Пьер Губер

МАЗАРИНИ

Тем милым голосам, что ныне смолкли…

Кристиану и Дени, которые очень

помогли мне.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Возможно, история создания этой книги, о которой я так долго мечтал, уходит корнями в годы раннего отрочества, взлелеенного множеством книг, и в первую очередь — творениями Александра Дюма с его мушкетерами.

Теперь я понимаю, что впервые задумался над феноменом Фронды после одной неожиданной находки. Долгие годы я увлеченно работал над старинными рукописями XVII века: это были бумаги сеньоров, документы судов, епископств, аббатств, налоговых контор и благотворительных учреждений, в них отражалась жизнь многих тысяч крестьян и горожан, живших в одной из старинных областей, в своего рода сердцевине французского королевства: Бовези. С 1945 по 1957 год я тщательно и с любовью изучал этот край, хотя он не является моей «родиной» в прямом смысле этого слова, то есть землей предков… Благодаря «Анналам социальной и экономической истории» Февра, Броделя и Мандру я обнаружил одну диссертацию, защищенную в Лейденском университете. Она называлась просто: «Фронда». Эта небольшая по объему работа, написанная очень убедительно, была в 1954 году переведена на французский язык Эрнстом Коссманном, но осталась незамеченной. Автор отказывался от устоявшихся представлений, как будто тряс пальму, обвешанную тяжелыми кокосовыми орехами. Работая над плохо изученными архивами и старинными книгами, я тоже отбрасывал простые истины, у меня появлялись новые идеи касательно экономики, демографии и социальной сферы жизни в XVII веке.

К 1960 году я обдумал, все еще питая иллюзии, свойственные молодости, «новую» (возможно ли вообще написать что-то новое?) книгу о Фронде, поставив себе цель «отшелушить» милые уху банальности и неувядаемые исторические анекдоты про влюбленных королей, плетущих заговоры королев и парламентариев—«демократов»), а также опровергнуть жалкие измышления Мишле и других историков, презирающих «сумасбродство» фрондеров и бесконечно тиражирующих высказывания сторонников аристократической, парламентской, либеральной, реакционной, европейской или неудавшейся «революции», якобы сотрясавшей французское королевство в период с 1648 по 1653 год. Мне часто казалось, что вместе с Фрондой исчез мир, никогда более не возрождавшийся, который принято называть концом века барокко. Книга, которая могла стать результатом этих размышлений, никогда не была написана, хотя о ней много «говорили» во Франции и в других странах.

Начиная с 1958 года я практически перестал писать — началось мое долгое восхождение на вершину «карьерной» лестницы — и был перегружен работой.

Позже наступила золотая пора для публикации длинных биографий, чей успех удивлял, но был вполне объясним заурядностью самого времени.

Среди биографий встречались великолепные произведения, и совсем никудышние, но чаще всего такие книги оказывались «чтением на сон грядущий». Я не испытывал никакого увлечения к этому жанру литературы, однако случилось непредвиденное: мне. предложили написать биографию Мазарини. Сначала я не воспринял всерьез полученное предложение, но не считаю нужным просить за это прощения.

Личность кардинала Мазарини (если отрешиться от детских воспоминаний, связанных с д'Артаньяном и некоторыми другими персонажами Дюма) всегда меня завораживала, и на то было две причины.

Прежде всего меня поражала необыкновенная ловкость, с которой этот человек поднялся на вершину власти и удерживался там, несмотря на невероятный клубок вражды, ревности, заговоров, клеветы, насилия, тотальных и временных поражений. Жизнь Мазарини — захватывающий спектакль, игра ума, особенно политического, превосходившего все, что имело место при его жизни и после его смерти. Я мог бы сравнить проницательность Мазарини только с проницательностью Талейрана (но у него к тому же было чувство юмора). Его проницательность, второе качество, помогавшее ему обольщать, проистекала, без сомнения, из первого — исключительного ума, но поражала окружающих сильнее. Проницательность кардинала можно проиллюстрировать двумя примерами, возмущающими разве что слепцов и упрямцев: один касается Ришелье, другой — Людовика XIV.

Общеизвестно, что, когда умерли Ришелье (декабрь 1642 года) и Людовик XIII (май 1643 года), не были закончены ни война с Испанией, ни война со Священной Римской империей: военные действия на обоих фронтах то усиливались, то затихали. Победы, одержанные Францией, были заслугой Мазарини и его команды (в которой Конде сменил Тюренн). Благодаря Мазарини в 1648 и 1659 годах к французскому королевству были присоединены Эльзас, Артуа, Руссильон, Сердань, юг Люксембурга и некоторые другие земли. Мазарини «завершил» дело Ришелье. Я утверждаю, что без этого итальянца не было бы свершений Ришелье, за исключением протестантских дел. Заявим во всеуслышание: было два «великих кардинала», без второго первый не оставил бы о себе такую память.

Личность Людовика XIV сформировали не скромные воспитатели, а бдительная мать и крестный (духовный) отец, кардинал Мазарини, учивший крестника в тишине своего кабинета, объясняя на примерах интриг двора, европейских королевских домов и дипломатических каверз, как распутывать интриги и покупать людскую совесть, ибо всякий человек, даже король, продажен. Кардинал научил Людовика самообладанию, выдержке, он внушил ему, что следует быть терпеливым, считаться со временем, принимать во внимание оппортунизм и бесчувственность людей, что необходимо править единолично, во всяком случае оставлять за собой право выносить решения по главным вопросам.

Мазарини проявил и «материальную заботу» по отношению к своему царственному крестнику, оставив ему в наследство весь чиновничий аппарат, в том числе верного Кольбера и Летелье, отца Лувуа.

Исходя из всех вышеперечисленных соображений, я счел необходимым написать нечто вроде биографии Джулио Мазарини (или Маццарино).

Те, кто любит скандальные исторические анекдоты и обожает копаться в личной жизни других людей, выискивая незначительные детали и смакуя невероятные выдумки, все те, кто ждет намеков на распущенность кардинала в молодости, на то, что он страдал «римским пороком» (даже набожная Моттвиль[1] осмелилась делать подобные намеки), чему нет никаких доказательств (даже если бы они существовали, это не имело бы никакого значения, поскольку сей «порок» был широко распространен в высшем обществе, при дворе и в армии), будут разочарованы. Чаще других повторяется миф о сицилийском мошеннике, а мифы, как известно, живучи, особенно беспочвенные.

Я попытался, используя исследования последнего времени, в том числе работы Мадлен Лорен-Портмер, собрать воедино все, что относится к карьере Джулио Маццарино (или Джулио из рода Маццарини), начиная со времен его юности и до его сорокалетия. Его карьера напоминает чудесную, веселую сказку и свидетельствует об интеллектуальной ловкости героя. Мне показалось интересным воссоздать, насколько это вообще возможно, роман-быль о кардинале Джулио Мазарини.

Написав портрет честолюбца, я постарался воссоздать картину жизни Франции того времени.

Взаимоотношения первого министра с королевством заставили меня останавливаться на самых прозаических событиях.

Хватило ли мне смелости провести психологический анализ личностей исторических персонажей и главного героя, решать читателю.

В этой книге я хотел выступить в защиту Истории, очистив ее от всего наносного и предвзятого, я считал необходимым вернуться к критическому подходу в оценке событий и вспомнить «незаметного» героя любого периода истории великой Франции — народ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Римлянин и королевство.

1602-1642

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Портрет честолюбца

Рим и Мазарини

Рим, 1600 год

Когда солдатня Карла V, императора Священной Римской империи германского народа и католического короля, разрушила город, называемый Вечным, к античным руинам добавились новые, население уменьшилось до 50 000 человек — вчетверо меньше, чем население Парижа или Неаполя.

Однако, помимо материальных разрушений, были и другие, не столь очевидные. В XVI веке западное христианство со столицей в Риме, чьи понтифики не всегда поражали мир добродетелями, потеряло, пятьсот лет спустя после Восточной, Северную и Северо-Западную Европу, часть Центральной Европы и несколько десятилетий не могло быть уверено в лояльности Франции. В конечном итоге, помимо Италии и половины немецких княжеств, верность Риму хранили три больших королевства: монархия Габсбургов в Вене и Мадриде и государство Бурбонов. Следуя по пятам за завоевателями и торговцами, храбрые миссионеры обращали в католичество (во всяком случае, так им казалось) «дикарей» Вест-Индии, аборигенов Америки. Главная компенсация пришла много позже, но сокровища, отнятые у аборигенов, позволили возродить и обновить католическую Церковь в Испании и Риме.

Рим был не только резиденцией Папы, но его вещью, собственностью. На Капитолийском холме все еще существовала светская власть, но она являла собой великолепное обрамление власти Ватикана (главные посты занимали родственники Святого Отца). Папа правил всем — он решал, он взимал налоги, он строил. Церковный владыка Рима одновременно являлся и главой государства, которое простиралось от Адриатики до Средиземного моря, от Болоньи и Равенны до Неаполя, (испанского): он извлекал из него всю возможную выгоду и расширял границы, главным образом с помощью силы. Светский доход Папы с Авиньонского анклава и Венесенского графства на французской территории в три-четыре раза превышал церковные доходы и составлял (если верить Жану Делюмо) на 1 февраля 1590 года 9 тонн золота и 34 тонны серебра, хранившихся в сундуках замка Сент-Анж.

Верховные понтифики пытались восстановить силы католицизма. В ходе реформы («так называемой» реформы, скажут позже), проведенной на землях христиан (более чем на половине территории), принимались меры противодействия, проводилась «настоящая реформа».

Тридентскому собору потребовалось восемнадцать лет с двумя перерывами в 1545 и 1563 годах, чтобы выработать эти меры, оставалось только осуществить их. Более легкий на подъем орден иезуитов первым начал эффективную воспитательную, миссионерскую и политическую деятельность: Папы правильно оценили обстановку, и Григорий XIII в 1580 году выделил 140 000 экю (41 центнер чистого серебра) на строительство знаменитого огромного Римского Колледжа (Collegio Romano) — он пережил века и дал образование Джулио Маццарино, спутнику принцев Колонна.

Так, во второй половине XVI века папство более или менее успешно решило триединую задачу: реформировало Церковь, которая в этом нуждалась; укрепило светскую власть, которая обеспечивала папству львиную долю доходов (они удвоились за полвека и в 1605 году составили 52 тонны серебра); наконец, перестроило чудесный город, столицу столиц, престольный град единственной истинной религии, град Наследника Святого Петра, верховного светского и духовного правителя.

Тридцать лет назад Жан Делюмо представил нам Рим второй половины XVI века. В своем великолепном труде Делюмо пишет, что население города практически удвоилось: к 1600 году оно насчитывало 110 000 человек, особенно активно заселялись аллювиальные земли и излучина Тибра. Город здесь кишел ремесленниками, лавочниками, трактирщиками, писцами, сюда стекались паломники, нищие и шлюхи. Рим менял облик: постепенно появилось около тридцати новых, более широких улиц, пересекавшихся с древней Виа Фламиниа, а над ними возвышались шесть десятков дворцов, помпезных и воздушных. Недалеко от палаццо Колонна, на горе Кавалло, напротив Квиринала[2], Мазарини некоторое время спустя поселил свою семью: перестроенное здание существует и сегодня, и стоит на Виа… Мазарино. Церквей за полвека было возведено не меньше, чем проложено улиц: вначале строгостью (во всяком случае, с фасада) они напоминали церковь Жезю[3], но вскоре «повеселели», украсившись лепниной. К 1633 году строительство главных дворцов было в основном закончено, в том числе блистательное и веселое Палаццо Барберини, в которое Мазарини вдохнул жизнь. Стоит напомнить, как много новых замечательных парков, садов и водоемов появилось в то время в Риме. Подарив городу три новых акведука (один из них носил имя Папы Павла V и был закончен в 1612 году) и несколько десятков фонтанов, огромных и крохотных, возле которых римляне любили отдыхать и назначать свидания. Папы и кардиналы, располагавшие невероятными богатствами, обеспечили подданным 180 000 кубических литров чистой воды ежедневно, то есть 1700 литров на человека. Это было большим достижением, и Риму долго не было равных ни по количеству, ни по качеству потребляемой воды. Редкостное очарование городу придавали фонтаны.

В этом перестроенном, обновленном городе, где было теперь много воздуха, где были собраны сокровища изобразительного искусства, где не умолкал шум улиц и базаров, где можно было любоваться яркими процессиями и веселыми карнавалами с фейерверками, где ни на минуту не прекращалась работа ремесленников, лавочников, писарей, именно в этом городе жил некий Пьетро Маццарино (или дегльи Маццарини), занимавший должность мажордома, или интенданта, возможно — поверенного в делах одного из принцев Колонна, который женил его в 1600 году на Гортензии Буфалини, одной из своих крестниц. У Пьетро и Гортензии было шестеро детей — во всяком случае, выжили шестеро. Старшего звали Джулио, и он был необыкновенным ребенком.

Джулио оправдал ожидания родителей.

Молодость: Джулио, Треви, Колонна

Воистину, невероятно, как много злых слов было сказано о детстве и юности Джулио Маццарино при его жизни и после его смерти. Мы можем сразу же решительно отказаться от прозвища «сицилийский мошенник» (вернее, неаполитанский, как писал заблуждавшийся Лависс) и должны забыть легенду о его темном, если не плебейском, происхождении. Он родился вовсе не в Риме (как еще совсем недавно писали его биографы), а в Пешине, в итальянской провинции Абруцци, находившейся в то время под испанским владычеством (сегодня в это просто невозможно поверить!), 14 июля, в день святого Бонавентуры, в год второй наступившего XVII века. Один из преклонявшихся перед Мазарини биографов, почти не известный сегодня Карл Федерн осмотрел в 1922 году, до выхода своей книги на немецком языке, то, что оставалось от дома, где родился Джулио Мазарини (он был разрушен землетрясением в 1915 году). Федерну удалось разыскать документ о крещении Джулио Мазарини, и в книге он приводит его «in extenso» (полностью). Мать Джулио уехала рожать своего первенца в дом братьев, спасаясь от ужасного римского лета. Гортензия Буфалини родилась в достойной дворянской семье Читта ди Кастелло, в Умбрии. Другой ее брат был членом Мальтийского ордена (некоторые историки полагают, что даже коммандором) — верный признак аристократического рода, к тому же он сочинил трактат о Дуэлях — модный сюжет в XVII веке.

Есть еще одно важное обстоятельство: Гортензия была крестницей одного из принцев Колонна, представителя старинного римского аристократического рода, поставлявшего Вечному городу кардиналов, послов и генералов (один из них в 1571 году выиграл знаменитую битву при Лепанто, разгромив турецкий флот). «Порода» и «среда» — эти понятия, уж конечно, не относятся ни к плебсу, ни к буржуа, его достойны лишь верха.

Достоверно известно, что отец Джулио Пьетро Маццарини был сицилийцем и землевладельцем, а не грузчиком (!). Вероятно, он владел на Сицилии небольшим имением, которое время от времени посещал. Возможно, его земли соседствовали с обширными сицилийскими владениями принцев Колонна. Оба принца женились на сицилийках (между прочим, остров в то время принадлежал Испании). Старший брат Пьетро Маццарини Джулио был иезуитом, а в этот орден не принимали первых встречных. Джулио был весьма знаменит даром прорицателя: тридцать его проповедей перевел на французский язык некий Сулье (как пишет Лимузен) и опубликовал в 1612 году издатель Уби. Проповеди прославляли Святую Троицу и Господа. Знаменитый иезуит проповедовал около сорока лет, он умер в 1621 году, в возрасте 77 лет: его племяннику и тезке (одинаковое имя — не случайность) шел тогда девятнадцатый год. Рискнем предположить, что в средиземноморской стране подобная карьера открывала перед сицилийской семьей множество дверей. И первыми перед отцом будущего кардинала открылись двери нового великолепного дворца принцев Колонна; его брат священник воспитал. Пьетро, дал ему образование и ввел в общество. Коннетабль Филипп Колонна зачислил Пьетро в когорту своих многочисленных слуг, но не просто слуг, а интендантов, «людей Дома», «домочадцев», (в самом благородном значении слова «domus» — дом). Очевидно, Пьетро управлял несколькими поместьями, был сборщиком налогов, интендантом, мажордомом (по совести говоря, сегодня мы почти ничего не знаем о работе, которую ему приходилось выполнять), однако удавалось ему далеко не все и настоящего состояния он не составил. Пьетро сталкивался с невероятными трудностями, бывал неосторожен, что случалось с ним и в папской администрации, где он работал позднее. Мы знаем, что старшему сыну Пьетро приходилось вмешиваться и исправлять некоторые промахи отца, которого даже обвиняли в убийстве, впрочем, несправедливо. Да, свой гений Джулио Мазарини унаследовал явно не от отца.

Итак, семейство обречено было жить в самом сердце Рима, в окружении принцев Колонна, следовательно, в квартале Треви (в те времена еще не был построен знаменитый фонтан). В квартале мирно уживались простолюдины, принцы и священники, там кипела жизнь, возвышенное соседство с низменным, благородный кавалер пересекался с нищим, благочестивый прелат — с проституткой. Треви был одновременно головой, сердцем и чревом знаменитого города Пап Римских. Если не считать недолгого пребывания в Пешине, у дяди-аббата и кормилицы, маленький Джулио рос в Риме: его семья, в которой в скором времени стало пятеро детей — еще один мальчик и четыре девочки, — жила у подножия Квиринала, на маленькой улочке близ церкви Святых Венсана и Анастаза (она стоит и поныне напротив знаменитого фонтана Треви, а молодой Джулио, став кардиналом, богато украсил ее, о чем напоминают его герб и имя, которое все еще можно прочитать). Неподалеку находился дворец Колонна (разрушенный и перестроенный в XVIII веке), куда регулярно приходили отец и старший сын.

Джулио был хорошеньким, воспитанным (заслуга матери?), умным и потому очень нравился окружающим, так что в возрасте семи лет его отправили учиться в знаменитый Римский Колледж вместе с Джироламо Колонной. Речь идет о втором сыне хозяина Пьетро и внуке знаменитого победителя в битве при Лепанто, которого все называли коннетаблем или герцогом ди Паллиано. В действительности же, он был Великим коннетаблем Сицилийским — этот титул делал потомка древнего римского рода равным испанскому гранду. В один прекрасный день будущий кардинал извлечет большую выгоду из такого знакомства.

Известно, что иезуиты, страстные поборники Контрреформации, разработали для своих ближайших учеников новую педагогическую систему обучения, — Ratio studorium: в атмосфере пылкого соревнования молитвы соединялись с физическими упражнениями, с античной, то есть языческой, культурой и сливались со строго возвышенной христианской культурой; геометрия и начала астрономии преподавались параллельно с патристикой[4] и метафизикой.

Римский Колледж — огромное строгое квадратное здание (стоит оно и поныне), рядом с которым построили великолепную церковь, посвященную Игнацию Лойоле[5], находился в двух шагах от дворца семьи Колонна и мог принять порядка 2000 учеников, получавших тут хорошее, хотя и эклектичное образование. Вся католическая Европа подражала знаменитому колледжу вплоть до эпохи Вольтера, и далее позднее.

До нас дошли две истории о юном Мазарини, соученике и товарище по играм сыновей коннетабля. Автор первой — некий Бенедетти — пишет о Джулио с пылкой нежностью, другой — анонимный — язвителен и желчен. Впрочем, сообщают, что Джулио учился блестяще и очень выделялся среди прочих учеников знаниями и приветливым нравом, а несколько позднее — и актерским даром. Итак, вполне вероятно, что добрые святые отцы жаждали заполучить такого ученика для своего ордена, тем более что один из его дядей без устали служил во славу иезуитов.

Да, о юности Джулио Мазарини мы мало что знаем, однако его позиция предельно ясна: он решительно не хотел становиться не только иезуитом, но и священником, более того — всю жизнь Мазарини питал стойкое недоверие к знаменитому ордену, о котором многое знал. Джулио был так осторожен, что никогда не соглашался исповедоваться ни одному иезуиту. Кроме того, покорность никогда не была одной из главных добродетелей будущего кардинала, ему нравилась хитрая и умная властность, кстати, именно это качество он стремился проявлять на протяжении всей своей жизни.

Джулио учился в колледже с 1608 по 1616 год, потом он изучал право в Сапиенце в Римском университете, но это не значит, что уже тогда он выбрал карьеру священника. Скорее, он часто бывал во дворце принцев Колонна, приятно и вполне легкомысленно проводил там время, много играл, часто проигрывал (позже такое с ним почти не случалось) и однажды, по свидетельству биографа, даже проиграл свои шелковые штаны. Уже тогда Мазарини был молодым и красивым кавалером с хитрыми глазами — таким он выглядит и на более поздних портретах.

Образ жизни Джулио наверняка огорчал семью, особенно его набожную мать, поэтому она очень обрадовалась предложению коннетабля Колонны, который хотел, чтобы юный Мазарини отправился вместе с его сыном изучать право (гражданское и духовное) в испанский университет в Алькала-де-Энарес (а не в Саламаниу). Одним из достоинств этого университета было то, что он находился далеко от столицы. Джулио — в роли компаньона, а не слуги — и молодой Колонна изучали испанский двор и славное мадридское общество, а не только право в Алькале. Позднее Мазарини рассказывал, что там он «активно ухаживал за дамами», впрочем, к подобному признанию не стоит относиться слишком серьезно. Рассказывают, будто Джулио был влюблен в дочь мадридского нотариуса… который одолжил ему деньги на покрытие карточных долгов. В этой истории правдоподобно лишь последнее обстоятельство. Разве Джулио — зять адвоката? Подобная возможность, исключая разве что временное увлечение, никак не вяжется с образом человека, который всегда стремился вырваться за пределы круга мелкой буржуазии. Достоверно известно одно — Джулио выучил кастильский язык, на котором говорили в светских кругах Рима и Парижа, что впоследствии ему очень пригодилось. Еще более вероятен тот факт, что Мазарини своим острым умом быстро понял: двор состарившегося Филиппа III обладал помпезной торжественностью, но никак не реальным влиянием. Как бы там ни было, годы, проведенные в Испании (1619—1621?), были очень полезны Мазарини: он твердо решил, что не станет служить Испании, распознав все слабости страны, застывшей в своем величии.

После возвращения из Испании (кажется, молодых людей срочно отозвали), во время празднеств по случаю канонизации Игнация Лойолы (май 1622 года), молодой Мазарини, срочно заменивший, по просьбе святых отцов, заболевшего актера, который должен был изображать святого во время пышной театрализованной церемонии, сыграл так талантливо, что взволнованная публика рыдала от восторга: то была первая большая роль Джулио-актера… и последняя на поприще святости, в карьере, которой он, кажется, никогда не собирался посвящать жизнь.

После пышных торжеств Джулио вернулся в Сапиенцу и между делом, отвлекаясь от интриг и праздников, сдал экзамены на степень доктора права (гражданского?) — простая формальность для близкого друга семейства Колонна. Церемония сдачи экзаменов по каноническому праву состоялась, вероятно, в апреле 1628 года, ведь Джулио Мазарини предстояло стать секретарем папского нунция в Милане, и эта должность могла если не прославить его, то уж наверняка сослужить хорошую службу. Мазарини исполнилось тогда 26 лет, и он уже сделал первые шаги в своей карьере. Итак, с апреля 1628 года Джулио будет учиться здесь, на новой службе.

Мы мало что знаем о долгих годах молодости Мазарини и все-таки можем составить о нем ясное представление: оно почти ни в чем не совпадает с расхожим, составленным со слов его клеветников и недобросовестных историков.

Старший сын семейства Маццарини (сохраним написание фамилии, принятое отцом Джулио), оберегаемый покровительством принца Колонны, дяди-иезуита и благородной набожной матери, получил хорошее образование — интеллектуальное, физическое, светское, религиозное и, безусловно, моральное, причем усвоенная мораль была весьма «гибкой» — римской, так сказать. Такое же образование и воспитание получил Джироламо Колонна, его товарищ и спутник, который, как это было принято в высшем обществе, очень скоро (в 23 года) станет кардиналом, ни одного дня не пробыв простым кюре.

Джулио Мазарини в то время накопил и опыт гуманиста-путешественника, вернее, политика-путешественника: он часто ездил в западную Испанию, столицу империи, над которой заходило солнце и которую в будущем ему предстояло либо победить, либо соблазнить. Что бы ни рассказывали нам о молодости Мазарини его современники и друзья, мы знаем, что он выказывал элегантность, обаяние и необыкновенно тонкий и быстрый ум.

Когда Мазарини исполнилось двадцать лет, он мог выбирать для себя в Риме, городе, где все возможно, любую карьеру — духовную, военную, деловую, дипломатическую или политическую. Он отказался от первой, едва коснулся второй и остановил свой выбор на трех последних, в которых преуспел так сильно, как мало кто из его двадцатилетних сверстников. Скорее всего, у него попросту не было возможности выбирать между светской и духовной карьерами: он наверняка предпочел бы первую, но вынужден был согласиться на вторую.

До встречи с Ришелье, изменившей всю его жизнь, Джулио Мазарини вынужден был довольствоваться тем, что предлагал ему Рим 1620-х годов: этот мир мало понятен современному французу, как, впрочем, не понимали его и наши соотечественники в XVII веке.

Кавалер Мазарини: от военной карьеры к дипломатической

Чтобы сделать карьеру в папском городе и государстве, как во многих других государствах в разные времена, следовало происходить из приличной, желательно дворянской семьи, воспитываться и получить образование у иезуитов, но главное — иметь серьезных покровителей. Итак, главное было найти падрони[6] (во французском языке нет слова, которое бы имело так много сложных модальных значений!), одновременно и могущественных, и любезных.

Первыми покровителями были, естественно, принцы Колонна, хозяева его отца. Джулио сопровождал одного из сыновей принца в Римский Колледж и в университет Алькалы, когда тот получил кардинальский чин. Мы знаем, что молодой Мазарини часто бывал во дворце, развлекался там, играл в карты и ждал, как определится его карьера. О нескольких последующих годах нам почти ничего не известно, разве что кое-какие слухи, хотя есть и факты. В 22 или 23 года Мазарини — капитан папской армии, которой командует один из Колонна, принц Палестрина. Военная репутация этой армии была весьма посредственной (говорили, что она видела врага только издалека). Ей предстояло вступить в сражение за Вальтелинскую долину, севернее озера Комо, которую оспаривали друг у друга протестанты и католики и которая была совершенно необходима испанцам для переброски войск из Миланской провинции во Франш-Конте (испанское) и союзническую Священную Римскую империю. Франция стремилась помешать испанцам, а герцог Савойский жаждал извлечь выгоду из конфликта. Папа предлагал посреднические услуги и обещал нейтралитет (что и гарантировала его маленькая армия) — ах, клубок запутанных, постоянно меняющихся проблем, какая возможность поторговаться… именно там чуть позже и окажется Мазарини, обожавший «осложнения». Однако в тот момент, в 1625 году, его рота и армия принца находятся в Лоретте, неподалеку от Анконы, очень далеко от места конфликта. В 1626 году армия приблизилась к долине, но остановилась близ Монцы, недалеко от Милана; некоторое время спустя Папа решил распустить свою дорогостоящую и бесполезную армию.

Мы кое-что знаем о жизни Мазарини в те глухие годы. Он едет в Рим, чтобы завербовать нескольких солдат для плохо укомплектованной роты, заезжает домой повидаться с матерью и защитить отца, обвиненного в сентябре 1625 года в убийстве (скорее всего, облыжно). Сохранились письма Джулио того периода, в которых он жалуется на болота Лоретты и рассказывает, как много сил тратит, чтобы добиться возмещения своих затрат. В то время Джулио начинает расширять знания о мире, общаясь с военными разных стран (Мазарини никогда не был шовинистом!). В 1626 году в Монце он служил под командованием Торквато Конти, этакого «кондотьера», долгое время жившего в Германии. Судя по всему, Конти понравился 24-летний капитан, и он даже дал ему два поручения: осуществлять связь между папской и испанской армиями (испанцами командовали из Милана герцог де Фериа и Гонсальво Кордова). В мае Мазарини всего лишь отвозит письмо Конти и привозит ему ответ. В январе 1627 года речь уже идет о настоящих переговорах с Кордовой — тот назначен губернатором. Мазарини осмелился разбудить Кордову среди ночи, спокойно выслушал раздраженное недовольство испанца и добился разрешения отпустить папские войска. Это был скорый и блестящий успех миссии, высоко оцененный в Риме: наш посредник составил весьма ловкий отчет, в котором не погнушался похвалить самого себя.

Итак, военная карьера будущего кардинала закончилась в тот момент, когда начали вырисовываться контуры его дипломатической деятельности. Некоторое время он, можно сказать, находился «не у дел». У Джулио не было особого желания продолжать духовную карьеру, не хотел он и заниматься правом, хотя был дважды доктором.

Его любовь к «легкой» жизни и к игре, природная независимость могут объяснить перерывы, своего рода «белые пятна» в его карьере экс-капитана, как и нерешительность в выборе покровителей. Определенно одно: об армии речь больше не шла. Ришелье, хорошо знавший Мазарини, в шутку называл его «братом, отсекающим капустные головы», — намек на то, что бывший капитан рубил своим оружием только траву и цветы.

Итак, молодой Мазарини выглядит соблазнительным элегантным кавалером: длинные локоны, черные глаза с поволокой, ухоженные усы и небольшая бородка, сапоги, шпага, камзол и кружева: именно таким мы видим его на изящном трехцветном карандашном рисунке Даниэля Дюмонтье, датируемом, скорее всего, 1632 годом. Таким Мазарини предстал перед Ришелье, Людовиком XIII, двором и министрами: он наденет духовное облачение — без всякого энтузиазма, конечно, — только в марте 1633 года, после второго приезда во Францию.

Напомнив читателям о том, как начиналась карьера Мазарини, нарисовав портрет блестящего кавалера, мы, надеюсь, сумеем исправить представление о будущем кардинале, который облачился в пурпур лишь в сорок и носил сутану всего двадцать лет — менее половины активной жизни.

«Второй дебют» Маццарино был далеко не так блестящ: он стал секретарем — одним из секретарей — нового нунция Жана-Франсуа Саккетти и сопровождал его в Милан. Нунций Саккетти должен был, по поручению Папы, восстановить мир, скомпрометированный темным делом о Мантуанском наследстве, в котором сталкивались интересы Испании, Франции, Священной Римской империи, Савойи (последнюю в основном интересовало Монферрато, граничащее с Пьемонтом) и соседи Италии. В этом деле секретарь нунция Мазарини получил неожиданный шанс: брат Саккетти, банкир Папы Урбана VIII, серьезно заболел (и вскоре умер), и нунция отозвали в Рим (чтобы заменить брата). Уезжая, Саккетти поручил своему протеже довести до конца дело, что было одобрено государственным секретарем, кардиналом-племянником Франческо Барберини (1629 год). С этого момента Мазарини мог, со свойственной ему невероятной энергией, посвятить себя любимому делу — дипломатии. Именно на этом поприще он стал известен Ришелье, а потом и всей Европе — ведь с Европой считаются все, проявив себя в полном блеске!

Однако, прежде чем мы перейдем к 1630 году, столь важному для Джулио Мазарини во всех отношениях, попытаемся подробнее рассказать о сменявших друг друга покровителях нашего героя, и главное — о Саккетти и выступающих на авансцену Барберини.

Последние римские покровители

Семьи Саккетти и Барберини были крупными негоциантами и флорентийскими банкирами. И те и другие были богаты — вернее, очень богаты. Нравы той эпохи позволяли некоторым выходцам из таких семей подниматься до высот кардинальского поста. Маффео Барберини даже стал Папой Римским и под именем Урбана VIII правил Ватиканом более двадцати лет (1623—1644 годы). Сидя на папском престоле, Урбан VIII развил бурную политическую, дипломатическую, муниципальную и градостроительную деятельность, покровительствовал художникам: его герб — три пчелы — мы видим на фронтонах многих церквей, памятников и, конечно, повсюду в сохранившемся до наших дней величественном и роскошном дворце, построенном по его приказу у подножия Квиринала лучшими художниками того времени, в том числе Бернини. Возведя семейственность в абсолют, Урбан VIII сделал трех своих племянников важными вельможами, покрыв их почестями и дав баснословный доход. Тадео женился на Анне Колонна, дочери первого покровителя Мазарини, и стал префектом Рима — почетная, блестящая, достойная принца должность; Франческо и Антонио быстро стали кардиналами, причем второму исполнилось всего двадцать, и он, конечно, ни одного Дня не был священником. Франческо, старший, стал главой папской дипломатии, заняв должность Государственного секретаря, или кардинала-племянника (эти выражения означали тогда одно и то же): мрачный, суровый эрудит, совсем не гений, он был очень опасен и совершенно предан Испании, поэтому его отношения с Мазарини, которые они поддерживали по долгу службы, не всегда складывались просто. Совсем иначе обстояло дело с молодым «кардиналом Антонио» — страстным художником, тонким эстетом, легкомысленным светским кавалером, которого Мазарини умел насмешить, развлечь, стал его другом и потихоньку превратил в «сторонника партии Франции».

Как только Урбан VIII был избран Папой, Мазарини понял, что должен постепенно отдалиться от Колонна, которым был стольким обязан, и заняться покорением тех, от кого отныне зависела карьера любого человека в Риме. Дружба с Саккетти (во дворце которых — он и сегодня стоит на виа Джулио — Мазарини часто бывал) в какой-то степени помогла нашему герою, однако сам Папа и кардинал-племянник приняли его не слишком тепло. Однажды его не впустили в резиденцию кардинала Антонио, а более чем скромное военное поручение — поездка в Милан — случилось только благодаря протекции Саккетти, который использовал Джулио в качестве посредника (в чем кардинал-племянник не мог отказать). Мазарини пришлось ждать до октября 1630 года, когда он добился первых больших успехов, чтобы Папа соблаговолил заняться им и дал надежду сделать… духовную карьеру. Откуда эти отстраненность и недоверие (они будут проявляться и позднее, но будут объясняться франкофилией Мазарини)? Неужели виной слишком скромное происхождение? Или репутация легкомысленного человека, любителя светских развлечений, праздников и игры в карты? Возможно, дело в отказе стать членом ордена, по примеру дядей (так поступит его младший брат)? А может, причина в недоверии к ордену иезуитов, который он слишком хорошо знал? Или виноват слишком независимый образ мыслей сего красивого и блестящего кавалера? Его живой ум? Невероятная ловкость? Вариантов объяснения великое множество. Мы можем также предположить, что Мазарини трезво (то есть более чем скромно) оценивал дядю — Папу Римского и племянника — министра и что это его отношение могло, стать известно обоим от льстецов, роившихся вокруг престола. Впрочем, Джулио предстояло вот-вот встретиться с людьми другого масштаба, которыми он будет бесконечно восхищаться и отдаст им свою преданность.

1630-й — год открытий

Поступив на дипломатическую службу Папы (тот все-таки оценил его талант), Мазарини прикладывает массу усилий, бесконечно много ездит, пуская в ход все свое красноречие, чтобы вернуть в Северную Италию мир, столь желанный для Папы. Запутанность дела о Вальтеллине, о наследовании Мантуи и Монферрато — слишком много претендентов — столкнула интересы Габсбургов (стремившихся сохранить проход между испанскими землями (Миланское герцогство) и землями” Священной империи), Франции (она стремилась заблокировать проход, взяв несколько крепостей — Мантую, Касаль, Салуццо, Пиньероль) и Савойи (желавшей сохранить две последние крепости и обезопасить себя и на востоке, и на западе). Эта крайне запутанная ситуация позволила Мазарини выказать свою изобретательность и познакомиться с важными и полезными людьми. Джулио узнал знаменитых генералов — генуэзца Спинолу, командовавшего испанской армией, знаменитого победителя при Бреда, которого Рец позже сравнивал с Цезарем и Конде; с французскими маршалами Креки и Туара, со старым герцогом Карлом-Эммануилом Савойским и с его бойкой невесткой госпожой Крестьенной, сестрой Людовика XIII, дочерью Генриха IV. Джулио Мазарини хорошо приняли в Турине, ему там понравилось, он несколько раз возвращался туда и позже способствовал сближению герцогства с французским королевством.

Но главной была встреча с Ришелье и Людовиком XIII. Удивительная судьба Джулио Мазарини началась 28 января 1630 года, когда впервые встретились кардинал-герцог и посланник Папы. Они проговорили больше двух часов, а это означает, что молодому кавалеру (Мазарини исполнилось 27 лет) удалось заинтересовать знаменитого министра. Мазарини скажет много времени спустя, что он, в каком-то смысле, «отдался» Ришелье «per genio» (то есть интуитивно, хотя итальянское выражение сильнее французского). Да, Мазарини никогда не встречал личности подобного масштаба, и следующие десять лет показывают, что он никогда не жалел о своем выборе, чего бы тот ему ни стоил (а стоил он дорого). Мазарини приехал во Францию, чтобы убедить Ришелье прекратить военные действия, но добился лишь обещания быстро заключить надежное соглашение. Самое сильное впечатление произвела на Мазарини боеготовность двадцатитысячной армии, состоящей из кавалерийских и пехотных частей, способной в любой момент перейти через Альпы. Столь наглядная военная сила ясно доказывала политическую силу (а следовательно, и экономическую) королевства, которое призвало ее под знамена… Тогда же Джулио понял, что мир, о котором так пекся Папа, больше не нужен: несколько недель спустя пришло известие о падении Пииьероля, что в Пьемонтской Савойе.

Не отказываясь от миссии миротворца, Мазарини ездит из одной страны в другую, посещает одну армию за другой. Ему дважды предоставляется случай встретиться с Ришелье (в июне и в июле 1630 года) и познакомиться с отцом Жозефом и Людовиком XIII (скорее всего, в Гренобле, в мае). Кажется, на короля произвели большое впечатление манеры, ловкость и обаяние посланника Папы. А вот Ришелье, выказав излишнюю щепетильность, а может быть под влиянием плохого настроения, написал в июне Марии Медичи, что «человек кажется ему ненадежным, слишком ловким, слишком хитрым и слишком «большим савойцем». Несколько недель спустя, понаблюдав за Мазарини, Ришелье укрепился в своем первом впечатлении о дипломате.

Мазарини покорил Ришелье, а потом и Европу: он находится на театре итальянской войне, но несколько восточнее.

Мантую, предмет споров великих держав, защищала мощная Казельская цитадель. Спинола осаждал крепость два года, Туара защищал ее, и осажденные держались. Мазарини удалось добиться временного перемирия в военных действиях между испанцами и французами (это случилось в начале сентября 1630 года). Французская армия под командованием протестанта Шомберга выступила и 26 октября уже готова была дать сражение. В этот момент произошло самое удивительное театральное зрелище, а двадцативосьмилетний римлянин проявил редкостное мужество (а ведь позже его посмеют обвинить в трусости).

Внезапно между боевыми порядками двух армий, готовых броситься в рукопашный бой, появился элегантный всадник, размахивающий белым шарфом, или шляпой, или крестом с распятием, или документом о перемирии. Он кричал: «Мир! Мир!» Этим всадником был наш Джулио, и он совершил один из самых выдающихся своих подвигов: обе армии повиновались ему, сражение не началось — во всяком случае, в тот день, и Мантуанская проблема в конце концов решилась.

Несколько месяцев спустя все христианские газеты, в том числе французские, выходившие десятитысячными тиражами, поместили рядом с гороскопами, рецептами аптекаря и описанием фаз Луны дурно исполненную гравюру, на которой был изображен скачущий между двумя армиями всадник, машущий чем-то белым с чем-то вроде «буллы»: те, кто умел читать, могли прочесть знаменитый текст.

Так Джулио Мазарини чудесным образом взошел на благодатное поприще занимательной истории в роли воина миротворца. Подобный подвиг впечатлил, а возможно, даже восхитил Ришелье, а Папа Урбан VIII решил наконец всерьез заняться героем и вновь использовать его для деликатных переговоров с монаршьими дворами Европы. Переговоры, которые вел Джулио -Мазарини, помогли на время успокоить Мантуанское «осиное гнездо» и на время же освободить всю неиспанскую Италию от любых иностранных войск.

Честно говоря, отбрасывая предположение о чуде, успех Мазарини кажется тем не менее удивительным. В голову невольно приходит мысль о тайной хитроумной постановке. Но чьей? Спинолы и Туара, двух генералов, очень уважавших друг друга? Ни одного серьезного доказательства в пользу подобного предположения никто никогда не находил, и все-таки удивительным кажется бесконечное печатание гравюры во всех «средствах массовой информации» того времени, что вряд ли могло быть случайностью. Кто дирижировал кампанией? (Папа?) Кто так ловко и настойчиво обрабатывал издателей? Кто сумел на все 100% использовать сенсацию?

Как бы там ни было, перед Мазарини открывалась широкая дорога. Но открывалась она медленно.

Периоды блеска и безвестности

(1631-1639)

Несколько дней спустя после «подвига» в Касале, в октябре 1630 года, Мазарини узнал от своего друга и покровителя Саккетти, что Папа намерен оказать серьезное покровительство его карьере, но при условии, что Джулио примет сан. Мы знаем, что Мазарини всегда отказывался от священства, хотя, кажется, думал об этом перед смертью.

Эти попытки уклониться кажутся сегодня странными, но в XVII веке многие выходцы из знатных семей не горели желанием давать обеты, возможно, проявляя своего рода снобизм, но, скорее всего, оставляя за собой возможность «выгодно» жениться в один прекрасный день, что, кстати сказать, часто происходило, в том числе в семье герцогов Савойских. Проанализировав несколько писем, рискну предположить, что Мазарини-старший (его младший сын уже стал доминиканцем) воздействовал на Джулио, чтобы сохранить наследника имени… Джулио тоже хотел сохранить имя семьи и много позже сделал Армана де Лапорта, маркиза Де Ламейера герцогом Мазарини. Де Ламейер был близким родственником Ришелье и его однофамильцем: таким образом соединились две боковые ветви семей великих кардиналов, так сохранилось в веках имя Мазарини (увы, утратившее блеск!)…

Так где же объяснение? Скорее всего, кавалер Мазарини отказывался даже от самых простых обетов, потому что они не могли принести ему никакой пользы, а вот осложнить жизнь могли (мессы, обязательства, связанные с возможным саном епископа), следовательно, он терял ту малую частицу времени, которую считал драгоценным даром и использовал очень умело и терпеливо. Кроме того, Джулио был более чем уравновешенным христианином, его отличали экзальтированная набожность, не увлекали пустячные богословские споры. Мазарини никогда не имел ничего против протестантов, напротив, он был хорошо знаком со многими знаменитыми военными — приверженцами этой ветви христианства и очень умело их использовал. Мы уже знаем, с каким недоверием Джулио относился к иезуитам, которых хорошо знал с детства. Что же до янсенистов, строгие нравственные принципы ордена не привлекали и не беспокоили его, пока янсенисты не принялись фрондировать. И все-таки, несмотря на то что Мазарини с недоверием относился к плавному продвижению по ступеням иерархической духовной лестницы, он не возражал против пострижения, поскольку таким образом становился клерком, а следовательно, получал право на бенефиции[7]. Позднее Джулио получил сан, что привело его в меньший восторг, ибо отныне он был обречен вечно носить сутану. Впрочем, с этого момента он мог надеяться на получение кардинальской мантии, которой, увы, пришлось ждать очень долго.

