий день я пойду к следователю, который ведет дело о самоубийстве Василисы Петровны. И потребую, чтобы вас допросили. Я использую все свои связи, а их у меня немало. Я найму адвоката. И все меня поймут. Статью «доведение до самоубийства» никто не отменял. В тюрьму вы вряд ли сядете, но адвокатского удостоверения лишитесь, сто процентов. Судья уже направила постановление в адвокатскую палату о дисциплинарном взыскании относительно вас. Это останется без последствий, если вы завтра не будете упоминать мое имя в связи с убийством Насти. И будет иметь самые серьезные последствия, если скажете правду.

– Вы меня шантажируете!

– Да, – спокойно сказал Ромашов. – Все видели ваше безобразное поведение в зале суда в тот день. Вашу бессмысленную жестокость в отношении пожилой женщины. У меня десятки свидетелей.

– Но ведь это вы меня спровоцировали! Это вы, по сути, убили Василису Петровну! Вы заставили ее покончить с собой!

– А все думают, что вы, Аркадий Валентинович. Признайте, что я вас переиграл. Я ведь прекрасно понимал, что становлюсь одним из подозреваемых. Если не главным. Что подумают в первую очередь на меня. И как мне отвести удар? Кричать, что это клевета? Изо всех сил топить Рару? Тогда меня точно заподозрят. А вот если я найму дорогого адвоката и стану всеми силами вытаскивать ее из тюрьмы, одновременно подкидывая вам факты, свидетельствующие о ее виновности, вы никогда и ни за что не подумаете на меня. Вы что же полагаете, Кристина оказалась летом в Москве случайно? Или Родницын пришел в суд тоже по чистой случайности? Я прекрасно знал, кто мне пригодится, а кто нет. Но главную ставку я, конечно, сделал на вас. Выбирайте: пять минут позора, или нищета на всю оставшуюся жизнь. Потому что вы ничего другого делать не умеете. Чем вы будете жить? Неужели пойдете в дворники? – насмешливо сказал Ромашов. – Или, может, в официанты? Не верю. За счет жены жить не получится. Галина вас бросит, когда вас выпрут из адвокатов. Ваш брак давно уже держится не на любви, а на привычке и материальном достатке. Как только вы его лишитесь – семья развалится. Я ведь давно за вами наблюдаю. Немалую часть вашей жизни составляет вкусная еда. Вы любите хорошо покушать, Аркадий Валентинович. А еще вы любите бездельничать. На диванчике лежать после сытного обеда. Ну не привыкли вы вкалывать с утра до ночи, да еще за гроши. А ваша дочь? Станет она общаться с отцом-безработным? Одно дело: папа-адвокат. Дети, Журавушкин, те еще эгоисты. Подумайте хорошенько. Если вы примете правильное решение, то получите пухлый конверт. И уезжайте, слышите? Как можно дальше: в Мексику, на Бали…

Журавушкин невольно вздрогнул: он и об этом знает!

– …вашей очаровательно похудевшей супруге пора отдохнуть, – продолжал Ромашов. – Она хочет насладиться плодами своего труда: ежедневной пахоты в фитнес-клубе. Возможно, она делала это ради меня, но я не жадный. Дарю – пользуйтесь. Когда вы вернетесь, все забудется. Я буду подкидывать вам клиентов, рекомендуя Аркадия Журавушкина с самой хорошей стороны, – насмешливо сказал он. – Как человека понимающего.

– Что же вы делаете! – не удержался Журавушкин. – Да ведь это же…

– Подло, да? Отвратительно? Аркадий Валентинович, я свои проблемы решил, – добродушно сказал Ромашов. – Неважно, каким образом. Теперь я свободен. Моя неуверенность в себе, от которой я мучился долгие годы (Фима был прав), вдруг прошла. Я от нее излечился. Мне больше не нужны помощники. Толкачи. Я ни с кем не обязан делиться и ни перед кем не собираюсь отчитываться. Я далеко пойду, будьте уверены. Так надо ли со мной ссориться? Подумайте, – Ромашов, как давеча прокурор, по-приятельски хлопнул Журавушкина по плечу, и пошел к своей машине.