После Касаля задачей папского дипломата Мазарини было поддержание перемирия, заключенного между испанцами, империей, французами и савойцами и подготовка основ мирного договора—в первую очередь между Людовиком XIII и его туринским кузеном. Бесконечные дискуссии, поездки и встречи занимают все время молодого дипломата, которому очень нравится веселый туринский двор, где царит французский дух и где ему удается завязать ценные связи (так, здесь Джулио познакомился с Абелем Сервьеном, одним из своих будущих самых верных соратников).

С середины января до середины февраля 1631 года Мазарини, к великой своей радости, находится в Париже. Во французской столице он готовит текст договоров, которые будут заключены — в апреле в Кераско и в Мирафьори в октябре (благодаря этим договорам будет установлен мир между Францией и Савойей). В последний момент Мазарини даже удалось сохранить для Людовика XIII крепость Пиньероль. Двор и французское правительство покорены любезной обходительностью, жизнерадостностью и великодушием Мазарини, его умением добиваться успеха, последние сомнения Ришелье рассеяны. Доверие кажется теперь всеобщим, суровый кардинал уже называет элегантного кавалера уменьшительными именами, почти детскими прозвищами, которые были весьма в ходу в те времена, когда нежная дружба между мужчинами, объятия, общая спальня и даже кровать не означали ничего похотливого — все непристойности были выдуманы в ханжеском XIX веке. Мазарини был веселым и легким собеседником, для каждого у него находился комплимент и подарок, он преуспел повсюду — при дворе и среди министров (Шавиньи, у которого Джулио жил, превозносил его до небес). Следующей весной Ришелье в двух письмах послу в Рим требует для Мазарини должности и сана нунция в Париже, причем при первой же возможности, а ведь назначение на эту должность открывало прямую дорогу к красной мантии. Скажем сразу, что Урбан VIII так никогда и не согласился дать Мазарини назначение, поскольку его позиция становилась все более происпанской и он не доверял Джулио, непокорному франкофилу, пусть и изысканно вежливому и без устали дававшему обещания верности.

Итак, в конце 1631—1632 годов хитрый Святой Отец поручил Мазарини, который был, как будто, связан с савойским двором так же тесно, как с французским, вернуться в Париж для переговоров с Ришелье об одном весьма странном и заведомо обреченном на неудачу деле: речь шла — ни больше, ни меньше — о поддержке Францией призрачного суперкатолического савойского плана захвата кальвинистской Женевы и богатейших земельных угодий вокруг нее, чтобы компенсировать потерю Пиньероля. Ришелье же был совершенно необходим нейтралитет Швейцарских Лиг, которые давали ему прекрасных солдат и обороняли часть альпийских горных отрогов, в том числе знаменитую Вальтеллинскую долину, предмет вечного раздора. По всем этим причинам герцог не собирался ввязываться в «Женевское предприятие», и Мазарини хорошо это знал. Заведомо обреченные на неудачу переговоры дали тем не менее Джулио счастливую возможность открыть для себя весенний Париж (апрель—июнь 1632 года), проехать часть королевства и встретиться с друзьями, которых он снова засыпал подарками (духами, перчатками, туалетным мылом, за неимением лучшего).

Кажется, именно тогда он впервые увидел королеву: эта женщина, обладавшая тонким вкусом, благосклонно приняла от Джулио перчатки и духи, которые очень любила. Королева не могла не обратить внимания на этого кавалера — красивого, любезного, своего ровесника, который к тому же говорил на кастильском наречии.

Во время этой поездки Джулио Мазарини был посвящен в духовный сан: обряд совершил 18 июня 1632 года нунций Бики (он станет другом Джулио) в церкви Сент-Менгуль. Сам нунций был назначен Людовиком XIII приором монастыря. Легкое движение ножниц, едва нарушившее красивую линию локонов прически и наметившее тонзуру, все-таки превратило Мазарини в клерка, то есть в человека, ускользающего от руки гражданского правосудия, получающего право на церковные бенефиции — этакий рог изобилия того времени. Новый клерк воспользовался этим «рогом» в полной мере, впрочем, не забывал он и о тех обязанностях, которые налагал на него сан, а потому никогда не выходил за рамки разумного.

Хитроумно уклонившись от выполнения миссии и окончательно став новообращенным сторонником Франции (благодаря этому он заранее получал возможность когда-нибудь туда перебраться), Мазарини возвратился в Турин, где попытался вразумить герцога Виктора-Амедея — тот был глуп, герцогиню Крестьенну — она была крайне легкомысленна — и ее ревнивых сводных братьев — принца Фому и кардинала Маврикия (который позже женился). Мазарини любил Турин. Он умел сохранять серьезный вид, когда герцог, носивший титул короля Кипрского (наследие былых времен), просил его обратиться к Папе, чтобы тот помог ему завоевать этот остров…

В конце концов Мазарини возвратился в Рим, где его ждали некоторые почести и немалые хлопоты.

От кавалера до Монсиньора,

или Рассказ о том, как Мазарини оделся в фиолетовую сутану, и дня не пробыв ни епископом, ни даже священником

После того как Мазарини совершил подвиг в Касале, Папа выплатил ему небольшое вознаграждение (он и прежде выделял своему эмиссару некоторые средства, так сказать представительские): это был своего рода мини-бенефиций — греческая школа в Риме, из-за которой Джулио называли «римским школяром». Этот титул был даже зафиксирован в дошедшем до нас папском акте. Речь идет о бреве Папы от мая 1632 года: в нем Мазарини был пожалован первый большой бенефиций — сан каноника церкви Святого Иоанна Латеранского[8] (несколькими месяцами раньше речь шла о церкви Санта-Мария-Маджоре[9], но из этого ничего не вышло). Место каноника было почетным и вполне доходным: пребенда[10] составляла 500 римских дукатов годового дохода, или 20 кг высокопробного серебра, или 1,5 кг золота. Помимо денег, имелись различные «отчисления», так сказать, натурой — продуктами или ценностями, а сверх всего вышеперечисленного имелись значительные «добавки» (такое существовало и во Франции), которые почти невозможно было вычислить.

Круг должностных обязанностей, связанных с бенефицием, был строго оговорен в папских уложениях конца XVI века: предписывалось выбривать тонзуру и носить сутану, жить при церкви, ходить на все мессы, петь псалмы и посещать религиозные собрания. Впрочем, Папа, высший духовный и светский правитель, мог сделать любое исключение из правил, установленных его предшественниками и даже им самим в пользу любого священника: это называлось привилегиями Папы Римского — индульгенциями. Мазарини всегда пользовался подобными милостями понтифика, однако после того, как в июне ему выбрили тонзуру, Джулио пришлось носить сутану — «длинную одежду», как писали римские газеты 20 ноября 1632 года (о том же рассказала и «Газетт де Франс»).

Тогда же Папа Римский в приливе благосклонности (и одновременно желая чем-нибудь загладить отказ назначить Мазарини нунцием в Париже) возводит Джулио в ранг прелата: теперь к нему следовало обращаться Монсиньор, и он должен был носить лиловую сутану. Одновременно с саном Папа даровал Мазарини должность папского протонотариуса (она существует по сей день). Новое назначение не грозило Джулио сложными обязанностями, но была, напротив, очень почетна: Папа вводил молодого человека в знаменитую «коллегию прелат»: эти люди всегда стояли в первых рядах на важных религиозных церемониях и городских торжествах: в папских капеллах, на богослужениях, в процессиях и даже в кавалькадах. Подобные почести ставили новоиспеченного протонотариуса-прелата в ранг епископов, но без их обязанностей.

Дождь папских щедрот на этом не истощился: через год Папа Урбан VIII возвел нового Монсиньора в ранг «референдария»[11]: сия замечательная должность позволяла Джулио войти в группу «ближайших придворных и сотрапезников» Папы. Новая должность предполагала новые почести и новые доходы: денежные «вознаграждения» и «вознаграждения» натурой, что, видимо, приносило немалую прибыль. Сверх того, Мазарини получал комменду[12] с монастыря в диоцезе Модены, то есть управлял он чисто теоретически, но получал треть или даже половину доходов. К описываемому нами моменту доходы Мазарини (о которых мы мало что знаем точно) наверняка стали весьма существенными: в 1634 году Джулио выдает замуж двух своих сестер, дав каждой по 40 000 ливров приданого — немаленькая сумма, которую, правда, выплачивали частями. Еще больше Джулио сделает для следующего поколения своей семьи.

Осыпая Мазарини милостями, Урбан VIII официально прикрепил его к «дому» своего молодого племянника кардинала Антонио — первого из покровителей Джулио (конечно, за исключением французских «падрони»). Мазарини получил должность аудитора кардинала Антонио, легата в Авиньоне. Конта-Венесен[13] и Авиньон принадлежали Папе, но управлял ими легат кардинал Антонио. Как правило, легат не жил в Авиньоне и заменял его вице-легат: в. мае 1634 года эту должность получил Мазарини. «Прикрепление» Мазарини к Антонио было уловкой со стороны Урбана VIII, ибо он предпочитал старшего племянника и таким образом исключал Джулио из числа настоящих «приближенных». Лукавые римляне говорили, что, послав Мазарини в Конта-Венесен, его попросту сослали, — скорее всего, так оно и было.

Уловки Папы не помешали Мазарини (который время от времени служил в соборе Святого Иоанна Латеранского и занимался делами Авиньона) стать одним из доверенных друзей кардинала Антонио, переехавшего наконец в огромный великолепный дворец Барберини, законченном Берни-ни. Мазарини бывал здесь очень часто. Роскошная, веселая светская жизнь, общество артистов, художников и писателей, которую вели обитатели дворца, не отличалась ни слишком большим ригоризмом и набожностью, ни святостью. Здесь любили хорошо поесть, часто играли в карты. Молодой кардинал, влюбленный в певицу, использовал Мазарини в качестве посредника. Будущие враги министра и сочинители исторических анекдотов часто злословили по поводу той легкомысленной жизни, которую якобы вел молодой прелат (Джулио только что исполнилось тридцать) рядом с кардиналом Антонио (последний, конечно, не был святым, но оставался хорошим покровителем).

И все-таки в те годы в Риме (1633—1634) карьера, о которой мечтал Мазарини, никак не продвигалась. Римлянин по рождению и культуре, Мазарини как будто находился под высоким покровительством Святого Отца, но он не хотел вечно оставаться каноником или простым прелатом — положение, достойное уважения, но вполне заурядное.

На тот момент главной мечтой Мазарини наверняка был кардинальский сан, что давало возможность получить должность папского нунция. Нунций Бики в 1634 году становится кардиналом, так что должность нунция в Париже освобождается. Людовик XIII, Ришелье и посол Франции в Риме просят ее для своего протеже. Папа ответил отказом — очень вежливо, ко категорично; три года спустя он опять отказал в просьбе. Причина такого поведения известна: вето наложил испанский двор, Папа все чаще прислушивался к его мнению, следуя примеру своего племянника, государственного секретаря Франческо Барберини. Следует отметить, что Мазарини превратил своего покровителя кардинала Антонио в «защитника дел Франции», должность полуофициальная, важная, но — увы! — кардинал не мог продвигать дела самого Мазарини при дворе Папы.

Урбан VIII поручил Мазарини — в качестве компенсации и не без задней мысли — отправиться с миссией (мира) во Францию в ранге чрезвычайного нунция, что не освобождало его от должности вице-легата в Авиньоне. Вскоре Папа захотел облегчить Мазарини цизальпинскую[14] миссию, назначив ему дополнительный пансион, который обеспечивался доходами с аббатства в Вольтерра и Имола[15], доходом каноника в Латеранском соборе (где Джулио больше не мог выполнять свои обязанности) и несколькими бенефициями в Лотарингии, хотя эти деньги не так легко было собрать.

Монсиньор Мазарини покинул Рим в 1634 году, в день святого Людовика, в великолепной карете, предоставленной щедрым кардиналом Антонио, отстояв службу в соборе Людовика Святого всех французов. Его путь лежал через Тоскану и Пьемонт, где он останавливался, восстанавливая дружеские связи, и без особого энтузиазма пытался воплотить в жизнь мечту Папы о посредничестве итальянских принцев в мирных переговорах об окончании Тридцатилетней войны. Три месяца спустя, в ноябре, Мазарини приезжает в Париж, привезя огромное количество больших и маленьких подарков всем главным лицам королевства и придворным. Кардинал Антонио даже предоставил Джулио «антиквариат» — произведения искусства, картины Тициана, Пьетро да Кортоны и Джулио Романо. Эта богатая великолепная «манна небесная» призвана была облегчить ведение переговоров, в успех которых чрезвычайный нунций не верил: намечалось возвратить герцогу Лотарингскому Лотарингию, оккупированную войсками Людовика XIII, помирить Людовика XIII с братом, который тайно женился на лотарингской принцессе, и помешать — насколько это было возможно — Бурбону вступить в войну с Габсбургами, особенно если король заключит союз с протестантами (Голландия и Швеция). Однако политика, проводимая Людовиком XIII и Ришелье с 1630 года, была направлена именно против Габсбургов, которые взяли в кольцо французское королевство.

Людовик и Ришелье могли позвать в союзники только протестантов — и с этим упрямым фактом французские святоши упорно отказывались согласиться… как «добрые католики Папы Римского». Мазарини добросовестно выполнял свой долг: выступал в защиту герцога Лотарингского и Гастона Орлеанского, настаивал на открытии мирных переговоров. Увы, ничего не получилось, решение было принято: войну объявили 26 марта 1635 года… Впрочем, Мазарини оставался в Париже, где чувствовал себя весьма комфортно. Он устраивал приемы в особняке папских нунциев в Клюни, стараясь сохранить дружеские связи и делая все возможное для продвижения карьеры, чему всячески соспешествовала французская монархия, хотя конечной результат все-таки зависел от Его Святейшества Урбана VIII. Мазарини задержался в Париже на год и покинул французскую столицу только после того, как Папа в январе 1636 года приказал ему отправиться в Авиньон. Два месяца спустя Мазарини вынужден был подчиниться. Он навсегда вернулся в Париж лишь три года спустя. Эти три года были для него временем забвения и ожидания, позже биографы назовут их «затворничеством в пустыне».

Годы в тени (1636—1639)

Авиньон

Восемь месяцев службы в Авиньоне оставили в памяти вице-легата блеклые воспоминания. Он честно исполнял свои обязанности духовного и светского администратора, проявив, кажется, некоторую оригинальность всего однажды: 2 июня 1636 года он издал указ, позволявший евреям города спокойно заниматься делами. В остальном он жалуется на холод огромного дворца, болеет, скучает из-за отсутствия светской жизни в маленьком городе, тоскует о Париже и Риме, прекрасно понимая, что покинут всеми. Чтобы отвлечься, он часто навещает своего друга кардинала Бики (если читатели помнят, именно он сделал Джулио клерком), теперь епископа Карпантрийского, выстроившего себе восхитительный дворец. Несколько дней у Мазарини гостил испанский дипломат граф Салазар, осуществлявший связь между Парижем и Мадридом (ибо война никогда не мешала переговорам). Позднее, незадолго до возвращения во Францию, Джулио принимает у себя драгоценного друга Уолтера Монтегю, с которым познакомился при дворе Людовика XIII: он был новообращенным католиком, и именно он сыграет важную роль в жизни самого Мазарини да и в жизни королевы Анны. В перерывах между встречами Джулио умирал от скуки. В мае он рассказывал своему другу Шавиньи, что переоборудовал один из залов дворца в зал для игры в «трипотто», что переводится как «зал для игры в мяч»; но чаще как «притон», «веселый игорный дом»… Мазарини становится все большим французом: желая помочь армии короля противостоять натиску испанцев, он добивается отправки из Марселя 25 центнеров пороха, за что Ришелье горячо благодарит его в письме, датированном 7 октября (к посланию прилагались инструкции касательно римской политики).

Пребывание в Авиньонском чистилище длилось слишком долго. Благодаря кардиналу Антонио, под предлогом урегулирования личных и семейных дел в Риме, Мазарини в начале ноября добился отзыва из Авиньона. В тот период дать новый старт карьере Мазарини могли только Рим и Святой Отец, чему способствовала явная франкофилия Джулио.

* * *

Рим. 1636-1639 годы

Не будет преувеличением сказать, что Мазарини три года «грыз удила», а не только играл, развлекался и устраивал пиры. Кардинал Антонио, назначивший Мазарини своим домоправителем (Джулио управлял дворцом Барберини и руководил чиновниками и слугами), ослеплял Рим блеском и роскошью пиров и карнавалов и шокировал столицу распутством (позже дело едва не обернулось скандалом, но Мазарини, к счастью, уже был во Франции).

Наш прелат любил свою семью и часто виделся с родителями и двумя сестрами, которые подарили ему шестерых племянников и племянниц. Обе сестры жили в полном материальном благополучии: Манчини, старинный римский род, имели на мысе Коре дворец, а Мартиноцци некоторое время жили во дворце Барберини, где их зять занимал важные посты.

На дипломатическом направлении кардинал Антонио и его протеже всеми силами старались продвинуть идею созыва Общеевропейского мирного конгресса или — по меньшей мере — добиться перемирия; увы — воюющие стороны и слышать не хотели ни о чем подобном. Наши герои пытались — правда, практически безуспешно — основать, в Священной Коллегии «Французскую партию», которая могла бы уравновесить влияние могущественной испанской партии. Задача была очень непростой. Оба старались потрафить кардиналу Ришелье, выискивая для него антикварные редкости и произведения искусства для украшения замков Рюэль и Ришелье (все эти вещи прибудут во Францию не сразу), обычные же «безделицы и пустячки» (духи, перчатки, мелкие драгоценности) постоянно получали в Париже: были найдены списки этих подарков.

В действительности же Мазарини лелеял единственный честолюбивый замысел: вернуться во Францию нунцием, как только пост станет вакантным, чтобы позже добиться кардинальского сана. Мечту Джулио поддерживали Людовик XIII и Ришелье, ему усердно содействовал посол Франции маршал д'Эстре (последний, к сожалению, был скорее военным, чем дипломатом). Напомним, что Папа и его племянник и слышать ничего не хотели о таком назначении, и Испания каждый раз накладывала вето, успев по достоинству оценить Мазарини. Пост нунция освободился летом 1637 года, и французский двор сделал несколько энергичных попыток вмешаться. Папа отвечал уклончиво, но дипломатическая почта принесла в Париж категорический отказ. Именно в этот момент у короля родился наследник, и Людовик XIII попросил Папу быть крестным, чтобы воспреемником стал Мазарини (тогда оставалась надежда получить столь желанный пост). Д'Эстре был слишком настойчив, и Папа рассердился, заявив, что может сам сделать выбор, и закончил аудиенцию, стукнув об пол посохом… который сломался. Это случилось в ноябре 1638 года, и Мазарини, как мы знаем из его писем, впал в отчаяние и собрался было бежать во Францию — просто бежать, не имея никакого плана, чтобы жить рядом с теми, кого любил и кому решил служить. Однако, остыв, он решил подождать.

Как говорится, не было бы счастья… Умирает советник Ришелье и друг Мазарини отец Жозеф, которого Людовик XIII собирался назначить ближайшим «кардиналом короны» (три великих католических монарха ввели в обычай, а потом получили законное право время от времени представлять своего кандидата). Двор немедленно решил, что именно Мазарини станет серым кардиналом. Происпанская группировка Священной Коллегии во главе с кардиналом-племянником заявила множество причин своего отказа: Мазарини был римским подданным, а значит, король Франции не мог выставлять его кандидатуру, но главное — только Папа имел право выбирать кандидатуру.

Людовик XIII и Ришелье реагировали очень резко, отказываясь дать агреман любому новому нунцию, пока не удовлетворят их требование, а в начале сентября 1639 г. Людовик XIII даже пригрозил отозвать своего посла. Кардинальская шапка могла быть получена тогда же, если бы в Риме не случилось несколько громких скандалов: один дворянин из французского посольства осмелился вырвать из рук папских сбиров сосланного на галеры каторжника; за это преступление на него объявили охоту, наемные убийцы прикончили несчастного во Фраскати… и привезли его голову в Рим, чтобы получить плату (конец октября 1639 года). Посол, король и Ришелье не стали мириться с оскорблением, наложили запрет на любые контакты с чрезвычайным нунцием Скотта и на год прервали всякие отношения с римским двором: практически это означало разрыв.

В сложившихся условиях кардинальский сан, как и назначение на пост нунция, становился практически недостижимым, и Мазарини понял: будущее его останется печальным, пока испанская партия преобладает в Ватикане, а посол Франции действует как дилетант. Уверенный, что покровители и друзья помогут ему в Париже, он планировал отъезд и ждал случая. Наконец Джулио получил формальное приглашение Людовика XIII и покинул Рим вечером 13 декабря 1639 года. Он добрался до Чивитавеккьи, где испанцы отказали ему в паспорте для проезда по своим владениям, и беглец сел на первый корабль, отплывавший в Марсель, добрался до Парижа и припал к ногам короля и кардинала: они оказали ему самый радушный прием. Мазарини нашел истинных покровителей, выбрал вторую родину и начал путь наверх, достигнув такой высоты, о которой не мог и помыслить.

И все-таки спросим себя: почему Папа, его государственный секретарь и весь папский двор систематически притесняли и лишали всякой надежды такого способного дипломата и политика? Первое и, возможно, лучшее объяснение: посредственности опасались его быстрого, изобретательного, незаурядного ума, не укладывавшегося в «нормы» Римско-католической церкви той эпохи. Возможно, им не нравилось недостаточно благородное происхождение Джулио, его безразличие к священству и ордену Иисуса, его проницательность и франкофильская свобода… Да, все эти обстоятельства могли шокировать потомков старинных кардинальских и папских родов, достигших высокого положения благодаря богатству или интриге.

Кстати, никому никогда не шел на пользу излишне острый ум…

Мазарини при Людовике XIII

(январь 1640 — май 1643)

В течение трех лет Мазарини много работает, блистает в обществе, одаривает своих покровителей произведениями искусства, вывезенными из Италии, чьи моду, театр и музыку он старается внедрить при дворе. Да, Джулио завоевал расположение и дружбу всех мало-мальски значительных людей Франции, в том числе министров, однако никому и в голову не приходило, что он способен перестать быть одним из «созвездий» Ришелье, рядом с которым постоянно находился: иными словами, Мазарини был одним из его агентов.

Ришелье обещает что Мазарини возглавит французскую делегацию на будущих конгрессах в Кельне и Мюнстере, но поручает своему протеже две миссии: одну в Савойе, другую — в Седане. Первое задание, длительное и деликатное (сентябрь 1640 — июнь 1641 года), скорее, напоминает испытание; второе — очень трудное, но быстро завершенное (сентябрь — октябрь 1642 года) — свидетельствует о доверии, которое грозный кардинал питал к своему молодому протеже. Ришелье никогда не отделял от себя Джулио Мазарини — из чувства привязанности и личной заинтересованности в его помощи в последний год своей мужественной и мятежной жизни.

Что касается самого Мазарини, два выполненных поручения изменили его положение: во-первых, он наконец получил желанный кардинальский сан (декабрь 1641 года), а во-вторых, случилось то, что не слишком компетентные историки назвали «натурализацией», а ведь Джулио получил гражданство за восемь месяцев до своего отъезда из Рима, в апреле 1639 года. Речь идет о «грамотах на получение подданства» — утерянных, но зарегистрированных в протоколе Парижской Палаты финансов в июне 1639 года, где их и прочел в 1923 году некий чартист Леоне Селье. По французским законам, грамоты о получении подданства просто давали «иностранцу» право владеть, приобретать и даже передавать по наследству имущество и доходы во Франции, в том числе бенефиции духовных лиц. Именно в то время Людовик XIII пожаловал Мазарини его первое аббатство Сен-Медар-де-Суассон, следующим будет Корби, богатейшее бенедиктинское аббатство, и многое другое. Мазарини, рожденного на испанской территории, папская администрация считала римским подданным, но он вполне мог считаться и французом (так произошло с другими «иностранцами»: принцами Савойскими и кардиналом Антонио, попавшим в опалу). Кармелит отец Леон, произнося в 1661 году надгробную речь перед Коллегией каноников, назвал Мазарини французским итальянцем. Раньше люди мыслили гораздо шире, чем сегодня: к понятиям «нация» (тогда под ним подразумевался язык) и «национальность» относились не так ревностно: человеку не нужна была бумажка с печатями, чтобы получить то, что мы называем двойным гражданством. Вот замечательный пример такого отношения: Мазарини писал в сентябре 1637 года своему другу-англичанину Уолтеру Монтегю: «Al gallant uomo ogni paese e patria» (для обходительного человека [или джентльмена] любая страна — родина). Эту формулу дословно повторила тридцать лет спустя язвительная госпожа де Моттвиль в своих «Мемуарах», приписав ее итальянскому поэту (Ариосто?). Документ о получении подданства приносил и финансовую выгоду, а Мазарини был не тем человеком, который стал бы пренебрегать этой стороной дела. Джулио весьма посредственно говорил по-французски, но сердцем чувствовал себя французом, и его политика будущего премьер-министра подтверждает это.

Саном кардинала Мазарини был обязан королю Франции (и Ришелье). Это главное новшество в жизни Мазарини, ибо без него вся дальнейшая карьера была бы невозможна.

Для достижения заветной цели понадобились три долгих года. Папа и его окружение использовали все предлоги, чтобы отсрочить возведение в сан. Маршал д'Эстре был бессилен: природная надменность и склонность к бахвальству заставляли его почти третировать Папу Урбана VIII. Мазарини, хорошо почувствовавший ситуацию, настаивал на отзыве посла, что и было решено в июне 1641 года, но д'Эстре вдруг сказался больным и покинул Рим лишь в августе, а его преемник Фонтене-Марей, человек более гибкий, прибыл только 4 ноября. Престарелый Папа, выигравший много времени, не мог бесконечно возражать таким могущественным людям, как король Франции и его министр: на папской консистории 16 декабря он сделал кардиналами 12 человек, в том числе Мазарини (Джулио было всего 39 лет). Составляя отчет для Ришелье, новый посол нашел замечательно точные слова: «Вы гораздо больше, чем Папа, сделали для сегодняшней церемонии!»

Заметим: у нас нет никаких доказательств, что Ришелье в тот момент намеревался — если он вообще когда-нибудь об этом думал — сделать новоиспеченного кардинала своим преемником. В то время герцог хотел использовать Мазарини главным образом в качестве доверенного лица на дипломатическом поприще: в январе 1642 года Мазарини урегулировал конфликт между итальянскими принцами касательно Пармы, Манту и Венеции. Ришелье планирует также послать Мазарини в Рим, чтобы тот уладил некоторые дела, касающиеся собственности министра подтвердить его функции настоятеля монастырей в Сито и Премонтре, важных и очень доходных и подготовить почву для конклава, который казался неизбежным из-за болезни Урбана VIII (напрасные хлопоты — Папа прожил еще два года). Впрочем, очень скоро все дела будут забыты — на первый план выходят дела Франции и здоровье Ришелье, однако поручения герцога доказывают, что за несколько месяцев до своей смерти он видел в Мазарини талантливого дипломата, особенно полезного в итальянских делах.

И все-таки кардинальский сан, полученный Мазарини, может показаться странным в конце XX века: кардинал, который никогда не был священником и не получал никаких более низких посвящений, однако в подобном положении побывали и принцы Савойские, и принцы Колонна, и один из Барберини, и даже Казимир Польский… Кроме того, не был похож ни на один другой город. Скажем больше: наш тонзурированный кардинал никогда полностью не выполнял тех условий, которые предусматривались в уложении Папы Сикста V, принятом в 1586 году (впрочем, Папа может своим указом определить и любые исключения из правил!). Мазарини никогда не приезжал «ad limina» (на порог) в Рим и не получал от Папы ни «titulus» (то есть документа, теоретически приобщавшего его к очень древнему христианскому культу), ни кардинальских перстня и шапки. Джулио несколько раз собирался, но ему все время что-то мешало. И все-таки Папа, как это было принято, отправил на церемонию «надевания пурпура» своего камергера, чтобы глава государства, где находилось новоиспеченное Преосвященство, мог вручить ему кардинальскую шапочку, «колпак»: Людовик XIII провел церемонию в соборе в Валансе[16] 26 февраля 1642 года (церемонию пространно описала «Газетт де Франс»).

Его Преосвященство кардинал Мазарини получил от Папы внушительное количество привилегий, бреве и решений, освобождавших его от исполнения обязанностей по отношению к Церкви, что позволяло ему работать на светскую власть, приобретать и передавать по завещанию имущество, размеры и цена которого превосходили богатства Ришелье. Сменившие Барберини во главе Ватикана Иннокентий X и Александр VII прислали Мазарини подтверждение всех полагавшихся ему льгот, хотя очень мало ценили кардиналаминистра, союзника протестантов и гугенотов, противников князей католической Церкви, столпов единственной истинной религии.

Ни одному из двух Пап так и не удалось заставить Мазарини служить мессу, но самое забавное заключается в том, что, будь Мазарини поздоровее, его вполне могли бы избрать Папой… Впрочем, тогда Джулио все-таки пришлось бы стать священнослужителем: возможно, он даже задумывался об этом — во всяком случае, в последние месяцы своей многотрудной жизни.

* * *

Однако в 1640—1642 годах, к которым мы хотим теперь вернуться, ни Ришелье, ни Мазарини даже не задумывались о подобных перспективах. В начале своего пребывания во Франции Мазарини, который думал (или говорил, что думает) только о мирном конгрессе, который как будто должен был состояться в Кельне, последовал за двором в Амьен. Французская армия осаждала Аррас — в то время испанский город, который оборонял сильный гарнизон. Мазарини встретился здесь с французскими офицерами, знакомыми ему по Северной Италии. Город сдался 8 августа 1640 года после долгого упорного сопротивления. Это событие имело огромное значение: граница отодвигалась далеко за Сомму, что прикрывало столицу и делало маловероятным глубокое проникновение врага на территорию страны, как это случилось в 1636 году. Этот успех вкупе с другими одержанными победами заставил Ришелье больше полагаться на военные действия, а не верить в неопределенность успеха мирных переговоров. Вместо того чтобы послать Мазарини на Рейн, он отправляет его в Северную Италию (которую Джулио хорошо знал), где положение вновь обострилось.

Проблема оставалась в основном той же: необходимо было помешать испанским войскам идти через альпийские долины и Савойю в Тироль и Франш-Конте. Приходилось рассчитывать на пьемонтский «запор» и стараться сохранить несколько ключевых позиций: Вальтелин, Мантую, Пиньероль, да еще полезную дружбу герцога Савойского. Увы, ситуация стала очень шаткой.

Герцог Виктор-Амедей несколько раз разгромил соседей-испанцев Миланского герцогства, но в октябре 1637 года он умер, возможно, его отравили (впрочем, в те времена яд видели повсюду). Его веселая вдова Кристина, достойная дочь Генриха IV, стала регентшей и передала управление своему красивому любовнику, с которым состояла в самой длительной связи, — графу Филиппу д'Аглие. Регентша прислушивалась и к советам некоего молодого иезуита, мало симпатизировавшего Франции, а кроме того, была враждебно настроена по отношению к своим кузенам: один из них какое-то время был кардиналом (позже он женился), второй стал генералом испанской армии, которая вошла даже в Турин в июле 1640 года. Ришелье не мог смириться с подобным положением и послал на помощь Мазарини армию, которая отбила Турин в сентябре. Мазарини привез туда регентшу из Шамбери (прежней столицы), где она укрывалась. Теперь предстояло собрать по частям, сшить, так сказать, это герцогство, в основном франкоязычное, во французский альянс. Мазарини, который был хорошо знаком со всеми, начал с ареста графа Филиппа: его задержали, когда он покидал веселое застолье по случаю праздника святого Сильвестера[17] (сначала его держали в Пиньерольской тюрьме, затем — ради большей безопасности — перевезли в Венсенн). Регентша долго плакала, а потом заменила его еще более молодым любовником — в политическом отношении совершенно незначительным (об этом позаботился Мазарини). Он также подкупил, заплатив дорогую цену, принца Фому, который «продал свою шпагу» Франции. И все-таки ловкому дипломату понадобилось девять месяцев (он вернулся во Францию в июне 1641 года), большая ловкость и много денег (поговаривали, что часть он присвоил), чтобы урегулировать сложные савойские дела и кое-что еще. Ришелье без сомнения осознал под конец жизни исключительную ценность Мазарини-дипло-мата, который понимал абсолютно все, даже то, о чем не говорилось вслух. И герцог снова использовал его через год в еще более важном деле, связанном с заговором Сен-Мара.

Мазарини должен был отправиться на мирные переговоры в Мюнстер, а может быть вернуться в Рим, по еще более важному делу, но внезапно его пригласили сопровождать короля, кардинала-герцога и двор: они отправились в лагерь французской армии, которая воевала в Северной Каталонии и штурмовала Перпиньян. Оба покровителя Мазарини больны, страдают от сырости и лихорадки — Ришелье находится в Нарбонне — постоянно переезжают и находятся в переписке. Молодой Мазарини играет роль доверенного лица. Внезапно, в июне 1642 года, как гром среди ясного неба, случился заговор Сен-Мара.

Легкомысленный красавчик, которого сам Ришелье почти толкнул в объятия хозяина, с душой, жаждавшей платонической любви, по глупости стал участником серии заговоров, имевших целью — ни много ни мало — ликвидацию Ришелье и окончание той войны, которую с 1630 года называли бесчестной: тогда был раскрыт заговор святош, жестоко подавленный. В заговоре участвовали знатные дворяне, командовавшие отрядами вооруженных вассалов, авантюристы всех мастей, ловкие иезуиты, умевшие оставаться в тени, происпански настроенные святоши и, конечно, Мсье, брат короля Гастон Орлеанский, легкомысленный, предававший всех и каждого, столь же порочный, сколь и слабый, мечтавший о короне. Увы, ему пришлось оплакивать свою мечту после запоздалого рождения двух племянников. Заговор питали обещания короля Испании и испанское же золото. На сей раз Филипп IV и заговорщики, среди которых был герцог Бульонский, славный генерал, гугенот, хозяин Седана и окрестностей, подписали договор по всей форме. Ришелье получил копию договора, возможно, при тайном участии Анны Австрийской, которая «перешла» на сторону государства сына и выступила против брата.

Гнев кардинала и жестокое разочарование короля привели, как известно, к казни в Лионе предателя Сен-Мара и его друга де Ту, знавшего о заговоре, возможно, участвовавшего в нем и — главное преступление — не донесшего. Казнь свершилась 12 сентября 1642 года. Во время процесса Мазарини совершал челночные поездки из Лиона в Тараскон и обратно, где жил Ришелье. Мазарини пытался — правда, осторожно — выступать в защиту де Ту: он всегда стремился прийти к соглашению, не любил публичные казни и так никогда и не смирился с ними.

После завершения дела Сен-Мара кардинал Ришелье поручил Мазарини трудную миссию — урегулирование дела герцога Бульонского, старшего брата молодого маркиза де Тюренна (Мазарини очень ценил его), который был замешан в заговоре, но помог обвинить Сен-Мара. Герцогу обещали прощение за сдачу Седана, одной из лучших крепостей (каковой он и должен был остаться). Дело осложнялось тем, что форт удерживали испанцы, а герцогиня Бульонская (герцог воевал недалеко от Седана), жившая неподалеку от города, готова была уступить посланнику короля Испании Франсиско Мелло. Мазарини переубедил герцогиню и ловко ввел французские войска в форт там, где их никто не ждал. Стойкий гугенот (в Седане это было необходимо) маршал Фабер стал губернатором форта (сентябрь—октябрь 1642 года).

Вернувшись в Париж, Мазарини, по указанию больного Ришелье, составил письменные инструкции графу д'Аво для будущих переговоров в Мюнстере. За заслуги молодой кардинал получил аббатство Корби в Пикардии с рентой 80 000 ливров, одно из самых богатых в королевстве. Больше Джулио не покидал своего покровителя, которому становилось все хуже (он жил в Рюэле, а потом переехал в Кардинальский дворец, где и умер 4 декабря).

Доверие, которое Ришелье питал к Мазарини, бесспорно. Именно он посоветовал Людовику XIII взять на службу исключительно способного дипломата. Подталкивал ли Джулио герцога? Скорее, нет. Письма Мазарини и некоторые его признания позволяют предположить, что он думал о возвращении в Рим и даже сделал несколько приготовлений к путешествию…

Но можем ли мы доверять этим признаниям?

Бесспорно ясно одно: Мазарини оказался очень полезен своим покровителям, и теперь Людовику XIII предстояло решать его судьбу.

Решающие недели

(декабрь 1642 — май 1643)

Людовик XIII не стал медлить: четыре дня спустя после смерти Ришелье, на частной аудиенции он заявил своему верному «хроникеру», послу Венеции Джустиниани: «Я хочу, чтобы все оставалось без изменений, чтобы мне служили те же министры, и, поскольку кардинал Мазарини в курсе всех замыслов нашего покойного кардинала, я решил ввести его в мой Совет»[18].

Так-то вот!.. Умиротворяющее влияние нового министра (другими были верные соратники Ришелье Сюбле де Нуайе, государственный секретарь и военный министр, и Шавиньи, а также канцлер Сегье) объясняло и возвращение некоторых изгнанников — Тревиля, бывшего капитана гвардейцев, двух представителей Вандомского дома — герцогини и ее сына Бофора (они были заточены в Венсенском замке) и — главное — Гастона Орлеанского, вечного заговорщика, которого король простил «в шестой раз», уточнил Людовик 13 января 1643 года. Снять эту опалу оказалось сложнее всего: по всей видимости, Мазарини приложил массу усилий, ибо лучше других понимал, что регентство — вещь неизбежная и к нему можно будет привлечь только брата короля. У нового министра всегда были хорошие отношения с Гастоном Орлеанским — он защищал его (правда, зная меру), когда тот совершал очередную глупость. Примером легкомыслия брата короля была его тайная женитьба в Лотарингии, которая, правда, была легализована во Франции за неделю до смерти Людовика XIII.

Взлет Мазарини был стремительным: 10 декабря он обедает в Версале по приглашению короля, в середине апреля с помощью ловких интриг и при поддержке коллеги Шавиньи он добивается опалы Сюбле де Нуайе, считая его слишком близким к иезуитам человеком (к тому же к нему некоторое время очень прислушивался король). Мазарини удается добиться назначения Мишеля Летелье (отца Лувуа) военным министром, и эту важную должность тот будет занимать около тридцати лет. Мазарини познакомился с ним в Савойе, в Пьемонте, в 1640—1641 годах, когда служил судебным интендантом в итальянской армии, высоко ценил его таланты и никогда не отказывал в «покровительстве». Что до посла Венеции, он зависел от кардинала, «как день зависит от Солнца».

Событием совсем иного значения было крещение дофина, которого, по королевскому обычаю, при рождении только окропили святой водой: оно состоялось 21 апреля 1643 года в церкви старого замка Сен-Жермен. Король, вынужденный выбрать крестной матерью супругу первого принца крови (Конде-старшего), пожелал, чтобы крестным отцом стал Мазарини. Трудно отрицать религиозную связь, своего рода духовное отцовство, которое с того момента связывало хитреца Мазарини и будущего короля. И тот и другой понимали ее глубокое значение и никогда не забывали об этом, что во многом объясняет уважение Людовика XIV (с годами оно только возрастало) к министру, чью политику он не всегда одобрял (и написал об этом — с большим уважением — в своих «Мемуарах»).

Оставалась последняя ступенька карьеры, которую не предвидел ни один придворный: возведение кардинала-министра в ранг премьер-министра. Совершилось оно в два этапа. Первый, задуманный Людовиком XIII лично, заключался в следующем: за две недели до смерти он учредил Регентский совет с участием Мазарини. Король хотел уравновесить влияние королевы, своего брата и своего кузена Конде, которым не доверял, группой из четырех верных ему министров, причем главой совета становился Мазарини — конечно, он подчинялся королеве (20 апреля).

Когда умирает король (а Людовик XIII умер 14 мая), его решения часто умирают вместе с ним. Анна Австрийская, ставшая регентшей, четыре дня спустя обратилась в Парижский парламент (который имел право выносить решения и был рад повиноваться, поскольку королева таким образом признавала его важную роль), прося аннулировать последний указ Людовика XIII, зарегистрированный 3 мая.

Правнучка Карла V, совершенно преобразившаяся мать короля Франции, не смирилась с тем, что оказалась, так сказать, «в положении меньшинства» в совете, причем поставили ее в это унизительное положение люди, которых она презирала — Гастон Орлеанский и Конде или открыто ненавидела, например, Сегье (когда-то он мучил и унижал Анну), низкородный Бутийе и его сын Шавиньи. Вечером, как только было аннулировано последнее решение короля, Анна Австрийская объявила ошеломленному двору, что назначает Мазарини, крестного отца малолетнего короля, президентом Регентского совета и премьер-министром. Не более десятка человек могли похвалиться, что предвидели подобный выбор, отвергнутый разочарованными честолюбцами и всеми ксенофобами. И почти никто даже вообразить не мог, что новое Преосвященство продержится восемнадцать лет (срок службы Ришелье), работая в другом стиле и получив в конечном счете лучшие результаты.

Своим удивительным возвышением (которое так плохо восприняли окружающие) Мазарини обязан только королеве, хотя некоторые общие друзья выступили в его пользу (в том числе Уолтер Монтегю, о котором нам мало что известно). Никто лучше королевы не разбирался в «делах», особенно во внешней политике, а она считала, что никто — будь то принц крови или знатный дворянин — не был ни достаточно серьезен, ни по-настоящему умен, чтобы возложить на него такую ответственность. Мазарини не состоял в родстве ни с одной из знатных французских семей, чьи честолюбивые замыслы и аппетиты были безграничны. Кардинальская сутана служила Джулио чем-то вроде духовной защиты и ставила его, согласно дворцовому этикету (которого королева строго придерживалась), в равное положение с принцами крови (с ними мало кто считался). Кроме всего прочего, этот человек был необыкновенно хорош собой, умел ловко этим пользоваться и всегда выказывал большую преданность королеве. В 42 года эта чувствительная и все еще красивая женщина ценила отношение Мазарини, но этим дело и ограничивалось. Джулио говорил по-испански, являлся духовником ее сына и был всем обязан молодому королю: следовательно, Анна могла в любой момент дать ему отставку. Привязанность Мазарини была бесспорна, как и его ловкость; его богатый опыт человеческого общения, знание государственных дел сглаживали недостаток знаний, несдержанность и неосторожность. Итальянское происхождение могло шокировать только его врагов, соперников и недалеких людей.

Но что, помимо двора, дипломатии, армии и финансов — немало, не так ли! — знал Мазарини о «глубинной» Франции, о провинциях, городах и деревнях, которые видел, путешествуя верхом или из окна кареты? А что он знал о Париже, кроме его салонов?

А ведь главные трудности ждали его именно в королевстве, и вдохнуть в него новую жизнь было задачей столь же увлекательной, сколь и трудной. А какой необычной была пара иностранцев, собиравшихся вести вперед французский корабль!

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Портрет королевства

(1643)

Французу, живущему в конце XX века, трудно вообразить и — главное — понять страну, которой Мазарини и королева-регентша будут пытаться управлять от имени короля-ребенка Людовика XIV. Границы, население, виды деятельности, тип правления, способ чувствовать и думать были совершенно отличны от наших представлений, воспитания и мышления, хотя некоторые черты сохранились, пережив века.

Формы и очертания

Франция тех времен вовсе не напоминала современный нам «шестиугольник», и ни один француз понятия не имел о границах страны. У Франции как будто была отрезана вся верхняя — северная — часть, между Амьеном и испанским Аррасом; практически отсутствовал восточный фланг за Маисом и Соной. Это были старые границы VIII века, установленные Верденским договором 843 года. Этот договор определял западную границу империи Каролингов, названную Francia occidentalis (Германия являлась Восточной частью империи). Отсутствовала большая часть Лотарингии (за исключением епископских земель — Меца, Туля и Вердена), Эльзас и Франш-Конте: Лотарингия и Эльзас принадлежали Империи, Франш-Конте — Испании.

На юге старая граница проходила по Роне, но она была отодвинута благодаря унаследованным в XIV веке Дофине[19] и Провансу в 1480 году, однако понадобилось больше двух столетий (а считая с городами Танд и Ла-Бриг — все три), чтобы линия Альпийского хребта превратилась в естественную границу, впрочем, политики XVII века и альпийцы долго не признавали этого понятия.

А что же Пиринеи? Испанская монархия заключала их в объятия, прикрыв, с одной стороны, Каталонией, а с другой — Наваррой. Королевство Генриха IV Наварра не было частью Франции и имело общую границу, и Людовику XIII в 1621 году было очень непросто добиться от наваррцев, в основном протестантов, хотя бы умеренного повиновения, тем более что теоретически два королевства были суверенными: чеканились свои деньги, существовали официальные титулы. В октябре 1789 года пришлось созвать (а сделать это было нелегко) ассамблею Старых «Штатов», чтобы беарнцы согласились признать себя французами.

У Средиземного моря старая франкская провинция Каталония (короли Франции были графами Барселонскими, и Людовик XIII перенял этот титул) с давних пор входила в состав арагонской, а потом испанской монархии и распространяла свои законы и свой язык до Лекаты в Восточных Пиренеях и замка-крепости Сальс.

В самом сердце Пиренеев с незапамятных времен северные и южные горцы перегоняли свои стада с одного пастбища на другое. Старинные Договоры 1333 года действуют и сегодня, шесть веков спустя, они соблюдались даже в военное время, как будто люди каждый раз напоминали себе, что бог войны Марс не командует скотом, и для жителей Пиренеев эти горы были границами.

Даже если не принимать во внимание многочисленные прибрежные болотистые и мелиорированные земли и озера, которые отвоевывались, начиная с 1600 года, с помощью технических талантов голландских союзников, территория Франции, которой будет управлять Мазарини, была, очевидно, на одну шестую или одну седьмую часть меньше сегодняшней: если хорошенько посчитать, во Франции тех времен было на 16 департаментов меньше по сравнению с 89 департаментами в 1918 году. Границы в те времена ничем не напоминали наши: то не была четко очерченная линия, вдоль которой стояли солдаты и были устроены таможенные посты. «Пошлинные заставы» (то есть таможни) находились, скорее, внутри королевства, поскольку многие провинции (в том числе недавно завоеванные) имели иной статус, чем соседние, потому высокие камни, мосты, острова, огромные вязы разделяли земли приходов и сеньоров, как границы между государствами. Что касается зоны лесов (например, возвышенность Аргони, разделительный рубеж между Бретанью и королевством), их окрестности и просеки просматривались из специально построенных крепостей и даже городов-крепостей, таких, как Оксонн и Витри-ле-Франсуа; в каждой из крепостей был свой гарнизон, в мирное время — легкий.

Короли очень быстро поняли, что необходимо охранять все участки территории, где возможно вторжение, завоевывая крепости на территории приграничных государств: такими форпостами были Мец, Туль и Верден, давно отвоеванные у Лотарингии, а в 1634 и 1639 годах были заняты Филиппсбург и Брейгау на правом берегу Рейна; из-за Альпийского хребта Францию охраняли Суза, Салуццо, Пиньероль и Касаль.

Приведенные примеры ясно показывают, что повсюду под прицелом находились Испания и ее германские союзники: испанцы находились на юге, в изножье Пиренеев; они были на востоке, во Франш-Конте, вблизи Дижона; они стояли на севере, поскольку Артуа, Эно, Камбрези и Фландрия были неотъемлемой частью территории Южных Нидерландов, где правил родственник Его Католического Величества и где могли быть размещены войска, а ведь до Парижа было меньше 150 километров. Напомним, что в 1636 году близ Уазы[20]состоялся прорыв и войска дошли аж до Понтуаза. Все пространство между Нидерландами и Юра находилось во владении разных князей, в основном из Лотарингии, Люксембурга, Бара и других княжеств. Им служили около двух десятков мелких сеньоров, которые прямо или косвенно «зависели» от императора, «Римского императора германского происхождения» (таков был его титул) Габсбурга, ультра-католика и близкого родственника Габсбурга Мадридского. Оставалась Савойя — со столицей в Шамбери (а не в Турине), чей шаткий нейтралитет, в котором нуждались обе стороны (при необходимости они покупали его), позволял давать проход (или не давать) испанским войскам, направляющимся из Италии на север, ведь Испания владела в Италии не только Неаполитанским, но и другими укрепленными территориями, в том числе богатым герцогством Миланским, очень выгодно расположенным. Всеми вышеперечисленными обстоятельствами и была продиктована «большая» политика Франции в ее отношениях с Савойей: Париж соблазнял, делал матримониальные предложения и угрожал силой. В 1600 году, в результате короткой и победоносной кампании, Генрих IV завоевывает Брес, Бюжей, Вальроме и Жекс (признанные Лионским договором в январе 1601 года) и отдает герцогу маркизат Салуццо, позволив таким образом Лиону дышать свободнее — союзническая Женева стала ближе. Испанским полкам была открыта более удобная дорога из Италии во Франш-Конте. Сын герцога позже получил — в качестве медовой компенсации — в жены дочь короля Крестьенну (Мазарини с ней встречался, если читатели помнят).

Эта граница с мощными крепостями, с землями в ленной зависимости, с анклавами, этакими «зияющими» дырами, где можно было опасаться вторжения испанцев и их союзников, смущает ум людей XX века: зыбкая линия, деликатная ситуация — особенно за Шампанью. Конечно, в XVII веке все всё понимали и разве что делали вид…

Странности объясняются простым, хотя и малоизвестным (или недооцениваемым) обстоятельством: Франция, собственность короля Франции (но и наваррского короля), ничем не напоминала современное унитарное государство. В королевстве было сильно влияние старой феодальной знати, хотя ему старались противостоять; Франция являла собой нагромождение дворянских земель, крупных и малых владений, существовавших многие века, причем крупные владения были герцогствами, графствами, баронскими поместьями, имевшими множество ленов (вотчин и детчин). Дворянские владения постепенно объединялись — добровольно или силой — вокруг центрального ядра: земель Капетингов (от Сены до Луары), но продолжали следовать своим законам, имели собственные органы власти, в обществе царили определенные нравы, иногда выказывалось непослушание. Нагромождение объединенных земель не могло являть гладкой территории; существовали анклавы, некоторые сохранились до самой Революции: папский Конта Венессен, герцогство Оранское, Шароле, последнее графство испанского подчинения (это изменилось при Людовике XIV); деревни Кленшан (сегодня это департамент Верхняя Мара) и Реракур (департамент Мёз) на востоке были совершенно свободны — сильные соседи забыли о них; частично завоеванные — большие и крохотные — куски Эльзаса, который лишили свободного города Страсбурга и надолго отторгли Мюлуз, создавали массу сложностей в период между 1648 и 1789 годами.

Итак, мы вынуждены еще раз поставить вопрос об истинной природе Французского королевства, столь далекого от наших, доведенных до крайности, упрощений.

Природа Франции и ее формирование

Давайте спросим у самих французов — вернее, У тех, кто действительно считает себя французами, а не жителями Тура или Оверни, что они думают об этой проблеме (если вообще думают). За исключением некоторых отсталых субъектов и отшельников, французы знали, что живут под властью законного миропомазанного короля, далекого, конечно, но безмерно почитаемого, даже если им и казалось иногда, что суверену дурно служат и плохо представляют его интересы, особенно финансисты. Впрочем, в повседневной жизни каждый жил в своем маленьком «крае» — несколько лье в окружности, в лучшем случае — в своей провинции, где язык имел диалекты, а «обычаи» являлись законами, иначе говоря — «привилегиями». Здесь уважали своих, привычных начальников, выходцев из знатных семей, как правило, из старинных дворянских родов; здесь по-своему вели счета, измеряли, взвешивали, сеяли, сажали, пасли скот и пользовали так называемые «общие» земли; здесь на свой манер женили и выдавали замуж, создавали семьи — простые и сложные, по-своему решали, кого сделать наследником (часто выбирали старшего сына, но не всегда) и как разделить богатство на равные части, как платить налоги, пошлины за проезд по дорогам и мостам и акцизы, на свой лад решали платить ли за соль дорого или ничего не платить; здесь также на особый манер взимали талью[21] — в зависимости от количества земли или получаемых доходов; здесь не привыкли — разве что в катастрофических случаях — бросать земли под паром, здесь не заключались браки между соседями (не ссорились с ними), здесь единодушно отвергали все законодательные новшества, особенно те, что касались денег; здесь с удовольствием потрошили сборщика налогов, а могли и всем миром поджечь его дом; здесь молились Богу, но предпочитали своих, местных святых — их было множество, что плохо сочеталось с канонами Тридентского собора[22] или Римским требником[23] (впрочем, с ним были знакомы немногие священники).

Такое невероятное разнообразие могло стать причиной множества ссор, однако оно же многократно увеличивало разнообразие человеческой породы и ресурсов. Существующий порядок беспокоил королевскую власть в редких случаях, но в 1635 году положение осложнилось, и риск неуклонно возрастал.

Так позволяло ли такое положение вещей говорить о действительно единой нации и даже просто о нации? А о государстве? И уж тем более о правовом государстве?

Если забыть о красноречии юристов и риторов, обожавших латынь, понятие «родина» означало прежде всего землю, край, где жили и где упокоились в мире предки. Понятие это приобретало свое нынешнее значение, возвеличенное революцией, только в случае серьезной опасности, как это случилось, например, в 1636 году, когда испанцы вторглись во Францию на Сомме и Уазе. В то время в разговорном языке слово «нация» чаще всего относилось к языку: о человеке говорили, что он итальянец или немец, когда он говорил на итальянском или германском диалекте. Современное значение слова — если забыть о красивых определениях из ученых статей — появляется значительно позже, в 1789 году, и воспринимается почти как противопоставление королевской власти: скоро солдаты-граждане будут кричать «Да здравствует народ!», а потом и «Родина в опасности!».

Слово «государство» — в значении юридического, административного и политического целого — употреблялось чаще, хотя использовали его главным образом… государственные мужи, министры правительства. Титул «государственного министра» был самым высоким после титула канцлера, и Ришелье, как правило, говорил о «государственных интересах», подразумевая под этим собственное понимание интересов королевства, зачастую идентифицируя с собственными. Что до недавно изобретенной формулы «правовое государство», ее значение вполне соответствует тому, которое ему хотят придать, то есть попросту никакого.

По сути дела, единственно правильным (то есть таким, с которым согласны все) является термин «королевство», и мы видели, как оно формировалось. И в наказах третьего сословия мы увидим две эти — не противоречащие друг другу — идеи: с одной стороны, верность высокочтимому королю, с другой — гордая память о своеобразии родной провинции — читай, о местных привилегиях (если хотите понять, что это такое, поезжайте в Бретань или Беарн).

Таким образом, король и его семья были цементом, практически единственным фактором союза, если не единения провинций — самобытных, сложных, как правило, благоговевших перед монархом, особенно в те моменты, когда король прибывал туда с визитом (и король умело пользовался этим оружием, причем Анна Австрийская одобряла сына, а Мазарини нет).

А теперь спросим себя — была ли королевская власть действительно абсолютной монархией? Теоретически — конечно, и достаточно сказать это, и поставить знак равенства: абсолютный, ничем не связанный, не имеющий препятствий. Но сказать и сделать…

В 1955 году на международном конгрессе в Риме два маститых ученых мужа — немец Хартунг и француз Ролан Мунье — впервые убедительно показали, что следует серьезно анализировать привычное клише «абсолютная монархия» и — главное — отделить его от понятия «деспотизм» или от обычной тирании (турецкой, например). Истинный смысл понятия — умеренная, ограниченная монархия: во Франции ее ограничивала «собственная конституция», которая не являлась записанным текстом (первый письменный вариант появился в 1791 году), а была набором обычаев, привычек, сводом «фундаментальных законов» (юристы яростно сражались по вопросу об их количестве). В действительности, все сводилось к передаче королевской власти (преимущественно по мужской линии), к неприкосновенности королевского владения (но она нарушалась), к соблюдению священной клятвы, приносимой в момент коронования, то есть к уважению религиозного закона и «свободы» (нонсервитута) подданных. Однако абсолютизм, по мнению некоторых историков-упрощенцев, есть право командовать, не будучи никем и ничем ограниченным, и требовать беспрекословного повиновения. Ах, если бы все так и случилось!.. Увы, три или четыре серьезных препятствия мешали плавному функционированию замечательной системы. Сначала закон короля — какую бы форму он ни имел (от обширных «ордонансов» до четких «постановлений Совета») — был всего лишь одним в ряду других законов. В 1643 году каноническое право все еще распространялось на многочисленных клерков и управляло практически всем брачным законодательством; по-прежнему существовали многочисленные общие и местные постановления: их лучше всего знали и потому чаще всего применяли. Королевскому закону было не так-то легко добраться до своих подданных: сначала Дюжина местных парламентов должна была дать Указания занести его в реестры (зарегистрировать), снабдив «почтительными замечаниями» (попросту говоря — ремарками); затем текст следовало напечатать, опубликовать, по крайней мере, в городах и больших деревнях, а потом кюре должен был прочесть его или коротко изложить (если священник о нем вспоминал) после проповеди и мессы. Ни один этап не осуществлялся быстро: новости доставлялись со скоростью галопа почтовой лошади; члены местных парламентов действовали неторопливо, причем зачастую умышленно, особенно если им казалось, что правительство ослабевает (а так ведь всегда происходит в эпоху регентства)… Легко вообразить, что доходило до ушей изумленных и не слишком внимательно слушавших крестьян. В тех случаях, когда королевские указы носили финансовый характер, хитрость смешивалась с привычной пассивностью и медлительностью чиновников… Неудивительно, что даже после войны 1635 года Ришелье не удавалось собирать все налоги, о которых он распоряжался: очень часто герцог получал гораздо меньше.

Конечно, абсолютизм был принципом в понимании эпохи и идеалом, к которому следовало стремиться, как к послушанию, добродетели, не свойственной французам. Остановимся пока на такой констатации и вернемся в последний раз к рассмотрению глубинной сущности большого королевства — его делению на провинции.

Ролан Мунье, серьезный историк-традиционалист, изучающий институты власти, с уверенностью восклицал: «Провинции — это территории, характеризующиеся общей культурой, комплексом привычек, обычаев, традиций, привилегий, выражающих моральную сущность и общие интересы; у них свои политические органы, позволяющие формировать и выражать общую волю».

За этим давно забытым, но справедливым возвеличиванием провинции следует более развернутое рассуждение (на него редко обращают внимание) о «контрактном характере» королевства. С одной стороны, некоторые территории находятся вне границ королевства: напомним, что Наварра тоже являлась королевством, но монарх, со времен Генриха IV, был один, и это нашло отражение в королевских актах и на монетах. С другой — это важный нюанс: некоторые провинции теоретически остаются за пределами королевства, хотя имеют того же суверена, дофина в Дофине, графа в Провансе, и ордонансы Людовика XIII содержат все эти титулы. Другие провинции, находившиеся внутри государственных границ, часто являлись старинными герцогствами и графствами и имели самоуправление. Объединены такие провинции на жестких условиях: когда Карл VII отобрал у англичан (1451 год) Гиень[24], он заключил договор с тремя «государствами», правившими этим краем, обязуясь соблюдать их «законы и обычаи»; Людовик XI поступил так же в Гаскони[25] (1475 год) и Провансе (1481 год). Франциск I действовал подобным образом в Домбе[26] (1523 год), в обширной, процветающей и очень независимой Бретани[27]: сначала был провозглашен только союз, основанный на «брачном акте королевы Анны» (1491 год); «союз с короной» состоялся лишь в 1532 году, для чего понадобилось голосование Штатов Бретани в пользу дофина, внука их последней королевы… Этот ультрапривилегированный союз позволил бретонцам никогда не платить ни талью, ни габель, а в 1789 году они не желали участвовать в Генеральных Штатах королевства. В Руссильоне[28], тоже заграничной провинции, Людовику XIV пришлось в 1659 году пообещать, что он будет уважать не только привилегии, но даже язык Северной Каталонии. С каждым новым присоединением король брал на себя подобные обязательства и выполнял их… когда это было ему выгодно.

Для нас — французов, живущих в едином государстве и знающих, в принципе, один главный закон (хоть мы иногда и обходим его!), подобная структура, одновременно неравноправная и федеральная (впрочем, федеративные государства — не такая уж редкость), завуалированная рассуждениями об абсолютизме, может показаться признаком слабости. Да, слабости имели место, но лежали в другой области, и мы о них еще поговорим. Но скажите, какое государство в Европе было в те времена по-настоящему единым? Католический Король правил многими королевствами, в том числе Португалией. Германия — более 300 государств — была всего лишь географическим и языковым объединением, слабый император находился в катастрофическом положении, его теснили турки. Прекрасная и богатая Италия, частично оккупированная Испанией, делилась на несколько лакомых частей и множество маленьких княжеств. Страна, которую называли — неудачно — Голландией, подавлявшая мир своим богатством и технической оснащенностью, состояла… из объединенных провинций, которые и дали ей имя. Что до Англии, которая была когда-то великой и потом вернула себе былое величие, в 1643 году ее раздирали внутренние противоречия.

Французское королевство, какой бы странной ни казалась его конфигурация, внушало уважение численностью населения и богатством ресурсов, репутацией монархов (и даже дворян), а также своим прошлым.

И все-таки секрет могущества этого королевства зависел главным образом от людей, его населявших.

Люди

В той Франции 1643 года, приплюснутой с правого бока, с отрезанной макушкой и лишенной одной ноги, жили 16—18 миллионов жителей мужского и женского пола. Привести более точные данные невозможно из-за отсутствия достоверных документов, если не считать нескольких местных переписей, более или менее точных. Конечно, современные статистики получили цифры, умело воспользовавшись позднейшими источниками, в том числе церковно-приходскими книгами, но это всего лишь первый шаг. По последним подсчетам, сделанным Жаком Дюпакье, население Франции в 1650 году достигало 18,5 миллионов человек с учетом присоединенных Артуа и Руссильона, но без учета большой части Эльзаса, завоеванной в 1648 году: таким образом одна ошибка компенсирует другую. Придется согласиться с такими подсчетами за неимением лучшего.

Как бы там ни было, даже если население Франции колебалось в пределах от пятнадцати до двадцати миллионов человек, оно все-таки превышало — и на много — население всех других стран Европы: в два-три раза — население Испании или Англии, в десять раз — население очень богатой и технически оснащенной Голландии; мы ничего не можем сказать об Италии (хотя население ее было многочисленно), поскольку она была частично оккупирована и разделена на пятнадцать государств, больших и малых; то же можно сказать и о Германии, состоявшей из более чем трехсот княжеств, в основном разоренных Тридцатилетней войной, начатой в 1618 году. Все остальные государства находились далеко, например Московия, или слабели, как Польша и Швеция. Удивительно, что исследователи забывают об огромной Османской империи, а между тем она уже «стояла у ворот» Австрии и Венеции. Что касается «дикарей», населявших далекие испанские, португальские и голландские колонии, их причисляли не к человеческому сообществу, а к поголовью скота.

Осознавали ли демографическое превосходство Франции Ришелье, Мазарини и их окружение? Совершенно отчетливо, возможно, нет, но интуитивно — конечно. Государственным деятелям достаточно было объехать французскую деревню (а второй кардинал мог еще и сравнить ее с заброшенной римской), чтобы оценить относительное благополучие и довольно плотную населенность. И Ришелье, и Мазарини знали, что потребуется около двух недель, чтобы пересечь огромное королевство в карете или берлине, и добрых два месяца, чтобы проехать вдоль границ. Но главное, они были уверены, что эти «народы» (в то время слово «народ» употреблялось во множественном числе), ворча и бунтуя, все-таки питали огромного Молоха войны, который вот уже восемь лет жадно пожирал богатства страны. Несмотря ни на что рождались и росли дети, собирались урожаи: непростая проблема, которая не может быть сведена к упрощенным понятиям разрухи и процветания, и ее необходимо рассматривать глубоко и серьезно.

Ни одна из норм современной демографии не поможет нам понять предков, живших в середине XVII века, если не считать того, что они, как и мы, рождались (правда, чаще), жили (хуже нас, хоть и не знали этого) и умирали гораздо раньше.

Благодаря сохранившимся каким-то чудом старинным церковно-приходским книгам — предшественникам наших актов записи гражданского состояния, и редким документам о переписях населения, нам удалось узнать главное о жизни (в основном о физическом бытии) людей XVII века. В прежние времена люди рано вступали в брак (девушки — в двадцать лет, а при подсчетах только их и принимали в расчет), что обеспечивало демографический подъем и стране, чье население значительно уменьшилось в конце Средних веков. Приблизительно с 1600 года браки начали заключать позже: 24—25 лет для девушек, еще позже для мужчин, причем подобный порядок вещей продлится, что станет причиной более позднего рождения первенцев в период, когда не существовало противозачаточных средств и было мало незаконных браков, по крайней мере в сельской местности (1—2% всех крещений). Почему? Вероятнее всего, причина заключалась в следующем: население было плотным, а свободных мест — мало: приходилось ждать кончины отца, чтобы занять его место… чем бы ни объяснялась ситуация, она была повсеместной, исключение составлял Лимузен — провинция, где в таких больших общинах, как Бурбонне и часть Берри, существовал весьма своеобразный уклад семьи.

Если не принимать во внимание некоторые отклонения, «норма», выведенная после множества реконструкций, семей того времени, на удивление Проста. Семья, в которой женщина выходит замуж в 24—25 лет, год спустя производит на свет ребенка, потом следующего через каждые два-два с половиной года — промежуток для грудного вскармливания, когда женщина временно не беременеет (кое-где кормящая мать была недоступна для мужа). После сорока женщины либо становились стерильными, либо умирали, так что мы легко можем подсчитать, что одна семейная пара способна была произвести на свет шестерых или семерых детей, за исключением тех случаев, когда женщина выходила замуж совсем юной, беременела особенно быстро или пользовалась услугами кормилицы (нововведение буржуа); пары распадались преждевременно, если жена умирала (во время родов, в 1— 2% случаев). Такие сопоставления позволяют утверждать, что в среднем у одной супружеской пары было пятеро или шестеро детей, не больше. Неумолимая статистика детской смертности — последняя точка в любой дискуссии.

Каждый четвертый ребенок умирал, не дожив до года (с некоторыми отклонениями в ту или иную сторону в зависимости от региона или года; кстати, напомним особо чувствительным читателям, что еще в 1890 году во Франции умирал каждый шестой ребенок); каждый восьмой умирал, не дожив до пятнадцати: короче говоря, из двоих детей выживал один. И все-таки, даже приняв во внимание среднюю деторождаемость семейной пары, были обеспечены воспроизводство и даже небольшой прирост населения, за исключением тех случаев, когда процесс тормозился ужасными несчастьями, о которых мы поговорим. Высокая смертность при рождении объяснялась тем, что многие роды были преждевременными, ведь женщины в деревне работали до последнего дня беременности и иногда рожали прямо в поле, в условиях, о которых легко догадаться; добавим отсутствие гигиены, плохое питание, мух, сезонное расстройство желудка, поносы; к пяти годам выжившие младенцы могли заболеть оспой: эпидемия этой страшной болезни повторялась каждые пять лет. Мор, не всегда уносивший самых слабых, не щадил даже королевскую семью: вспомните об умерших детях Людовика XIV или о детских могилах в Эскориале[29]. «Избиение младенцев» было делом привычным в те времена, людей волновало одно: всех «маленьких покойников» (выражение эпохи) следовало перед погребением окрестить.

Жестокие вспышки чумы и голода, с которыми смешивались (а иногда их путали) десятки других эпидемических заболеваний (плохо диагностировавшихся),. в том числе малярия, грипп, дизентерия и тиф, случались тогда невероятно часто. Войну, голод и чуму называли «Всадниками Апокалипсиса», часто они настигали людей одновременно, отмечая свой приход резким ростом смертности (за несколько месяцев число могил удваивалось, а то и упятерялось).

Браков заключалось намного меньше, наполовину сокращалось и число «зачатий». Эти кризисы — иногда ужасающие, накидывались то на одну область, то на другую, к счастью, редко в одно и то же время. Мазарини, ездивший в 1630—1631 годах по Северной Италии (он без устали плел интриги), наверняка бывал и там, где свирепствовала ужасная чума, не пощадившая некоторые территории Франции и загнавшая в гроб каждого четвертого жителя Турина, треть всех венецианцев (46 000 человек), половину обитателей Вероны (более 30 000 человек) и Милана (60 000 человек); все эти цифры стали нам известны благодаря замечательным итальянским архивам и историкам. Подобные картины не могли удивить будущего кардинала: он наблюдал мрачные ужасы в 1631 и 1636 годах, а позже сталкивался с эпидемиями (пусть и не столь ужасными) во Франции. Но Мазарини, государственный чиновник, наверняка досадовал, что мертвые уже не заплатят налогов, а разорение части страны войной (перебитый скот, срубленные деревья, сожженные фермы) замедляет процесс восстановления хозяйства и затрудняет сбор налогов.

Иногда мы притворяемся, будто не помним, что во время эпидемий, обрушивавшихся время от времени на некоторые провинции, высокая цена на зерно и хлеб — следствие скудных урожаев, плохих дорог, дурно организованной или слишком монополизированной торговли — повышала смертность населения: росла нищета, на смену хорошим продуктам приходили плохие, свирепствовала дизентерия.

Такие кризисы, именуемые эвфемизмами — «неурожай», «дороговизна», «смертность» — или, гораздо реже, честно называемые «голодом» (для нас — преувеличенное понятие!), редко существовали в чистом виде: им неизбежно сопутствовали эпидемии. Все эти бедствия будут преследовать Францию в эпоху Фронды и даже позже.

Как бы там ни было, если не считать некоторых «проклятых» областей (Бар и входившая в состав империи Лотарингия), вновь заключенные браки (вторые и последующие), скорое зачатие и рождение детей, природная сила заложенной в человеческом организме плодовитости помогали в конечном итоге компенсировать высокую смертность, замещая умерших младенцев.

И какие бы несчастья ни ожидали страну в будущем — а они ее ожидали, — различные признаки, в том числе высокий уровень рождаемости и число браков, заключавшихся в некоторых провинциях, позволяют предположить, что к 1640— 1645 годам французское королевство достигло апогея численности населения, в рамках эпохи, конечно. Такая ситуация очень благоприятствовала если не рекрутерам, то мытарям, а Мазарини, как и Ришелье, лучше других понимал, что во время войны (она началась в 1635 году) денег требовалось много и собирать налоги следовало быстро.

Так каким же образом подданные юного короля Людовика XIV удовлетворяли (часто скорее плохо, чем хорошо) аппетиты тех, кого называли «гарпиями» и «пиявками» государственной казны? Они работали! Но что делали жители королевства? Как они работали?

Французы за работой: хорошо организованное хозяйство

Огромному большинству французов (на 80% население состояло из крестьян) предстояло решать две большие хозяйственные проблемы: во-первых, жить, платить разнообразные налоги; во-вторых — по возможности — «обеспечить материально» хотя бы одного из выживших детей.

* * *

Земля

Эти проблемы неодинаково успешно — в зависимости от областей проживания и принадлежности к той или иной социальной группе — решались людьми, тяжко и непрестанно трудившимися и жившими в условиях, которые в смысле гигиены и удобств, показались бы нам ужасными (впрочем, вспомним наш «третий мир»).

В темных, маленьких, выстроенных из материалов, имевшихся под рукой (ими же крыли и крыши), домах жили семьи, не столь большие, как принято считать сегодня (одни дети умирали, другие уезжали, третьи еще не родились). Главной заботой этих семей — помимо необходимости поддерживать тепло в своих домах (проблема решалась с помощью дров, иногда, торфа или «каменного угля») — было добывание пищи. Базой зачастую служило любое «зерно», то есть все, что можно было превратить в муку: пшеница, рожь, суржа[30], иногда ячмень, гречка, кукуруза (в некоторых провинциях) и даже каштаны, иногда заменявшие зерновые злаки. В пищу употребляли очень темный хлеб, кашу или лапшу из круто замешенного и разрезанного на толстые пластины теста, сваренную в овощном бульоне, куда клали зелень (лук-порей и капусту), корнеплоды (разные сорта репы), желтоватый твердый горох и разные хорошо высушенные бобы. Там, где был хороший урожай желудей, а следовательно, разводили свиней, в бульон бросали обрезанную кожу от старого соленого сала, ее долго варили, и в конце концов она оказывалась в щербатом рту отца семейства. Фрукты из сада, плоды дикорастущих деревьев и кустарников, собранные в лесу грибы и ягоды, добыча браконьеров (а браконьерство было распространено очень широко) дополняли рацион.

Как правило, альтернатива была следующей: либо крестьянской семье не удавалось обеспечить себя самым необходимым, потому что не хватало земли, был скудным урожай, недоставало таланта или везения, либо в угодьях крупных землевладельцев или у хозяев хуторов урожай был так велик, что ломились амбары и погреба, было полно скота и птицы (конечно, бывали и промежуточные ситуации). Каким бы ни был урожай, обильным или скудным, от него немедленно отнималась тринадцатая часть в пользу Церкви (она брала натурой), потом взималась доля сеньора и хозяина земли. Эти законные вымогательства кормили когорты церковнослужителей, дворян, буржуа и их слуг, но главным конечным пунктом сих «плодов» (от латинского «fructus») были гумно и амбары, их пускали в оптовую и розничную торговлю тяжелыми телегами и судами. Так формировалась одна из главных и богатейших отраслей экономики королевства, дававшая, в хорошие годы, много товара для вывоза за границы Франции.

Что до мелкого крестьянства, батрака, которому не удавалось прокормить семью плохими урожаями, собранными на жалких арпанах[31], ему оставалось одно: работать все больше, стричь изгороди, косить сено, хлеб, давить виноград, молотить зерно у зажиточного фермера, работать помощником каменщика и кровельщика в городе, становиться на несколько недель дровосеком, но главное—работать у себя дома вместе с женой и Детьми, обрабатывая дерево, плетя лозу, прядя Шерсть, трепля лен и заготавливая пеньку. Крестьяне и их жены пряли и ткали все виды тканей, кроме льна (эта влаголюбивая культура росла узкой полосой на северо-западе Франции вплоть до Олонны), оставляя городу окончательную отделку, обработку, отбеливание, упаковку и отправку по назначению. После того как во французские ткани была одета вся страна, эти замечательные материи стали отправлять в Англию (полотно), их везли в порты Ближнего Востока, особенно в Испанию и Вест-Индию: она была основным рынком сбыта и платила драгоценными металлами и за тонкие, и за бугорчатые ткани, спряденные в сырых хижинах. Итак, ценные товары помогали бедному люду выжить, а королевству позволяли получать столь необходимые серебро и золото. Впрочем, доход приносил не только текстиль.

Легко догадаться, что еще одним важным источником дохода были вино и винные изделия, производившиеся в изобилии. Виноград тогда выращивали повсюду, даже в долинах Уазы и Соммы. В некоторых районах (не тех, что в XX веке) существовали благоприятные природные условия и труд человека не пропадал втуне, так что каждый глава семьи стремился пить собственное вино, пусть даже оно было кисловатым. Чтобы возделывать виноград, требовался талант, нужно было много работать, но это повышало уровень жизни труженика, тем более что человек, как правило, сам продавал свое вино. Вино, почти священная жидкость, которой, кроме всего прочего, приписывали укрепляющие и целебные свойства, поглощалось в огромных количествах в таких больших городах, как Лион и Париж (крестьяне пили его главным образом по праздникам). Из пошлинных реестров того времени мы с удивлением узнаем, что их жители, в том числе женщины и младенцы, выпивали каждый день пол-литра вина… Естественно, во Франции тогда было много виноградарей (конечно, не в Лангедоке и не в Божоле): в Иль-де-Франс, в Орлеане и в Валь-де-Лувр, вокруг Оксера, по берегам Роны, в низовьях Лиона, а лучшими винами считались вина Эрмитажа, Кондрийе, Бона и Ли (неигристые). Если лучшие бургундские вина отправлялись прежде всего в Париж и в Нидерланды, то бордоские клареты и «черные» кагоры в течение многих столетий выпивали вечно жаждавшие англичане и жители Фландрии; нескольких десятков лет крепкие голландские барки курсировали между Луарой и Адуром, покупая вино прямо из бочек, что способствовало распространению старинной техники «выжигания», особенно в долине Шаранты и в бассейне Адура: то был неоценимый вклад в дело создания и развития производства разных сортов коньяков и арманьяков. А еще голландцы собирали на берегах аквитанских рек можжевеловые ягоды, использовавшиеся в производстве крепкого алкоголя: из Нидерландов он попал в Англию, где его стали подделывать и где он завоевал известность под именем джина. Трудно переоценить место вина в жизни французов и б экономике страны: те, кто его производил, редко попадали в число беднейших жителей; те, кто торговал вином, перевозя его по суше и морю, правильно выбрали род деятельности; наконец, государство тоже не оставалось в накладе, взимая косвенный налог, городскую и таможенную пошлины и налог на продукт, который трудно утаить. Не стоит забывать, что крупные виноделы-собственники, в том числе Церковь и министры, помимо прибыли, получали гастрономическое удовольствие. Выращивание скота, о котором историки говорят явно достаточно, имело много общего с виноделием: его легко было обложить налогами и трудно утаить, стада все время передвигались на выпасах, бычков отправляли гулять по «зеленым дорогам», чтобы они нагуляли жира перед бойней. Если крупные города --ив этом случае мы больше всего знаем о Париже и Лионе — поедали много мяса, а бедняки питались отбросами с бойни, в деревне дело обстояло иначе. «Свинью бедняка», этот широко распространенный миф, могли выкормить (кроме крупных ферм) лишь там, где было много бесплатной еды для этого прожорливого животного: свиньям нужны были желуди, в крайнем случае — буковые орешки, то есть дубы и буки, а эти красивые деревья принадлежали, как правило, сеньорам, а потому требовалось разрешение добросердечного господина (впрочем, крестьяне не гнушались и воровством: детей посылали якобы по грибы или ягоды!). А ведь требовалось сохранить мясо зимой, при том, что не все провинции имели практически бесплатную соль, как Бретань. В обиход вошел и термин «корова бедняка», которую мальчишка ведет по дороге, однако то, что справедливо для лесистой и влажной местности, никак не годится для огромных пространств, занятых полями пшеницы в районах, где две трети крестьян не имели ни одной коровы, а если и держали скотину, то предпочитали в основном продавать молоко, сыр, телят; однако сыры, высушенные на решете, помогали, вкупе с фруктами (чаще всего с яблоками), пережить зиму.

Бедняки предпочитали держать «шерстяное животное» — овцу (баранов резали), поскольку она была наименее прожорлива, да еще какую-нибудь птицу. Молоко, шерсть, ягнята, яйца, молодые петушки и старые несушки — все это чаще продавалось, чем съедалось. В центре и на западе Франции существовали огромные фермы с пастбищами, покрытыми сочной зеленой травой, где разводили необходимых в хозяйстве ослов и мулов (гористая местность, Пуату…), лошадей для пахоты, тягловых и верховых лошадей и, конечно, крупный рогатый скот: из Нормандии, Берри и Бурдонне стада медленно двигались к гигантским рынкам Со и Пуасси. Заплатив пошлины за переход по мостам, фермеры платили парижский налог и гнали скотину на бойню столицы. Поголовье все время обновлялось, составляя главное богатство ферм и хозяйств, остававшихся в тени для фискальных органов: их не считали богатыми, поскольку там производили мало пшеницы.

Как бы ни разнились производимые товары, как бы ни отличались друг от друга крестьянские хозяйства и провинции, труд крестьянина, гораздо более разнообразный, чем мы можем себе представить, все-таки помогал деревне выживать во все времена, за исключением периодов глобальных несчастий, увы, слишком частых. Через налоги и пошлины значительная часть денег, вырученных за урожай и проданный скот, уходила в город, кормила, поила и одевала горожан, обогревала их (лесом, сплавляемым по рекам) и, конечно, обогащала. Земельная рента, в разных ее формах, накапливалась в городах, деньги превращались в новые дома, роскошную мебель, сверкающие драгоценности; деньги реинвестируются, их отдают в заем, под проценты, причем ростовщичество, часто незаконное, охотно используется для того, чтобы поправить «дела короля» — финансовый мотор страны: так было до Мазарини, так будет во времена его правления, ничего не изменится и после него.

* * *

Город

Город, питавший жизненную силу из труда деревенских тружеников, не довольствовался обогащением за счет спекуляций земельной рентой. Помимо привычных видов деятельности — мастерских ремесленников, лавок торговцев и рынка, порой весьма значительного, — здесь существовали перерабатывающая промышленность, текстильное производство — например, в Амьене и других городах на север от Сены особенно процветало производство дорогих тканей — шелка, кружев, золототканых и серебрянотканых материй — и предметов роскоши. Именно в городах — Руане, Лионе и, главное, в Париже — было сосредоточено, так сказать, «культурное производство» (в Париже оно находились на левом берегу Сены). Середина XVII века характеризуется исключительной активностью, в оборот была запущена огромная денежная, товарная и человеческая масса, после долгих лет разрушительных и темных Религиозных войн разворачивается бурное строительство. Самым известным и наиболее ярким примером является столица. К 1590 году население Парижа увеличилось с 200 000—250 000 человек (период Святой Лиги[32]) до 400 000 человек накануне Фронды. Тот факт, что население столицы практически удвоилось, можно объяснить лишь возобновлением строительства: историки описывают город как вечную стройку. С начала века в Париже запрещалось строить деревянные здания (разве что во дворах, в качестве служебных помещений, что было ошибкой). Итак, прекрасный камень и каменотесы — зачастую овернцы[33] и каменщики — как правило, уроженцы Лимузена — активно помогали расширить границы города и ближайших предместий, используя пустующие пространства' на севере и северо-востоке столицы, где еще недавно находились укрепления Карла V и построенная при Людовике XIII укрепленная линия «желтых рвов» — будущие Большие бульвары. Именно таким образом были присоединены и построены три предместья: Вильнев, старинные предместья Монмартр и Сент-Оноре. Король, магистр ордена Тамплиеров, аббатство Сен-Жермен владели огромными земельными участками: великие урбанисты Генрих IV и Сюлли создали Королевскую площадь, площадь Дофина и прилегающие к ним кварталы. Позже финансовые тузы, близкие ко двору, обустроили то, что станут называть Островом Людовика Святого (раньше там были пастбища), с помощью темных махинаций построив замечательный архитектурный ансамбль. За несколько десятилетий было основано около пятидесяти новых монастырей, построено и расширено около дюжины церквей, счастливо соединив католическое Возрождение и расцвет жилищного строительства. Грандиозное строительство привлекало в столицу все больше людей, почти все время здесь находился двор и богатая клиентура, которую нужно было кормить, одевать и наряжать, а потому парижские дома начали надстраивать, ведь расширять их возможности не было. Эта практика оказалась характерна и для следующего периода жизни столицы.

Тот факт, что большинство крупных городов (впрочем, население каждого составляло не более 10% населения столицы), особенно столицы провинций, большие рынки и порты менялись в ту же сторону (Лион опередил города атлантического побережья), доказывает (когда идет строительство, не стоят на месте и другие дела), что у большого государства хватало и ресурсов, и энергии. В созвездии больших городов Лион продолжал блистать шелкоткацкой промышленностью, ярмарками, сохранив за собой роль торгового перекрестка, но утратив решающее влияние в банковской сфере: за королями и королевами Медичи в Париж последовали итальянцы — давние корифеи этого дела.

* * *

Море

Из полудюжины крупных портов отправляли на далекие расстояния товары, обогащавшие Францию: зерно, вина, водку, полотно, сукно, соль из коней, находившихся между Бурнефом и Буржем (с ней конкурировала более дешевая соль из Сетубала). Марсель, несмотря на нападения берберов, извлекал честный доход из перевозок товаров в порты Леванта и дружественной Франции Османской империи. В то время, когда уже начинали выручать огромные барыши от торговли кофе, сахаром и рабами, Бордо, Нант, все еще ослабленная Ла-Рошель и Руан, жестоко конкурировавшие с голландцами, снабжали «север» (то есть ту сторону), Англию, Испанию и Вест-Индию (колонизация Антильских островов только начиналась) ценными французскими товарами, которые в этих странах не производились (или производились в малых количествах) и за которые часто платили «золотом и серебром». Быстро развивался порт Сен-Мало: его флот выдвигался на первые роли, снабжая все побережье, вплоть до Италии, треской, выловленной у берегов Новой Земли. Эта рыба была главным блюдом во время поста наряду с голландской селедкой. Смелые моряки из Сен-Мало отваживались плавать по морям южного полушария, где заняли главенствующее положение полвека спустя.

Сегодня нам трудно вообразить, как много парусных суденышек рыбаки каждый вечер вытаскивали на ночь на заброшенные маленькие пляжи: все они занимались прибрежной ловлей рыбы и каботажным плаванием: главными тут были бретонцы из Анвера[34] и Галисии[35], которых знали повсюду — от Гамбурга до Кадикса.

Эта разнообразная деятельность не прекращавшаяся ни на один день, требовала от людей большого мужества (чтобы о ней рассказать, понадобилась бы целая книга), но не обеспечивала устойчивости в жизни, и сегодня мы это хорошо понимаем.

Неопределенность ситуации

Конечно, в то время имел место некоторый застой: та эпоха, середина XVII века, склонялась скорее к приукрашиваемой старине, чем к будущему с неясным прогрессом: из всех счастливых нововведений (хотя французы с недоверием относились к любым новшествам) мы можем назвать внедрение в 1630—1640 годах на юго-западе страны мексиканской кукурузы, ввезенной через Испанию; расширение (весьма умеренное) площадей под возделывание искусственных кормов (физиократы[36] скажут, что это их открытие!) — таких, как эспарцет или люцерна; улучшение качества железа для лемехов, отвалов и вил; два или три нововведения в текстильном производстве: отбеливание тонкого льняного полотна (его привозили из Хаарлема[37] через Камбре и Сен-Квентин); овладение, благодаря все тем же голландцам, техникой углубления, сдерживания плотинами и осушения болот в низовье Сены, у горы Сен-Мишель, в междуречье Луары и Жиронды и кое-где на юге. Упомянем еще об одном усовершенствовании, датируемом 1640—1641 годами: французы научились чеканить великолепные луидоры (золотые и серебряные монеты); они пользовались огромным спросом и имели хождение по всей стране. Огромное количество отчеканенных монет (около 70 миллионов ливров за три года, если верить Спунеру) показывает, что в стране был большой запас металлов для чеканки монет, причем металлы эти не добывались, а импортировались. Франция производила и продавала ценные товары, а вырученные деньги копила, как Гарпагон, собрав тонны золота и серебра.