Домой ехать не хотелось. Там жена и дочь. Поймут ли они его выбор? Примут ли? Журавушкин вдруг представил себя официантом. Толстяк в униформе, согнувшийся в угодливом поклоне. Фу ты, черт! Да кто его возьмет в официанты? Надо ведь еще кастинг пройти! И весь день на ногах. В его-то возрасте! Или, в самом деле, в дворники?

«Он меня пугает, – подумал Аркадий Валентинович, обливаясь потом. – Но ведь он это может. Рара сама говорила: Андрей Ромашов – человек мстительный и злопамятный. Он очень тонко убирает всех со своего пути. Сегодняшнее заседание суда – тому подтверждение».

Журавушкин вдруг испугался. Мысль заработала так живо, что он представил завтрашнее заседание суда в ярких красках.

Вот он на трибуне, произносит речь. Облачает злодея Ромашова. Доказательств нет. Одни только догадки. Ромашов же словно из железа сделан, он ни за что не признается в убийстве. Все так же обливаясь потом, Журавушкин представил насмешливую улыбку актера и его недоуменный вид, когда судья будет задавать ему вопросы. Вид оскорбленной невинности.

«У меня нет ни малейшего шанса», – уныло подумал Журавушкин. После чего встал и поплелся к своей машине.

– Наконец-то! – услышал он и вздрогнул.

Откуда-то, словно черт из табакерки, высигнул Фима Раевич.

– Как же вы долго! Где вы были?! – торопливо заговорил он, вцепившись в Журавушкина.

– Ефим Иванович? Что вы здесь делаете?! – удивленно спросил он.

– Жду вас, конечно! Послушайте, я не мог бы у вас переночевать?

– У меня?!

– Понимаете, мне некуда идти, – виновато сказал Ефим Иванович и снял очки. Взгляд у него был умоляющий. – Не к Ромашову же?

– Нет, ко мне нельзя! – испуганно сказал Журавушкин. – Там жена, дочь…

«Он ведь меня уговорит. Понятно, что мы глаз не сомкнем. И я, уставший, не выспавшийся, да еще заряженный Фимой Раевичем, наговорю завтра в суде черт знает что! А мне надо выспаться и хорошенько подумать. В конце концов, жизнь на этом не заканчивается. Моя-то уж точно. Потому что я этого не хочу».

Он вдруг опять представил себя официантом. А потом безработным. Представил развод, как они с Галиной делят имущество и квартиру…

– Вам плохо? – испуганно спросил Фима. – Я видел Ромашова. Он что, с вами говорил?

– Я… Мне надо сесть…

Журавушкин открыл машину и протиснулся в салон. Фима какое-то время топтался рядом, а потом нырнул на переднее сиденье. Хлопнула дверца. Журавушкин вздрогнул.

– Какое чудовищное предательство! – горячо заговорил Раевич. – Я сначала ушам своим не поверил! Вы слышали, что он говорил?! Будто бы мы за него держались! Да я сколько раз умолял его: отпусти! Все, чего хотел, ты достиг: деньги, слава, связи. Ну, зачем мы тебе? Дай нам жить так, как мы хотим! Это же вампир! Чудовище! Да кто он был такой, до того, как моя жена стала делать его карьеру? Ничтожество! Провинциальная бездарность! Да весь уровень его общения были лишь редакторы, ответственные за кастинг! Он режиссера впервые видел только на съемочной площадке, стоя в массовке, если до этого вообще доходило! Эй, ты, пятый в первом ряду, не знаю, как зовут! Подбородок ниже, плечи шире! А теперь к нему домой генеральный продюсер приезжает! Лично контракт везет подписывать! Когда Ромашов заявился в Москву, у него не было ни денег, ни связей, ни достойного образования. Так, сельская школа. Вы знаете, кто его родители?

– Я удивлен тому, что он никогда о них не говорит, – признался Журавушкин.

– Еще бы! А ведь его мать жива! Ромашов держит ее подальше от столицы и своих звездных знакомых. Она простая сельская учительница. Лично я не вижу в этом ничего плохого, но Ромашов… Вот кто на самом деле сноб! Про его отца я вообще молчу. Лёвушкину психику подкосили бесконечные скандалы его родителей, все эти пьяные драки, дикие выходки его отца. Дети в таких семьях вырастают бесчувственными и жестокими. До предела циничными. Но я даже представить себе не мог, во что это выльется!