Здесь была заключена огромная сила. Слабости этой экономики (помимо более чем незначительных успехов) проистекали из того, что можно назвать ее неустойчивостью, неравенством производителей и определенной неприглядностью, впрочем, обманчивой.

Неустойчивость сельскохозяйственного сектора была связана с естественными факторами: холодной зимой, слишком жарким или — еще хуже — сырым летом, когда гниет зерно (погибает половина урожая), и виноград (потери при его сборе еще больше). Спекулянты выигрывали благодаря неизбежной дороговизне, а простые крестьяне серьезно страдали; страдали и горожане, поскольку цены на хлеб взлетали втрое, они терпели лишения, голодали, переживали эпидемии. В годы, когда выдавалось слишком сухое лето, начинались эпизоотии (в те времена об этом заболевании мало что знали!), иногда погибала треть всего поголовья скота, восстанавливавшегося очень медленно и стоившего дорого, особенно если речь шла о необходимости немедленной покупки новых лошадей.

Промышленное производство напрямую зависело от кризисов сельского хозяйства: не находили сбыта товары, возникала безработица (работникам никто никогда не помогал). То немногое, что мы знаем о колебаниях в торговле и (немногое) в текстильном производстве (здесь мы знаем больше, особенно о Руане и «бельгийских» городах), указывает, что они имели взрывной характер, однако после чумы 1630 года в Амьене и Бове, городах, одевавших Париж и торговавших с ним через Руан и Лион, начался подъем текстильного производства. Впрочем, стоило начаться войне или разразиться сильному сельскохозяйственному кризису, производство немедленно падало: так происходило с 1649 года.

Неравенство во французской экономике той эпохи неудивительно. Не возвращаясь к старой Марксистской схеме (хотя в данном случае она почти верна), отметим, что производителям, использовавшим ручной труд (или самые простые орудия труда), жили более чем скромно и «тонули» первыми, пополняя армию поденщиков. Тот, кто держит в руках средства производства — землю, ремесла, цехи, а кроме того, контролируют торговлю (особенно оптовую), транспортные средства, деньги и кредиты, всегда легче выходят из положения, конечно, за исключением тяжких моментов реальных банкротств. За исключением Голландии и Тосканы, именно французское королевство реже других стран страдало от бедствий и спадов производства.

Пожалуй, экономика королевства была открытой: мы говорим о производстве и обмене, которые были как на ладони, и сборщиков налогов. Попробуйте-ка «спрятать» корабли с зерном или солью, стада, бочонки с вином и рулоны тканей! Агентам Церкви удавалось получить причитающуюся ей десятину в поле, у давильного пресса, в хлеву (хотя кто-то и мошенничал «по мелочам»); агент сеньора хорошо знал всех, кто должен был господину арендную плату, сверхплату или чинш, сверхчинш, полевую подать или шампар, доход сеньора с наследства и прочие платежи; агент королевских ферм караулил на дорогах, там, где провозили соль из Бруажа или стада из Шароле; вино из долин Роны и Вурве он ждал на таможенных постах Ингранда и Баланса. Менее распространены были денежные спекуляции, сопровождавшие кредитные операции, трансферты, обмены, столь важные для государства и крупных финансистов — основу этого государства (задушенные налогами крестьяне, уж конечно, ничего об этом не знали!). Мы подчеркиваем: фискальное давление короля стало за восемь лет вдвое сильнее, оно было почти невыносимым: взимать налоги посылали чужаков или солдат. Именно давление провоцировало череду волнений в провинциях королевства. Народные выступления не были чем-то новым в жизни Франции, однако прежде они никогда не носили столь жестокого характера.

Королевство, которым предстояло управлять Мазарини, было процветающим, хотя уже появились признаки слабости; в этом королевстве часто случались народные волнения и не было порядка. Кардинал все понимает и ничего не боится: пока «крупный зверь» (Париж — сказал он Ришелье) молчит, это всего лишь мелкие неприятности. Мазарини волнует совсем другое, самые незаметные аспекты экономики королевства: деньги и финансы. Впрочем, он с честью выйдет и из этого положения.

Религиозные, так называемые «цивилизованные» и «нравственные» проблемы волновали Мазарини гораздо меньше: Ришелье решил главную, самую серьезную из них — проблему «протестантской республики», ликвидировав ее Алесским эдиктом помилования[38] (1629 год). Так о чем же думала, что чувствовала эта религиозно умиротворенная Франция?

Верования и культура

Спросим себя: можно ли было найти во Французском королевстве миллион человек, говорящих по-французски? Скорее всего, нет.

Конечно, следует отдельно рассматривать элиту (Дворян и буржуа, закончивших коллежи или получивших домашнее образование), уже больше века говорившую на «языке Луары» охотнее, чем на «языке Сены»: Болела[39], вслед за участниками Плеяды[40], разрабатывал и формулировал правила этого языка, его оттачивали и обогащали в замках, кабинетах министров (эдикт Виллер—Котре, 1539 год). Король и его чиновники говорили только на французском языке; управители краев, где жили бретонцы и баски, говорившие на провансальском языке, чиновники в Эльзасе, члены других лингвистических «семей» постоянно переводили на местный диалект документы и даже написанные неразборчивым почерком записочки из разных инстанций.

Рассказывать кратко, как это иногда делают, о Франции, говорящей на провансальском языке, сопоставляя ее с Францией, говорящей на французском языке, или лангдойле, значит не рассказать ничего. Тот язык, который мы окрестили провансальским, распадался на дюжину более или менее родственных наречий (то же, кстати, относится и к лангдойлю) и не похожих один на другой местных говоров. Парадоксально, но факт: еще в тридцатых годах XX века крестьянки из Перигора, жившие в четырех лье друг от друга, могли объясниться между собой на рынке только на исковерканном французском языке. Если мы вернемся в «старые добрые времена Регентства», то без труда обнаружим там мазаринады, написанные на орлеанском наречии «геспен», и две эпиграммы на кардинала, написанные на французском диалекте (на нем говорят на территориях между Сент-Уэном и Монморанси). Чтобы понять суть и смысл старинных эпиграмм понадобилось научное издание Фредерика Делоффра.

И все-таки, поскольку в основе своей социальные, экономические и даже политические отношения не выходили за пределы округа, края (территории, в радиусе достигавшей 10—15 километров?), диалектальные различия не создавали особых неудобств: всегда находились переводчики, пусть и не самые лучшие. Когда монархи и их многочисленная свита путешествовали по королевству, им приходилось выслушивать в маленьких городах речи на пикардийском или гасконском диалекте, что, однако, не слишком смущало парижан. А вот когда из Парижа приезжал какой-нибудь чиновник-финансист или интендант, говоривший только на «королевском языке», возникали серьезные проблемы. К слову сказать, это обстоятельство не прибавляло популярности чужакам.

На проблему неграмотности — в XVII веке, разумеется, — потрачено много чернил, о ней сказаны тысячи слов. Забудем об элитах — с ними все более или менее ясно; городские ремесленники и торговцы умели читать и писать, а с умением считать — то есть складывать и вычитать — они как будто рождались. В деревне, кроме кюри и нотариуса (конечно, там где он был), грамотными могли оказаться арендаторы сеньора да двое-трое богатых крестьян. Уметь разбираться в договоре аренды, в брачном контракте и долговых обязательствах было совершенно необходимо: абсолютно неграмотных французов, таких, что вместо подписи ставили крест, можно было обмануть и даже ограбить: чаще всего это случалось в центре или на юге Франции.

Благодаря брачным контрактам, под которыми всегда стояли подписи сторон и свидетелей (во всяком случае, такой стала процедура с 1667 года), можно было бы попробовать определить процент неграмотности: среди женщин их было больше, чем среди мужчин (прав был Кризаль[41]); на юге и в Бретани уровень неграмотности был ваше, чем в других областях. В нормандских, пикардийских, «французских»[42], шампанских деревнях и дальше, на востоке, иногда почти треть мужского населения умела расписываться разборчиво. Этот факт не означает, что у них было «начальное» образование, но определенные, так сказать, «рудименты» позволяли им читать разнообразные документы. Итак, мы можем утверждать, что сельские школы (об их существовании мы узнали из архивов французских провинций) были вполне эффективны. В таких школах учитель назначался с благословения кюри по выбору крестьян, они же ему и платили продуктами или небольшой суммой денег. Участие Церкви было не слишком значительным, ее интересовали главным образом города. Итак, в некоторых деревнях понимали: благодаря школе возможно защищаться и подниматься по социальной лестнице.

* * *

Проблемы верований, веры в Бога и мышления, пусть и самого элементарного, в последние десятилетия муссировались учеными, жаждущими все новых и новых сведений. Результаты изысканий не всегда оказывались убедительными, но позволяли, по крайней мере, выдвинуть некоторые гипотезы.

Можно, например, уверенно говорить о жизнеспособности той религии, которую так называемая католическая (слово, пришедшее из греческого языка и обозначающее: универсальная) церковь именует «так называемой протестантской», имевшей порядка 600 000 адептов. Эта религия, отвергнутая некоторыми родовитыми дворянскими семьями (частенько они поступали так из сугубой корысти, как это сделал, например, Конде-отец), все еще господствовала на части территории Юга, на западе страны, в долине Луары и блистала в трех знаменитых академиях — в Монтобане, Сомюре, Седане.

С тех пор как Ришелье разгромил их политическую и военную организацию (Ла-Рошель, 1628 год; Але, 1629 год), протестанты отличались верностью и талантом на службе короля, как, например, виконт де Тюренн. И они будут продолжать служить.

Во всем остальном никакой ясности не существует, хотя историки сломали немало копий и защитили груды диссертаций на эту тему.

Логично предположить, что любой, кто не исповедовал кальвинизм (пока нет лютеранского Эльзаса), был верным адептом апостольской католической церкви, причем ключевое слово здесь — Римская. Конечно, кто не крещен, вроде как и не живет вовсе, никто не может быть похоронен не по христианскому обряду, без отпевания, да и брак — христианское таинство. В каждой деревне, естественно, своя приходская церковь: ее колокол зовет на молитву и каждое воскресенье собирает прихожан на мессу, на сход, на собрание, а мужчин и на возлияния. Словно огромная христианская мантия окутывает королевство. Но что скрывается под ней?

Часто — много рвения, слепой веры и большое уважение к таинствам, трепетное почитание реликвий, мощей многочисленных святых, источников, камней, получудодейственных деревьев, над которыми воздвигнут крест, освещающий их. А еще — сентиментальное почитание Девы Марии, Евхаристии, Младенца Иисуса и Сердца Христова. В душах людей поддерживается страх перед сатаной, демонами и адом с его «кипящей смолой» и огромными чанами, «где поджаривают грешников», как пишет Вийон[43], посвятивший эти стихи своей матери. Это сложный христианский набор, в котором нежность, неистовство и страх соседствуют с кротостью, а простая набожность уживается с верованиями, пришедшими из глубины времен, которые не забыты и в нашем XX веке: всякое чародейство, колдуны и колдуньи, деревенские гадалки и городские отравительницы, добрые и злые духи, блуждающие огоньки, оборотни, огромные чудовища; что до фаз Луны, знаков зодиака и их влияния, так о них писали во всех альманахах, выходивших десятками тысяч экземпляров и продававшихся повсюду, причем рядом печатались поминания святых и метеорологические «прогнозы» (ежегодное повторение никого не удивляло!).

Итак, мы можем утверждать, что христианство смягчило, затенило, взяло верх или поглотило древнейшие религии, обожествлявшие силы природы, как и остатки язычества. До какой степени? Об этом спорят историки и ученые других областей знания, причем каждый делает собственные выводы.

Ничто — даже темные истории о колдунах, подобные той, что случилась в Лудене, — не могло встревожить или смутить государственных деятелей, и уж тем более Мазарини, много чего повидавшего в бытность свою в Италии.

Прошло восемьдесят лет со времен Тридентского собора, принявшего жесткую программу Контрреформации (она имела целью жесткое размежевание с протестантами: ни одно положение их веры не было принято) и наметившего направление серьезного реформирования католической церкви и доктрины и нравов верующих. Нельзя сказать, что пункт о нравах был немедленно принят во Франции: парламенты провинций, ссылаясь на независимость галликанской церкви, отказались исполнять решения Собора. На практике же большая часть положений стала постепенно применяться. Следует признать, что, несмотря на создание в период до 1643 года нескольких семинарий и попытки монархов назначать епископов не по рекомендации и не по праву рождения, то, что нам известно о французском духовенстве середины XVII века, особенно о деревенском, содержит много темных страниц: кюре зачастую были плохо подготовлены и не отличались высокой нравственностью. Настоящее реформирование французской церкви начинается поколение спустя. Покойный набожный король Людовик XIII и регентша хотели этой реформы, но им просто не хватило времени. Мазарини, как и Ришелье, государственный деятель и обладатель больших доходов с двух десятков аббатств, ограничивался тем, что «пользовался» Церковью (и заставлял платить духовенство), конечно, желая ее реформирования; один из них не снисходил до реформ на уровне приходов, разве что в Париже, но в столице он руководствовался отнюдь не религиозными причинами. Больше всего и Ришелье и Мазарини беспокоила католическая элита, где политиков было больше, чем священнослужителей, несмотря на внешнюю набожность. Эта элита и помыслить не могла о том, чтобы наихристианнейший король[44] одержал победу над католическим королем[45], особенно с помощью протестантских государств. В этом и заключалась главная проблема «партия благочестивых», которую Мазарини «унаследовал» от Ришелье.

Что до католической «реконкисты», она, естественно, началась в верхах общества (в основном городского) и дворян, крупной буржуазии, парламентариев. Под влиянием новых орденов и конгрегации, чаще всего являвшихся из Испании или Италии, в городской среде шла интенсивная духовная жизнь, вера возбуждала мистицизм и ригоризм так же легко, как доброжелательную и светскую набожность. Иезуиты, снова набравшие силу после ухода в тень при Генрихе IV, воспитывали будущую мужскую элиту в 70 коллежах; девушек отправляли на воспитание к урсулинкам. Иезуиты воздействовали на сознание своих воспитанников гибко, но настойчиво, вовлекая в сферу своего влияния даже королей. У ораторианцев, более суровых и не столь светских, было около сорока «домов». Благотворительность и набожность объединяли этих ревностных и могущественных христиан. Самые верные сторонники 15 лет входили в состав тайного Общества Святого Причастия, основанного в 1627 году герцогом де Вантадуром, имевшего отделения в 50 городах. Оно занималось благотворительностью и выкупало у берберов (Алжир) пленных христиан, надзирало за нравами (по их наущению заключили в монастырь Марион Делорм, освобожденную королевой Кристиной), поощряло добродетель, клеймя слишком смелые декольте, вольности «так называемых протестантов», «разоблачая» (оговор за деньги был обычным делом при Старом режиме) евреев и — главное — «вольнодумцев», стараясь любыми способами убрать из власти, чтобы «внедрить» туда своих сторонников и даже секретных агентов. Это общество являлось душой «партии благочестивых», которая в XVII веке сорок лет правила бал.

«Вольнодумцы» — излюбленная мишень «благочестивых», числили в своих рядах поровну замечательных умов и отпетых развратников, что, впрочем, частенько соседствует в людях; большинство, однако, составляли образованные, умеренные и разумные «порядочные люди», которых Мольер в пьесах противопоставляет обычным своим героям. Воспитанные люди читали Лукреция и Эпикура, исповедовали скептицизм, как, некогда Монтень, иногда склонялись к деизму, а то и к пантеизму. Честные люди» составляли влиятельную партию, в том числе и в правительственных кругах, где вполне успешно отбивали нападки «клана благочестивых». Мазарини сумеет сыграть на противоречиях и нюансах, пожалуй, искуснее Ришелье, чьи удары всегда были слишком сильными.

Второй кардинал столкнулся с «кланом благочестивых» и Обществом Святого Причастия на следующий же день после вступления в должность премьер-министра. Впрочем, эти люди были для Джулио всего лишь одной проблемой среди множества других, которые легко было счесть неразрешимыми.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Первые пяте лет:

1643-1647

Восемнадцатого мая 1643 года Мазарини, ко всеобщему изумлению, становится председателем Регентского совета и премьер-министром. Мы вряд ли сможем вообразить, как долго Джулио мечтал о подобном положении, готовил для него почву, надеялся… Мы знаем, что в начале тридцатых годов Мазарини предпочел «французскую партию» Риму и Испании, то есть выбрал Ришелье и Людовика XIII, что он всегда был крайне любезен с французскими друзьями, дарил изысканные, порой очень дорогие, подарки каждому, кто имел вес при дворе и в советах. Истинный римлянин, галантный кавалер и тонкий психолог, Мазарини никогда не забывал о дамах, особенно о первой даме королевства, он хорошо знал ее вкусы и манеру одеваться, прекрасно говорил по-испански и мгновенно оценил важность того факта, что она стала матерью за пятнадцать месяцев до его бегства из Рима. Неутомимый слуга двух великих больных (Мазарини знал истинное положение дел, поскольку находился при них неотступно), Джулио продолжал осыпать комплиментами и одаривать всех значительных людей королевства, думал лишь о двух неизбежных преемниках и готовил почву для будущего, совершенно не представляя (а ведь он был оптимистом!), каким оно окажется.

Рискнем утверждать, что Ришелье не рекомендовал Мазарини королю в качестве своего преемника, хотя наверняка хотел этого и был в состоянии сделать. Кардинал, конечно, советовал королю продолжать использовать Мазарини, но решение принимал сам Людовик XIII. Очевидные доказательства (хотя кто это понял?) — личная симпатия короля (он пригласил его в свой очаровательный Версаль), завещание, но главное — выбор Мазарини в качестве крестного отца, то есть духовного (в самом широком смысле слова) отца дофина.

За пять месяцев Мазарини понял, что власть может «осчастливить» его, однако решать должна была королева, и именно она могла его отметить. Можно предположить — но только предположить, — что Мазарини надеялся не только потому, что Анна Австрийская всегда выказывала ему уважение, даже приязнь, но и потому, что верные друзья без устали «работали на него», в частности Уолтер Монтегью, набожный англичанин, перешедший в католическую веру, когда-то друг королевы Англии, ставший своим человеком в аббатстве Валь-де-Грас. Монтегью был близок к настоятельнице ордена кармелиток в Понтуазе, сестре канцлера Сегье (об этом значительном персонаже нам мало что известно). Следует также добавить — и это очень важная деталь, — что Мазарини был, если можно так выразиться, единственно возможным политическим «решением»: он не принадлежал ни к одному «клану», не представлял ни один дворянский род, не боялся никаких трудностей, разбирался в главных политических делах: в войне и особенно в дипломатии, в финансах и интригах двора. Наконец, красная мантия защищала Джулио, отстраняла от других и возвышала, ставя, по негласному этикету, в один ранг с принцами крови.

Но главное — кто другой?.. Кто осмелился бы предположить, что Мазарини «продержится», подобно Ришелье, восемнадцать лет.

Отсюда сплошные трудности, противоречия, препятствия и драмы. С мая 1643 года сплошная путаница…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Множество проблем

Вечером 18 мая, накануне битвы при Рокруа — никто тогда, конечно, не понимал ни ее неизбежности, ни значения — Мазарини, который много знал и о еще большем догадывался, не мог даже вообразить, сколько проблем ему предстоит решать.

От двора и прежних коллег-министров (или кандидатов в министры) Джулио не мог ждать ничего, кроме ревности, хитроумных интриг, лицемерия с улыбкой на лице и опасных заговоров. Кардинал, истинный мастер интриги, не сомневался, что сумеет справиться с проблемами, даже если его жизни будет угрожать опасность, — кстати, так и случилось в начале карьеры и потом, на закате жизни Джулио.

Мазарини давно научился справляться с привычным (но относительным) непослушанием провинций, цеплявшихся за традиционные привилегии, он умел бороться с весьма опасными требованиями управителей этих провинций, знал, как защититься от жестких обвинений парламентов и Штатов некоторых провинций, хотя Ришелье редко использовал его в переговорах с возмутителями спокойствия, когда хотел поставить их на место или сбить с них спесь. Именно Ришелье показал Мазарини, на примере Перигора и — в еще большей степени — Нормандии, как справляться с обычными бунтами, порой жестокими и кровавыми, доведенных до отчаяния поборами властей «налогоплательщиков» в городе и деревне: кардинал пресекал волнения с помощью оружия, полевых судов и виселиц. Бунты, поднятые в мае 1643 года, длились долго, задерживая сбор налогов, так что в провинцию иногда посылали судебных исполнителей в сопровождении стрелковых рот.

То тут, то там за пределами границ продолжалась война против Испании и ее союзников — императора и некоторых немецких князей, а в Вестфалии вот-вот должны были начаться переговоры (давно задуманные Папой Урбаном VIII).

Мазарини никогда не был крупным полководцем и не претендовал на военную славу, однако он был знаком почти со всеми талантливыми — французскими и иностранными — генералами; они встречались в разных местах, в основном в Италии, на полях сражений, но преимущественно после битв. Для Джулио не имели значения ни «национальность», ни вероисповедание талантливых военачальников: как правило, он умело использовал этих людей и не колеблясь платил им (даже если это были генералы противника!).

Воспитывавшийся с ранних лет в атмосфере итальянских хитростей и ухищрений папского двора, Мазарини был выдающимся (пожалуй, даже слишком!) дипломатом. Именно поэтому его и заметил Ришелье, использовавший способности Джулио на дипломатическом поприще.

Случай предоставлял Мазарини множество возможностей проявить талант и находчивость.

Война шла уже восемь лет и должна была продлиться еще пятнадцать — кто мог это предвидеть? Следовало оплачивать военные расходы, и Денег требовалось все больше. Эту казавшуюся Неразрешимой проблему (она порождала нищету и сопротивление народа) необходимо было решать каждый месяц. Мазарини не был финансистом, но, как и его предшественник Ришелье, не сомневался, что найдет и министров и банкиров, которые оплатят все счета, ничего при этом не потеряв (хотя некоторый риск все-таки существовал, и кардинал желал обезопасить себя!). Конечно, дело обещало быть трудным, слегка кровавым и очень опасным… Но у Мазарини получилось!

По многим важным вопросам премьер-министр не имел четкого и определенного мнения, а по некоторым и вовсе его не имел. Джулио не слишком хорошо понимал сущность парламента (он кое-что знал разве что о парижском), парламентариев и даже простого чиновника: в Италии чиновников не было, во всяком случае, такого рода, и потому торговли должностями не существовало (исключение — Венеция). Я бы сказал, что продажность в Италии имела меньший размах. Мазарини плохо представлял себе политические силы великого города Парижа (столь не похожего на Рим), обожавшего и ревностно оберегавшего в своем лоне ребенка-короля. Время обучит Его Преосвященство.

Мы не можем с уверенностью утверждать, что Джулио постиг все хитросплетения и силу интриг двора, немедленно попытавшегося удушить его с помощью вчерашних изгнанников и бесконечных заговоров, пустых и опасных, но весьма многочисленных.

Министру пришлось очень быстро и точно определить статус — он никогда не был четко зафиксирован, оставаясь подлинной «тайной» королевской власти, — регентского правления при короле, который должен был достигнуть законного совершеннолетия (то есть тринадцати лет) только восемь лет спустя.

Да, королева безоговорочно распоряжалась (даже Парижский парламент, к счастью, признал это!) «воспитанием» юного короля (позже она доверила дело крестному отцу) и «свободным неограниченным и полным управлением всеми делами королевства», имея право выбирать «честных и опытных людей, которым посчитает возможным поручить представлять дела в советах […], не будучи при этом обязанной следовать за решением большинства голосов». Заметим, что подобная норма не давала королеве права, кроме права выбора министров, на неограниченную, неоспоримую власть.

Как женщина она не могла командовать войсками: в XVII веке, как и в Средневековье (именно тогда родился «режим», который при Мазарини еще называли «старым»), следовали простой истине, гласившей: «Кто держит веретено, не может держать шпагу». Следовательно, необходим был «королевский наместник», а им мог быть только дядя маленького короля Гастон Орлеанский, от которого можно было ожидать всего — только не самого лучшего и не самого худшего.

В эпоху Регентства было обычным делом, когда самые разные советы сливались в один и все гранды королевства или те, кто себя таковыми почитал (в том числе парламентарии высокого ранга), «получали право входа» в объединенный совет, устремлялись туда, произносили речи, разглагольствовали, о чем-то просили, чего-то требовали. Мазарини охотно позволил бы им болтать (у королевы не хватало терпения), лишь бы они не мешали ему эффективно управлять страной вместе с регентшей и несколькими верными друзьями. Но вот вопрос: хорошо ли Мазарини взвесил бесконечные политические и финансовые притязания сей блестящей когорты, чье опасное самодовольство, слава Богу, уравновешивали никчемность и бесконечные ссоры?

Законники, особенно парижские парламентарии, снова начали заявлять, что их роль должна возрасти, поскольку регентство-де не является «полноценным правлением», и что ни один серьезный вопрос, особенно в области финансов, не может быть разрешен без их утверждения. Мы увидим, что они были способны очень далеко продвинуться в этой области и в некоторых других.

Гордая Анна Австрийская слегка презирала напыщенных «судейских крючков», вышедших из самых низов, они сильно раздражали и Людовика XIII и Ришелье. Королева полагала, что эти люди вряд ли смогут составить иную, кроме словесной, оппозицию, разве что сделают несколько неприятных заявлений. Вначале Мазарини, занятый другими делами, обращал мало внимания на эти вещи, однако, вникнув, принялся «оттачивать привычное оружие»: изысканно-льстивую вежливость, завуалированное коварство, долготерпение (в этом его никто не превзошел), классическую игру политического тактика — разделение противников и подкуп того, что зовут совестью… Тактика Джулио оказалась весьма эффективной, хотя королевская чета еще десять лет терпела неучтивые речи, неприятные высказывания и даже угрозы.

Совершенно естественно, что провинции, хорошо осознававшие свою самобытность и исключительные права, восприняли смерть короля и новое регентство как ослабление королевской власти и, конечно, налогового пресса. Некоторые вообразили, что налоги исчезли вместе с королем: в донесениях интендантов сообщалось об этих быстро рассеявшихся с помощью судебных исполнителей, явившихся вместе с солдатами, иллюзиях. Впрочем, какая проза… Все ждали мира, обнадеженные новостями из Рокруа, скорого мира, но ждали напрасно. Среди больших и малых, хотя и вполне обычных трудностей Мазарини и королеве необходимо было незамедлительно решить одну проблему: она была связана с Парижем и заключалась ни много ни мало в удержании власти и их сотрудничестве, которому постоянно угрожали интриги и заговоры. Самой опасной была «кабала «значительных», не такая уж нелепая, как может показаться на первый взгляд. Мы хотим представить вам главных действующих лиц эпохи Регентства, во всяком случае, тех, кто считал себя таковыми: дворян, министров, святош.

О важности «значительных»,

или О значении одной кабалы

Понять, что Мазарини мог быть обязан своим возвышением чему-то иному, нежели просто женскому капризу (в лучшем случае!), например, своим знаниям, достоинствам, создавшемуся исключительному положению, оградившему его от соперников, — вот чего не могли взять в толк (самым неглупым понадобилось десять лет) все те (или почти все), кто имел вес при дворе, в Париже и в церковных кругах. Надежда устранить итальянца и, конечно, заменить его, при необходимости, каким-нибудь олухом — вот что объединяло череду крупных великосветских дам, высокопоставленных парламентариев, прелатов и мелкую сошку, которые быстро Ронялись устраивать заговоры, сначала в атмосфере скрытой сумятицы, потом с показной храбростью и коварством (замышлялось даже заказное убийство, но некто Кампьон не отважился его совершить). «Значительными» этих людей окрестила умница и острословка Анна Корнюэль, подруга Мадлен де Скюдери и жена финансиста (само собой разумеется, мазариниста).

Это дело, о котором двадцать лет спустя кардинал де Рец вспоминал со свойственными ему остроумностью, злобностью и неточностью, о котором забыл Вольтер, а великие историки (даже Лависс) представляли не совсем точно, о котором в деталях поведали другие, в том числе такой честный человек, как граф де Сент-Олером, писавший о нем в 1827 году, так вот, это дело выглядит смехотворным и плохо организованным заговором честолюбцев, подавленным с неожиданной жестокостью.

В этом деле присутствовала ксенофобия (возбуждаемая воспоминанием об отвратительном «Коншине», то есть Кончини, фаворите Марии Медичи), быстро расползавшаяся клевета, питаемая памятью о «Букинкане» (Бэкингеме), так называемый «итальянский порок» и всякого рода инсинуации, распространявшиеся святошами. Пока святые люди, даже господин Венсан, советовали королеве проявлять сдержанность и… стыдливость, вертопрах де Бофор, сын бастарда Генриха IV, хвалился, что скоро соблазнит ее… и пытался подглядывать во время купания. Более серьезные люди пытались заменить Мазарини бывшим духовником королевы епископом де Бове Потье, которого считали вполне безобидным. Епископ был членом «Совета совести» (назначавшего епископов и многих аббатов), вместе с коллегами из Лизье и Лиможа и неизбежного господина Венсана (де Поля).

Заговор быстро обнаружили и очень ловко разрешили. Бофор отправился в Бастилию, где пробыл пять лет (не особенно страдая); княгиню де Шеврез, одну из вечных заговорщиц, сослали, разрешив взять с собой в качестве подъемных почти 900 000 ливров; других участников интриги прогнали от двора, три епископа были отосланы в епархии, а господину Венсану предложили вести себя сдержанно и продолжать писать свои религиозные труды. Заметим между прочим, что Мазарини оставил в совете только королеву и себя: вскоре он сможет пожаловать себе несколько аббатств, как это делал до него его учитель Ришелье.

Закрытие дела и устранение главных заговорщиков произвели сенсацию. Лефевр д'Ормессон, серьезный мемуарист, пишет, что «придворное дворянство услужливо толпилось вокруг победителя», его апартаменты наполнились мирно беседующими вельможами. Много позже кардинал де Рец писал, что публика (парижская) «прониклась удивительным уважением» после столь «решительного отпора» их «доброй королевы». Тот же автор практически уничтожил несчастного претендента на место Мазарини, пригвоздив его двумя определениями, которые угодливо повторяли за ним почти все историки: «животное в митре»; «больший идиот, чем все идиоты».

«Животное» звали Огюстен Потье, он был отпрыском рода, основанного государственным секретарем Генриха IV и унаследовал епископский трон в Бове от своего брата Рене (позже епископом здесь станет его племянник Бюзанваль). В течение ста лет трое Потье занимали епископский престол: это место щедро оплачивалось и сопровождалось графским титулом, епископ получал право служить мессу во время коронации короля.

Потье принадлежал к очень знатной семье, в которой было множество юристов, они всегда были представлены в Парижском парламенте и даже председательствовали там. Нам трудно оценить ум Огюстена Потье, однако он был человеком набожным и хорошим епископом: создал в Бове первую «Контору для бедных» и первую семинарию, где по крайней мере дважды читал лекции «некий священник по имени Венсан» (так записано в местных архивах). Огюстен основал многие братства и монастыри (минимов, урсулинок) и способствовал открытию коллежа, где начиная с 1652 года учился Расин. Короче говоря, прелат из знатной парламентской семьи, близкой к Ордену Святого Причастия и зарождавшемуся янсенизму[46] (племянник и наследник Потье станет одним из глашатаев этого течения).

Сей незадачливый кандидат представлял одновременно парламент и «партию благочестивых» — двоих из главных противников королевы-регентши и ее премьер-министра.

Противники: господа из парламента

Следует всегда с осторожностью относиться к словам, особенно словам из XVII века: они лишь с виду похожи на наши, но значение у них совершенно иное.

Так, парламент в те времена не был законотворческой ассамблеей (хотя иногда пытался это делать). По преимуществу, он являлся судом, то есть высшей судебной инстанцией, творящей правосудие Читатели вскоре увидят, что этот парламент стремился стать чем-то большим: например, парламентом на английский манер.

Парламентарий не был в принципе политическим деятелем и — главное — его не избирали ни по одной из систем. Он покупал (за большие деньги) у королевы право быть членом парламента или получал это право по наследству на условиях, о которых мы расскажем. Короче говоря, парламентарий в XVII веке — судья, величественный, великолепно одетый, очень себя уважающий и жаждущий уважения мира. Он был еще и законоведом (но после короля) и главой исполнительной власти в своем городе. Являясь в XVII веке (и в XVIII веке) судьей, он по положению был и чиновником.

Служащие, но не военные (их различали, скорее, по званиям, которые, впрочем, тоже часто покупались), во многом походили на наших вчерашних «министерских чиновников», нотариусов или судебных исполнителей. Мелкие и крупные чиновники занимали на определенной территории юридические и финансовые должности, покупая их у короля (монарху недоставало людей и денег, и он обещал чиновникам платить «зарплату», определенный процент от стоимости должности). Эти покупавшиеся должности назывались службами, в основном финансовыми и судейскими; служба не только покупалась, но и могла быть перепродана (с согласия короля, получавшего свой процент), и даже передана по завещанию. Для обеспечения законности наследования необходимо было, начиная с 1604 года, каждый год платить за особое право, так называемое «годовое» право, оценивавшееся в шестидесятую часть стоимости, в которую король оценивал службу; верхом хитрости был девятилетний договор аренды, придуманный Поле, финансистом Генриха IV (отсюда название «полетта»), по которому периодически и не бесплатно возобновлялось разрешение на оплату этого дополнительного налога, обеспечивающего наследственность должности… Таким было (очень упрощенно) положение французских чиновников, практически неузнаваемых и насквозь продажных предков современных французских чинуш. К верхушке группы принадлежали, конечно, и парламентарии; помимо двух молодых малых парламентов (По, 1620 год, Мец, 1633 год), существовало семь больших провинциальных парламентов (о них мы еще поговорим). Парижский парламент выделялся стажем, авторитетом и числом членов, их богатством и интегрированностью в «социальную ткань» парижского общества. Генрих IV и Людовик XIII ссорились с ними (как позже и Людовик XV). В эпоху регентства с парламентом столкнутся королева и ее первый министр.

В Париже, как и в других местах, главной функцией парламента была судейская, причем апелляции не допускались, но были возможны в первой инстанции, особенно если рассматривались дела очень важных персон. Судьи — их было более 2000, 20 из них являлись президентами парламентов «в бархатных шапочках» — входили в состав многих палат: самые молодые (и часто самые непокорные) заседали в отделениях «Кассиционного суда», двух палатах, где разбирались совсем незначительные дела; над ними было пять Следственных палат, где проводился разбор главным образом письменных прошений и в чем-то неясных гражданских дел; наверху парламентской пирамиды находилась Большая палата, средоточие «судейских крючков высокого ранга», людей опытных, зрелого возраста, во главе с первым президентом, единственным судьей высочайшего ранга, назначенным самим королем (кроме «людей» короля — Генерального прокурора и его заместителя). «Латурнель» (палата, где судьи сменяли друг друга) занималась уголовными делами, а каникулярная судебная палата занималась срочными делами (в сентябре и октябре во время сбора винограда и в течение еще приблизительно ста дней; по сведениям Ролана Мунье, парламент не заседал и двухсот дней в году).

Вся эта «честная компания», обосновавшаяся во «Дворце» (в Ситэ), состояла из судей, множества секретарей, судебных исполнителей, нотариусов, прокуроров, адвокатов (они не были должностными лицами), сборщиков денег, чиновников, ставящих печати, и чиновников, разогревавших воск для печатей, и огромного количества всякого рода паразитов, не говоря уж о лавочниках и книготорговцах «галереи дворца». Большинство находили пристанище поблизости, среди разномастной публики, поблизости от рынка, лавки, церкви или кабаков. В своем квартале и своем приходе парижане знали друг друга, часто встречались, охотно разговаривали — что в скором времени сыграет важную роль.

«Господа» или, используя более почтительное обращение, «Наши господа из парламента», занимали в этом избранном обществе видное место (конечно, после родовитой аристократии), если судить по пышности их камзолов, великолепию особняков, экипажей и лакеев, по невероятному богатству поместий, земель, виноградников и даже замков, расположенных поблизости, откуда им привозили, не оплачивая ввозную городскую пошлину, продукты для собственного потребления и… для продажи. Все они были достаточно знатными дворянами (редко военными и гораздо чаще судейскими) и могли получить титул шталмейстера, шевалье и даже более высокие титулы. Богатство этих людей было баснословным, хотя доходы разнились и не достигали уровня принцев и министров. Доходы получались не от должностей, а от земельной собственности, сеньорских владений и даже от тайного предоставления ссуды под проценты (чтобы не называть это ростовщичеством), а также от участия в «делах короля».

Конечно, не эти «господа» мешали Мазарини, совсем наоборот. Они претендовали на участие в управлении королевством, что было не ново, и немедленно после смерти Людовика XIII напомнили о себе.

Все парламенты (и очень часто суды помощников) имели одновременно право и обязанность записывать в реестр («регистрировать») королевские решения, в частности эдикты, для их последующего обнародования и исполнения (по возможности). «Регистрация» могла сопровождаться «смиренными замечаниями», вначале — простыми пометками, в основном юридическими, касательно соответствия текста указа прежним законодательным актам и возможного их улучшения. Чаще всего и в Париже, и в провинции эта процедура была согласованной и полюбовной, но как только королевская власть выказывала слабину или, напротив, проявляла силу и смелость, замечания становились желчными, проблемы критиковались по существу, а не по форме, бывали даже случаи отказа в регистрации. Если переговоры заканчивались неудачно, «король в своем совете» направлял взбунтовавшемуся парламенту письма-приказы (то есть приказы, не допускающие возражений), иногда это делалось дважды. В случае длительного сопротивления король, канцлер, принцы крови и все их т окружение отправлялись во дворец, на «королевское заседание», где в самой торжественной обстановке король объявлял свою волю, сопротивляться которой было невозможно и немыслимо. Впрочем, стоило королю уехать, и парламент мог изменить мнение, вернуться к изначальной позиции и даже забастовать. Тогда начинался открытый бунт, против которого монарх мог применить суровые меры, вплоть до ареста подозреваемых подстрекателей и высылки некоторых членов парламента, а то и всего парламента.

Во времена Регентства, при малолетнем короле, парламент (как и некоторые высокородные дворяне) утверждал, что не может быть и речи о полноценном королевском правлении и что curia regis, то есть двор прежнего образца, как во времена Капетингов, когда и был создан парламент, необходимо восстановить в полном составе, следовательно, все парламентарии должны участвовать в работе совета, принимая законодательные и административные решения. Мазарини не мог и помыслить о подобном, а королева открыто презирала простолюдинов, недавно возведенных во Дворянство. Не заходя слишком далеко, парламент требовал хотя бы права контролировать «налоговые эдикты» (то есть финансовые), заявляя все больше придирок. Этот орган заявлял, что король не способен надлежащим образом проводить заседания и что решения, принятые непосредственно в Королевском совете («постановления совета», их использовали все чаще), должны контролироваться и не идти против желаний (desiderata) парламентариев. Дело заходило слишком далеко; несколько лет удавалось торговаться, но делать это становилось все труднее, конфликт был неизбежен. За конфликтом между советом (то есть Мазарини) и Парижским парламентом (примеру которого следовали провинциальные парламенты) последовала яростная борьба межу чиновниками и комиссарами, поскольку последних (в том числе интендантов) тщательно отбирали по приказу короля, вводили в Совет и наделяли, в одностороннем порядке, почти королевским всемогуществом. Конфликт созрел к началу века, но борьба никогда не велась в столь острой форме. Не останавливаясь на деталях, поговорим об очень серьезной проблеме.

Королевские чиновники против комиссаров короля

Больше ста лет король продавал «в розницу» свою власть, в основном судебную и финансовую, как в провинции, так и в Париже. Как мы уже говорили, с 1604 года все чиновники короля могли свободно (если не совершали серьезных преступлений) передавать, завещать, продавать свою должность, то есть право судить и навязывать свои решения, лишь бы регулярно платили годовой процент, или «полетту». Многие десятки тысяч чиновников, от самых мелких до самых крупных, были свято уверены, что они и есть судебная, финансовая и иная власть. Велик был соблазн злоупотребить этой властью: оказать протекцию друзьям, уничтожить врагов и получить существенную прибавку к законному жалованью. Сам король не стесняясь извлекал прибыль из этого почти класса чиновников-собственников, разделяя их должности и увеличивая оклады.

Снова и снова разделять должности значило обесценивать их; первого обладателя практически вынуждали, ради сохранения своего положения и доходов, будь он байи окружного суда или высокородный парламентарий, выкупать разделенную должность (хотя сделать это мог далеко не каждый!).

«Увеличение жалованья» (теоретически, жалованье равнялось годовому проценту от стоимости должности и выплачивалось более или менее — скорее менее, чем более — регулярно) означало внесение обладателем должности некой дополнительной суммы, на процент от которой он мог когда-нибудь рассчитывать. Вот почему чиновники, какими бы могущественными они себя ни чувствовали, считали, что их обирают ненавистные министры великого короля, которого они, конечно, обманывают! Фактически, их облагали все большими налогами, а положение и власть только уменьшались.

Чтобы бороться с леностью, злоупотреблениями и неэффективной работой чиновников, королевский совет направлял к ним так называемых комиссаров и интендантов, которым на время и в определенной провинции делегировалась часть королевской власти. Поскольку комиссары представляли короля, все должны были повиноваться им. Эти королевские инспекторы (missi dominici) — старинный, но весьма выразительный термин — выбирались из верных парламентариев высокого Ранга, государственных советников и докладчиков в Государственном совете. Советники и докладчики работали в совете, где первые выполняли основную часть работы — готовили решения и законы, а Вторые «докладывали», то есть собирали и представши дела.

Всех их выбирал король, а потом королева-регентша (то есть Мазарини) за верность, достойное поведение и влияние. Выбранные чиновники полностью зависели от монарха, и в случае успеха миссии их могло ждать блестящее будущее. Вначале миссия чиновника была строго ограничена в пространстве, во времени и содержательно. Довольно быстро их наделили судейскими и полицейскими функциями, они могли теперь становиться членами суда любой провинции и даже председательствовать там, контролировать общественный порядок, снабжение, передвижение армии, в некоторых случаях — поведение дворян и высших чиновников, отчитываясь перед советом (обычно через государственного секретаря или канцлера); они даже имели право наказывать преступников. Вполне естественно, что чиновники среднего звена и советники-дворяне не жаловали своих «проверяющих»: те принижали их, обесценивали должности. Чиновники финансового ведомства, разночинцы из кантонов, Избранные, новые провинциальные дворяне, в том числе казначеи, любили их еще меньше. Дело в том, что посланные комиссары, которых все чаще презрительно, с ненавистью называли интендантами, наблюдали за распределением и сбором налогов и стремились закрепить за собой это исключительное право. Со времени вступления королевства в войну денег требовалось так много, а чиновники Министерства финансов работали так медленно, что исполнение королевских решений в форме распоряжений (1641—1642 годы) поручалось именно назначенным интендантам, которых сопровождали финансисты и солдаты. Такие «новшества», как тогда говорили, вызывали недовольство и даже заговоры, о которых неизбежно становилось известно канцлеру Сегье: в письмах пространно и велеречиво чиновники жаловались на обыски, слишком строгий контроль, наказания и безденежье. Мелкие чиновники финансового ведомства — Избранные (конечно, не в том смысле, который мы вкладываем в это слово в XX веке) — в 1641 году создали «синдикат» (так они сами себя называли), очень хорошо организованный, с центральным бюро в Париже, регулярно выпускавшим бюллетень, в котором разоблачались незаконные поборы финансовых интендантов. Они называли их ворами, «гарпиями» и в своей борьбе были отважнее синдиката главных казначеев Франции, людей более взвешенных или хитрых. Заметим, однако, что финансовые чиновники лишились части наиболее прибыльных функций, а в период с 1635 по 1640 год началось разделение должностей, за счет чего и происходило «увеличение» жалованья. Все парламенты, дорожившие своей властью, не уступали чиновникам в резких разоблачениях преступлений комиссаров и интендантов провинций.