– Что вы теперь будете делать? – с опаской спросил Журавушкин.

– Вы ведь мне поможете? – Фима стиснул его руку. – Завтра прения. Вы обещали, что Рара не сядет в тюрьму! Пусть осудят, но условно. Я найду работу. Какую-нибудь обязательно найду. Не кончился еще Фима Раевич! Или нет… Мы уедем. В деревню, в глушь. Займемся сельским хозяйством… – фантазировал Фима.

Журавушкин чуть не рассмеялся. Еще один! Так же как он плохо представлял себя в костюме официанта, так же с трудом он мог поверить в Фиму, сидящего за рулем комбайна. Или в Фиму с вилами в руках. Раевич, поправляя сползающие очки, метает стог!

– Чему вы улыбаетесь? – сообразил тот. И сердито спросил: – Вы мне не верите?

– Ефим Иванович, успокойтесь.

– А гараж у вас есть?

– Гараж? – удивился он.

– Где вы держите машину?

– На подземной стоянке.

– А нельзя там переночевать?

– Не думаю. Там вам будет неудобно.

– Хорошо, я что-нибудь придумаю. Подвезите меня до ближайшего метро.

Журавушкин надавил на газ. Его мучила совесть. Нельзя отпускать Фиму в таком состоянии. Ну, куда он пойдет?

– У меня с собой телефонная книжка, – похлопал тот по карману, словно прочитал мысли адвоката. – Я куда-нибудь приткнусь, не беспокойтесь. А потом вернется моя жена… Она ведь вернется?

Не в силах ничего сказать, Журавушкин лишь молча кивнул.

– Мне главное – дожить до завтрашнего дня, – бодро сказал Фима. – Я слышал, освобождают прямо в зале суда.

– У вас ведь есть квартира в Кузьминках, – напомнил Журавушкин. – Поезжайте туда.

– Видите ли, я не знаю, где лежит ключ. Ремонтом занималась Рара. Возможно, ключ все еще у строителей.

– Должен быть второй. Ломайте дверь, в конце концов! Это же ваша квартира!

– Как ломать? – озадаченно посмотрел на него Фима.

– Да вызовите слесаря из ЖЭКа!

– Простите, кого? И где это находится? Как вы сказали? ЖЭК?

– Разве можно быть таким беспомощным, Ефим Иванович!

– Но она мое все, вы понимаете?

– Нет!

– Значит, вы не понимаете… Остановите, пожалуйста, здесь.

– Вы уверены, что не заблудитесь в метро?

– Не беспокойтесь обо мне, – грустно улыбнулся Фима. – Увидимся завтра. Я очень на вас надеюсь, Аркадий Валентинович.

Журавушкин сидел и смотрел, как Фима бредет к метро. И чуть было не кинулся за ним. Но потом одумался.

«В конце концов, он должен когда-то повзрослеть! И я ему никто! Не родственник, не друг, даже не приятель, не сослуживец. Я просто адвокат его жены. Который провалил процесс, и не по своей вине. Меня подставил человек, которого сам же Фима, по его словам, поднял из грязи на самый верх. Он все это терпел тринадцать лет! Делал вид, что проблемы не существует, все в порядке вещей. Спрятался за своего Бодлера, а фактически за жену. Вот пусть теперь и расхлебывает…»

Журавушкин все пытался найти себе оправдание. Он уже сделал выбор. Фима шел к метро, а он, Аркадий Журавушкин, его не остановил.

«Я ничуть не лучше Ромашова», – подумал он, сворачивая к дому.

День шестой

Он все-таки наступил, этот день. После прений обеих сторон оставалось только дождаться вынесения приговора.

«Это будет не сейчас», – подумал Журавушкин, выезжая из дома. «И не сейчас», – утешал он себя, входя в здание суда. «Еще не сейчас», – попытался унять он дрожь в коленях, когда на трибуну поднялся государственный обвинитель.

– Ваша честь, господа присяжные… – прокашлявшись, начал тот.