Следует подчеркнуть, что противостояние чиновников и комиссаров началось много раньше эпохи Регентства и усилилось в период с 1636 по 1640 год, когда королевству, втянутому в трудную войну, требовались настолько значительные средства, что налоги удваивались и даже утраивались: именно этим и объясняются авторитарные меры и Резкие протесты.

Да, именно война, славная и позорная война, требовавшая все больше денег, является ключом к истории, эпохи, в которой исследователи взяли Аурную манеру видеть главными действующими лицами мерзкого «сицилийца», важных судей, великолепных вельмож и прекрасных дам — легкомысленных и развратных, обожавших заговоры…

Деньги и война — главные действующие лица Регентства, но Мазарини при поддержке королевы, сумеет постепенно укрепить и подавить их.

Высокородные против государства

Самая характерная черта высокородного дворянства заключается б безусловном осознании собственного величия, в самолюбовании, способности повелевать, но главное — бесконечно обогащаться, чувствуя себя в полном праве делать это.

В королевстве нашлось бы, вероятно, 200—300 тысяч более или менее могущественных и богатых дворян, которые полагали или должны были полагать, что их привычная обязанность — служить королю шпагой и советом, некоторые аристократы мечтали, кроме того, о монархе, живущем в окружении верных дворян. Важная роль отводилась тем, кто, по праву рождения, происхождения, титулов, могущества и влиятельности рода, должны были верно и непоколебимо поддерживать юного короля, королеву-регентшу и тех, кто помогал им править и побеждать. Впрочем, выполняли они свой долг от случая к случаю, находя себя слишком высокородными, чтобы опуститься до служения кому бы то ни было, — во всяком случае, до усердного служения этому ребенку, этой женщине и этому наглому «сицилийцу».

В столь странном отношении большинства дворян (за редким исключением), о котором мы будем говорить на протяжении всего повествования, не было ничего нового, хотя сам факт регентства и личность Мазарини усиливали его проявления. Но возвращаясь мысленно к предыдущему несчастному регентству Марии Медичи, вспомним, что царствование Людовика XIII было отмечено полудюжиной серьезных заговоров, в которых оказались замешанными высокородные дворяне и даже члены королевской семьи. Как и в прежние времена, каждый знатный дворянин, невероятно гордившийся рождением и положением (как будто в этом может быть личная заслуга человека!), почитал себя полновластным хозяином своих замков, своих земель, своих прав, своего личного правосудия, своих чиновников, своих вассалов, своих слуг и даже крестьян, работавших на его землях; он кормил одних, помогал другим, ожидая в ответ помощи, поддержки и повиновения, даже против короля. Средневековье (абсолютизм — священный принцип) было все еще живо в 1643 году, и главные враги Мазарини, то есть государства, хотим мы того или нет, находились именно при дворе и при провинциальных дворах в большей степени, чем на полях сражений в империи, Нидерландах и Испании.

Самыми высокородными из знатных, но не самыми благоразумными были принцы крови: Орлеанские, Бурбоны-Конде; бастарды Бандома, потомки Генриха IV и Габриэль д'Эстре[47]. Они — в компании некоторых других аристократов (Роганов, Буйонов) — будут на первых, но не всегда самых славных ролях. Представим читателям раз и навсегда главных действующих лиц.

Начнем с Гастона[48], сына, брата и дяди трех королей, которому недоставало одного — самому сесть на трон, и он никогда ничего другого не хотел, даже когда надежда растаяла после запоздалого рождения первого племянника (1638 год), а потом и второго (1640 год). Почти неприличное предпочтение матери, природная одаренность, обаяние, здоровье, высокая культура и безразличие, которых так не хватало его брату[49]… всего этого недостаточно, чтобы объяснить смесь дерзости, коварства, легкомыслия и трусости, не говоря уж о безнравственности, свойственной всем аристократам, которыми он отличался. Впрочем, были в нем и хорошие черты. Он участвовал по меньшей мере в шести серьезных заговорах против Ришелье и своего брата (который обо всем помнил и в последний раз простил ему незадолго до своей смерти), в каждом из заговоров были одновременно замешаны испанцы (в принципе — враги Франции, но, если речь идет о принцах, разве это слово имеет какой-то смысл?) и убийцы, и Гастон скомпрометировал себя беспечным поведением, но отрекался от всех, а то и доносил на них. Этот принц, такой «очаровательный» в описаниях доброжелательных биографов, был одновременно не способен и недостоин управлять французским королевством. И все-таки несовершеннолетие короля и неспособность женщины, пусть даже и королевы, командовать армией, подарили ему должность генерального наместника, которую он легко превратил бы в параллельное регентство, если бы ему хватило ума. Его положение, богатство (он тратил больше 2 миллионов ливров в год) и окружение, где смешивалось все самое лучшее и самое худшее, могли бы представлять опасность для любого другого человека, кроме Мазарини: Джулио прекрасно знал Гастона еще во времена первых приездов во Францию (до рождения дофина) и в 1632 году даже пытался помочь в безнадежной попытке жениться на сестре герцога Лотарингского, но этого союза не хотел ни Людовик XIII, ни Ришелье, из политических соображений. Мазарини всегда был крайне любезен с принцем и осыпал его дорогими подарками: ведь Гастон долго оставался наиболее вероятным претендентом на трон. Королева ценила, что Гастон в ее присутствии не проявляет дурных манер, не гримасничает, не свистит и не ругается. Гастон был осторожен с премьер-министром, который его слишком хорошо знал, чтобы бояться по-настоящему. Мазарини сумел подольститься к нему и изолировать, поссорив с другими влиятельными персонами; колебания и страшное малодушие приведут к тому, что его не слишком блестящая карьера закончится ссылкой, правда, ссылкой роскошной, в собственном замке в Блуа, где он умер в окружении распутников, атеистов и святош за год до Мазарини: ему исполнился 51 год, но выглядел он как Дряхлый старик. Подобно многим другим развратникам, он в конце жизни вернулся в лоно Церкви и занялся благотворительностью.

Кардинал де Рец, чей литературный гений ослеплял многих историков, создал довольно полный его портрет, но жестокость автора в конечном итоге победила желание быть объективным. Начинается рассказ изумительной фразой: «В Его Светлости герцоге Орлеанском, кроме мужества [что, говоря военным языком, неточно], было все, что необходимо порядочному человеку». Такого вступления достаточно, чтобы оценить и автора, и предмет его исследования. Впрочем, счастлив наш бог, что Гастон так никогда и не стал королем.

Следующим был первый принц крови, Господин принц, Мсье «старик» Конде (его сын Ангиен — так это имя писалось в те времена — был тогда всего лишь «Господином герцогом»): ему тогда исполнилось 55 лет, и он не дожил до шестидесяти (как Ришелье и Мазарини). Сей принц крови в 1609 году женился (не сказать, чтобы вполне добровольно) на Шарлотте де Монморанси, последней любовнице Генриха IV, столь же красивой, сколь и богатой аристократке. Поучаствовав в заговоре во времена регентства Марии Медичи, что было обычным делом, он сумел обратить свое подчинение в деньги: ему пожаловали место управителя в Берри, очень почетное, и платили жалованье как «главе совета» почти миллион золотом, то есть 7—8 центнеров чистого золота в год. Пережив несколько неприятных моментов (его кузен участвовал в заговоре и был обезглавлен), герцог стал осторожен и услужлив, что в конце концов завоевало для него доверие Ришелье. Кардинал дал ему большую часть того, что он просил, поставив всего одно условие: сын герцога Луи должен был жениться (а он любил другую) на его племяннице-дурнушке Клер-Клеманс де Майе-Брезе. Утешением служили 300 000 ливров приданого, дивные земельные владения и замки, в том числе в Бовеси. Будущий Великий Конде[50]пришел в ярость, но вынужден был принять невеселый подарок от этой девушки не слишком высокого происхождения, маленькой, слабого здоровья и невеликого ума. Генриха II де Бурбона-Конде[51] осыпали большими почестями и богатством: ему даже удалось получить назад конфискованные богатства обезглавленного кузена, в том числе великолепное владение в Шантийи. В 1643 году у него была ужасная репутация, конечно, преувеличенно ужасная, и доказательство тому то, как серьезно он относился к образованию старшего сына, следя, чтобы мальчик получил блестящие и глубокие знания. И все-таки его называли уродом, грязным типом, скупцом, пьяницей, развратником, содомитом (среди аристократов это было обычным делом) и даже трусом, как утверждает мемуарист Тальман де Рео: при дворе злословили, что господину принцу «не везло на войне»». Скорее всего, герцог отвечал так: «Этот пройдоха [= педераст] Вандомский[52] [бастард Генриха IV] еще трусливее меня». Но оставим в стороне эти «остроты»: Конде-отец не только был хорошим воспитателем, что подтверждает его переписка со старшим сыном, но и оказался так умен, что сколотил состояние, оставив наследникам около 1,5 миллионов дохода годовых (тонну золота). Все досталось герцогине де Лонгвиль, Конде и Конти[53], и они промотали его с блеском, чтобы поддержать свою репутацию и справедливо надеясь, что Дары и «милости» королевы и кардинала позволят им и дальше вести разгульный развеселый образ Жизни.

Господин герцог — тогда еще не принц — был Бурбоном, причем ему казалось, что такое дано лишь ему, Генриху IV, Людовику XIII и Людовику XIV. Он был во всем равен первому, «обошел» второго (говоря словами кардинала де Реца), но не мог и вообразить, что третий превзойдет его. Герцог был человеком огромной культуры, очень любознательный, с живым умом и проницательностью большого полководца, невероятно храбрым и совсем не похожим на своего отца. Этот скептик в своих философских рассуждениях доходил до атеизма, был распущен, как и большинство принцев в молодости и даже в зрелые годы, но никогда не доходил до самого края. Его сквернословие равнялось его уродству, а безрассудную смелость превосходили лишь наглость и бешеный темперамент. Безмерное честолюбие принца никогда не удовлетворялось до конца, он напоминал ураган и научился контролировать свои чувства далеко не сразу. Главной чертой его характера была непомерная гордость, свойственная всему дворянскому сословию и стократ увеличенная гением, блистательным и диким, но обретшим в конце концов глубинную зрелость.

Впрочем, в начале этого правления, господин герцог — ему всего 22 года — прославился благодаря неожиданной победе при Рокруа (прекрасное начало пути); своим стремительным и проницательным умом молодой герцог точно оценил обстановку и умело применил старую тактику: обманный маневр ложного нападения на центр при обходе с фланга и окружении с тыла. Почти гениальная победа, превознесенная до небес фанфарами Славы, но не уничтожившая испанскую армию, которая сопротивлялась еще 15 лет. Лавры побед и горечь поражений, таких, как при Лерида, ждут Конде впереди, а пока молодой герцог радуется совей славе в компании старшей сестры, роскошной госпожи де Лонгвиль, обожающей наслаждения плоти и духа, веселых, остроумных, надменных развратников-дворян и милых дам (одна из них — юная де Севинье).

Конти, младшему брату, всего 15 лет, и он обижен природой. Ему пришлось ждать, пока придет его черед участвовать в светских играх и он внесет в них свою долю гнусности.

Этого жалкого скрюченного горбуна, почти карлика, чье положение младшего сына предполагало, что он посвятит себя милосердной Церкви, безжалостный кардинал де Рец назовет потом «ничтожеством, размножившимся только потому, что был принцем крови». Рец колко сравнивает две высшие степени — высокородность и слабость герцога Орлеанского. Таково было трио, составлявшее самую знатную семью Франции после смерти, в декабре 1646 года, их отца: амазонка, гордец-генерал и уродливый карлик, развратник, обреченный стать священником.

К этой неполной портретной галерее следует добавить описание человека, который был в ней первым задолго до того, как начал играть, во времена нового царствования, роль, на его собственный взгляд, весьма важную.

Жан-Франсуа-Поль де Гонди родился в сентябре 1613 года (как Ларошфуко) от Филиппа-Эммануила, генерала при галерах (генералом был и его дед) с семнадцати лет; должность скорее почетная и выгодная (он получал процент с поимки каждого беглеца), нежели действительно военная. Его семья происходила из Флоренции, объединяя финансистов и епископов — вполне типичный союз. Прадед Жан-Франсуа был деловым человеком — по Слухам, посредственным, что кажется сегодня довольно странным, поскольку он поселился в Лионе, итальянской колонии (благодаря итальянским деньгам), и женился на уроженке Лиона, дворянской дочери Марии де Пьервив: ее отец был сборщиком налогов в Лионском округе (должность немалая). Семья Гонди, как и многие другие, покинула захиревший Лион и переехала в Париж, превратившийся в бесспорную деловую столицу всего королевства. Эти флорентийцы оказались в окружении Екатерины Медичи — как известно, тоже бывшей флорентийки. Они попадают в придворные круги, к банкирам, церковникам и все также служат при галерах. В 1565 году один из Гонди служил метрдотелем короля (должность почетная и очень доходная), а его жена была — ни больше ни меньше — гувернанткой королевских детей. Другой Гонди — банкир Екатерины Медичи (ждавший, что один из членов его семьи породнится с Генрихом IV) — любил свою семью по крайней мере так лее горячо, как собственный кошелек, и время от времени навещал метрдотеля во дворе, чтобы попировать в любезной компании. Некий Пьер де Гонди — маршал Франции с 1573 года, потом, в 1579 году, генерал при галерах (эту должность он передаст новорожденному сыну). Этот самый маршал и генерал женился на вдове, некой Катрин де Клермон, которая принесла ему в качестве приданого, помимо «мешков» экю и двух прекрасных владений, баронское поместье де Рец — на юге, в низовьях Луары. Уже в 1581 году он сумел превратить его в герцогство-пэрство, заняв место среди герцогов и пэров и превратившись в маршала де Реца. Младшая ветвь вросла непосредственно в епископат: брату маршала де Реца достался сначала Лангр, епископство в Париже он получил в 35 лет, а кардинальскую шапку — в 1587 году: его можно считать родоначальником Гонди-карди-налов. После смерти ему наследовал племянник, получивший епископский пост в Париже, потом сан кардинала, причем под мало кому известным именем: де Рец (1618 год). Он скончался в 1622 году, и его брат Жан-Франсуа, четвертый сын маршала, занял его место как раз в тот момент, когда епископат в Париже превратился наконец в архиепископат (прежде оно зависело от города Сане). Этот заурядный и болезненный человек не мог претендовать на кардинальскую шапку и тщетно умолял Людовика XIII и Ришелье, чтобы его юного племянника сделали коадъютором и дали ему в помощники. Молодому человеку пришлось ждать должности, поскольку дядя был не в чести.

Нашему молодому герою не довелось воспользоваться драгоценным наставничеством господина Деполя (или господина Бенсана): в 1617 году, закончив обучение старших детей, он покинул дом, где его приютили и оказали покровительство. В двенадцать лет (1625 год) он поступил в престижный иезуитский коллеж в Клермоне. Рассказывают, что он проявил там одновременно блестящий ум, дурной характер и стойкое непослушание. По традиции, он вышел оттуда бакалавром и начал учиться на теолога в Сорбонне. Диссертацию молодой человек защитил так блистательно, что стал первым (невероятный, но и опасный успех), обойдя родственника самого Ришелье, Ламот-Уданкура (позже он тоже стал архиепископом в Оше). Параллельно с учебой Гонди интригует, дерется на дуэлях и увивается за женщинами. Здесь его запомнят надолго: в 1633 году во время свадебной церемонии своего брата в Машкуле (в Реце) он попытается похитить младшую сестру невесты. К 1635 году за ним числятся три любовницы, скорее всего, одновременно: принцесса де Гемене, одна из Роганов, герцогиня де Ламейере из семейства Коссе-Бриссак, и супруга президента парламента Покмерейя. Он будет совершенствоваться на этом поприще, демонстрируя завидное здоровье: среди дам его сердца были дама из рода Вандомов, и дочь госпожи де Шеврез (о ней он пишет очень грубо в своих «Мемуарах»), и многие другие.

Младший сын в семье, он был обречен на духовную карьеру, против чего он не слишком возражал — на этом поприще можно было преуспеть. В 9 лет он унаследовал от умершего старшего брата немалые доходы с двух аббатств — в Бюзе и Кемперле. Год спустя ему все-таки предложили пострижение, ибо только это могло позволить ему пользоваться доходами в ожидании лучших времен. Он еще учился у иезуитов, когда в 14 лет стал каноником собора Парижской Богоматери, что было вполне обычным делом в среде, к которой он принадлежал. Из скромности он взял имя аббата де Гонди. В ожидании, пока ему найдут «место», он отправляется в ставшее классическим путешествие по Италии в компании с четырьмя молодыми веселыми дворянами и опасным талантливым Тальманом де Рео, выходцем из семьи финансистов, большим мастером рассказывать анекдоты. После возвращения он все еще ждет места, приятно проводя время в светских салонах, плетет интриги и заводит романы. Ни отцу, ни дяде не удается добиться от Ришелье места коадъютора в Париже, и в 1640 году он с удовольствием пускается в деятельность проповедника, в том числе и в монастыре Младших Кармелиток, где бывают королева и некоторые придворные. Кажется, здесь ценят его достоинства. После смерти Ришелье, дядя-архиепископ снова начинает хлопотать за племянника перед больным королем. Тот — в насмешку — жалует молодому человеку крохотное епископство в городе Агд, от которого тот немедленно отказывается. И тогда тетка-святоша маркиза де Мэньеле меньше чем через месяц после смерти Людовика XIII добивается от чувствительной Анны Австрийской столь желанной королевской грамоты, утверждающей де Гонди в должности коадъютора, и получает заверение, что должность будет передаваться по наследству. Новый прелат, естественно, не является священником, он даже не помощник дьякона, но Папа тем не менее с 5 октября 1643 года направляет ему свои буллы и назначает его, кроме того, архиепископом Коринфа in partibus, то был почетный сан без должности, по сему поводу было отпущено немало шуточек. Став наконец доктором теологии — простая формальность, — он все-таки решается принять сан, проведя недолгое время в Сен-Лазаре у господина Венсана: долгожданное событие случилось 19 октября 1643 года. Его посвятили три месяца спустя в соборе Парижской Богоматери.

Отныне он одновременно служит Богу — не слишком часто, Венере — все время, но больше всего — своему гению интриги. Ко всеобщему удивлению, он управляет делами своей епархии, часто проповедует, приобретает известность, посещая многочисленные приходы, особенно парижские. Все это не мешает ему ссориться время от времени — из тщеславия или недостаточной выдержки» то с одними, то с другими, например с Мсье — из-за места в соборе. Он шокирует двор не слишком ловкими фанфаронскими речами на Ассамблее духовенства Франции в 1645—1646 годах. Мазарини быстро потерял доверие к этому очень буйному интригану, которого никогда не любила королева и еще меньше принимал ее сын. Доктор теологии обожал покорять сердца своих прихожан, прихожанок и целых религиозных общин. По сути, у него было всего два желания в жизни: он хотел получить кардинальскую шапку (и в конце концов добился своего) и занять место Мазарини, на что у него не было никаких шансов.

Если бы столь блестящий, нерешительный, непостоянный и чрезвычайно честолюбивый человек (похожий на Конде, но не такой бравый) не оставил много позднее массу воспоминаний, написанных так талантливо, что забываешь, что он обманул многих серьезных историков, достаточно было бы посвятить ему беглый набросок, как остальным действующим лицам, сменяющим друг друга в нашем повествовании.

Противники: «партия благочестивых»

Та группа людей, которую часто называют «партией благочестивых», в действительности являла собой некое тайное объединение, практически неуловимое созвездие, хорошо организованное в мелочах, но не слишком четко структурированное в целом, чье влияние и враждебный настрой, лелеемые долгих 60 лет, были весьма опасны. Они были тем более опасны, что вдохновляли и часто направляли действия других оппозиционеров — высокородных дворян и парламентариев, зачастую даже не отдававших себе в этом отчета. Совершенно очевидно, что эта «партия» (враги называли ее кликой) не распространяла своего влияния на большинство католического населения. Она влияла на некоторых представителей привилегированных слоев общества: высшее и среднее духовенство, дворянство (особенно на судейских) и лучшую часть крупной буржуазии. В плане религиозном партия была одновременно результатом и движущей силой великого католического пробуждения — детища Тридентского собора (его расцвет начался во Франции в 80-х годах XVI столетия или чуть позже). Мы не станем излагать здесь тонкое многообразие всех религиозных аспектов этого пробуждения — они не являются предметом изучения этой книги и не входят в компетенцию автора. Напомним только, что католическое пробуждение играло активную роль в эпоху Лиги, в XVI веке, и вдохновляло, в 1630 году, самую серьезную оппозицию кардиналу Ришелье.

Политическая доктрина «благочестивых» была чрезвычайно проста. Они утверждали, что король Франции должен в любой ситуации защищать принципы и интересы Церкви, то есть Папы, и особенно католических королей — Габсбургов Испанских и Австрийских. Однако география и «государственный интерес», взлелеянные Ришелье, превращали именно этих монархов и их союзников в естественных и неизбежных противников французского королевства. Борясь за ослабление противников, Ришелье и Людовик XIII столкнулись с весьма опасной «реформаторской» оппозицией во главе с канцлером Марийяром и королевой-матерью Марией Медичи (их устранили в. ноябре 1630 года) и могли опереться только на союзников-протестантов — Голландию, Данию и могущественную Швецию, германских князей, лютеран и кальвинистов. В первое время их щедро субсидировали, потом пришлось вступить в войну. Эту воину, длившуюся четверть века, «благочестивые» — открыто или в завуалированной форме — называли совратительной и нечестивой от начала и до конца.

Сегодня такому типу внутренней, скрытой оппозиции мы дали бы название, подтверждающее сговор с Испанией, чему есть много доказательств.

Во времена царствования Людовика XIII «благочестивые» множество раз организовывали заговоры, и очень серьезные, в которых, к несчастью, оказывалась замешанной королева (она тогда еще не была матерью). Все эти заговоры Ришелье раскрывал и подавлял с беспощадной жестокостью, и святоши решили, что, возможно, с Мазарини все изменится. С самого начала они стояли за спинами группировки №3 «значительных», центра придворной клики святош, окружавшей набожную королеву. Но она сражалась за своего сына, и ее твердо поддерживал второй кардинал, чьи мягкие льстивые манеры скрывали компетентность, ловкость и умение обходить препятствия, убирать их со своего пути. Предстояла двадцатилетняя борьба, которую Мазарини будет вести тайно, пуская порой в ход даже методы Тартюфа…

В первые годы ярые поборники католической реформы собирались в салонах или группировались вокруг недавно открытых монастырей и братств, посвященных Деве Марии, Непорочному Зачатию, Страстям Господним, Младенцу Иисусу и Святому Духу, но с 1627 года началось серьезное объединение.

Вокруг поклонения «Святым Дарам», почитаемым многими религиозными общинами юга Франции, создалось общество, долго остававшееся нераскрытым (его документы были найдены в Национальной Библиотеке… в 1880 году, в архиве графа Рене де Вуайе д'Аржансона), а руководил им Анри де Леви, герцог де Вантадур, наместник короля в Лангедоке. Были сформированы маленькие группы — не больше десяти человек в каждой, автономные, ничего или почти ничего не знавшие друг о друге; они поддерживали связь с «главной» организацией (с Вантадуром, а позже с Ламуаньоном) через двух или трех человек. Несколько капуцинов, ораторианцев, даже иезуитов (они были необходимы), дворянская элита, особенно те, кто носил судейскую мантию (семья Потье, дядюшка Фенело-на…), некоторое время спустя — Конти и Фуке (его вовлекла вторая жена), полтора десятка епископов (Сурди в Бордо, Арле в Руане, Бове), такие праведники, как Берюль и Олье, потом и Венсан вдохновляли тайные религиозные собрания, на которых обсуждали ход выполнения планов общества. Многие задачи были чисто религиозными: помощь бедным, арестантам, пленным (например тем, кого захватили берберы), борьба с протестантами и евреями (в Меце), обличение тяжких грехов, таких, как распущенность (преследование Нинон де Ланкло и Марион Делорм), азартные игры, богохульство и… «обнаженное тело» (даже в художественных произведениях — статуях принцессы Арсинои[54] или «обнаженных» Сикстинской капеллы, «одетых» в 1546 году по приказу Даниэле ди Вольтерра, и даже осуждение смелых декольте придворных дам, которым почти приказывали: «Спрячьте эту грудь»…). В этой наихристианнейшей борьбе приветствовался и донос (обычное явление в XVII веке, кстати, хорошо оплачиваемое!), и тайное (а порой и явное) вмешательство в государственные дела. Вскоре после создания общества Людовик XIII своим указом узаконил его: набожные идеи ему понравились. Узнал ли потом монарх, какие трудности накликал, узаконив общество?..

Мазарини и Анне Австрийской (как в прежние времена их предшественникам) вся публичная, благочестивая и благотворительная деятельность общества казалась полезной и похвальной (неизвестно, знали ли кардинал и королева о тайной стороне, Мазарини и его помощник Кольбер, скорее всего, знали). Политические аспекты (но понимали ли они, как тесно одно связано с другим?) были для кардинала и королевы неприемлемы, и в первую очередь — упорные попытки любой ценой прекратить войну с Испанией, пусть даже ценой предательства и с помощью «псевдогуманных» советов некоего парламентария (Талона), с пафосом противопоставлявшего «нищету народа» и «бедствия провинций» «пальмам и лаврам», не способным накормить народ.

Покончив, в первом приближении, с группировкой «значительных», Мазарини и Анна Австрийская начали постепенно «выдавливать» святош из своего окружения и из окружения маленького короля; когда некоторое время спустя понадобилось выбрать воспитателя для Луи, ему потрудились найти благоразумного и послушного иезуита в качестве духовника (королева, правда, охотно обошлась бы без члена этого ордена, но Мазарини, хорошо знавший иезуитов, полагал, что осторожности ради не стоит их отстранять). Известно, что Джулио пригласил из Рима театинцев, членов сурового и требовательного ордена, которых хорошо знал и мог не опасаться.

В ближайшем будущем, преодолев первые трудности, необходимо будет основное внимание уделить войне и выиграть ее (даже после Рокруа, поскольку победа не принесла никакого результата). Главной проблемой оставалось финансирование: восемь тяжких лет военных действий не прошли для страны даром.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

Мазарини и война

Придя к власти, королева-регентша и ее премьер-министр немедленно столкнулись со сложившимся положением вещей — с войной. Война шла практически повсюду в Европе: тяжелая гражданская война в Англии, серьезная война в Испании (Португалия и Каталония), тлеющие или перманентные конфликты на границах Османской империи (напомним, что она граничила с Россией, Польшей, Австрией и Веницианскими землями); война, прерываемая перемириями, но жестокая война вокруг Балтики, которую король Швеции, а потом и канцлер Оксанстьерна (он правил от имени юной королевы Христины) хотели превратить во внутреннее море и почти преуспели в этом (последний конфликт серьезно занимал Мазарини, как и Ришелье, поскольку Швеция была тогда союзницей Франции).

В такой атмосфере, очень выгодной поставщикам оружия и пороха из Льежа, Голландии, Швеции, Штайермарка, те, кто отвечал за дела французского королевства, были очень обеспокоены серьезным конфликтом с Испанией, императором и князьями Священной Римской империи, Добрыми католиками, в котором союзниками королевы-регентши и Мазарини были протестантские Соединенные Провинции, Швеция и другие князья Священной Римской империи. Ни Анна Австрийская, ни Мазарини не хотели этой войны, они сделали все, чтобы ее не допустить: Анна Австрийская принадлежала к дому Габсбургов, была сестрой короля Испании и оставалась испанкой до тех пор, пока рождение дофина не «канонизировало» ее окончательно в роли француженки (словечко Мазарини), а министр был когда-то легатом Папы Урбана VIII, имел от него поручение спасти мир и подготовить работу мирного конгресса (который должен был открыться в 1644 году) и не любил войну, используя ситуацию разве что для организации нескольких дерзких походов (в том числе в родную Италию, как мы увидим в дальнейшем) или для того, чтобы проявить на полях сражений свой талант дипломата.

Май 1643 года: итак, война началась блистательным дебютом — победой при Рокруа. Но какая война? Зачем? Против кого? В каких условиях и в какой атмосфере?

Для Ришелье и Мазарини главным врагом была все еще могущественная Испания, ее территории практически окружали королевство. Чтобы победить этого врага, предстояло выдержать несколько столкновений, которые скоропалительно и ошибочно назвали Тридцатилетней войной. В действительности, различают три последовательных конфликта, практически слившихся в один.

В первом сошлись католический и наихристианнейший короли, и произошло это еще во времена Карла V и Франциска I, то есть более века назад. Ришелье, решив протестантскую проблему внутри государства, тоже вступил в конфликт: косвенно — в 1630 году, открыто — пять лет спустя. Второй конфликт между католическим и наихристианнейшим длился шестьдесят пять лет (с перемирием на двенадцать лет, с 1609 по 1621 год): Испания противостояла северной протестантской части своих бывших провинций в Нидерландах, сражавшихся за подтверждение независимости. Эти Соединенные Провинции, именуемые по названию самой мощной из них Голландией, всегда могли рассчитывать на поддержку Франции: им помогал Генрих IV, такой же была позиция Ришелье, который руководствовался политическими соображениями: сковать на севере и на море часть испанских сил.

Третий конфликт, внутренний для Германии, начался в Богемии, королевстве, которым правил император Матиас Габсбург, властный поборник католицизма. В 1618 году чешские дворяне-протестанты выбросили в окно в Праге посланников императора и выбрали вместо него своим правителем немца-протестанта, курфюрста Пфальца. Император, человек жестокий, верный ученик иезуитов, отреагировал мгновенно, сурово покарав чехов, после чего принялся восстанавливать в империи (где его не слишком почитали) католическое единство и политическую покорность… Непростая задача! Начались кровопролитные войны, в которых потерпели поражение Пфальцский курфюрст, король Дании (одновременно принц империи благодаря своим владениям, герцогствам Шлезвиг и Гольштейн), продержавшийся четыре года с помощью французских субсидий; не побежденным остался король Швеции Густав-Адольф, человек исключительных талантов и достоинств, чья прежде-временная смерть лишь на мгновение приостановила успех его армий. Всем троим помогали голландское оружие, французские деньги, а потом и солдаты.

В этом сложном контексте французское королевство должно было, по сути, защищать и от тех и от Других, но особенно от испанцев, почти все свои границы: от Ламанша до Средиземного моря и Пиренеев. Сегодня трудно даже вообразить, как много потребовалось оружия, снаряжения, солдат и денег.

После очень трудных первых лет в начале конфликта (враги угрожали Дижону и Парижу, вызвав мгновенную панику) ситуация выровнялась, благодаря значительным жертвам и счастливо сложившимся обстоятельствам. Так, голландский флот разгромил испанцев в открытом море у Лувра в 1639 году: эта первая большая победа молодого адмирала Тромпа навсегда прерывала связь между Испанией и ее «бельгийскими» провинциями. Год спустя выступление Португалии и Каталонии против «кастильцев» ослабило противника на суше. Французские гарнизоны и войска, оккупировав часть Лотарингии и имперский Эльзас, затрудняли связь между Франш-Конте и Нидерландами, пытаясь действовать так же вокруг Миланского герцогства и савойских крепостей. В Германии, несмотря на колебания и обманные маневры, надежные шведские войска оказывали сопротивление армии императора и его союзников, систематически нападая и опустошая добрую треть территории Империи. А потом была победа при Рокруа, помешавшая новому испанскому нашествию на севере и положившая конец легенде о непобедимости пехоты (tercios) Филиппа IV.

Все это было прекрасно, но не имело решающего значения, тем более что новое правление и новое регентство в основном воспринимались как возможное ослабление французского королевства. Задача не была решена окончательно, представлялась сложной, но никто не мог и представить себе, что для завершения дела потребуется еще пятнадцать лет.

Прежде чем «объехать» поля сражений первых пяти лет эпохи Регентства, мы считаем необходимым рассказать о том, какими были оружие и армии и как велись войны.

Войны и армии в середине века

Тому, кто хорошо представляет себе щегольски одетые армии Людовика XV или хранит в памяти блестящие наполеоновские кампании, следует все это забыть, чтобы понять характер Тридцатилетней войны и ее участников.

Не существовало никакой обязательной военной службы: первые провинциальные ополчения будут созданы намного позже, а настоящую воинскую повинность введут только в 1797 году. Постоянной армии в значении «военного подразделения, питающегося из одного котла» король не имел, если не считать старинных полков королевского дома: французской гвардии, швейцарской гвардии (им хорошо платили, и они всегда хранили верность монархии), нескольких рот лсандармов, легкой кавалерии и мушкетеров, созданных позднее, чье содержание оплачивалось из специального налога (тальона), введенного в конце XV века и превратившегося в дополнение к талье (подати). У всех этих частей были свои конюшни и, как правило, пристойное жилье (в городе или в казарках), люди получали хорошее жалованье, носили красивую форму (только они!). У каждой роты было собственное знамя (иногда простой шарф), у Короля — голубое с золотыми лилиями (сегодня такой флаг у Квебека); в противоположность расхожему мнению, белое знамя появилось гораздо позднее (и, уж конечно, не во времена Генриха IV). Постепенно, в ходе войн, создавались другие полки, оплачиваемые из так называемой «чрезвычайной военной кассы». В 1635 году насчитывалось шесть «старичков», их названия священны для Франции: Пикардия, Пьемонт, Шампань, Наварра, Нормандия и «Морской флот»; со временем к ним добавились еще полки, именовавшиеся «малыми старичками», а также те, что были названы в честь своих командиров или провинций (Рамбюр, Со и другие). Если «регулярные» части, то есть постоянные и оплачиваемые, могли насчитывать до двенадцати тысяч хорошо обученных и очень надежных солдат, их, естественно, не хватало для того, чтобы разбить Испанию и Германию на всех фронтах и на море (здесь главная роль отводилась союзникам — голландцам). Следовательно, необходимо было находить солдат, командиров, снаряжение, оружие и платить за все это.

Дело начал Ришелье, а продолжил Мазарини: к 1640 году в армии было более 140 000 наемных солдат, пятую часть которых составляла кавалерия, треть — иностранцы. Даже если реальное количество не соответствовало теоретическим цифрам (поскольку численность войск то увеличивалась, то уменьшалась в зависимости от ситуации и Ришелье, скорее всего, уменьшил бы официальную цифру вдвое), во Франции никогда прежде не было такой многочисленной армии. Как лее вербовали людей?

Почти всегда на добровольной основе, пусть даже их часто провоцировали, или «помогали», выплачивая вперед премию или устраивая попойку. Еще чаще люди бежали от слишком большой или бедной семьи, от непосильного труда или правосудия, определенную роль играло желание помародерствовать, стать частью сильной и сплоченной общности людей. Но главным фактором оставалась нищета: как утверждает серьезный исследователь Андре Корвизье, деньги, выплачиваемые рекрутам, были самым весомым доводом. Разумеется, король лично не набирал рекрутов. Он поручал эту важную задачу богатым дворянам, поскольку приходилось покупать роты и полки, а также королевские грамоту и патент на командование ими. Люди, наделенные подобными полномочиями, обязаны были вербовать (как правило, это делалось с помощью тех, кого позже назовут сержантами-вербовщиками) солдат, которых несколько раз в год выводили на «смотр», дабы получить от армейских комиссаров (гражданских служащих, посланных советом) деньги, необходимые для выплаты жалованья (несколько су в день): понятно, почему некоторые из тех, кого «демонстрировали», оказывались «мертвыми душами», «летунами»; все об этом знали, но считалось, что обман во благо. Так набирались разношерстные и не всегда надежные войска, в которых солдаты говорили на десяти языках и нескольких диалектах, они тащили за собой повозки со снаряжением и продовольствием, следом шли старьевщики, торговцы вином, игроки в кости, циркачи, нищие, проститутки и даже почти законные жены со своими отпрысками. И все-таки эти хорошо обуянные, вымуштрованные люди, которых жестоко наказывали и которыми хорошо командовали, могли сражаться, вести серьезную, то есть методическую, осаду. Тот факт, что почти на треть или на четверть армия короля состояла из иностранцев (даже албанцев), никого не смущал. Подобная «разношерстность» была свойственна и другим армиям. Как и в прежние времена, в некоторых соседних странах, в том числе в Северной Италии, всегда существовали condottieri, своего рода «военные предприниматели»: они покупали армии и продавали их тому, кто давал больше денег. Император, Испания и принцы нанимали знаменитых Спинолу и Валленштейна, Ришелье покупал Бернарда Саксенвеймарского, имевшего собственную хорошую армию: герцог доверил ее блестящему Гебриану (он был французом), а позже передал виконту де Тюренну, «иностранному» принцу (Седан-Буйону) и внуку Вильгельма Оранского.

Чтобы кормить и вооружать грязных, одетых во что попало солдат разных по силе полков (зачастую они даже не знали, какое знамя у французской армии, только штандарт своей роты или полка), король (то есть Мазарини, закрепивший за собой в этой области почти всю полноту власти) из-за недостатка «чиновников» и военных интендантов, мог прибегнуть только к помощи предпринимателей, частных предпринимателей, причем не обязательно французских, поскольку, несмотря на все усилия предыдущих правителей, в стране было очень мало арсеналов и практически отсутствовали литейные мастерские.

Оружие и снаряжение часто покупали у гражданских лиц иностранного происхождения, в основном, у жителей Льежа, у голландцев и шведов. Льежцы, жившие в практически независимом герцогстве-епископстве (теоретически оно входило в состав Империи), благодаря собственному сырью и давнему мастерству специализировались на изготовлении и продаже артиллерийского оружия (по части холодного оружия главенствовали Толедо, Милан и Штейермарк). Голландцы, еще дальше продвинувшиеся в техническом отношении, переместили производство (в том числе благодаря промышленнику и исключительно одаренному купцу Луису де Геэру) к шведам, у которых были богатые залежи железа и меди. Последние считались умелыми мастерами обработки металлов. Армии Густава-Адольфа — его учениками были все великие генералы (Тюренн, Конде) — умело использовали обновленное, облегченное и более маневренное вооружение и артиллерию.

Фактически, артиллерия во Франции не была в ведении правительства, то есть военного министерства, а зависела от независимого Великого магистра от артиллерии, иногда даже гражданского: им был Сюлли, потом его сын, родственники Ришелье, в том числе Шарль де Лапорт, герцог де Ламейере, и, наконец, его сын, выдающийся деятель, ставший позднее герцогом Мазарини. Человек, занимавший эту должность, действительно был «хозяином», он мог продавать снаряды как гражданским, так и военным чиновником, имел свой личный суд — суд бальи в Арсенале (в Париже) и даже получал право присваивать в каждом осажденном и взятом городе все металлические предметы, которые там находились, в том числе колокола… Странная внеправительственная администрация, о которой мы практически ничего не знаем, кроме того, что даже у сурового Лувуа были с ней проблемы. Тем не менее войска получали порох и пушки — их покупали там, где они производились, перепродавались или хранились на складах.

Всех солдат (среди них было мало профессиональных артиллеристов) необходимо было кормить, Расквартировывать, снаряжать, сажать на лошадей кавалеристов) и обеспечивать тыловой службой. Так решались все проблемы — хуже или лучше, прямо или через посредников, но всегда с помощью командиров рот и полков, которых поддерживали и контролировали гражданские комиссары, наделенные широкими полномочиями, пусть и не всегда эффективные. Здесь тоже часто прибегали к помощи негосударственных предприятий, а если таковых не было, то и к грабежу, впрочем, б ход шло и то и другое. Обычно сообщества купцов, деловых людей, «снабженцев» (которые занимались даже хлебом, то есть «провиантом») в городах и даже в деревнях занимались поставками, надеясь на прибыль и одновременно опасаясь быть ограбленными!

Чтобы разглядеть то, что принято называть военным «пейзажем», вспомним, что армии того времени жили сезонной жизнью. Обычно зимой армии отдыхали, даже за пределами Франции, даже во время войны, то есть в период с 1 октября по 1 апреля… зима длилась долго. С молчаливого согласия противники возобновляли военные действия только весной, и лишь Густав-Адольф, независимый и привычный к скандинавским снегам, а позже его ученик Тюренн в 1674 году осмеливались вести зимние кампании, оказавшиеся весьма эффективными благодаря эффекту неожиданности. Численность войск на отдыхе таяла быстро и неизбежно, поскольку дезертирство считалось делом обычным и простительным: в конечном итоге дезертиры обогащали командиров и снабженцев. Армии необходимо было расквартировывать и обеспечивать продовольствием. Из-за отсутствия казарм (их начали строить позже), части размещали у горожан: поскольку привилегированным слоям — чиновникам и богатым буржуа — удавалось избегать неудобств, все тяготы выпадали на долю бедняков. За вознаграждение, хозяин должен был давать кров, отапливать его, давать свечи, постель, место за столом и еду, а вино солдат и так пил.

Содержание армии стоило дорого и единодушно признавалось — даже министрами, в том числе Детелье и его сыном Лувуа — очень тяжелым бременем. Можно не сомневаться — тому есть множество доказательств, — что обычно солдаты вели себя очень плохо, и в провинциях королевства, и за границей: процветали воровство, пьянство, насилие и другие более мелкие проступки.

С приходом весны поредевшие полки, пополнив запасы, начинали продвигаться к летним квартирам, на места будущих сражений. По главным дорогам (совершенно разбитым) медленно двигались полугражданские обозы и солдаты, направляющиеся из одного города в другой; иногда войска расквартировывали в богатых деревнях, где солдаты могли жить за счет крестьян, грабя их по мере надобности. Предполагалось, что в течение всех летних месяцев армия должна регулярно получать жалованье и кормиться на него, если только командиры не возьмут на себя эту заботу и «Удерживая их деньги». Продовольствие и снаряжение вовремя поставлялось «снабженцами», чьей главной заботой было получение прибыли, но — увы! — армия часто оказывалась прибыльным клиентом. Рискнем утверждать, что армии было проще всего жить за счет местности, по которой она перемещалась в тот или иной момент, или за счет оккупированных территорий, ведь «убытки» во время активных военных действий считались делом обычным, а иногда и рекомендуемым: так было во времена Мазарини, и позже при Лувуа, и даже при Бонапарте.