Журавушкин почти не слушал. Но на словах:

– …таким образом, действия подсудимой подпадают под статью 105, часть вторая, пункт «г», и я требую для Раисы Гавриловны Раевич пятнадцать лет лишения свободы, – он вздрогнул и поднял голову. Ну, это уж чересчур!

Журавушкин встрепенулся.

– Вам слово, адвокат, – вздохнула судья.

Поднимаясь на трибуну, Аркадий Валентинович поймал насмешливый взгляд Ромашова. Фимы Раевича в зале не было, или он прятался за спинами других: народу сегодня было полно. Все ожидали еще одного сюрприза, и Журавушкин вполне мог бы такой сюрприз преподнести. Ведь имя настоящего убийцы ему было теперь известно. Журавушкин пережил бессонную ночь, и теперь чувствовал себя разбитым. Рядом посапывала жена, ни о чем не подозревая.

«Я делаю это ради них, – убеждал себя он. – Ради нее и Маши».

Он искал и находил для себя массу оправданий. От «семья дороже всего» до «Рара сама во всем виновата, и она это знает». И не мог признаться даже себе, наедине с самим собой, что он просто струсил. Когда на кон легла такая привычная, налаженная жизнь, со всеми ее приятностями и удобствами, понятия «совесть» и «честь» как-то потеряли свою привлекательность.

– Ваша честь, господа присяжные! – преувеличенно бодро начал он. – Да, моя подзащитная виновна… – При этих словах Рара понимающе улыбнулась и кивнула: я так и знала. – Но не будем забывать, что послужило тому причиной. Орудие преступления все-таки принадлежало потерпевшей. Именно она, Стейси Стюарт, строила планы, как ей разделаться со своей соперницей. Это Стейси назначила встречу в саду моей подзащитной. Рисунок из учебника по анатомии принадлежал тоже Стейси, я на этом настаиваю… – «Еще не сейчас…» – Она поняла, что теряет Андрея Ромашова, и решила пойти на крайность. Все говорит о том, что потерпевшая была близка к нервному срыву. Убедившись, что ее жених спит, она тайком взяла из сейфа оружие и первой вышла в сад. Там, у беседки, она стала ждать свою жертву. – «И не сейчас…» – Что касается беременности, то я напоминаю вам, ваша честь, и вам, господа присяжные, что на деле никакой беременности не было. Было лишь предположение, основанное на ошибочном тесте. Когда моя подзащитная вышла в сад, она даже не подозревала о том, что ее ждет. Увидев в руках у Стейси пистолет, она, само собой, насторожилась. Возможно, между двумя женщинами состоялось короткое, но бурное выяснение отношений. И моя подзащитная, защищаясь (я на этом настаиваю: защищаясь), в пылу борьбы, случайно нажала на курок. – «Неужели я это сказал?!» – он внезапно замолчал.

В зале повисла напряженная пауза.

– Что с вами, адвокат? – удивленно спросила судья.

– Нет, ничего. Так, случайно, моя подзащитная нажала на курок еще два раза. – По залу прошел смешок. Журавушкин увидел, что и Ромашов улыбается. Таким идиотом Аркадий Валентинович еще никогда себя не чувствовал. Его ведь недаром считали одним из лучших адвокатов по уголовным делам. И он заговорил сбивчиво, глотая окончания слов: – Это убийство никак нельзя считать преднамеренным и запланированным. Ну, в общем, это была самооборона. Статья 108 УК. Не 105, и уж тем более, не часть вторая. И я прошу условный срок для моей подзащитной!

Судья удивленно вскинула брови. Что это происходит с Журавушкиным? Нелепость за нелепостью! Такое ощущение, что господин адвокат не в себе.

– Аркадий Валентинович, вы не больны? – заботливо спросила она. – Мы можем перенести заседание.

– Нет! – вздрогнул он. «Второй раз я этого не смогу!» – Со мной все в порядке.

– Ну, что ж…

Рара от последнего слова отказалась. Она просто признала себя виновной, без всяких объяснений.

– Вы раскаиваетесь в содеянном, подсудимая? – спросила ее судья.

– Да. Но что толку? Если бы тогда, тринадцать лет назад, я просто прошла бы мимо вот этого человека… – она с усмешкой кивнула на Ромашова. – Меня погубила жалость. Когда подбирают в джунглях раненого львенка, совсем не думают о том, что будет, когда звереныш залечит раны и вырастет. Лёвушка был очаровательным зверьком. Он бы любую уговорил. Мне надо было просто пройти мимо, – повторила она и замолчала.