Все, что современным умам представляется Ужасным беспорядком, до некоторой степени компенсировалось строжайшей дисциплиной, царившей в некоторых полках (слишком строгой, провоцировавшей дезертирство), где самым слабым наказанием была экзекуция палками, дополнявшаяся бесконечной муштрой и тяжелыми маневрами, готовившими солдат к двум типам сражения — осаде и атаке сомкнутым строем. В конце концов, после всех переходов, маршей и контрмаршей, приходилось встречаться с врагом лицом к лицу. Наука о фортификациях и осаде городов, которую ученые именуют греческим словом «полиорсетика», восходит к древнейшим временам, и претерпела множество изменений, не меняясь в главном: речь всегда шла о том, чтобы защищать и брать приграничные города (иногда они находились за границей, например в дружественном Пьемонте) в местах, которые было легче форсировать, — у порогов, долин рек и «просек» (знаменитые проходы Уазы и Мезы), широких долин во Фландрии. Усовершенствование огнестрельного оружия — аркебуз, мушкетов, а потом и ружей, но главное — пушек (они становились легче, проще и маневреннее) — заставляло специалистов усложнять и совершенствовать чертежи, гласисы, траншеи, бастионы, равелины, куртины с научно выверенными углами. Эти новшества были впервые введены в Испании (Салья, 1497 год) и в Италии (Верона, 1527 год). Потом усовершенствованная система была переосмыслена и задокументирована великими предшественниками Вобана: Эраром из Бар-ле-Дюка, его трактат опубликовали с опозданием в 1600 году, он был учителем Аржанкура, строителя Бруажа, Монпелье и Шато-Тромрет в Бордо. В период расцвета эпохи Мазарини появились работы Антуана де Виля «Обязанности комендантов крепостей» и графа де Пагана «Трактат о фортификациях» (1645 год). Вобан, как и его соперник шевалье де Клервиль, был многим обязан последнему: Вобан признавался, что начинал как «паго-нист». И сегодня специалисты используют такие термины, как гласис, угол, контрэскарп, люнет, равелин, барбакан, укрепления; статью о фортификации в «Словаре» Андре Корвизье написали полковники Роколь и Генага. Не стоит удивляться, что Людовик XIV, которому незаметно помогал Вобан, обожал устраивать красивые осады, словно ставил театральные спектакли. Для их подготовки постепенно создавался целый корпус специалистов, «инженеров короля» (Вобан станет одним из них): они придут на смену прежним советникам — чаще всего итальянцам, а для рытья траншей и для подкопов, забивавшихся порохом, появятся «саперы». Как бы велико ни было значение и даже «мода» на осаду, закрывавшую доступ к городам, все равно только крупные стремительные сражения решали исход дела.

Даже усовершенствованные и облегченные вооружения и техническое военное снаряжение сохраняли в себе много пережитков прошлого. В состав пехоты по-прежнему входили копейщики и мушкетеры, выстраивавшиеся теперь «тонким порядком, Удлиненным, менее плотным», чем старая испанская пехота, атавизм римских легионов. Это облегчало маневр в бою, когда движение становилось главным. Все мушкетеры — увы! — были пехотинцами, мушкетеры Александра Дюма принадлежали к одной из двух «кавалерийских» рот, входивших в охрану короля. Гугенот граф де Гассион, один из лучших генералов Людовика XIII, ученик голландцев и шведов, способствовал принятию важных Реформ Густава-Адольфа: тонкий строй, облегчение мушкета, изобретение картуша, в котором соединились порох и пуля, что позволяло стрелять более одного раза в течение 5—10 минут (прежде для этого требовалось осуществить 99 подготовительных движений).

Кавалерия вновь стала решающим родом войск: в 1635 году был создан, во всяком случае, теоретически, тридцать один полк, из них шесть были драгунскими. Кавалеристы надели облегченные короткие кирасы, вооружились двумя длинными пистолетами (а иногда — тяжелыми мушкетами, очень неудобными) и надежной острой саблей. Теперь они могли идти в атаку галопом, а не рысью и стремительно нападать на врага, по примеру шведов часто перехватывая инициативу в конце битвы.

Тяжелая или легкая, артиллерия увеличивалась количественно, качественно и с точки зрения калибра. Все тот же Густав-Адольф облегчил артиллерию (орудие, называемое четверкой, не весило и 300 кг и его тянуло одна лошадь), придумал сосредоточивать ее по углам линии огня; на 300— 400 человек приходилось одно орудие (у противников одна пушка приходилась на 2000 солдат). Эта артиллерия стреляла литыми и взрывными ядрами и картечью, но оставалась уязвимой: случались «осечки», взрывы. Какое-то время спустя, железные пушки уступили место бронзовым (шведской меди было много), потом снова вернулись к железным; орудия производились в основном в Швеции, где каждый приобретал его — самостоятельно или через посредников.

Когда сражения заканчивались, возникало множество проблем. Если имелся явный победитель (немало битв завершалось неопределенно, и тогда каждая из сторон хвалилась победой), необходимо было использовать победу, то есть преследовать остатки побежденной армии, оккупировать страну противника, обязательно разграбить ее и по возможности подойти как можно ближе к ключевому городу, к столице: это почти удалось испанцам, и это же Тюренн с союзниками вскоре попытаются сделать с Прагой и Веной. Главной трудностью оставалось снабжение оружием и продовольствием: все делалось медленно, повозки, лошади и дороги были среднего качества или даже хуже того, а иногда их и вовсе не было; порой не хватало и солдат — они дезертировали, спокойно возвращались домой или оставались в оккупированной стране, где были земля, женщины и скот. Остатки армии-победительницы вновь собирались, возвращаясь на зимние квартиры, причем чаще в стране противника, чем у себя в королевстве.

Была и другая проблема — жертвы. Победитель (а иногда и побежденный) оценивал обычно в свою пользу ситуацию, пересчитывая убитых, раненых (если они выживали) и пленных, а еще захваченные знамена полков. В сражениях редко участвовали более тридцати тысяч человек одновременно и не все погибали: число погибших не превышало нескольких тысяч. Два факта остаются достоверными: заразные заболевания (даже чума то тут, то там) и инфицированные раны (не было полевых госпиталей и квалифицированных хирургов) увеличивали количество жертв. Тяжелые потери несли и «гражданские лица» из-за сохранявшегося обычая (в частности, в Германии) истреблять почти всех жителей, выживших в завоеванных городах, и насиловать всех женщин (и некоторых Юношей); самых привлекательных оставляли для каждодневного «употребления». Мы еще покажем, что «ужасы войны» существовали не только на замечательных гравюрах Калло или в устрашающих Рассказах корреспондентов человека, который тогда еще не звался Венсаном.

1643—1648: Мазарини, стратег и дипломат

Как бы серьезно ни интриговал двор, его приходилось обманывать, умиротворять, подкупать и «обходить на поворотах», как бы ни роптали «судейские крючки» и ни бахвалились высокородные аристократы (некоторое время они не представляли серьезной опасности): совершенно очевидно, что Мазарини, поддерживаемый королевой, обречен был победить и закончить войны, которых никогда не хотел. Этот ловкий дипломат не раз подтверждал свое умение вести переговоры, и мешали ему лишь недостаток осторожности да слишком живое воображение — черта, свойственная всем итальянцам и молодым людям. А вот талант стратега Джулио вызывал сомнения у окружающих, и он действительно иногда серьезно рисковал, веря в свою счастливую звезду. И все-таки он был опытен в военных делах и мог точно отличить хорошего генерала от никчемного. За герцога Энгиеннского, словно посланного ему самими небесами в самом начале правления, Мазарини дорого заплатил, других знаменитых военачальников он встретил в Италии, например «старика» Спинолу (ему было 59 лет), которого Боссюэ будет сравнивать с Цезарем, и Конде, знаменитого победителя при Бреда, изображенного Веласкесом, тонкого и благородного генуэзца на службе у испанцев. Он был очень любезен с молодым римским дипломатом, несмотря на его франкофильство; Мазарини наслаждался их умными беседами, восхищался культурой Спинолы и был очень удивлен, узнав, что тот умер практически нищим, «а ведь у него было 800 000 экю, когда он служил в армии» (из письма к кардиналу Баньи, 1630 год). Мазарини был знаком и с последними итальянскими кондотьерами, в том числе с Колальто, служившим императору: он взял Мантую, разграбил ее, частично сжег, убил или изнасиловал (а иногда и то и другое) всех жителей, которые не успели вовремя сбежать. Подобных генералов было немало в Германии, и Швеция, и Франция при необходимости нанимали их. Итак, Мазарини не был новичком в военных делах. Кардиналу помогали случай и верный глаз: во время поездок в Пьемонт он встретился, кроме храброго Туара, защитника Касаля, с тремя выдающимися гугенотами: Абрахамом Фабером, которому доверил управлять Седаном, ключевой крепостью; с великолепным Шомбергом — его отец привел когда-то из Германии храбрых рейтаров; и с молодым виконтом де Тюренном, чьи таланты Джулио заметил мгновенно! Этот очень серьезный человек, внук Вильгельма Оранского (по матери), родился в 1611 году, учился у голландских и шведских стратегов, получил звание полковника в четырнадцать лет (но, к счастью, не начал служить), в 19 лет пришел в армию, стал генералом в 28 лет, а в конце 1643 года сам Мазарини сделал его маршалом и привез во Францию из итальянской армии. Два этих человека, так не похожие друг на друга, состояли в регулярной переписке, письма были краткими и доверительными. С неистовым Конде и несколькими другими второстепенными военными Мазарини умело выстраивал дуэты, во всяком случае, до начала Фронды.

* * *

Военные кампании

Не забывая об Империи, где он умело использовал внутриусобную вражду почти 300 князей, в том числе короля Швеции и самого императора, Мазарини, как и Ришелье, больше всего интересовался Испанией, по-прежнему самым опасным и сильным противником Франции. Главной задачей было помешать сношениям этой страны с отдельными территориями империи.

Уже в конце 1639 года молодой голландский адмирал Тромп уничтожил близ Лувра мощную испанскую эскадру, сделав практически невозможным морское сообщение с Нидерландами. Год спустя одновременные восстания в Португалии (оккупированной уже в 1580 году) и Каталонии доставили серьезные неприятности Мадриду на его собственной территории, и войска Людовика XIII смогли взять Русильон (Северная Каталония), легко перешли через Пиренеи, заняли Барселону, овладев частью провинции, которая тем не менее не слишком обрадовалась французской оккупации, такой же жестокой, как кастильская. На усмирение пришлось посылать Конде, который не слишком блестяще проявил себя при Лерида; сопротивлялась и Таррагона но, во всяком случае, испанские войска были «заперты» на территории страны, упорно защищая ее.

Ришелье и Людовик XIII сделали невозможное, нарушив все сухопутные связи Испании от Миланского герцогства до Нидерландов. С этой целью были заняты главные форты и дороги Лотарингии и даже Эльзаса, но оккупация длилась недолго: лишь после того, как французы и шведы укрепились на Рейне, и даже за ним, прекратилось продвижение испанских войск к северу.

Другим уязвимым местом оставались территории между Миланским герцогством и Франш-Конте (они принадлежали Испании). Нейтралитет швейцарских кантонов был обеспечен, однако ни шаткая итальянская политика, ни брачный союз с домом герцога Савойского не обеспечивали стопроцентного успеха: своего рода полуоккупация, державшаяся на силе таких мощных цитаделей, как Пиньероль, давала весьма посредственные результаты. Имея хороший флот на Средиземном море, можно было бы нарушить морские связи Испании с Тосканой, Неаполем и Сицилией. Мазарини рискнет, но главная проблема заключалась, как всегда, в северных и северо-восточных границах…

Герцог Энгиеннский при Рокруа перекрыл путь вторжению с севера и двинулся на восток, чтобы защитить другое направление. Он пошел к Мозелю, взял Тьонвиль (в то время люксембургскую крепость), потом Зирк. Здесь он соединился со вполне боеспособными остатками армии герцога Бернарда Саксен-Веймарского (великий кондотьер уже умер), выкупленной Францией и вверенной великому Гебриану. Войско последнего, укрепленное армией будущего Конде Великого, вошло в Германию, овладело Ротвейлем, но там Гебриан умер из-за плохо залеченной раны. Стоял ноябрь, и его армия, потерявшая командующего и не получавшая жалованья, пыталась встать на зимние квартиры; начался хаос, части были разбиты врагом и начали рассеиваться. Так во времена Мазарини создавались и разрушались армии, так одерживали победы и терпели поражения.

Мазарини, узнававший новости очень быстро (у него были хорошие фельдъегери), отреагировал немедленно (все решал именно он, что подтверждают надежные сведения венецианских послов): Тюренна отозвали из Италии и, сделав маршалом Франции, отправили в Германию (в ноябре). Ему не без труда удалось перегруппировать большую часть бывшей Веймарской армии и получить от Мазарини несколько телег серебра для выплаты жалованья солдатам, что позволило вновь начать военные действия.

Баварские войска под командованием графа де Мерси — лучшее, на что мог рассчитывать император, — воспользовались промедлением, чтобы вернуть себе Фрейбург-на-Брейсгау, позиции, считавшиеся лучшими в июне 1644 года, и нацелились на Эльзас, оккупированный еще при Ришелье. Их следовало остановить, и Мазарини вновь сам принимает решение: он посылает герцога Энгиеннского на соединение с Тюренном, и они отбивают Фрейбург (в начале августа 1644 года) после многодневных ожесточенных боев. Французская армия выбила противника из города, баварцев преследовали до Дуная и здесь, у истоков, разбили их (10 августа). Противник отступил, но французы не преследовали его из-за недостатка подкрепления, оружия и амуниции: область была разграблена и не приходилось надеяться «состричь» с жителей еще хоть что-нибудь. Вот тут Конде, поддержанный Мазарини, вернулся к замечательной идее Гебриана: спуститься вниз по Рейну, по обоим берегам, погрузив артиллерию на речные суда. Конде взял Филиппсбург, Ландау, Майнц, Шпейер и Вормс и защитил Эльзас и Лотарингию от нашествия, заняв немецкие города, расположенные вдоль реки, словно на бульваре. Пришла пора становиться на зимние квартиры…

В начале следующей кампании, в марте, Тю-ренн, командовавший армией Эльзаса, форсировал Рейн в Шпейере и взял курс на Баварию, главный оплот Австрии. Он вновь столкнулся с Мерси — тот захватил его армию врасплох на отдыхе и разбил ее в Мариентале (май 1645 года). И снова на выручку пришли герцог Энгиеннский и его полки: генералы перешли в наступление 3 августа: один атаковал баварца в лоб, другой — Тюренн — напал с тыла со своей кавалерией. Замечательная победа была одержана при Нордлингене, граф де Мерси погиб (Тридцатилетняя война «съела» много генералов), после чего его армия, естественно, разбежалась. И снова измотанные французские войска, одержав победу и не имея подвоза снаряжения и провианта, не смогли преследовать баварцев. Они остались на надежных базах в Филиппсбурге.

Чтобы покончить с походами «туда и обратно» и разобраться с императором и Империей, необходимо было объединится со шведами. Эти крепкие вояки разрывались между желанием господствовать на Балтике и оказать помощь немецким протестантам. Со времени детства и беззаботной юности королевы Христины, этой странной фантазерки, канцлер Оксенстиерна (а потом и его сын) прекрасно управлял страной. Тем не менее он решил, что сильная армия под командованием грубияна Торстенсона покинет зимние квартиры в Моравии и Германии и отправится громить датчан в 1644—1645 годах; позже он предполагал взяться за поляков и даже за молодое Русское государство. Такое положение не устраивало Мазарини. Придя в раздражение, он быстро нашел ловкий выход: с конца 1643 года шведам перестали платить обычные субсидии (как известно, деньги лучше всего скрепляют союзы). Потом кардинал выступил посредником в споре между двумя скандинавскими королевствами по вопросу о Бремсебрусском мире (август 1645 года). Швеция присоединила к своей Территории два острова и часть датской провинции, но главное — шведская армия вновь оказалась в Распоряжении французов, тем более что Мазарини возобновил договор о союзе и субсидиях и начал платить деньги.

Объединение армий нового шведского генерала Врангеля и Тюренна помогло за два года закончить немецкую войну — испанская продолжалась, под другими небесами и с меньшим успехом. Две армии вторгались в Баварию в 1646 году и полгода опустошали этот край, остававшийся до того относительно нетронутым, потом вошли в Мюнхен, заставив Баварского курфюрста Максимилиана поклясться, в обмен на некоторые уступки, что отныне он не станет помогать императору (Ульмский договор, март 1647 год). Тюренн дошел бы и до Богемии, где мог легко разбить слабую армию императора, но Мазарини совершил ловкий маневр (он хотел пощадить императора, чувствуя, что мир близок) и послал Тюренна в испанские Нидерланды.

И тут бывшие веймарцы под командованием Тюренна, желавшие сражаться только на территории Германии, остановились близ Саверна, отказываясь двигаться дальше; более того — они начали разбредаться, а что такое генерал без войск? Итак, Тюренн собрал остатки войска, и Мазарини, как всегда, хорошо осведомленный, понял: генерала следует послать на восток: кстати, Максимилиан, забывший о своих обещаниях, возобновил там военные действия. В сентябре 1647 года французы и шведы снова отправились в путь, заняли и разграбили Баварию, разгромив Максимилиана при Цусмаркхаузене (в мае 1648 года, эту дату выбрали парижские «судейские крючки»). Окончательная победа привела к скорому заключению мира, о чем не знал ни один из генералов, находившихся слишком далеко от дипломатов. Они двинулись к Вене, вынуждены были снова остановиться, поскольку не доставлялись ни провиант, ни боеприпасы, отступили, чтобы раздобыть продовольствие в Швабии, устремились к Праге, осажденной шведом немецкого происхождения Кенигсмарком; генералы Врангель и Тюренн предполагали затем двинуть войска на Вену — прекрасная тактика… но их уведомили, что так называемый Вестфальский мир уже подписан (в октябре). Победители, обманутые в своих надеждах, вернулись по домам или встали на зимние квартиры.

Наступления, отступления, грабежи и маневры дали Франции большую часть Эльзаса, где процветали феодальные нравы и почти маниакальное пристрастие к изощренным судебным разбирательствам. Союзниками Мазарини стали некоторые князья империи, в основном из Рейнской области — мы еще вернемся к замечательным хитростям кардинала, забытым или отошедшим на задний план из-за проблем с Испанией и просыпавшейся в Париже грозной Фронды.

Мазарини, как и Ришелье, всегда считал главным врагом Испанию с ее огромными владениями, разбросанными по всему земному шару. Однако, несмотря на победу при Рокруа, все складывалось непросто.

В Каталонии, по-прежнему оккупированной Францией, дела шли неблестяще, не преуспел даже Конде. Каталонцы увидели, что французская оккупация так же жестока, как кастильская: вице-королевство, во главе с Конде и братом Мазарини, представлявшими короля Франции, герцога Барселонского оказалось малоэффективным, ситуация зашла в тупик, и католический король прекрасно был обо всем осведомлен.

Оставались большие северные равнины между Мезой и Соммой, вечное поле битвы. С 1643 года армия захватывала один город, чтобы потерять другой. В 1646 году здесь появился сам герцог Орлеанский, продемонстрировав много рвения при весьма посредственном полководческом таланте. Слава Богу, герцог Энгиеннский помог ему взять Кортрейк (Куртре) и Мардик (в августе), после чего Мсье вернулся в Париж и похвалялся победой, интригуя при дворе. В октябре герцог Энгиеннский провел решающее сражение и взял Дюнкерк, прекрасный порт и очень опасное гнездо корсаров (они разбойничали и в мирное время, и во время войны). Голландцам не понравился его героизм: они сочли, что французы слишком близко подошли к их драгоценным морским провинциям, что явилось одной из причин заключения год и три месяца спустя (в январе 1648 года) сепаратного мира с Испанией. Испанцы наконец признали де-юре (после семидесяти лет войны) независимость, де-факто давно существовавшую, и даже отдали полосу земли к югу от Мезы. Заключение мира имело тяжелые последствия для французов: большая часть испанской армии на севере высвободилась и готова была устремиться к Парижу, который вновь бурлил, — явный признак слабости.

Испанцы под командованием брата императора эрцгерцога Леопольда захватили Ланс. Конде, ждавший их, сделал вид, что отступает, и враги покинули захваченный город: именно этого Конде хотел. Используя свою обычную стремительную тактику, Конде заставил их отступить (французы отбили 120 пушек и захватили много знамен). Битва произошла 20 августа, в ее честь состоялся молебен в соборе Парижской Богоматери. Именно сия громкая победа стала шумной увертюрой Фронды. Несколько дней спустя был заключен мир с Империей, но произошло это в атмосфере равнодушия, скорее даже враждебности. Помимо противоречий внутри страны, оставалась проблема Испании — остановленной, но не разбитой. Впрочем, большинству французов не было до этого абсолютно никакого дела.

Но Мазарини и на сей раз не ошибался в главном, разве что в мелочах. Этот истинный итальянец лучше других знал, что средиземноморская держава Испания отхватила добрые куски итальянской территории, и он, возможно, сумеет потеснить ее с этой стороны… одновременно побеспокоив Папу, — они не любили друг друга. Неприязнь зародилась на конклаве, в 1644 году: Мазарини хотел, чтобы новый Папа был чуточку меньшим испанофилом, чем Урбан VIII, но его кандидат и личный друг Саккетти не прошел. Папой избрали некоего Памфили, настроенного по отношению к Испании еще более благосклонно, врага Франции. Дворец Барберини, поддерживавших кардинала Саккетти, разграбили, и они вынуждены были бежать к своему протеже и другу. Лишций повод для кардинала взять под прицел одновременно Папу Иннокентия X и Испанию. В маленьких государствах, граничивших с Миланским герцогством и папским государством, начались сложные интриги. Всех ослепил фантастический проект кардинала Мазарини: прервать или хотя бы помешать связям Испании с Италией — почему бы и нет? — ударить в слабое место, «заняв» порты Испании на тосканском побережье и южнее, в Неаполе. Бесспорно, две дюжины Французских галер и то, что осталось от флота, построенного Ришелье, мало отвечали столь смелым замыслам, но исполнение все-таки началось.

В первый раз, весной 1646 года, в атмосфере эйфории сухопутных побед, была организована первая экспедиция во главе с молодым герцогом де Брезе, родственником Ришелье, высадившаяся в Орбетелло, на тосканском побережье. Принц Фома Савойский, которого Мазарини нанял, дав много обещаний и заплатив немного денег, командовал небольшой армией, которая не стала брать Порто-Эрколе, ключ к тылу страны и вскоре была уничтожена лихорадкой (малярией). Герцог де Врезе бесславно погиб в морском бою, а принц погрузился с выжившими на корабли. Мазарини мечтал (и некоторое время лелеял эти надежды), что принц Савойский будет править завоеванным Неаполем и отблагодарит его (Мазарини), предложив Франции какой-нибудь лакомый кусочек, скажем, графство Ницца…. Он был так уверен, что вторая экспедиция, лучше подготовленная и ведомая более опытными командирами (маршалами дю Плесси-Праленом и де Ламейере, еще одним родственником Ришелье), прибыла к острову Эльба, высадила там и в Пьомбино лучшие части. В октябре форт Пьомбино и столица острова Эльба капитулировали, позволив французам затруднить на какое-то время передвижение испанских галер между Генуей и Неаполем…

В Неаполе, в июле 1647 года, начнется серьезный мятеж, который неосторожные историки назовут революцией, хотя больше всего он напоминал бульварный роман. Задавленные испанскими налогами неаполитанцы были очень недовольны новым налогом на фрукты, основным своим пропитанием. Испанский вице-король заперся в практически неприступной крепости Шато-Неф. Бунтовщики, мечтавшие о Неаполитанской республике, выбрали своим первым вождем Мазаньелло, рыбака, уроженца Амальфи. Тот организовал народную милицию для борьбы с возможными убийцами, но погиб сам. (Мазаньелло стал героем романа и даже оперы.) Тогда восставшие призвали вождя-дворянина, принца де Масса, но его тоже убили, после чего они обратились к оружейнику Аннезе, но и он не задержался на своем посту: заговорщики, как лягушки из басни, в действительности искали короля. Помочь им мог бы Мазарини, доверяй он хоть чуть-чуть этим республиканцам: на мгновение у него даже мелькнула мысль послать к ним Фому Савойского (мечты, мечты…) и даже Конде. Однако неаполитанцы сделали выбор самостоятельно: они отправились в Рим, где в то время находился пятый герцог де Гиз, внук Меченого[55], он приехал ради того, чтобы аннулировать свой первый брак. Когда-то, в 15 лет, герцог был архиепископом в Реймсе. Он происходил из Анжуйского дома, правившего в Неаполе и Сицилии. Пятый герцог де Гиз был смел, слегка безрассуден и, желая угодить любовнице — фрейлине Анне Австрийской, — честно предупредил Мазарини о просьбе неаполитанцев, храбро прорвался мимо испанских кораблей, причалил и был встречен приветствиями подданных-республиканцев, провозгласивших его своим вождем. Увы! Герцог не оправдал надежд, бунтовщики устали, и в этот момент решительные и очень сильные испанцы покинули крепость, вернули свои земли, схватили бедного Гиза и отправили его в Испанию с почетным караулом, достойным столь знатного пленника., принца крови.

Какую роль сыграл Мазарини в этом спектакле? В начале декабря он отправил несколько Французских кораблей курсировать у берегов Неаполя. У них был приказ привезти герцога: Мазарини-дипломату, готовившему подписание мира, не нужны были новые осложнения. Испанцы, осуществив задуманное, вернули свои корабли и галеры назад…

Нельзя сказать, что итальянская политика премьер-министра была успешной. Она разозлила Папу (что не слишком волновало Джулио) и задержала несколько испанских судов и полков вдали от главных полей сражений. Впрочем, задерживались и французские корабли. Безрезультатные экспедиции ясно свидетельствуют о том, что Мазарини не мог совершенно оторваться от Италии. Он все еще был связан с ней, о чем мы расскажем позднее.

Но не итальянские дела были главными: важнейшее значение в тот момент имели дипломатические маневры, они начались давно и шли параллельно с военными действиями.

«Блеск и нищета» дипломатии: Вестфальский мирный конгресс и Вестфальский мир

(1644-1648)

Как было принято в те времена, да и позже, стоило начаться конфликту, как немедленно завязывались тайные или завуалированные дипломатические контакты: свои услуги предлагали посредники. Урбан VIII вступил на самом раннем этапе, выступая за необходимость союза всех христиан и новый крестовый поход (турки в тот момент обосновались вблизи венецианских и австрийских земель). Когда-то Папа даже использовал молодого Мазарини в мирных миссиях (Джулио не верил в их успех). С 1641 года Людовик XIII и император вместе вынашивали идею — она так и не была претворена в жизнь — организации двух параллельных конгрессов в двух соседних городах Вестфалии: Оснабрюке, где должны были проходить переговоры со шведами-лютеранами (при посредничестве датского короля, что, в результате, не получилось из-за внутрискандинавских противоречий) и Мюнстере, куда собирались приехать для переговоров добрые католики, здесь предполагалось посредничество Папы и Венеции. Четыре главных державы должны были вести переговоры от своего имени и от лица своих союзников. Предложения должны были подаваться в письменном виде (на латинском языке, конечно, по поводу чего французы собирались выразить протест…), тексты собирались пересылать из города в город со специальными курьерами. Открытие конгресса, предусмотренное на март 1642 года, было перенесено на апрель, а потом на декабрь 1644 года: 4 декабря месса и пышная процессия ознаменовали открытие переговоров; кстати, начало работы пришлось задержать: французы хотели дождаться представителей князей и свободных городов Германии, чаще всего тесно связанных с королевством.

Переговоры шли больше трех лет: крупные вельможи, «судейские крючки» и лакеи жили в атмосфере бесконечных праздников, банкетов и балов, разглагольствовали на юридические темы, ссорились, порой втягивая в спор членов делегаций. У шведов некий ремесленник Сальвиус открытый франкофил, выступил против сына канцлера Оксенстиерны, не слишком любившего французов, человека надменного, дерзкого и такого высокомерного, что, как шутили злые острословы, он отмечал звоном литавр собственное пробуждение, отход ко сну и прием пищи. Мазарини выбрал двух талантливых людей — великолепного графа д’Аво и скромного, но основательного судейского чиновника Сервьена; первый презирал второго, они ссорились из-за того, кто первый поставит подпись на депешах, отсылаемых ко двору, но при всем том умно и тонко исполняли сложные и все время менявшиеся указания Парижа.

По сути, конгресс праздновал и работал так много и так медленно, потому что все европейские проблемы (за исключением английских) подлежали обсуждению и — главное — каждый участник следил за изменениями военной ситуации на разных фронтах, влиявших на переговоры и на последующее принятие трудных решений.

Мы уже говорили о первом решении, принятом в январе 1648 года и не вызывавшем никаких сомнений: речь шла о независимости Соединенных Провинций, признанной наконец Испанией, которая освободилась таким образом от одного из противников, возможно, самого непримиримого и упорного, и покинула Вестфальский конгресс с гордо поднятой головой, окрыленная крупной дипломатической победой, в которой роль Мазарини была совсем незначительной.

В конце 1645 года, добившись прочных военных успехов, французские армии оккупировали две трети территории Каталонии и около трети испанских Нидерландов (в том числе Артуа, Фландрию, Камбрези и часть Эно). Стремясь надежно прикрыть Париж с севера (извечная мечта…) и считая, что транспиренейская Каталония когда-нибудь ускользнет от него, Мазарини тайно предложил Испании мир при условии, что Франция отдаст Каталонию и получит Нидерланды, подкрепив предложение обещанием брачного союза семилетнего короля с инфантой. Несмотря на недовольство Сервьена и д'Аво, в Мадриде и Мюнстере, в обстановке крайней секретности, начали зондировать почву. Главный испанский переговорщик Пенаранда предупредил своего голландского коллегу Паува. Последний тотчас уведомил Гаагу, и фантастический проект был заблокирован. Испанцы тогда не потеряли еще ни Каталонию, ни католические Нидерланды, но богатые голландские купцы, правившие страной, устали от долгой войны — она съедала слишком много денег, генералы-аристократы напускали на себя слишком много важности — и не хотели получить в соседи могущественное католическое королевство Франция. Да и потом, Дюнкерк и Антверпен, противостоящие Амстердаму…

Подобная неосторожность и столь серьезный провал Мазарини не прибавили ему популярности, однако подданных юного Людовика XIV гораздо больше волновали собственные ссоры и внутренние разногласия. Мазарини ставили в упрек тот факт, что он не сумел довести до заключения мира переговоры с католической Испанией, и упрек был небезосновательным.

Что касается основного содержания договора о Вестфальском мире — в действительности, было два текста на латинском языке, подписанных в один и тот же день, 24 октября 1648 года, один — в Мюнстере, другой — в Оснабрюке (он касался Швеции), — его обычно связывают с присоединением Эльзаса к французскому королевству. Пожалуй, это слишком сильно сказано — речь шла всего лишь о департаментах Нижний и Верхний Рейн, и в то же время сказано недостаточно. Эльзасом называлась местность Илль, чья география не была четко определена, особенно на севере, где сходились три конфессии — католики, лютеране, кальвинисты, анабаптисты и иудеи. Там находилось несколько дюжин сеньорских владений, свободные города, ассоциации городов, вотчины и детчины, бывшие в «ленной зависимости» от императора, династии Габсбургов, герцога (Вюртембергского, Цвайбрюккенского), графа (Ханау-Лихтенбергско-го), аббатств (Андлау, Мюнстерского, Мюрбахского) и епископства; их права «сюзеренитет» и «владения» смешивались в течение столетий, и так было до самой революции, которая все упростила, разделив страну на департаменты. Страсбург и Мюлуз, свободные города, и некоторые другие территории не были присоединены по договору (а Брейзах и Филиппсбург, находившиеся за пределами границ, вошли), король Франции мог теперь утверждать, что вся территория зависит от него, прямо или косвенно. Пикантная деталь: император передал ему то, чем владел в качестве главы Австрийского дома, и все «права», которыми пользовался как император, но одно не совпадало с другими. Кроме того, две статьи договора — 75-я и 89-я — содержали в латинском тексте много противоречий, как-то: король Франции стал полновластным хозяином уступленных земель или же император и другие князья все еще осуществляют право сюзеренного надзора (а может, и кое-что посерьезнее?). В действительности, дипломаты как обычно «приправили блюдо» дрожжами будущих ссор, в которые придется ввязаться Людовику XIV. Итак, многие черты средневекового мировоззрения, неточность, склонность к сложностям и противоречиям, правовая изощренность, внешняя незлобивость были живы еще в середине XVII века и не собирались исчезать.

Добавим, что договор окончательно и де-юре признавал за королем Франции право полного владения тремя знаменитыми епископствами (в действительности, занятыми столетие назад) — Meцем, Тулем и Верденом, а также частью богатых угодий, так называемых «епископских земель». Но главную проблему — лотарингскую — решили отложить: Лотарингия переставала зависеть от Империи (это оспаривалось), французские войска оккупировали большую часть ее территории, в том числе стратегически важные пункты, продолжали контролировать главную дорогу с востока на запад; следовало попытаться сохранить эти преимущества. Напомним еще, что в самом незаметном месте договора признавалась оккупация, то есть аннексия Пиньероля, что на Пьемонтском склоне Альпийских гор.

Со своей стороны, Швеция получила несколько кусков территории Германии: часть Померании, Бременское епископство и кое-что еще. Вечный верный союзник Франции получил единовременно хорошую компенсацию.

Главная часть договора была посвящена урегулированию политического устройства Империи и Германии, где уже тридцать лет шла война. Для Мазарини, как когда-то для Ришелье, было очень важно, чтобы желание императоров объединить, политически и религиозно, Германию с выгодой Аля себя провалилось окончательно и бесповоротно. А дела шли вполне успешно. С одной стороны, все три конфессии впервые были признаны законными, их положение определялось в каждом городе или государстве желанием князя. С другой стороны, деление Германии на 360 частей, маленьких, средних и редко больших, было формально признано, как и теоретически независимость каждой из них. Все это умаляло мощь и реальную власть императора, ставшего своего рода духовным лидером, феодалом, владевшим тем не менее самыми обширными и богатыми провинциями, не говоря уж о заграничной жемчужине в короне Империи — венгерском королевстве (правда, две трети его оккупировали турки). Именно в эту сторону вскоре повернется политика Империи: защищать христианство от Османской империи будущий император Леопольд (избранный в 1658 году) будет лучше Великого короля[56].

Завершение, пусть и наполовину, долгой войны, восхваляемой большинством историков (во всяком случае, французских, другие высказываются сдержаннее), как и первый заключенный мир было понято, оценено и признано далеко не всеми подданными юного короля. Они были слишком заняты: одни — трудами и заботами, другие — конфликтами, интригами, ссорами и денежными претензиями. Короче говоря, кого-то целиком поглощала Фронда, кого-то — нищета.

ГЛАВА ПЯТАЯ.

Главные финансовые вопросы

(до 1648)

Оплачивать войну и все с ней связанное — снабженцев, полковников, капитанов, солдат, союзников, бунтовщиков (которых всегда можно подкупить) — было проблемой для Людовика XIII, Ришелье и их небольшой команды министров. Деньги оставались главной проблемой, особенно если вспомнить те непомерные расходы (впрочем, пустяшные, по сравнению с тратами на войну), на которые шли королева и Мазарини во имя прихода к власти и ради сплочения рядов колеблющихся сторонников. Общеизвестно (об этом не устают писать и говорить), что Мазарини был на редкость алчен (такая черта характера была не так уж редка: Иосиф Бергин недавно доказал скупость Ришелье) и что прежнему режиму всегда не хватало денег, при том, что общим место было утверждение, будто во Франции царит нищета.

Все это несерьезно. Старые исследования уважаемых, но почти забытых сегодня авторов, и совсем новые, известные узкому кругу, но замечательные работы, позволяют ответить на большинство поставленных вопросов.

Чтобы прояснить для себя проблему, следует различать правительственный уровень и уровень налогоплательщиков (говоря современным языком). Неприятностей и шума было больше от последних. Однако разобраться в проблеме легче, рассматривая политические и финансовые верхи.

О том, что не называли «бюджетом» королевства

Работы Франсуазы Байяр с осторожной, но впечатляющей точностью устанавливают, сколько Франция получала и, следовательно, тратила на деле (само слово, как и понятие «бюджет», было неизвестно в ту эпоху).

В мирное время, то есть между 1620 и 1630 годами, эта сумма составляла почти 40 миллионов ливров. Когда после 1630 года Ришелье получил разрешение готовиться к войне, предварительные расходы оказались очень большими: с 1634 года они утроились, составив более 120 миллионов; а в 1635 году возросли в пять раз — невероятная сумма в более чем 200 миллионов; позже, когда война началась, расходы составляли около 90 миллионов; в первые пять «мазариниевских» лет сумма расходов колеблется между 124 и 143 миллионами, начиная с 1648 года они несколько снижаются. Это перечисление сумм с предельной ясностью доказывает, что единственной причиной резкого увеличения расходов (и, следовательно, введения разных налогов) была война, причем связывать его стоит скорее с именем Ришелье, чем Мазарини.

Итак, что же означают все эти цифры? И прежде всего, что такое турский ливр[57]? В королевстве была введена единая денежная единица (довольно долго параллельно существовал парижский ливр, несколько более устойчивый, но вышедший из употребления, возможно, из-за того — кто знает? — что монархия много лет предпочитала Луару Сене). Турский ливр был расчетной монетой, поскольку ни одна золотая или серебряная монета и, уж конечно, не биллон[58] ему не соответствовали. Стоимость монет — экю и луидора (их великолепно чеканили начиная с 1641 года) — была в принципе определена королевским указом (которому торговцы следовали или не следовали по собственному желанию) и никогда не обозначалась на монете, что, без сомнения, облегчало многие расчеты. Профессиональные историки былых времен и современности определяют стоимость ливра по весу в нем серебра, а иногда и золота, обычное отношение стоимости одного металла к другому приблизительно равно 1 к 14. Самые изощренные приравнивали стоимость ливра к стоимости центнера зерна, товара менее стабильного, чем оба драгоценных металла: они и только они в то время определяли стоимость национальной валюты, они ею, по сути дела, и были. Все бумаги, векселя, обязательства, документы на право ренты и т.д., о которых так часто шла речь и о которых мы еще будем говорить, есть не что иное, как обязательство их обмена на золото или серебро: только они были реальностью, с их помощью оплачивались армии, набирались и снабжались войска. Кстати, во Франции золото и серебро почти всегда — во всяком случае, до 1914 года (за исключением двух эпизодов — введения системы Ло[59] и ассигнаций) — были единственной уважаемой валютой. Прикоснемся теперь к реальному положению дел, если можно так сказать. Уже больше ста лет известен эквивалент турского ливра в серебре (9/10 чистого серебра). Во времена доброго короля Генриха он был равен приблизительно 11 граммам; с 1641 года — точно 8,33 грамма; после нескольких небольших падений в 1654 году восстанавливается тот же эквивалент. Это означает, что 1000 ливров весила больше 8 наших килограммов и что когда какой-нибудь сборщик налогов отсылал из провинции в Париж 100 000 ливров — что было обычным явлением, — приходилось использовать несколько хорошо охраняемых повозок, чтобы перевезти 8,33 центнеров серебра. А в частной жизни к конторе нотариуса, бывало, подъезжало несколько тяжелых карет, груженных приданым богатой невесты. Итак, Франсуаза Байяр убедительно доказывает, что Ришелье тратил больше денег, а Мазарини расходовал ежегодно, с 1643 по 1647 год, чуть больше 1000 тонн чистого серебра (а если бы это было золото, так случалось, оно весило бы 80 тонн). Легко вообразить неудобства, кортежи сопровождения, опасности…

Так откуда же бралось все это золото и серебро? И как соотносились металлы со своего рода «кубышкой» (по-другому и не назовешь), которая частью «дремала», пополнялась, расходовалась и циркулировала во французском королевстве, которое нам представляют таким несчастным? Смелые историки и экономисты пытались, с одной стороны, высчитать объем годового денежного обращения французского королевства, а с другой — определить то, что мы сегодня называем «валовым национальным продуктом»: к 1650 году денежное обращение могло бы составить около 200 миллионов ливров, а валовой продукт — 800 миллионов (впрочем, какой уж там ВНП в 1650 году?!). Сопоставление этих гипотез с серьезными результатами исследований Франсуазы Байяр тотчас вызывает мысль о значительной недооценке. Многолетний опыт и интуиция заставляют меня предполагать, что в реальности цифры должны были быть намного выше (возможно, вдвое). Итак: Франция была гораздо богаче, чем об этом говорят или признают; другие европейские монархи были прекрасно об этом осведомлены и, похоже, завидовали. Мазарини очень быстро понял это в 1630 году — в том, что касалось денег, он был воистину гениален.

Вывод: в королевстве собирались и тратились миллионы золота и серебра. Но как их собирали и что об этом думали те, кто их отдавал?

Сбор денье[60]

Простодушные умы убеждены — им ведь так сказали! — что ярость, порядок и разум правили бал в «Великом Веке» и что самые разнообразные налоги, прямые и косвенные, спокойно собирались в провинциальных столицах (конечно, не без ворчанья и расхищений), а потом спокойно (хоть и под конвоем!) отправлялись в столицу королевства, где мудрые министры и чиновники распределяли деньги между дворцом, центральным правительством, флотом и — главное — армией. Кое-кто даже полагает, что и экономика (дороги, каналы), и даже образование получали положенные субвенции…

Скажем сразу, что экономика и образование едва выживали, получая тысячную долю от всех Доходов, кроме того, никто, между 1643 и 1660 годами, не представлял себе простой и стройной картины финансов государства. С одной стороны, тогда не существовало (как, впрочем, не существовало никогда) «королевской казны» — разве что сундук, куда «складывались» небольшие «случайные» деньги. С другой же стороны, имелось несколько (порядка двадцати?) «касс» с разными, порой очень старинными названиями, их содержание постоянно менялось, а средства не всегда выделялись вовремя. Ежедневная реальность предполагала оказание с помощью того, что было в той или иной кассе или должно было там появиться (пусть и чисто гипотетически), неотложной помощи армии, находившейся в Каталонии, лошадиному барышнику, ювелиру двора, чиновникам, ожидающим выплаты своего жалованья, поставщику оружия или пороха, или кредитору, грозящему отказать в деньгах. Короче говоря, приходилось все время импровизировать: дело не новое, но все более трудное. Кардинал позволял заниматься скучной повседневностью своим суперинтендантам и генеральным контролерам финансов (самыми известными были Партичелли д'Эмери и Фуке — в 1653 году), а иногда и самым обычным, но деятельным интендантам финансов (их было восемь).

Известная всему королевству группка ловких людей (естественно, они были весьма популярны) и некоторые другие деятели, о которых мы еще расскажем, помогали Мазарини, так сказать, «затыкать дыры», не забывая, конечно, и о себе. То была работа иллюзиониста высочайшего класса и велась она в сложной атмосфере, где мешались друг с другом бочки серебра, мешки с доверенностями, обязательствами и просьбами предоставить кредит, мошенничества и хитроумные растраты. Главное было добиться денег любой ценой, что удавалось скорее плохо, чем хорошо, но и король, И королевство, и Мазарини находили выход из положения. Вы спросите — а где же картезианская ясность? Ответим так: в некоторых делах предпочтительнее полумрак…

Как бы там ни было, безумная «финансовая» гимнастика требовала учреждений и людей. Каких?