– Суд удаляется на совещание! – стукнул молоток.

Журавушкин сидел в гордом одиночестве. К нему никто не подходил, а к Раре он сам не подходил. Даже смотреть в ее сторону не мог. Время тянулось медленно. Наконец, присяжные вынесли вердикт.

«Виновна!»

Другого никто и не ожидал. Прокурор был гораздо убедительнее адвоката. А самым убедительным оказался Андрей Ромашов. Его выступление у всех еще было в памяти. Рару единодушно осудили. Журавушкин, замирая, выслушал приговор:

– …согласно статье 105 УК, части второй, и пункту «г» этой статьи, этой части, с учетом того, что подсудимая признала свою вину, с учетом ее раскаяния, а также того, что ранее судимости она не имела, Раиса Гавриловна Раевич приговаривается к десяти годам лишения свободы…

«Все-таки десять, не пятнадцать!» – выдохнул он.

В зале загудели. Как всегда, единства не было. Кто говорил много, кто мало.

«Я подам на апелляцию! – встрепенулся Журавушкин. – Рара может попасть под амнистию! Да не будет она сидеть десять лет!» – и тут же: «Все ж, не пятнадцать».

Выйдя на улицу, он все крутил головой: где же Фима? Куда исчез Раевич? Объяснений Журавушкину не хотелось, мысленно он придумывал обходные маневры. Дела мол, дочь приезжает…

– Аркадий Валентинович! – Ромашов смотрел на него, улыбаясь. – Вы молодец. Отойдемте-ка к моей машине.

Журавушкин невольно залился краской. А вот и тридцать сребреников подоспели!

– Ну, расслабьтесь вы! – легонько хлопнул его по плечу актер. – Теперь и я могу расслабиться. За одно преступление дважды не судят. Ведь так?

Бордовый, как свекла, Журавушкин кивнул. Ромашов довольно ловко засунул в карман журавушкинского пиджака пухлый конверт.

И подмигнул:

– Езжайте-ка прямо в турагентство. И… забудьте поскорее об этом. Вряд ли мы больше увидимся…

– И, слава богу! – не удержался он.

– Что, я единственный негодяй, попавший в ваш круг общения? – рассмеялся Ромашов. – Уверен: остальные ваши знакомые просто тщательно это скрывают. Да и вы никогда и никому не скажите правду о сегодняшнем дне. Все так делают, не надо по этому поводу переживать. Что касается Рары, не беспокойтесь: она не умеет ненавидеть. Никто вам мстить не будет.

– Все-то вы знаете!

– Не все, но многое. До свидания, Аркадий Валентинович.

– Постойте… А где Фима?

– Не знаю. Я его не видел с того момента, как его вывели из зала суда. Я думал, вы знаете, где он.

– Откуда? Неужели его не было, когда присяжные выносили вердикт?

– Ко мне он, во всяком случае, не подходил. И вряд ли еще подойдет. Я скажу прислуге, чтобы приготовили его вещи, – равнодушно сказал Ромашов.

«Мне еще предстоит нелегкий разговор с женой», – со вздохом подумал Журавушкин, садясь в машину.

К его удивлению, Галина не сильно огорчилась его провалу.

– Завтра весь Инет будет гудеть о том, что твой муж неудачник, – пожаловался ей Журавушкин.

– Поговорят – и забудут. К тому же, ты целых пять лет скостил! Молодец! Нельзя же все время выигрывать, Аркаша. Рано или поздно это должно было случиться.

– Но ведь ты сама говорила, что я должен стараться!

– Андрей разлюбил эту женщину. Ты знаешь, что он женится на Даше?

– Да, я в курсе.

– Дай бог ему счастья! Хотя, не уверена, что девчонка надолго его удержит. А мы с тобой пока поедем в путешествие, – она ласково ущипнула его за мочку уха. – В Мексику или на Бали? А, может, в Доминикану?

– Куда хочешь. Деньги есть.