Сложный институционный механизм

Из глубины веков до нас дошла старая поговорка: как любой добрый отец семейства или добрый сеньор, король должен был жить «доходами с домена»[61]. Существовал «королевский домен» — земля, леса, поместья (в том числе в Париже), права сеньора, то есть «физический домен». Сюда добавлялся «бестелесный домен» (хитроумное изобретение с расплывчатыми формами) — одной из его составляющих было право создавать и продавать должности, облагая их владельцев различными налогами. Конечно, король был больше, чем просто добрым сеньором или добрым отцом семейства. Наивные люди, хитрецы — каждый по-своему просто пытались таким образом заявить, что любой налог — вещь «экстраординарная», а следовательно, временная. Королевская администрация поощряла использование слова «экстраординарный», хотя оно никого не могло обмануть: несколько десятков лет спустя «экстраординарное» стало совершенно привычным, обычным делом. И все-таки королевский домен существовал и приносил доходы: в основном деньги отчуждались от Фермеров (со временем Кольбер будет отбирать большую часть), кстати, милейший дядюшка маленького Людовика XIV Гастон Орлеанский всю жизнь получал большую часть апанажа[62].

Талья, габель, налоги на продукты, пошлины и многочисленные налоговые изобретения сравнимы по изощренности с налоговыми изобретениями эпохи позднего Людовика XIV и налогами французских республик в XX веке. Общим для всех этих налогов и была неравноправность провинций и групп общества: дворянство и духовенство практически не платили налогов, провинция Бретань не платила ни талью, ни габель. Второй характерной чертой системы — а вернее, ее отсутствия — был постоянно усложнявшийся и замедлявшийся процесс доставки «денег» в королевские кассы, в том числе провинциальные. Причиной затруднений было сопротивление чиновников финансового ведомства, над которыми поставили — о, ужас! — интендантов и финансистов.

Итак, опишем, позволяя себе некоторые упрощения, налоговую систему времен кардинала Мазарини.

Начнем с тальи, «обосновавшейся» в государстве уже в XV веке, несколько измененной, обросшей разными дополнительными выплатами (тальоном), соответствующими современными прибавками в сантимах[63]. Фактически, речь идет о налоге на доход, от которого были освобождены Церковь и многие «привилегированные» (провинции, города, большинство дворян и чиновники…). Этот налог взимался с оцененных доходов (достаточно высоко) на севере и в центре страны (дворяне здесь всегда были освобождены от него); со всех земель на юге страны, где дворяне не были привилегированным классом, если держали земли, называвшиеся «землями простолюдинов». Талья, как и различные добавки к ней, вводилась и снималась (мы бы сказали — распределялась и получалась) уполномоченными, избранными самими жителями. За несколько ливров уполномоченные составляли список всех налогоплательщиков с указанием суммы, которую те должны платить. Главное было избежать жалоб и добиться выплат, чтоб не потерялось ни одно су[64].

Над крестьянскими сборщиками стояли королевские чиновники. Самые важные — «казначеи Франции», в их обязанности входило получение от совета общей суммы «денье» от провинции, им поручалось распределение денег между различными налоговыми подразделениями; в финансово-податных округах другие чиновники финансового ведомства пониже рангом, так называемые избранные, распределяли суммы между разными приходами «департамента», юрисдикции (20, 40, иногда 100), где честные крестьяне-сборщики должны были собрать мелочь, как правило, в первое воскресенье месяца, после мессы.

Решения из Парижа доходили до самых маленьких приходов за три месяца; перевозка денье занимала еще больше времени (причем срок все время увеличивался), кроме того, по пути совершались изъятия — законные и не очень.

В любом случае, провинции, называвшиеся государствами, недавно присоединенные или накроенные самым боевым образом, в том числе Лангедок, Бретань, Беарн и некоторые другие, сохраняли собственный статус и собственную финансовую структуру, обсуждали вопросы непосредственно с представителями короля, находясь, некоторым образом, вне рамок описанной нами схемы.

Итак: талья — основной налог, значительная часть королевских доходов (от трети до половины, с тенденцией к снижению) — взималась, помимо не слишком ретивых крестьянских сборщиков, многочисленными чиновниками финансового ведомства. Они составляли весьма тесно спаянный «корпус» и даже имели «профсоюзы» для защиты своих привилегий: они считали, что их права ущемляют, что, конечно, имело место, но отчасти по их вине.

Как все другие королевские чиновники, они покупали должности или наследовали их в том случае, если отцы регулярно платили знаменитую «полетту». Как все остальные, они получали жалованье (скромное) и разного рода премии или проценты с собранных денег; жалованье округлялось и за счет крупных злоупотреблений. Вот здесь они несколько отличались от других чиновников, не имевших дела с наличностью. Им приходилось, как и остальным, регулировать «увеличение жалованья», своего рода обязательный займ (и так несколько раз, начиная с 1635 года), либо соглашаться с приемом на работу новых коллег (двоих, троих или четверых), либо, боясь за свою честь, и — главное — свои доходы, выкупать разделенные должности. Все это ранило самолюбие и провоцировало возмущение. Впрочем, худшее появится в 1641 году — интенданты.

Кроме того, значительное повышение (в целом в три раза) королевских требований, за которым не следовало немедленное повышение доходов налогоплательщиков, делало задачу все более трудной; сбор налогов замедлялся, денег не хватало (многие чиновники финансового ведомства прикарманивали значительные суммы), происходили несчастные случаи, при перевозке случались грабежи; часть собранных денег использовалась на местах — из нее выплачивалось жалованье, покрывались долги, содержалась и снабжалась армия. Коротко говоря, в Париж привозили только часть суммы, на которую рассчитывали в столице. Злые языки обвиняли чиновников казначейства и аристократов в том, что они жируют на ворованные деньги, и это похоже на правду.

Ришелье перевел сбор налогов на новый уровень: начиная с 1641 года приказы короля в провинции доносили «назначенные комиссары» (то есть интенданты), наделенные всей полнотой власти в части финансов. По инструкции, эти чиновники должны были взять в свои руки, отстранив неэффективных (или бесчестных) чиновников, распределение, получение и перевозку всех собранных налогов. Преуспеть в этом деле было очень непросто: комиссаров окружала атмосфера скрытой или явной враждебности, под угрозой находились их доходы и репутация. Фронтальная атака на старинный чиновничий корпус была яростной. Финансисты чувствовали, что характер монархии меняется, трансформируется самая ее сущность. Любопытно было бы узнать, поняли ли самые осведомленные французы, что старые институты древнего королевства постепенно разрушаются, что обнажается, Укрепляясь, опасное могущество столпов монархии? Почти забытый историк Жорж Пажес писал, что чиновники тогда боролись с комиссарами, то есть старые, почти разрушенные местные органы власти выступали против новой, централизованной, действительно королевской и гораздо более эффективной власти, — не стоит называть ее абсолютизмом, ибо этот абстрактный термин обозначает одновременно все и ничего.

В королевстве насчитывалось не больше двух дюжин интендантов, которые могли применить власть к сборщикам налогов, сборщикам денег, казначеям и вообще к чиновникам: разве могли они, даже пуская в ход судебные процессы и применяя драконовские меры, обеспечить сбор налогов, отправку телег с золотом и серебром Мазарини и его министрам, дипломатам, двору и генералам? Способом, обеспечивающим успех и примененным Ришелье, было разделение тальи «на части» — так собирались налоги на продукты, пошлины, габель и даже так называемый королевский домен. Разделить тальи «на части» подобно налогам, которые мы называли бы косвенными, означало доверить ее изъятие исключительно «финансистам»; они почти сразу получили разрешение, чтобы их сопровождали судебные исполнители, а позже и солдаты, способные «схватить за горло» строптивых подданных и неэффективных или продажных чиновников. Непопулярность этих людей была притчей во языцех: им приписывали все смертные грехи. По-настоящему известны они стали не более пятнадцати лет назад.

Прежде чем рассказать о них, напомним, что процедура была весьма проста. Будь то продажа соли в Бруаже, таможенные права в Энгранде, что на Луаре, или в Балансе на Роне, ввозного права на ткани, вино или скот в Париж или любой другой город, выплата налога на продукты (на вино), выплата внутренней или внешней таможенной пошлин, Королевский совет подписывал контракт (их находят сотнями в архивах — конечно, нужно уметь искать) с одним или несколькими лицами, которые обязывались отчислить ему — немедленно или в короткий срок — часть этого налога на соль, или налога на продукт, или пошлиной на торговлю, или таможенной пошлиной, причем в «звонкой монете». Если учесть, что процент отчислений увеличивался за счет взяток для министров, подписавших бумаги (Мазарини был непревзойденным мастером в таких делах), и для государственных советников, сумма получалась кругленькая! Взамен откупщик (или откупщики) получал право самостоятельно вместо короля и его чиновников (последние немедленно заявляли протест по поводу ущемления их полномочий!), взимать с «населения» налоги — на соль и вино, пошлину и свободный феод. Главное заключалось в том, что король и финансисты (то есть откупщики) весьма эффективно использовали местных субарендаторов, правосудие и даже солдат, чтобы заставить строптивцев отдать свои экю казне. Реально новым было поручать финансистам и их сеидам взимание тальи. К тому же новые действующие лица были не местными нотаблями, с которыми легко договориться, а чужаками, часто парижанами, говорившими на таком странном языке. Скорее всего, явление, получившее название Фронда, было направлено против них, как и против интендантов, «сообщников» ужасного сицилийца. Стоит познакомиться с ними поближе.

Финансисты, опора французской монархии

Этих людей мы можем, пожалуй, с полным правом назвать заимодавцами, то есть людьми, ссужающими деньги под проценты, очень крупными заимодавцами, одалживающими деньги королю, то есть государству, то есть французскому королевству, которое без них не смогло бы ни победить внешних и внутренних врагов, ни обрести великолепия и мощи, занимая господствующее положение в течение пятидесяти лет нового века.

Сразу же отбросим бытовавшие три столетия презрительные суждения, слухи, коварные сплетни — их авторами вряд ли были люди невинные и простодушные, Франсуаза Байяр и Даниэль Денер, тщательно изучавшие биографии более тысячи финансистов, доказали, что практически никто из них (за исключением, разве что, пяти-шести человек) не были людьми низкого происхождения и уж тем более простолюдинами; очень немногие, особенно после 1660 года были иностранцами (а иностранцы были итальянцами); большинство приезжали из Парижа, Иль-де-Франс и из долины Луары, древней колыбели королевства; на три четверти финансисты имели дворянское происхождение, причем их отцы были новоиспеченными дворянами; немногие жили в роскоши, другие разорялись; наконец, служили они (или их отцы) в основном в финансовом ведомстве, на должностях сборщиков или казначеев провинций, то есть «управляли деньгами короля», ничего не теряя и даже спекулируя, правда, стараясь не мошенничать слишком открыто. Итак, мы говорим о специалистах, которые могли дать королю в долг часть суммы собранных налогов, которые таким образом могли скорее дойти до адресата.

На практике, подобные люди способны были собирать за несколько дней или недель центнеры и даже тонны золота и серебра и предоставить их в распоряжение короля, монарх отвечал предоставлением неких прав или брал на себя определенные обязательства (немедленные или отложенные); выше всего котировались векселя: платежные распоряжения под будущие доходы, налоги под продукты, габели и тальи. Хотя многие контракты часто заключались на имя такого-то «парижского буржуа», за ним скрывалась группа финансистов, в действительности заключавших сделку. Прибегнув к помощи архивов нотариусов и подлинников совета, мы можем довольно легко вычислить настоящих фермеров, субарендаторов или заимодавцев. Некоторые парижане знали их имена (хотя случались и ошибки), кое-кто приобрел во времена Фронды открытую и опасную непопулярность: Бонно, Кателаны, Корнюэли, Федо, Жирардены, Грюйены, Марены, Монро, Лабазиньеры, Табуре… другие сумели остаться в тени — глас народа не называл их имен вслух: Скарроны, Боссюэ, д'Ормессоны…

Что особенно удивляет после прочтения нотариальных и юридических документов, представляющих в распоряжение исследователей точные данные о размере состояния и доходах большинства из этих людей, это их умеренность: миллионеры были редки, ни одно из состояний не достигало размеров наследственного состояния высокородного дворянства. Так что же, они скрывали размер своего состояния? Или выгодно помещали капиталы? Возможно, проматывали деньги?

Чтобы добраться до истины, следует забыть о столь простых понятиях. Спрятавшись за подставным лицом (скажем, за каким-нибудь мелким клерком), наши финансисты чаще всего выступали в роли посредников, поскольку немногие способны были единолично собрать миллионы, требовавшиеся королю. За спинами этих людей стояли настоящие заимодавцы, которых почти невозможно было «опознать» и «вытащить» на поверхность во время судебного разбирательства дела о наследстве или конфликтах в Королевском совете. Ничего удивительного: деньги давали те, кто владел основной частью богатства Франции: дворяне, причем самые высокородные.

Проделав огромную как по масштабам, так и по смелости работу, Франсуаза Байяр в нескольких строчках определила финансовую систему, действовавшую со времен Сюлли до эпохи Мазарини: «Представляется очевидным, что все богатое население Франции участвовало в финансовых операциях. Спрятавшись за подставными лицами, финансисты и сами служат прикрытием другим людям, необходимым для четкого функционирования системы, пусть даже они действуют скрытно. Финансисты управляют подставными лицами постольку, поскольку располагают деньгами богачей. Вывод: финансисты — движущая сила жизни трех неравнозначных «континентов»: мира подставных лиц, финансистов и заимодавцев, изначально не имеющих между собой ничего общего и действующих заодно лишь потому, что заразились финансовым вирусом».

Прежде чем перейти к огромному количеству примеров (мы приведем только выдержки), гораздо более «показательных», чем многочисленные «опросы», Франсуаза Байяр уточняет, что в «этом широком круге, […] с четкой иерархией, возглавляемой птицами высокого полета, […] жизнью финансиста руководят три правила: тайна, объединение и «займ»; а сокрытие прибылей с начала XVII века становится незыблемым правилом».

Чтение некоторых брачных контрактов открывает для нас такие союзы и дружбы, которые бесхитростным душам могут показаться странными. Так, новая супруга некоего Жака Тенье (чета финансистов — ведь дамы отнюдь не пренебрегали этим видом деятельности) самым естественным образом пригласила на церемонию (и на подписание контракта) маркизу де Монлор, супругу Жан-Батиста д'Орнано, полковника корсиканских «банд», еще одного Орнано и еще одну Монлор, связанных с самим Сегье, президентом Палаты счетов, и с его сыном, докладчиком в Государственном совете, то есть с самыми знатными дворянами Франции.

На одну (а возможно, и сразу на несколько!) ступеньку выше поднимается финансовый брачный союз господина Грюйена и госпожи Дубле (до 1654 года), если в кортеже невесты мы видим самого Потье де Новьона, президента парламента, и двух Генего — государственного секретаря (то есть министра) и казначея отдела накопления (нечто вроде управляющего казначейством). Естественно, все эти люди связаны с финансами. Простые примеры финансовых породнений без учета сословий мы находим в «дайджесте» известной таблицы финансового мира, составленной Даниэлем Дессером.

Неудивительно, что в таблицу попали министры — их высокое положение позволяло следить за Доходностью инвестиций. Мы встречаем в списке — под родовым именем де Бетюн и под псевдонимами — потомков и дальних родственников старого Сюлли, который (он умер только в 1641 году) брал в аренду Эльбеф, Эвре и Пон-Адемар с выплатой Налога на продукты. Суровый (!) канцлер Сегье, о Котором парижане говорили, что он присвоил лучшую столичную грязь, — породил и возвел на вершины целую финансовую «секту»: одна из его Дочерей вышла замуж на Бетюна-Сюлли, другая — за Монморанси-Лаваля, связанного с Барантенами: все эти высокородные дворяне шпаги или мантии входили в совет и пополняли свои запасы экю и пистолей верно служа королю, но не забывали и о собственной выгоде.

Листая таблицу Дессера, мы встречаем высокородные имена — Латремуйи, Ботрю, Кольберы, Брюки, Креки, Сервьены, Граммоны, Алуаньи, Этампы, Балансе, Бутийе, Гизы, Фелипо (министры из этого рода два столетия управляли королевством!) и, конечно, Ришелье (чье состояние с большой точностью вычислил Жозеф Бержен) и Мазарини. Вспомним, кстати, и военных, среди которых было много маршалов Франции: д'Альбре, Креки, Граммон, Фуко, д'Эстре, Фабер, Гебриан, Ламейере, д'Эффиа и Тюренн, а позже — Матиньоны, Вильруа, Бельфоны и Виллары. Назовем и нескольких прелатов: Жан де Линьи и Жан де Ленжанд, первый — епископ в Мо, второй — в Маконе, они занимались габелью; Буалев, д'Авранш, Пенгре, де Тулон и Зонго Ондедэ, друг Мазарини и епископ во Фрежюсе, — все они имели отношения к финансовой сфере. А вот аббат де Ларивьер, отъявленный фрондер и будущий епископ в Лангре, давал в долг самому королю.

Было бы удивительно, если бы те, кого называли высокородным дворянством мантии (вскоре они начнут роптать) не вошли в «дела короля», все эти судьи в пышных одеяниях, которые некоторое время спустя начнут рядиться в одежды праведных защитников интересов государства, борющихся против «тирании» Мазарини, скрытно прибирали к рукам откупное ведомство. Дессер называет имена де Мемов, Ботрю, Сегье, Байёле, Бретонвилье, Брюларов, Тюрканов, Лекуаньё и Тамбонно. Общеизвестно, что в те времена держателями арендных договоров с выплатой налогов на продукты почти во всех городах и предместьях Иль-де-Франса (миллионные суммы) были пятеро президентов (Несмон, Лонгёй, Байёль, Новон и Бланмениль, двое последних принадлежали к роду Потье) и группка советников — Дора, Фейдо, Фурси, Портай и некоторые другие. Президент Мем лично, а он был весьма опытен, осмелился заявить на открытом заседании 23 июля 1648 года (за месяц до баррикад): «Общеизвестно, что две трети семейств господ [из парламента] давали в долг свои деньги господам из пяти крупнейших откупных ведомств [известных финансистов], когда они милостиво соглашались брать с денье 5% и 5,55%».

Стоит ли говорить, к чему подталкивает обнародование подобных истин, редко известных широкой публике? Возможно, парламентская Фронда, как позже и роль парламента, больше напоминала отвлекающий маневр, психодраму, даже комедию, но никак не трагедию. Что бы ни осмеливались высказывать парламентарии, они слишком нуждались в короле, чтобы соблюсти свою выгоду и сохранить прибыли; к слову сказать, король — то есть Мазарини (хотя он пережил несколько неприятных моментов) — мог не слишком опасаться тех, кто был ему обязан не меньше, чем он им: кардинал получал денежную помощь, а гордые судейские надеялись однажды (но когда? не здесь ли главная хитрость Мазарини?) вернуть долги с обещанной прибылью.

Продолжая рассуждать логически, спросим себя, не была ли Фронда сложным сочетанием принципов, тщеславий, злобы, неумелости, излишней осторожности и тайных переговоров с желанием — но и с необходимостью — никогда не рвать окончательно, поскольку каждая из партий нуждалась в другой? Если не считать некоторых опасений и отдельных, но преодоленных сложностей, причиненных гордыми, независимыми, непоследовательными, импульсивными, иногда полудикими высокородными дворянами или «чернью», способной на ужасную, но скоротечную ярость, думал ли Мазарини, уверенный в поддержке королевы и верности немногих знаменитых полков (в том числе швейцарцев), ведомый религиозной и мистической мощью монархии, что так и не одержит победы (даже с помощью выросшего наконец короля!) над всей этой дворянской, парламентской, буржуазной и простонародной нечистью?

Проблема «живых», насущных денег постоянно занимала Мазарини, доставляя ему серьезное беспокойство. Но Джулио был уверен, что, сделав ставку на богатство страны и доход, который оно рано или поздно принесет, он сумеет вернуть долг, хотя бы частично, жадничая и всегда с задержками, тысячам французов и француженок (не стоит недооценивать женщин, особенно вдов), старым и новоиспеченным аристократам, давшим ему в долг под хорошие проценты, через профессиональных финансистов, тонны золота и серебра в монетах. Это золотое дно помогало ему победить врагов и хаос, превратив королевство, приютившее его (не слишком ласково), в самое блестящее, самое сильное, самое великое государство, а юного короля, которого он воспитывал (и прекрасно!), — в могущественного монарха, во всяком случае, на несколько десятилетий.

Зададимся вопросом: какое место занимало высокородное и мелкое дворянство в чертогах денег, богатства и финансов? Прежде всего, именно эти люди владели основной частью богатства королевства, именно дворянство использовало его, и очень умело; именно дворянство получало значительные доходы, пусть даже потом они попусту проматывали деньги. По крайней мере две трети земель принадлежали дворянам, как и три четверти поместий, которые чаще всего приносили больший доход (конечно, не всегда), чем принято было объявлять. К этим огромным деньгам прибавлялась большая часть доходов Церкви (земельная десятина, пятая часть доходов с поместий), ведь милостью короля (именно его!) почти все епископства и большая часть аббатства, то есть доход с них, были закреплены за святыми отцами. Все той же милостью монарха, самые блестящие дворяне получали должности в провинциальных правительствах, которые, кроме реальной ответственности (иногда недооцененной), приносили жалованье, содержание, долю со сбора налогов, «милости» (недурное определение для мешков экю!) и властные полномочия, которые они стремились расширить. Тем же, кто не получал выгоды от должностей в «проконсульствах», «доставалось» пребывание при дворе и общение с важными придворными: они собирали свою жатву «милостей», компенсируя привычное мотовство и разбазаривание огромных дворянских доходов.

Мы уже писали о том, как выгодно было помещать капиталы в «дела короля», то есть быть связанным с ним тайным взаимодействием; такую связь практически невозможно было разорвать, разве что по безумному недохУшслию.

Чтобы убедиться в правильности таких выводов, Достаточно вспомнить список принимавших участие в финансовых операциях, составленный Даниэлем Дессером: Орлеанские, Конде, Лонгвиль, Суассоны, Шоны, д'Аркур, д'Эгийон, Ларошфуко, Роган, Вандом» Шомберг, конечно, Бетюны-Сюлли и даже Добряк Тюренн (он появился позже), получивший 300 000 ливров с Оксера и Везле… а еще Сегье, Мазарини, те, кто обычно занимал пост президента парламента… и далее Анна Австрийская в Нормандии (правда, совместно с Сюлли-сыном).

Тесная связь, практически взаимопроникновение дворянства, богатства и финансов с возами денег, подпитывавшими и поддерживавшими монархию, были в середине столетия (да и позднее) самой верной гарантией прочности французского королевства. Порой возникает вопрос: заслуживает ли Фронда, о которой нам придется рассказать в этой книге, опасная, трагическая, иногда неуловимая в своих проявлениях, чтобы ее принимали всерьез, поскольку исторический контекст доказывает ее уязвимость среди ужасов окружающей жизни. Ее поражение являет собой конец старого мира и зарождение нового времени через обретение мира.

Прежде чем войти в лабиринт и попытаться пройти по нему с помощью путеводного клубка, вернемся к «народам» (как тогда говорили), на которых обрушились налоги, чиновники финансового ведомства, финансисты, солдаты, грабители, мародеры, отставшие от своих полков, бродяги, эпидемии, голод, а потом и войска членов Фронды, иногда блестящие, чаще нелепые, но редко безобидные.

О тех, кого тогда не называли «налогоплательщиками»

Многие жители королевства были людьми «привилегированными» по «положению» или по месту «проживания» (почти все горожане и целые провинции), но очень немногие «не вносили» — тем или иным способом — вклада в королевские расходы. Мы уже говорили, что дворяне Юга Франции обязаны были платить талью за свои «простолюдинские» земли и некоторые другие налоги, однако дело не заходило слишком далеко и не очень ущемляло права сословия. Духовенство, первый собственник королевства, призвано было платить молитвой, но Церковь, в великом милосердии своем, отдавала королю (в действительности — после торга) так называемый «бесплатный дар» — один-два миллиона в год, — что составляло лишь малую часть (одну или две сотых!?) суммы, необходимой королю, и мизерную долю своих реальных доходов (их никто никогда не мог подсчитать). Итак, два «первых сословия» выступали скорее в роли «получателей», чем налогоплательщиков.

В число последних входила подавляющая часть простых людей (кроме, разве что, нищих) и многие «непривилегированные» буржуа (были и такие). Долгое время (века!) они платили за свои «феодальные» или «помещичьи» права (юридический нюанс) сеньору и десятину Церкви, фактически, высшему духовенству, чаще всего присваивавшему все деньги. Размер десятины колебался между 3% и 12% в виде натурального налога с Урожая, а потому каждый пытался схитрить. В первые годы протестантизма появилась слабая надоеда, что изъятие продуктов прекратится, — увы, напрасно! Справедливости ради заметим, что, за редким исключением, налог на десятину не увеличивался, а сама десятина зависела непосредственно от урожая.

Что касается прав сеньоров, они были столь Разнообразны, что мы не в силах подробно их описать; самые широкие в одном месте, более узкие в другом, они заставляли крестьян мошенничать: браконьерствовать там, где была запрещена охота (и ловля рыбы); жульничать на заготовке дров, заниматься незаконным выпасом скота, так что суммы, выплачивавшиеся сеньору, редко увеличивались; в неблагоприятные периоды некоторые налоги на время отменялись.

Единственной настоящей новостью для среднего налогоплательщика вот уже десять лет оставалось увеличение, почти в три раза, королевских налогов с благословения кардинала-герцога Ришелье. Все остальное меркло перед столь чудовищным изъятием. В те времена никакой бум — любого происхождения — не был способен всколыхнуть сельскохозяйственное или промышленное производство; не давала притока денег ни одна новая «торговля», так что приходилось посылать на места все новых и новых сборщиков налогов, чиновников, откупщиков и судебных исполнителей в сопровождении «конных стрелков». Естественно, что уже в 1635 году начались регулярные бунты. Хорошо изученные в XIX веке, в эпоху историка Лависса, и непонятно почему забытые в XX веке, эти так называемые «народные волнения» были воскрешены Борисом Поршневым (он работал во французских архивах, оказавшихся каким-то чудом в Ленинграде). Его книга, чья трактовка проблемы серьезно оспаривалась другими исследователями (марксистско-сталинского образца), вышла на русском языке в 1948 году, на немецком — в 1954, а на французском — только в 1963 году. Тем не менее работа Поршнева побудила историков к творчеству, и Ив-Мари Берсе пришел в своем исследовании к весьма убедительным выводам. Итак, действительно происходили жестокие волнения (в ход шли косы, вилы, железные прутья, редко ружья), они возникали в нескольких сельских общинах, находившихся по соседству, длились недолго (несколько недель, иногда чуть больше, иногда чуть меньше) и практически всегда имели налоговую подоплеку (в этом качестве их иногда поддерживали дворяне и даже священники, бывшие, до некоторой степени, фискальными соперниками короля). Впрямую действия бунтовщиков касались агентов короля, поджигались дома чиновников финансового ведомства и чиновников-откупщиков, им наносились физические увечья, ломались руки, ноги, проламывались головы, случались далее убийства (порой изощренные). Часто усталость или необходимость вернуться на поля успокаивала бунтарей, однако случалось вмешиваться и армии: обычно посылалась одна или две роты, чтобы ни в коем случае не помешать проведению военных операций против Империи или испанцев. Волнения крестьян не могли, конечно, сотрясти основы королевства, но приводили к беспорядкам, заставив всерьез поволноваться даже кардинала Ришелье. Неравные по силе и нерегулярные бунты, бывшие частью жизни нации, составляют один из аспектов так называемой провинциальной и эмоциональной социологии; они отражали вполне страшное лицо фискальной составляющей государственной системы, в большей мере способствовали уменьшению поступлений в казну.

Самые серьезные антифискальные бунты потрясли королевство в конце царствования короля Людовика XIII в Перигоре, Руэрге, Ангумуа и особенно в Нормандии и были жестоко подавлены. Практически одновременный уход из жизни обоих хозяев страны породил сильные и очень Наивные волнения: в какое-то мгновение 1643 года Французы поверили, что налог умер вместе с королем, и попытались сохранить свои денье, увы — безуспешно! Чиновники, откупщики и интенданты не давали себя провести, и налогоплательщики, отказываясь повиноваться, обманывали и бунтовали, получая в ответ палочные удары.

Тому есть множество доказательств: сохранились письма интендантов, комиссаров, губернаторов и верных чиновников, они были опубликованы. В Аквитании (ее территория тянулась до Луары), чья история хорошо изучена, продолжалось упорное, жестокое сопротивление: люди отказывались платить налоги, иногда в течение многих лет, поджигали дома чиновников финансового ведомства, судебных исполнителей, откупщиков, устраивали засады и убивали ненавистных чиновников (расправы порой поражали дикой жестокостью!). Если «налоговые» забастовки или бунты затягивались, расползаясь по территории королевства, правительство посылало одну-две роты солдат, и они легко рассеивали несколько сотен крестьян, вооруженных косами или палками; для острастки некоторых бунтовщиков вешали. Вспомним еще несколько показательных проявлений несогласия: бунты женщин, перезвон колоколов в соседних деревнях, зарождение партизанской войны за заборами домов… Иногда мятежников поддерживали мелкие дворянчики и честные священники, трудившиеся во имя Бога и своих прихожан. Особым упорством отличались некоторые небольшие «местности»: Пардиянк, что в Арманьяке, где погибло немало жителей; в бретонском Марэ (Бретань), защищенном каналами, люди вообще отказывались платить (впрочем, одному интенданту все-таки удалось после успешной осады острова Буэн сжечь несколько домов и повесить подстрекателей). Так же обстояло дело в Сабль-д'Олонн, городе мятежном, как почти вся провинция Нижний Пуату, что рядом с Бретанью — здесь не платили ни талью, ни табель. Жители Пуату, вдохновленные примером «соседей», вели себя неистово. Еще более яростное сопротивление указам короля оказывалось на землях маркизы де Помпадур: она запрещала своим «подданным» платить, несмотря на настойчивые требования генеральных сборщиков и интенданта Лиможа. Дурной пример заразителен — неповиновение распространилось до самого Брива… Бее это происходило в период между 1643 и 1645 годами. Мы можем привести множество примеров нескончаемых протестов, бунтов и самосудов, спровоцированных габелью на соль (габель — старое название любого несправедливого налога, со временем им стали обозначать налог на соль, тоже, впрочем, не слишком законный). В принципе, король владел всеми соляными копями королевства, но главные (от Луары до Жиронды и Пекке в Нижнем Лангедоке) давно были сданы в аренду откупщикам: уже в начале века они продавали соль по цене, в три-четыре раза превышавшей ее себестоимость. В 1635 году и при Мазарини цены на соль удвоились. Самые высокие цены были установлены в краю «большой габели» (древнее владение Капетингов, слегка расширенное), эти цены заставляли жителей активно заниматься контрабандой на границах провинций-производительниц (Бретань, Приморский Пуату), где соль почти ничего не стоила. Из истории нам известно о деле фальшивых солеваров: их поддерживало местное население (извлекавшее свою выгоду) и жестоко преследовали откупщики — вооруженные люди со свирепыми псами на поводках. Пойманных «солеваров» ожидали галеры и даже смерть. В подчиненных провинциях обязанность закупать соль в солевых «амбарах» и тщательный контроль используемой соли (проверялись столовая соль, соль для засолки, и так — у каждого француза в возрасте четырнадцати лет…) провоцировали налоговые правонарушения, сборщики налогов обыскивали дома, даже целые деревни. Друзья и соседи приходили к контрабандистам на помощь, колокола звонили в набат… сборщиков избивали палками до полусмерти, людей бросали в тюрьмы, а фальшивых солеваров травили собаками. Целые провинции тогда платили за соль по сниженному тарифу, вызывая зависть и злобу соседей.

Откупщики и субарендаторы проявляли чудеса ловкости, повышая налоги и пошлины (например, дорожные) на продажу вина, в том числе домашнего, причем как на оптовую, так и на розничную. Законы о разного рода косвенных налогах являли собой нечто чудовищное: с начала Столетней войны (она и породила эти налоги) новые налоги — меньше пятнадцати — со странными (для нашего уха!) названиями «мечта», «пояс королевы»… ложились дополнительным грузом на плечи французов. За право ввоза вина в Париж и за право вывоза из Анжу через таможню Бретани платили семнадцать или восемнадцать су (Кольбер повысил их до двадцати двух). Главным было то, что сумма налогов практически удвоилась. Вот как это происходило: к «первым пяти су» добавилось сначала одно, потом другое су, дошло до тридцати за «пояс королевы» (свадебный подарок), десять су — за «канал» (Брияр?), пять — за временную плотину, еще 45 су, еще 60 и, наконец, су с ливра (+5%), что вызвало возмущение, и так далее и тому подобное… Откупщики и субарендаторы, прекрасно разбиравшиеся в налоговой системе, мошенничали, как и виноделы, и торговцы, и перевозчики. Как следствие — бесконечные стычки, мордобой и судебные разбирательства. Крючкотворство чиновников и хитросплетение дел меньше досаждали людям, чем бесконечные внезапные увеличения налогов: их объясняли воровством, в котором, уж конечно, не мог быть виноват ни милый король, ни его августейшая мать, все зло — от мошенников, вымогателей незаконных налогов, ненавистных финансистов, выскочек-простолюдинов и чужаков, главный из которых явился с дикой Сицилии, а может, из грязных трущоб Рима.

Гнев и злоба накатывались волнами, то тут, то там вспыхивали бунты. Если мятеж охватывал несколько кантонов и длился не более нескольких недель, достаточно было подождать, пока мятежники устанут (или наступит время жатвы), в крайнем случае, можно было повесить кого-нибудь или сжечь два-три дома. Худшим же наказанием был постой роты наглецов — наказание пострашнее стрельбы из ружей. Короче говоря, волнения всех сортов были частью привычного «пейзажа» и в какой-то мере зависели от смены времен года. Больше не случалось ничего страшнее бунта кроканов в Перигоре и «босоногих» в Нормандии, жестоко наказанных безжалостным Ришелье. Пока не бунтовали хорошие богатые города, где намеренно взимались меньшие налоги, Мазарини и его команда могли заниматься серьезными делами, главным из которых была война.

А между тем города снова начинали волноваться, и на очереди был Париж — чудовище, фактически неизвестное кардиналу-премьер-министру.

* * *

Городские налогоплательщики

Бунты в городах были гораздо опаснее: в них участвовало множество более зажиточных и сильных людей. Вспышки недовольства в городах (порой это были простые волнения) часто провоцировали женщины: именно женщина добывает пропитание для семьи и поднимает крик при малейшем повышении цен на хлеб и другие товары повседневного спроса. Недовольство набирало силу очень быстро: в те времена люди больше общались вне дома, впрямую выражали свое недовольство на рынке, разговаривали друг с другом в квартале и приходе, собирались в группы на перекрестках, подогреваемые пылкими фразами агитаторов. Люди каждый день заглядывали в кабачки, где каждый знал каждого тысячу лет (сегодня нам трудно вообразить, как много в те времена было кабачков: даже в таком среднем городе, как Бове, было больше сотни скромных (по нашим меркам) заведений — в три раза больше, чем в середине XX века).

Очень часто внезапное вздорожание основного продукта — хлеба — вызывало «волнение» и даже бунты в городах; дороговизна могла быть спровоцирована плохим урожаем, усугубляла положение и «скупка» зерна «монополистами» (оптовыми торговцами, крупными фермерами, держателями ренты, принадлежащей сеньору, сборщикам десятины). Серьезные волнения происходили в период между 1630 и 1640 годами, на какое-то время все успокоилось, и следующая серьезная вспышка случилась в 1644 году: в период Фронды вновь начались серьезные бунты (чему немало способствовали гнилые летние сезоны), самый же жестокий мятеж «отметил» восхождение на трон Великого Короля.

В булочной, на рынке, на набережных, в портах женщины подстрекали соотечественников на беспорядки: люди кричали, дрались, грабили булочные, возы и корабли с зерном. Для подавления беспорядков приходилось иногда прибегать к помощи гвардейцев, конных жандармов и даже солдат. Чаще всего бунты непосредственно вызывались ростом дороговизны, но воспринимали их как простое проявление «эмоций» (тогда в это слово вкладывали несколько иной смысл, чем сегодня); впрочем, проявление этих «эмоций» вполне могло поддержать и даже подогреть смуту.

Горожане-налогоплательщики создавали правительству серьезные осложнения. Спорный налог люди порой просто отказывались платить; он был своего рода заменителем тальи, которую города платили крайне редко, так что здесь чаще всего взимался налог на продукты или ввозная пошлина. Горожане особенно остро реагировали на повышение ввозных или вывозных пошлин на вина, ткани, железные изделия, а также на повышение налога на «ремесла». Приведем несколько примеров.

В октябре 1643 года волнения в Туре длились почти месяц. Интендант де Гере, описавший эти события (именно он и подавил бунт, причем не без труда), считал виновницей взбунтовавшуюся чернь из предместий, протестовавшую против введения нового налога на вино — 30 су за бочку. де Гере полагал, что несколько злонамеренных купцов толкнули рабочих-ткачей на путь насилия, он детально описывает происходившее: субарендаторов и сборщиков нового налога побили, несчастных обокрали, арестовали и привезли в предместье Ла-Риш; по соседству, в том числе в Блере, происходили нападения на прохожих и путешественников, которых записывали в «вымогателей налогов». Оставшись на какой-то момент без поддержки войск, карабинеры отправились усмирять бунты в Нижнем Мене, интендант не без труда вооружил городских буржуа, решившихся взять в руки винтовки только под угрозой разграбления города: поразительная реакция, которую чуть позже мы увидим и в Париже. Когда войска наконец вернулись, бунтарей прогнали, а предводителя, некоего «капитана Сабо», приговорили к повешению, сожжению и развеиванию пепла по ветру… В последний момент палач испугался и сбежал: его пришлось возвращать manu militari (силой оружия), под охраной «четырех сотен горожан — чиновников, добропорядочных буржуа и крупных торговцев» на рыночную площадь, где его и сожгли.

В 1644 году интенданты сообщают о восстаниях в Марселе и Балансе. В Монпелье, в июне-июле 1645 года, женские выкрики положили начало смуте: их спровоцировало объявление об отмене наема зимних квартир для гостей из Каталонии; дело осложнилось после прибытия откупщиков, требовавших выплаты налога «на ремесленников по случаю счастливого возложения короны на голову Его Величества». Чиновники финансового ведомства и губернатор Шомберг утверждали, что точное число восставших измерялось тысячами — они грабили сборщиков налогов, избивали их, жгли дома. Впрочем, восставшие недолго наслаждались победой: Шомберг задействовал армию и отменил на время сбор налогов. Увы, несколько позже все вернулось на круги своя…

Добавим, что подобные волнения в тот же период, между 1643 и 1648 годами, имели место во многих городах — Клермон-Ферране, Анжере (где противостояли друг другу две «партии»), Сен-Море, Домфроне, Туле, Иссуаре, Манде, Гренобле, Тулузе и многих южных городах, в том числе в Лангедоке и Провансе.

В начале 1648 года «люди, заседавшие в Парламентском Суде Дофине», предупреждают канцлера Сегье (а через него — Мазарини) о недовольстве и угрозе мятежа в провинции, провоцируемых увеличением размера налогов и новыми поборами: «Едва пришло сообщение об увеличении тальи и чрезвычайном налоге для прохода войск, как появились комиссары, чтобы устроить Лионскую таможню в горах Дофине, дабы взимать пошлины за товары, которые даже не ввозятся в город… кроме того, увеличена на 12 денье на каждый ливр [5%] стоимость соли […], что слишком дорого. […] Все эти одновременные займы очень взволновали «простолюдинов, которые почитают себя задавленными налогами: отовсюду звучат выражения отчаяния и угрозы […], способные снова вызвать смуту, как в недавнем времени из-за 5% […] Всего можно ожидать от народа, который не боится пожертвовать жизнью, ибо ему незачем ее беречь». Жалобы? Безусловно! Но вполне обоснованные. Напомним, что в Эмбруне комиссар Лионской таможни и служащий солевого амбара работали с «риском для жизни». И все-таки парламентарии благоразумно признает, что следует «заниматься делами короля», и желают скорейшего заключения мира. Это достаточно сдержанное послание о событиях в провинции, которая считалась небедной и по которой не слишком сильно ударила война, где люди не страдали от голода, дает представление о реальных трудностях губернаторов провинций и народа.

Помимо денег, получаемых от сбора налогов, от продажи и перепродажи должностей и рент и от бесконечных займов, Мазарини и несколько его министров пытались, идя по стопам предшественников, извлечь прибыль из добычи золота близ Парижа, где находились главные залежи богатств королевства. Но Париж — не Эмбрен, не Сабль-д'Олонн и не Монпелье.

Париж показал свой нрав.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

Ужасные годы.

1648-1652

ГЛАВА ШЕСТАЯ.

О том, что называют Фрондой:

начало (январь — май 1648)

В сентябре 1647 года юному королю исполнилось девять лет. Два месяца спустя он, как и его брат, победил оспу, подарившую на какое-то мгновение надежду вечному неудачнику Гастону. Мазарини правил страной как полновластный хозяин, всегда (или почти всегда) поддерживаемый королевой-регентшей, с помощью небольшой группы министров: верного Летелье, хозяина, как тогда говорили, ведомства войны; канцлера Сегье, серьезного человека, хоть и чуточку афериста, который — конечно, после королевы — возглавлял правосудие, получая корреспонденцию из всех провинций; и, наконец, неутомимого Партичелли, посвятившего свои таланты королевским финансам (но и своим тоже), ставший впоследствии господином д'Эмери (он вышел из семьи торговцев и банкиров итальянского происхождения, жившей в Лукке и перебравшейся в Лион, а позже иммигрировавшей в новую подлинную финансовую столицу королевства). В единственном совете, имевшем вес, так называемом «Узком совете» (в «обычном королевском совете» было слишком много интриг), появлялся Мсье, всегда изысканно-вежливый (он переставал «швистеть», как писал кардинал де Рец), он одаривал улыбкой невестку, а иногда и кардинала, и представителей прежней команды — Бриенна и Шавиньи (позже у них случились серьезные неприятности — Бастилия или ссылка, на некоторое время). В пресловутый Совет совести, назначавший епископов и аббатов, входили два или три прелата и господин Венсан: королеву и кардинала изгнали после заговора «значительных». Мазарини назначал тех, кого хотел, в приходы и богатые аббатства, не забывая ни друзей, ни себя самого. Однако не это составляло главную заботу Мазарини. Недавние серьезные трудности обострялись: война, интриги при дворе и в столице — требовалась масса времени и сил, чтобы распутать козни и обойти расставленные ловушки, всеобщий ропот недовольства и — главное — упоительные поиски золота и серебра. Лишь самый большой хитрец мог в начале 1648 года предвидеть, что из создавшегося положения найдется выход и поможет этому время, гениальный мастер, столь высоко ценимый Мазарини.

У кардинала возникли некоторые проблемы, очень обеспокоившие королеву, но они никак не повлияли ни на его обаяние, ни на живость характера, ни на ту фантастическую работоспособность, которая поражала серьезных наблюдателей (в том числе иностранных послов и даже умную и взбалмошную королеву Христину). Он устроился там, откуда мог управлять всем, окружив себя дорогими его сердцу людьми и безделушками (их прислали из Рима), совсем рядом с королевой-регентшей.