– Вот и замечательно! Надо сейчас прочесать Инет, почитать отзывы…

Это оказалось вовсе не больно. Ромашов правильно сказал: пять минут позора и сладкие грезы на всю оставшуюся жизнь. Возможность ни в чем себе не отказывать и наслаждаться всеми земными благами.

А интересно, сколько минут позора было у самого Ромашова? Что он так тонко в этом разбирается? И сколько еще будет?

«статья сто пятая часть вторая пункт г…»

счастливо думал Андрей Ромашов, подъезжая к дому. Вот она, удача! Десять лет в колонии строгого режима! Разумеется, он будет ездить на свидания.

«Я отомщу ей за все унижения. За „Лёвушку“. За тот секс в лифте. За ночи с Фимой, когда они запирались от меня на ключ. За то, что она чуть не сделала меня импотентом!»

Ромашов вдруг поймал себя на мысли, что больше не думает о себе в третьем лице.

Надо же! Прошло!

Он живо представил, как приезжает в колонию к Раре. Ей, с ее чувственностью, трудновато будет обходиться без секса. Разумеется, он ее пожалеет и приласкает. Только уже без всяких «Лёвушек». Как хозяин. Да он и есть ее хозяин!

А потом… Он так и быть, похлопочет, чтобы ей скостили срок. Если она хорошенько попросит. Так, как она это умеет…

Он сладко зажмурился. Какое восхитительное блюдо, месть, если его правильно приготовить и красиво подать к столу! Только истинные гурманы способны оценить его тонкий вкус. Тринадцать лет постоянных унижений! И вот, наконец, они с Рарой квиты!

– Даша! – крикнул он, входя в дом. – Юлия Ивановна!

Недавно Ромашов нанял новую помощницу по хозяйству. Он пошел по той же схеме: перебрал многочисленные письма своих поклонниц, и выделил одну, самую преданную, готовую на все. Юлия Ивановна была старше него, но моложе Василисы Петровны, когда та переехала в этот дом. Следовательно, сплетни исключены. И Даша кандидатуру одобрила.

– Где вы? – крикнул Ромашов.

Пройдясь по первому этажу, он заглянул в гостиную.

– Заходи, Андрей, я тебя жду, – раздался голос Фимы.

– Что ты здесь делаешь?! – удивился он.

– Я же сказал: жду тебя.

– Кто тебя впустил?!

– Даша. Она добрая девочка. Я сказал, что хочу сам собрать свои вещи. Твоя новая домохозяйка уехала за покупками. Она очень старается. Хочет тебе угодить.

– А где сама Даша? Почему ты здесь один?

– Она прекрасно знает, что я ничего не украду, – усмехнулся Фима. – У нее сегодня, кажется, маникюр. Или консультация у пластического хирурга?

– Девчонка, дура набитая! – выругался Ромашов.

– Неужели ты не дашь мне забрать мои книги?

– Да забирай ты хоть все! Я здесь ни чем не дорожу, ты же знаешь!

– Я пришел забрать твою жизнь, Андрей, – серьезно сказал Раевич.

– Ты шутишь? Или нет: ты сошел с ума! – нервно рассмеялся он.

И тут только заметил в руках у Фимы пистолет.

– Не смешно, – напряженно сказал Ромашов. – Я прекрасно знаю, что ты не умеешь обращаться с оружием. Кстати, как ты раздобыл ключ от сейфа?

– Я подумал, как следует, пошевелил мозгами. Мозги у меня хорошие, просто до сих пор они работали в другом направлении. Но как только я захотел, вычислить место, где лежит ключ от сейфа, мне это было не трудно. В детстве у меня были недюжинные способности к математике. Да и с логикой все в порядке, как выяснилось. Задачка оказалась элементарной. Я ведь давно тебя знаю, Андрей. Я приблизительно представляю себе твои жизненные ценности. Ключ был в твоей спальне, он лежал в кубке, который стоит на книжной полке. Я знаю, ты очень дорожишь этим кубком. Кажется, это за какие-то спортивные твои успехи…

«Я легко с ним справлюсь», – прикинул Ромашов, глядя на сидящего в кресле Фиму Раевича. Их отделяло каких-то пять шагов. Ромашов незаметно начал сокращать расстояние.

– Вот ты считаешь, что прекрасно знаешь людей, – продолжал Фима. – Извини, я сегодня перешел на прозу. С Бодлером покончено. Хотя, он мне сказал сегодня: «И ангел грешника терзая беспощадно, разит несчастного своей рукой громадной…»

– Глупо в своих поступках руководствоваться гаданием, – он сделал полшага и подумал: «еще четыре».

– Я так не думаю. Благодаря Бодлеру, я понял, что мне надо делать. Мне надо тебя убить. Хотя, ты уверен, что я этого не смогу. Я сейчас докажу тебе обратное. Ты совсем не разбираешься в людях, Лёвушка. У каждой чаши есть края, у каждого человека есть предел его терпения. Ты отнял у меня все, понимаешь? Мне некуда идти, моя жизнь все равно кончена. Единственный способ заставить себя выслушать, и попытаться спасти жену, – это убить тебя.

– Тебе это ничего не даст, – «три с половиной…»

– Будет суд. Теперь уже надо мной. О! Я теперь прекрасно знаю, как это работает! У меня даже есть адвокат. Потому что я уверен: Журавушкин захочет тебе отомстить. Да, ты его сильно напугал, но когда тебя не станет, он сделается прежним Аркадием Журавушкиным. И на процессе блеснет.

«всего три…»

– Вот ты сейчас думаешь: заговорю ему зубы, подойду поближе, и силой отниму у него пистолет, – грустно сказал Фима. – А ведь я сижу и жду, когда ты подойдешь поближе. Тебя надо убить только затем, чтобы доказать всю примитивность твоей логики и твоих мыслей. Кем ты себя возомнил? Этот ход ты не просчитал, не так ли? А зря… Я и в самом деле не умею обращаться с этой штукой, – пожаловался Фима и поднял пистолет. – Но я знаю, что у него есть предохранитель, и прежде чем сделать выстрел, надо его снять. Как видишь, я это сделал. Теперь, когда ты подошел на нужное мне расстояние…

«два с половиной!»

Он увидел, как Фима поднял руку, дрожащую от волнения и напряжения.

«он не сможет… не посмеет…»

– Хорошо, что ты подошел поближе, – сказал Фима и нажал на курок.

Первым выстрелом Ромашова отбросило обратно к двери. Пуля попала в плечо. Между ним и Фимой опять было пять шагов. Но Фима тут же вскочил и кинулся к нему.

«Всего три! Нет, всего ДВА! ОДИН!»

Раевич еще три раза торопливо, словно боясь передумать, нажал на курок. Потом отшвырнул пистолет и попытался переступить через лежащего у порога Андрея Ромашова. Тот захрипел и схватил Фиму за ногу.

– Пусти! – дернул тот ногой.

– Не… уходи… Я… жив…

Фиме удалось вырвать свою ногу.

«Неужели я его не убил?!» Но сил вернуться, а, главное, решимости, у него уже не было. Он понесся на улицу, потом в соседний дом, крича:

– Полицию! Вызовите полицию!

Но этого Андрей Ромашов уже не слышал.

«Его прекрасное лицо застыло, и веки стали такими тяжелыми, что глаза закрылись сами собой…» – подумал он и умер.

– Мы никуда не едем, – взволнованно сказал жене Аркадий Журавушкин.

– Но я уже заплатила аванс турагентству!

– Ты можешь поехать одна. А я остаюсь в Москве.

– Аркаша, да что случилось?!

– Ты разве не слышала? В Инете вот уже час висит эта горячая новость, в топе!

– Я была занята на работе.

– Сегодня Фима Раевич застрелил Андрея Ромашова. Я еду в Следственный комитет. Я все начну сначала.

– Нет! Господи, он что, умер?! Андрей умер?!!

– Да, ранения оказались смертельными.

Жена не выдержала и заплакала. Журавушкин равнодушно посмотрел на ее вздрагивающие плечи и полез в платяной шкаф за свежей рубашкой.

«Не является преступлением причинение вреда в состоянии крайней необходимости…, – подумал он, завязывая галстук. – Если бы я не был таким трусом, я бы тоже его убил. А теперь я сделаю все, чтобы помочь Фиме…»

Content

Наталья Андреева
Звезда в хвосте Льва

Часть первая Лето

Часть вторая Суд