Королева, не любившая старый Лувр — сырой, холодный, не слишком чистый, а кое-где совершенно обветшавший, вскоре переехала в находившийся неподалеку нарядный Пале-Кардиналь, окруженный огромным красивым садом, разбитым по приказу кардинала Ришелье. Это прелестное, светлое, но совершенно не укрепленное, даже не защищенное рвом место (об этом придется пожалеть!) стало знаменитым Пале-Роялем (позже дворец был разрушен, от первоначального здания осталось всего несколько камней, сохранившихся после реконструкции конца XVIII века). Сначала Мазарини снимал находившийся за садом особняк Шеври-Тюбеф, который по его приказу расширили, переделали и украсили. Он стал называться Пале-Мазарини (тот, что в Париже, ибо мы часто забываем о существовании дворца в Риме, который хотя и плохо, но все-таки сохранился) и составляет сегодня сердце Национальной библиотеки. Чтобы Мазарини не нужно были идти через парк (слишком долго? утомительно? опасно?), королева в ноябре 1644 года предоставила своему министру апартаменты в Пале-Рояле. Они были отделены от ее комнат длинной, хорошо охраняемой галереей (крепкими итальянцами, которых Мазарини отбирал лично и очень тщательно). Это соседство — весьма, впрочем, относительное — дало повод для злословия; добрые, набожные, добродетельные люди казались оскорбленными. Б действительности же, приличия всегда соблюдались, при беседах присутствовали надежные, умеющие молчать свидетели, которые, конечно, всегда сохраняли дистанцию — и в прямом и в переносном смысле этого слова. А встречаться кардиналу и королеве приходилось ежедневно — согласовывались сложные Дела двора, обсуждались все столкновения в столице и серьезные проблемы королевства.

Внешне королева сохраняла стиль жизни — с Фрейлинами (всегда присутствовала верная, болтливая и полезная Моттвиль, урожденная Берто), поздними вставаниями, обильными трапезами и Долгими молитвами. Анна Австрийская любила указывать свою набожность после вечеров, проведенных за игрой, но тут же прекращала молитву, если детям требовались ее внимание и забота. Анна Австрийская, поздно ставшая матерью, обращалась с сыновьями очень нежно, но подходила к каждому по-своему: один должен был править королевством, другому следовало указать его место. Эта дочь Габсбургов, ставшая супругой одного из Бурбонов, по мере сил хранила влияние и гордость — не всегда удачно — обеих династий, сумев стать выдающейся личностью.

Кардинал любил общество — предпочтительно умное, тонкие ужины, игру до умопомрачения, в которой неизменно выигрывал. Гораздо меньше удовольствия он находил в молитвах и не любил утром долго лежать в постели: ему всегда не хватало времени, а возможно, и религиозного усердия. Он читал, слушал, улыбался, что-то рисовал и писал без устали, как большинство исключительных людей, Мазарини мало спал, никогда никому не доверял полностью и умело играл на человеческих слабостях и обстоятельствах. В самом сердце сложного окружения он создал собственный мир, напоминавший ему о другом великом городе, где жила его семья и дорогие сердцу друзья, блестящие, богатые, цивилизованные люди, с которыми Джулио так хотелось увидеться вновь…

С давних пор Мазарини окружал себя итальянскими вещами: тканями, драгоценностями, духами, статуэтками, «антиками». Он любил итальянских художников и их полотна, актеров, певцов и музыкантов родной страны, в том числе знаменитую Барони, певицу, любовницу того самого кардинала Барберини, давнего друга и былого покровителя. Мазарини изгнали из Вечного города из-за ненависти наследника дяди Джулио Урбана VIII,некоего Памфили, креатуры испанцев, ставшего Папой Иннокентием X (Мазарини так и не сумел помешать ему занять престол Святого Петра). Стойкая враждебность Папы ко всему французскозолота, которым он одаривал свою невестку Донну Олимпию, «управляющую телом и душой папства» (по меткому замечанию Ги Патена), побуждала кардинала-министра к дипломатическим, военным и морским интригам и экспедициям (в Кремону, к Тосканскому и Неаполитанскому побережьям). Впрочем, наделали они, скорее, шума, а результаты были малоощутимы. Конечно, Мазарини мог всегда рассчитывать на римских друзей, где бы те ни жили: на Бичи, ставшего прелатом, Зонго Ондедеи, настоящего друга, свою правую руку, новоиспеченного епископа, вернейшего Эльпидио Бенедетти, секретаря, который в Риме заботился о семье и богатствах Джулио (движимом и недвижимом имуществе, весьма значительном и добытом неизвестно каким способом). Этот самый Эльпидио стал пылким биографом Мазарини и одновременно собирателем произведений искусства художников, артистов и конфидентом всей семьи. Как истинный средиземноморский Padrone, в 1647 году Джулио вызвал к себе всю семью: четыре его племянника и племянницы, пожив некоторое время в Эксе, переехали жить в Пале-Мазарини, вызвав всеобщее любопытство, причем не всегда доброжелательное. За ними последовали другие родственники: о некоторых будут рассказывать анекдоты, другие попадут в большую историю.

Очень важным было прибытие в Париж, в 1644 году, небольшой группы римских священников во главе с отцом дель Монако, который исповедовал от министра до отца Биссаро. Этих феатинцев, неизвестных в Париже, строгих последователей святого Гаэтана, Мазарини мог встречать у Барберини, человека весьма терпимого в вопросах веры. Феатинцы, монахи с безупречной репутацией, славные миссионеры, которых Мазарини поселил на берегу Сены, напротив Лувра, помогали ему обойти опасное влияние иезуитов, которых он так хорошо знал (чтобы улестить иезуитов, он пригласил их духовниками к маленькому королю). Феатинцы, суровые и одновременно умные и изощренные (их главная церковь — Сант-Андреа делла Балле — всегда находилась в Риме, хотя среди монахов было много сицилийцев), преданные папской курии католики, четко следовавшие предписаниям Тридентского собора, были представлены королеве-матери. Она высоко их ценила, часто принимала у себя и дала согласие назвать грандиозную церковь, которую начали строить для феатинцев на левом берегу Сены (от нее почти ничего не осталось), именем Сент-Анн-ла-Руаяль — тонкая дань уважения самого близкого из ее великих слуг. Двору и столице пришлось принимать феатинцев со всей возможной любезностью, как, впрочем, и иезуитам (несмотря на скрытые противоречия).

Эта столь милая сердцу Мазарини атмосфера «всеримского» не мешала ему полностью посвящать себя (или почти полностью) делам королевства, которое он для себя выбрал, и регентше, которая выбрала его. Королева усилила его власть и одновременно увеличила доходы, назначив суперинтендантом своего двора (1644 год), а следом и главным воспитателем Людовика XIV (1646), — по-настоящему важное политическое решение.

Несмотря на некоторые ошибки (итальянские походы, глупая потеря важного союзника — Голландии), министр пять лет работал на победу и Вестфальский мир; затем последовало создание хрупких Прирейнских союзов, которым никто не придавал (или делал вид, что не придает) значения.

Больше того, многие недовольные и святоши упрекали Мазарини в том, что он помешал заключению единственно достойного мира с самым католическим из королей — испанским (в котором делалась ставка на слабость Франции, связанную с несовершеннолетием короля). Суть дела заключалась в том, что все — несколько тысяч людей — занимались в основном внутренними проблемами, разрешением конфликтов, интриг и денежного вопроса — подоплеки всех проблем.

Так начался жестокий кризис по имени Фронда — от названия детской игры, весьма, кстати, опасной, поскольку когда-то в нее играли неким подобием пращи (вспомним Давида и балеарских фрондеров, то есть метателей камней).

Финансовый дебют: как заставить парижан платить

Все, о чем мы коротко расскажем, — Фронда, Фронды, большие и малые, — сводится в конечном итоге скорее к амбициями, чем к идеям, причем к амбициям давним, неумеренным и неудовлетворенным, к денежным проблемам, хотя и не только к ним, к чувствам, в основном к ненависти, изначальной и новоприобретенной. То была ненависть к иностранцу, особенно к итальянцу, и ненависть к финансисту, конечно, мерзкому, низкому вору. Это двойное чувство, а вернее — двойная неприкрытая глупость, такая, которую отстаивают до хрипоты в голосе…

Невозможно передать, как сильна была нужда в деньгах, сколько усилий прилагалось, чтобы вставить платить провинцию, оказывавшую яростное сопротивление. Впрочем, провинция в конечном итоге была не слишком опасна. Огромный зверь, чудовище с 400 000 душ, где почти всегда решалась судьба королевства, — вот кто играл первую скрипку…

Здесь жили скученно, а теснота обычно хорошо помогает разобраться в происходящем, в том числе стремительно распространяющиеся слухи и страсти. Около тысячи жителей на гектаре площади, дома, вытянутые вверх, где башмачник живет рядом с финансистом (мастерская внизу, полунищета наверху, богатство на этаже аристократа), а крыши почти соприкасаются над улицами и улочками. Пресловутая вонючая грязь, покрывающая будущие мостовые с текущим посередине ручейком, куда выливаются через окна все помои. Повсюду лавки и молочные торговцы, толкотня разносчиков воды, лакеев, простолюдинов, чопорных буржуа, кареты и телеги проезжают, где попало… Сена, с ее четырьмя портами (лес, вино, сено, зерно), забитыми лодками и шхунами, они кормят и… утоляют жажду (с помощью сотни кабачков, конечно). Короче говоря, в городе, обнесенном стенами, за воротами, которые сторожа каждый вечер запирают на засов, шумящий люд — разбойники и гарцующие верхом вельможи; все друг друга знают, каждый любит и умеет поговорить, болтают всюду — в лавочках, на перекрестках, перед соборами, на мостах, на берегах реки, на рынках и кладбищах.

Видимость беспорядка: люди объединены в приходах и религиозных братствах, в цехах и кварталах. Кварталов шестнадцать, буржуазная «милиция» выполняет работу полиции, население каждого квартала объединено в группы по пятьдесят и десять человек, они избирают — не самым прямым путем — мелких начальников, чаще — чиновников, иногда — членов парламента; существуют стихийные объединения соседей, завсегдатаев кабачков, покупателей маленьких рынков. Итак, толпа хорошо структурирована, но ее части переплетаются, на них оказывают влияние и видный парламентарий, и блестящий дворянин, и красноречивый кюре. Толпа — лучшая питательная среда для распространения слухов и организации беспорядков. В самом сердце города — дворец маленького короля, его часто видят играющим в садах Тюильри или весело скачущим на своем маленьком белом коне, но рядом всегда двое проклятых иностранцев…

Больше всего не выносят сицилийца, этого высокопоставленного мошенника, его приспешника Патричелли, их сторонников, банкиров, сборщиков непомерных и несправедливых налогов…

Да, Париж уже тогда был (и остался) одним из тех городов королевства, за которым нежнее всего «ухаживали», но сам он об этом не подозревал, каждый парижанин утверждал прямо противоположное те, кто был недоволен или имел личный интерес, раздували пожар недовольства, в том числе парламентариями, наживавшими популярность и вербовавшими сторонников, не платя ни сантима и не забывая о собственных притязаниях.

Королевство все так же нуждалось в деньгах, провинции настойчиво просили помощи, и, хотя в столице жило более 2% подданных короля, она владела почти четвертью (если не больше) богатств страны (движимость, недвижимость, финансы, товары…) и ей приходилось вносить свою лепту. К принуждению Париж относился как к агрессии, к покушению на собственные права. Правительство порой совершало ошибку (но был ли у него выбор?), формулируя свои притязания слишком жестко или, напротив, легковесно, но настойчиво.

Первая атака налоговой администрации

В первое время Партичелли д'Эмери, которому Мазарини доверил детальное проведение операций (у кардинала были другие дела, и он не вникал в тонкости дела), давил на тех, кто был привычен к принуждению, на рантье. В большинстве своем рантье были парижанами и буржуа (впрочем, не только). Их история начиналась в эпоху Франциска I, но с тех пор серьезно обогатилась.

В 1522 году королевство, уже тогда нуждавшееся в деньгах, решило провести заем среди подданных. Не пользуясь финансовым доверием, оно задумало сделать гарантом первого займа Парижскую ратушу (короткое время гарантом была Тулузская ратуша): первая процентная ставка составляла «денье 12» (100:12 = 8,33%), общая сумма не превышала 2,5 миллионов. Дело пошло так хорошо (для короля и, конечно, для рантье), что дети и внуки Франциска I выпустили более 70 заемных эмиссий (с процентной ставкой, имевшей тенденцию к снижению: от 8 до 5%). Ришелье так усердствовал, что после его смерти годовые проценты к выплате составили почти двадцать миллионов. Очень скоро государство решило платить позлее назначенного срока, нерегулярно, другими бумагами — обесцененными, или совсем не платить. Чиновники осмелились даже предложить рантье платить им ценными бумагами, так сказать, будущего, то есть тем, чего в реальности не существовало. Впрочем, чаще всего выплаты просто задерживались: в 1637 году задержка составила в среднем 12 месяцев, а в 1647 — три-четыре месяца, в зависимости от категории ценных бумаг. Если государство случайно выплачивало некоторые ренты, это всегда сопровождалось уменьшением капитала, попавшего когда-то в его казну.

Такая практика — конечно, достойная осуждения, но не оригинальная — была нехороша в основном тем, что Париж был главным рантье государства (чем-то вроде доверчивого человека, пользовавшегося некоторыми преимуществами за счет сделок с недвижимостью, ибо ценная бумага стоила мешка экю). Выплаты — теоретически поквартальные — производились в ратуше, техника была сложной (в числе прочих сложностей назовем алфавитный порядок), выплаты осуществлялись кучкой продажных чиновников, не спешивших выполнять свои обязанности прожженных хитрецов. «Плательщики ренты» (Кольбер-старший был одним из таких не слишком честных чиновников) находились под надзором «контролеров ренты». Всем этим чиновникам, имея в виду их склонность к мошенничеству, на четверть понизили жалованье. Совершенно очевидно, что все правительственные хитрости уменьшали расходы государства, но не увеличивали доходов; главное, однако, заключается в том, что рантье время от времени проявляли недовольство, стекаясь к дверям «плательщиков ренты», к ратуше. Они протестовали, крича, жестикулируя, собирая вокруг толпу и угрожая. Иногда приходилось посылать гвардию, милицию и даже солдат, но с каждым разом делать это становилось все труднее. Рантье (подобно некоторым чиновникам финансового ведомства) решили объединиться в «союз», чтобы защищать свои права и доходы. Находчивый коадъютор Гонди, прирожденный подстрекатель, нашел даже способ «украсить» титулом «синдикарантье» своего секретаря и аколита Ги Жоли, умело подогревавшего страсти. В пестрой толпе можно было встретить слуг и водопроводчиков, важных буржуа и дворян, например Севинье, — славная пехота для будущих бунтов. Опоздания, невыплата денег и «смута» усилились к осени 1648 года, но это не наполнило королевскую казну. Слишком хитрый Партичелли, которому Мазарини как будто позволял делать все, что угодно, пытался наилучшим образом «ободрать» парижан.

Некий усердный «раскапыватель» старинных бумаг нашел эдикт 1548 года, по которому по военным соображениям (страх перед испанским нашествием, уже тогда) вокруг городских стен, в зоне шириной в 200 туаз[65] (около 400 метров), запрещалось строить, более того — предписывалось разрушать дома или взимать за строительство большой штраф. Как многие другие, этот эдикт был на время забыт, но в 1644 году государство спохватилось: были спешно посланы землемеры, которым надлежало измерить в «туазах» и обложить налогом приусадебные участки и построенные на них дома. Решение вызвало негодование, заинтересованные граждане громко кричали о несправедливости, кое-где постреливали, делегация бедняков, среди которых было много женщин, отправилась плакать и протестовать под стены парламента, который они считали своим защитником. Омер Талон, судья, в принципе достойный доверия, рассказывает, что бунт начался 4 июля 1644 года, не было никакого явного предводителя или организатора, но его, скорее всего, тайно поддерживали «Господа» (его коллеги из парламента). Очень скоро выяснилось, что они часто оказывались собственниками тех зданий, где был произведен обмер земель… Чтобы избежать неприятностей, Партичелли временно отказался от обмеров (позже к ним вернулись), но тогда же, в августе 1644 года, придумал другой проект, одновременно более простой, но и более хитрый и более эффективный: взимать «налог с зажиточных».

Предполагалось облагать данью самых богатых и знатных жителей столицы и собрать около 15 миллионов — невероятная цифра, равнявшаяся более чем 120 тоннам чистого серебра. Объявление об этом налоге вызвало новое возмущение (но не у бедных): зажиточные граждане предлагали брать его только с «мерзких финансистов», в крайнем случае — с крупных торговцев (намек на парламентариев). В самый разгар споров богачей королева предложила созвать заседание парламента с присутствием короля, на что парламентарии никак не соглашались из-за несовершеннолетия монарха. Они допускали, что кого-то — не их — обложат налогом, например бывших торговцев, поскольку финансисты доказали свою нужность всем. После секретных переговоров и нескольких приступов гнева (королева была особенно взбешена сопротивлением простолюдинов, которых она не выносила), Мазарини и Партичелли отозвали «эдикт о зажиточных».

Тем не менее они попытались вернуться к обмерам, что вызвало ответную ярость бедняков и недовольство парламентариев. А молодые и дерзкие советники Следственной Палаты осмелились созвать 24 марта 1645 года заседание — почти что сбор оппозиции, — куда попытались привлечь самых видных своих коллег. Но те, ведомые первым президентом Моле, поддержали королеву. Королева отреагировала мгновенно, отправив в ссылку одного из зачинщиков — Гейяна (впрочем, его быстро помиловали) и посадив в тюрьму президента Барийона: к несчастью, последний умер в темнице, что произвело дурное впечатление. В конце концов обмеры окончательно отменили. Требовалось найти что-нибудь иное…

Налоговая изобретательность имела пределы, впрочем, как и формы сопротивления, так что в результате сошлись на некоторых обмерах и нескольких налогах с зажиточных. Парламент согласился — ведь на него налоги не распространялись. А вот торговцы, платившие налоги, яростно протестовали, особенно усилилось возмущение после заседания парламента, на котором присутствовали король и королева (оно состоялось в 1645 году), где законодатели послушно одобрили налоговые эдикты, в том числе налог на ремесла. Сопротивление усилилось год спустя — теперь возмущались не только торговцы, — когда разразилось «дело о тарифе».

Речь шла о праве на ввоз (городской ввозной пошлине), которое оплачивалось у городских ворот: платить следовало за продукты и товары, мясо, ткани, фрукты, конечно, за вино и зерно, поглощавшиеся в огромных количествах. Сколько же было протестов! К воплям торговцев и потребителей, в том числе бедняков, добавились протесты судей верховных судов, парламента, высшего податного суда, Счетной Палаты, Большого Совета: у всех имелись сады, виноградники, богатые фермы и прекрасные поместья, приносившие хороший доход. Протесты начались задолго до того, как эдикт о тарифе был разослан для рассмотрения в судах. Ссоры, крики и переговоры длились два года. В конце концов был принят более мягкий вариант, щадивший многих «господ», но отнюдь не простых буржуа.

Промедления и более чем скромные доходы вынудили Партичелли, возобновив под сурдинку дело об обмерах, вернуться к старым, давно испытанным рецептам Ришелье: например, к свободным феодам. Речь шла о том, чтобы заставить платить за права простолюдинов Парижа, чьи дома были построены на «дворянских» землях. Среди налогоплательщиков, о которых шла речь, были добропорядочные буржуа, чиновники и даже парламентарии (что объясняет энергичный характер протестов).

Еще более серьезным было дело о королевском «откупе». Париж зависел более чем от двадцати сеньоров; большинство принадлежали к Церкви, самым богатым был король. Правительство как бы внезапно «прозрело», вспомнив, что владельцы домов, построенных на королевской земле, якобы очень давно не «приводили в порядок» документы на право пользования землей, принадлежавшей сеньору, то есть королю. Всем было предложено заплатить долг и освободиться от арендной платы навсегда, выплатив большой налог, Эдикт прошел в 1645 году незамеченным, в него попросту не поверили. Но в 1647 году воссозданная «палата домена» возобновила работу и сразу занялась оценкой домов и налогообложением. Последовали протесты парламентариев и других членов высших судов, но еще сильнее сопротивлялись крупные владельцы городских домов — богатейшие торговцы, в том числе торговцы Шести Корпораций (самые уважаемые). Повсюду на улице Сен-Дени, самой богатой торговой артерии Парижа, затевались ссоры и драки, сына Партичелли (президента в парламенте!) избили, били в набат, появились ружья, правда, стреляли пока только в воздух. Непорядки длились два или три дня, потом вызвали милицию и гвардейцев короля, и все успокоилось. Волнения, случившиеся зимой (их вряд ли можно назвать парламентскими), охватили самые оживленные кварталы столицы. И все-таки то была только прелюдия.

Итак, всегда одна и та же схема: неизбежное введение новых налогов и неизбежный же ответный протест, переговоры с предложением мира, частичное или временное отступление, нервное возбуждение при виде чиновников финансового ведомства и сборщиков налогов… На собранные деньги Мазарини кормит и вооружает армию, ведет переговоры в Вестфалии, беспокоится из-за итальянских и особенно английских событий. Протесты и претензии некоторых парламентариев и дворян, всегда одних и тех же (участие в правительстве, устранение по возможности сицилийца, неуплата налогов и увеличение собственных состояний), не слишком волновали кардинала: отчасти потому, что он поручал другим улаживать дела и давать отпор, отчасти из-за того, что он не до конца прочувствовал сложный характер парижского общества, в том числе парламентариев, буржуа и простолюдинов. Он вмешивался лишь для того, чтобы успокоить раздраженную королеву и уладить некоторые конфликты, чего он и добивался, либо заплатив солидную сумму, либо пустив в ход улыбку и деньги.

1648 год, фигурально выражаясь, разбудит Мазарини, но будет слишком поздно. Он перейдет в наступление, первые его атаки будут сдержанными, не очень умелыми, иногда неловкими… Он провоцирует — подталкиваемый королевой — болтовню, выдвижение устаревших проектов, страстные ссоры, словесную агрессию, взаимные нападки и драки, и в конце концов это приводит к грозной и опасной Фронде. Она напоминает все, что было в прошлом, и не похожа ни на одно событие былых времен, она скорее ворошит прошлое, чем заявляет о будущем, ее нельзя окрестить революцией, поскольку истинная революция изменяет основы государства и общества, а при Фронде ничего подобного не произошло (в отличие от Англии), что бы об этом ни говорили сумасброды и фантазеры. Тому, кто хочет встретиться с настоящей революцией, стоит пересечь Ламанш.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

Первый тяжелый год:

1648

Финансовое положение в связи с войной было практически безнадежным, и Партичелли, повсюду искавший деньги, подготовил для регистрации парламентом новую серию финансовых эдиктов и позволил себе несколько дерзких выходок, вызвавших раздражение «Господ» из высших судов, которые уже в мае перешли в открытую политическую оппозицию. Успех оппозиционеров вынудил Совет короля, опиравшийся на армию-победительницу, прибегнуть к полицейским мерам. Увы — жесткие и не слишком умелые полицейские меры привели в конце августа к двухдневным баррикадам в Париже. Оппозиция считала себя победительницей. Королева готовилась к реваншу, решив покинуть Париж, изолировать и взять в осаду, что и произошло в начале 1649 года после осенней «прелюдии». Париж (конечно, не весь) вынужден был признать себя побежденным в марте—апреле 1649 года — то была так называемая «первая Фронда», «Парламентская Фронда», «старая Фронда» или «Парижская Фронда» (впрочем, все термины весьма приблизительны). О первой Фронде рассказывали сотни раз, ее толковали в зависимости от тех принципов, которых придерживались историки. Нас не слишком вдохновляет эта история, но мы должны хотя бы коротко вспомнить о ней. Кажется, будто вступаешь на старую разбитую дорогу…

* * *

В парламентских кругах начались серьезные волнения, когда Партичелли, увлекшийся продажей многочисленных должностей (он делил уже существующие надвое, что, практически, обесценивало их), покусился на докладчиков Государственного совета, важных персон, «делавших донесения» в Королевском совете. Их часто посылали комиссарами в провинции, они входили в Парижский парламент и некоторые могли «высказывать свое мнение» (голосовать). Партичелли задумал продать, и очень дорого, двенадцать новых должностей (сначала речь шла о 24 должностях, но Партичелли отступился). Судейские всех рангов бурно протестовали, докладчики в Государственном совете даже объявляли на какое-то время забастовку.

Поскольку многие налоговые мероприятия подлежали регистрации — разделение должностей, увеличение числа свободных феодов и других арендуемых земель, — королева и министры потребовали, 15 января, провести торжественное заседание в присутствии короля, семьи, министров и пэров королевства (некоторых из них). Парламенту оставалось одно — признать себя побежденным. Королеве, пребывавшей в большом волнении, все-таки пришлось выслушать напыщенные, страстные речи, в том числе выступление Омера Талона, первого королевского адвоката. Темы были все те же: парламент должен помогать несовершеннолетнему королю, давать ему советы по всем поводам, обсуждать законы; все налоги плохи, все финансисты — отвратительные мошенники, народ несчастен, ему впору щипать траву в поле, война бесполезна и разорительна, «пальмовыми ветвями и лавровыми венками не накормить изголодавшиеся провинции, где с людьми обращаются, как с рабами и каторжниками». Талон осмелился посоветовать королеве задуматься над этими ужасами в уединении своей молельни. Анна Австрийская могла воспринять подобные речи только как оскорбление и не преминула заявить об этом со всем высокомерием дочери Габсбургов.

Тем не менее уже на следующий день парламент объявил недействительными результаты этого заседания и принялся обсуждать предложенные эдикты.

Б Пале-Рояле возмущались и негодовали, однако ответы не блистали отточенным стилем. Неизвестно, кто — Мазарини или регентша — несет ответственность за последовавшие события, скорее всего, они оба.

Первоначально эдикты, которые парламент отказывался регистрировать, представлялись на рассмотрение трех других высших судов; из солидарности они тоже отказывались регистрировать указы. Второй мерой была задержка жалованья (процент от стоимости должностей) высокопоставленных судей… хотя парламентариям платили, несмотря на то что именно они первыми встали в оппозицию. В ответ парламентарии из солидарности отказались получать свои проценты (будьте уверены, они знали, что сей гордый отказ будет кратковременным!). Вывод — правительству недоставало политической ловкости.

Регентский совет ответил контратакой на ежегодный налог («полетту») — право, по которому, начиная с 1604 года, чиновникам разрешалось платить казне, дабы обеспечить себе богатую должность, передававшуюся по наследству (даже в случае внезапной смерти ее обладателя). Годовой налог устанавливался на девять лет и подлежал возобновлению в январе 1648 года. Решение не принималось более трех месяцев. Королева угрожала, что не станет возобновлять договор, и президент Моле, человек, вполне уравновешенный, 6 апреля объявил, что подобное решение «меняет лицо королевства», охлаждает теплые чувства чиновников и «нарушает дисциплину» сообществ: такая выспренность была свойственна нескольким дюжинам парламентариев, заботившихся о собственном состоянии больше, чем о чести и здравом смысле, что больше всего раздражало королеву.

Следовало правильно отреагировать. 30 апреля было принято решение о восстановлении годового налога на девять лет при условии, что три высших суда из четырех будут получать жалованье четыре года, а не девять лет; четвертым судом был парламент: возможно, королева и правительство надеялись рассорить их? Увы, все вышло ровным счетом наоборот: парламент очень плохо воспринял подобный подарок и призвал все четыре высших суда собраться в одном из больших залов Дворца Правосудия, так называемой Палате Людовика Святого; так родилось «решение о союзе» (13 мая), которое многие историки считают отправной точкой «Парламентской Фронды». Начинание и впрямь было необычным, почти экстравагантным. Оно заставило королеву действовать очень быстро: было отменено право годового налога и запрещены — неверный шаг — любые собрания. Ослушание привело королеву в ярость, она заявила, что собрание «судейских крючков», которым было пожаловано Дворянство, вводит во Франции «нечто похожее на республику в монархии».

Каким бы преувеличением это ни казалось, но началась война или некое ее подобие (холодная война), что не мешало поиску «урегулирования» под неожиданным руководством Мсье: он проявил себя весьма ловким посредником из Люксембургского дворца. Все четыре палаты собрались вместе и принялись тщательно готовить предложения по реформам — некоторые историки видят зачатки конституции или даже текст конституции — впрочем, эфемерной, погибшей во младенчестве.

Прежде чем перейти к описанию пресловутых 27 статей, королева утвердила их после переговоров, взрывов гнева и исправлений, заранее решив никогда их не применять, но сделав вид, что уступает по нескольким пунктам, поскольку ничего другого сделать не могла; следует напомнить, что в основе конфликта с парламентами (в том числе с провинциальными) лежали без конца осложнявшиеся реальные налоговые проблемы, которые могли быть решены только волевым порядком. К лету ждали финансового краха и баррикад, и мы задаем себе вопрос: действительно ли самые скандальные вопросы были самыми важными?

27 статей (лето 1648):

реформы, предложения реформ, улаживание отношений

Ряд статей касается налогов — хороший способ завоевать популярность и оказать протекцию друзьям, не забывая о себе. Сначала будут сокращены на четверть налоги 1647 года и аннулированы недоимки трех или четырех предшествующих лет, что нисколько не волновало Мазарини, — онпрекрасно знал, что эти деньги никогда не будут выплачены. К тому же ради обеспечения популярности, с целью заставить «вернуть награбленное» мерзких финансистов (которые все-таки собрали налоги, но, конечно, присвоили добрую их часть), будет созвана «палата правосудия» (еще одна), перед которой предстанут виновные. Да, членов палаты назначат, но у них не будет ни времени для работы, ни желания ее налаживать (слишком часто пришлось бы судить самих себя). Статья о парижских налогах: разнообразные налоги предполагается брать с зажиточных людей, упоминается, что обмер, откуп, свободные феоды и даже тариф и его табло прав на городскую пошлину будут аннулированы или ограничены.

Поскольку чиновники никогда не забывают о себе, принимается решение о запрете на раздел должностей (не делать из одной должности две или четыре), о выплате жалованья и драгоценного годового налога. Любые меры, вступающие в противоречие с этими положениями, будут аннулированы — правда, не слишком быстро и не без тайного умысла. Дается главное обещание — не нарушать принятых законов. Что это? Парламентская наивность? Милые проделки Мазарини?

Другие статьи, не столь демагогичные, были опасны по-иному. Парламент претендовал на контроль, если не над всем правосудием королевства, то, во всяком случае, над всей финансовой сферой, признавая, по примеру английского парламента, только меры, которые сам обсудит и примет. Подобное решение могло заложить основу изменения самой природы королевства, породить своего рода законодательную власть, если бы королева хоть на мгновение решила уступить (конечно, для вида, по принуждению) этому требованию, совершенно неприменимому и неприемлемому для Французской монархии.

Впрочем, главное, скорее всего, заключалось в другом. Парламент собирался устранить то, что было оружием монархии многие десятки лет (со времен правления Ришелье), — «комиссаров, рассылавшихся во все концы королевства», назначавшихся Королевским советом и наделенных почти неограниченной властью. Интенданты состояли при губернаторах, при армии, но были поставлены над всеми чиновниками системы правосудия и финансового ведомства; с 1641 года они возглавляли даже сбор налогов при поддержке финансистов и солдат. Парламент хотел упразднить комиссии и комиссаров, и это ему почти удалось, но Мазарини в конце концов доказывает, что агенты короля необходимы при войсках и в приграничных провинциях, и спасает тех, кто заправляет делами повсюду от Пикардии до Бургундии, Прованса и Лангедока. Чиновники внутри королевства — жалкая кучка — теоретически исчезают, но получают разные новые должности и продолжают переписываться с канцлером (их письма были опубликованы…). Кроме того, известно, что совет продолжает посылать в провинцию своих уполномоченных, наделенных некоторой властью. Итак, монархия как будто капитулировала, в действительности же она лавировала.

Остается 6-я статья, вызвавшая много споров: казалось, что она устанавливает нечто вроде «habeas corpus» (знаменитый английский закон, гарантировавший личную свободу английских граждан) на французский манер: «Ни один подданный короля не может содержаться в тюрьме более суток без допроса и передачи судье». Мало того, что этот текст слово в слово повторяет указ Мулена (1566 год), который никогда не применялся (как многие другие), но он был практически отменен уже 31 июля. Тем не менее удалось сохранить конец статьи, где уточнялось, что «никакой чиновник не может быть отстранен от должности королевским указом»: по сути, вместо замечательного «habeas corpus» вводилось нечто вроде парламентского иммунитета только для чиновников.

Как бы там ни было, подобные тексты (одновременно амбициозные и ностальгические) были совершенно неприемлемы для короля (и для премьер-министра) и не действовали, разве что в краткий миг «событий».

Параллельно с политическими размышлениями (правда, их сопровождали переговоры), парламент, поддержанный парижским «общественным мнением» (его легко было воспламенить старыми лозунгами и оскорбительными памфлетами) принялся за откупщиков, арендаторов и финансовых «гарпий», ответственных за все налоги, скандалы и ужасную нищету. В конце июля президент Матье Моле выступает (наивно?) за конфискацию всего имущества всех финансистов ради решения денежных проблем монархии, а старик Бруссель, восторженный оратор и демагог, вовсю трубит о «неприличных» доходах откупщика Тюбефа, вдовы откупщика Лекамю и даже вдовы маршала д'Эффиа. Вскоре парламент, побуждаемый все той же группой людей, решит начать преследование крупнейших откупщиков (Кателана, Табуре, Лефевра), которые как будто случайно не были связаны с семьями известных парламентариев. Приближался момент, когда могли напуститься и на них, а этого допускать было никак нельзя: правительство, зависевшее от финансистов, вынуждено было реагировать.

Не стоит себя обманывать: суть дела заключайся именно в этом; смелые требования, дерзкие и в конечном итоге безответственные и глупые выступления парламентариев не шли ни в какое сравнение с задачами, которые Мазарини понимал лучше всех: необходимо было решить проблему государственного долга, даже пойти на банкротство, но спасти нужных финансистов, столпов государства, сохранить их для завтрашнего, послезавтрашнего дня, для далекого будущего королевства и короля. Деньги — подоплека практически всего, в том числе и баррикад.

Лето 48-го:

от хорошо испытанных уловок к забытому банкротству

Тридцать пять лет назад голландский историк Эрнст Коссманн первым констатировал (сегодня труды Франсуазы Байяр позволяют нам увидеть это совершенно ясно), что в 1648 году проблема поиска денег стала столь острой, что правительство без конца почти агрессивно взывает к налогоплательщикам и финансистам (чья помощь в конечном итоге всегда оказывается самой действенной).

Вернемся ненадолго назад: по-прежнему необходимо было оплачивать войну, в том числе помогать союзникам, расходы превышали 120 миллионов ливров, то есть 10 тонн чистого серебра (или тонну золота). В 1647 году расходы достигли 143 миллионов: но где взять деньги? В 1645 году правительство нашло достаточно банкиров и подписало 7 откупных договоров (на 17 миллионов), 82 соглашения (на 47 миллионов) и выпустило не менее 238 заемов, гарантировавших не менее 102 миллионов, несмотря на то что «денежные мешки» знали: правительство возвратит деньги не раньше, чем через два года. И все-таки в 1647 году банкиры не побоялись оплатить 84% расходов государства (цифры Франсуазы Байяр).

Однако в 1648 году денежные господа решили уменьшить свой риск (им благоприятствовала «конъюнктура»), заключив около 20 договоров на сумму, не превышающую 10 миллионов… Именно поэтому Партичелли так яростно взялся за Париж, собираясь заставить столицу платить, но у него мало что вышло. Становится понятно, почему в том году все жаловались, что денег не хватает, что они не поступают, и не хотели рисковать. Говорили, будто королева берет в долг (у кого?) и закладывает (где?) драгоценности, принадлежащие короне, что, возможно, было правдой; Мазарини писал верному (тогда) Тюренну, что ссоры с парламентом «нас оставили совершенно без денег и закрыли все счета, неизвестно, куда обратиться, чтобы получить хотя бы малые суммы». Пришлось пожертвовать несчастным (и не слишком честным, и неумелым) суперинтендантом д'Эрли и заменить его храбрым маршалом Ламейерэ, чьим главным достоинством была родственная связь с Ришелье. Что мог сделать маршал: ведь доходы 1648, 1649 и 1650 годов были уже съедены? Следовало прибегнуть к жестким мерам.

Для начала Мазарини сократил проценты (с 15% до 10%, а затем и до 5%), выплачивавшиеся сторонникам реформы, арендаторам и финансистам, но этого оказалось недостаточно. Главное событие произошло 18 июля 1648 года, В тот день совет «в узком составе» (шесть министров и королева) решил аннулировать все заемы, договоры, вторичные и дополнительные договоры с передачей обязательств, авансы, предоставленные частным лицам на этот год и на следующие годы, «поскольку король посчитал, что не сможет покрыть военные и другие расходы, необходимые для сохранения государства, если оставит эти документы в силе». Иными словами, свершилось открытое банкротство, на время решившее все финансовые проблемы, чего и добивался Мазарини. Было объявлено, что проценты по аннулированным заемам будут выплачены… позже. Вслух об этом не говорилось, но речь шла вовсе не о безобидной мере. Если вспомнить, что, во всяком случае, две трети парламентариев и членов других судов (так называемых высших) были еще и финансистами, поручителями финансистов и кредиторами финансистов, легко будет понять смысл постановления от 18 июля. Королевское банкротство серьезно затрагивало всех этих людей, что они немедленно ощутили, неважно — питая надежду на будущие выплаты и компенсации или заранее похоронив их. Именно это обстоятельство — хотя о нем никогда не говорили вслух — должно было разжечь гнев парламентариев, толкнуть их на дерзкие поступки, возможно, воздвигнуть чуть позже три-четыре баррикады, но, конечно, не более того, поскольку сии господа никогда не забывали об осторожности.

Что до честных финансистов — если кого-то из них вздули или ограбили, — они, судя по всему, смирились, ожидая, куда подует ветер, и тайно оказывая помощь двору: в конце концов их судьба была связана с судьбой монархии, они жили ею, она — ими. Итак, поколебавшись какое-то время, банкиры искренне поддержали короля.

Все это время продолжались дискуссии между парламентом и Пале-Роялем. В конце июля королева сделала вид, что соглашается с тем, что оставалось от 27 статей, «осыпав розами ненавистных парламентариев». Но розы быстро вянут…

Напомним, что тогда же испанская армия, по-прежнему сильная, освободившаяся от врагов на севере, вновь попыталась открыть дорогу на Париж, заняв Ланс. Как раз в тот момент, когда Конде разбил испанцев, Бруссель и его клика, пребывая в невероятном возбуждении, затеяли тяжбу с «отвратительными откупщиками», с которыми не состояли в родстве (20—22 июля), что переполнило чашу терпения финансистов, Мазарини и королевы. Уже 25 июля они кинулись в атаку, воспользовавшись возвращением в Париж героя и его солдат и великолепным благодарственным молебном в соборе Парижской Богоматери, который должны были служить в среду, 26 августа.

Благодарственный молебен, 600 баррикад, 400 000 парижан и Мазарини

Арест бунтовщиков из парламента был мерой, хорошо испытанной предыдущими монархами. Весьма ловким ходом было воспользоваться двойным кордоном войск между Пале-Роялем и собором Парижской Богоматери. Казалось благоразумным «взять под прицел» всего троих «зачинщиков», особенно если только один был хорошо известен, а двое других — нет. В том, что за ними послали неумелых (или слишком ловких) военных, сказалась неопытность министров и самого Мазарини, новичка в этой области. Председатель Шартон без труда скрылся, Бланмениля (еще одного Потье) посадили в Бастилию, но совсем иначе получилось с тем, ради кого затевалась вся операция. Бруссель, седовласый советник (73 года — возраст для тех времен невероятный), обедал, сидя за столом в домашних туфлях, после того как… «облегчил» желудок. Комменж оторвал его от трапезы, усадив в дурную карету: она должна была доставить Брусселя в какую-нибудь тюрьму подальше (в Седан или Гавр) и по пути дважды перевернулась. Крайне экзальтированный и красноречивый, говоривший на совершенно неведомой латыни, советник руководил самой неистовой парламентской оппозицией и был в глазах двора человеком, которого необходимо убрать. Для болтливых и требовательных парижан, считавших себя обманутыми, Бруссель был честным скромным стариком, наделенным всеми добродетелями, почти святым, любимцем всех тех, кто вопил о воображаемой нищете. Судьбе было угодно сделать его арест шумным: лакей и старая служанка великого человека, оба ужасно горластые, орали, что совершено преступление, и звали на помощь. В благопристойном буржуазном квартале дома, дворы и хозяйственные постройки сообщались. От Сите крики доносились до берегов Сены и канала, где толпились балаганные зазывалы, грузчики, торговцы, зеваки и любители сплетен, уже сочинившие первые непристойные частушки, поносящие Мазарини. На улицах, с одной стороны на другую, протянули цепи, чтобы преградить путь всадникам и каретам, но мера оказалась запоздалой. Вот так, из-за одного-единственного парламентария, собралась толпа, бунт продолжался почти три дня, на улицах появились собранные в кучу бочки, обложенные камнями и землей, капустными кочерыжками, опилками, — всем тем, что достали при чистке со дна Сены, а еще навозом. Париж привык к баррикадам (их строили еще 60 лет назад), они были проявлением гнева, мешали движению, возмущали и пугали тех, кого называли «средним французом».

Три дня криков, волнующихся толп на улицах, ружейная стрельба, беготня, коварные интриги, едва сдерживаемый гнев, запутанные заговоры и небольшие подлости, конечно, не были тем, что лет пятнадцать-двадцать назад называли «революцией». Впрочем, все очень быстро успокоилось: возвращаясь в субботу утром, 29-го, из своего прелестного замка в столицу, знаменитый парламентарий Оливье Лефевр д'Ормессон увидел лишь несколько пустых бочек и кучи камней — все, что осталось от бунта.

Попробуем коротко рассказать о том, что произошло, и попытаемся разобраться. Итак, 26-го, как только Бруссель был похищен и карета уехала (сначала в направлении предместья Сен-Жермен), в Сите и вокруг рынка возникло сильное волнение, начали собираться вооруженные банды, люди выкрикивали угрозы, и городское бюро (ядро тогдашнего «муниципального совета»), обеспокоенное ситуацией, решило «протянуть цепи», опасаясь одновременно Пале-Рояля и мародеров. В конце дня маршал де Ламейерэ с сотней-двумя кавалеристов дважды покидает дворец, пытаясь навести порядок; его встречают оскорблениями и градом камней, он возвращается с помощью Гонди (любовника собственной жены!), который позже будет ужасно хвастаться этим «подвигом». Когда Ламейерэ вышел во второй раз, его встретили ружейной стрельбой, был открыт ответный огонь: одного человека убили, нескольких ранили. Президент Моле дважды обращался к королеве, умоляя освободить Брусселя, Гонди тоже пытается уговорить монархиню, но в ответ лишь насмешки в адрес резвого коадъютора. К ночи цепи сняли, лавки, закрытые из осторожности, приказали наутро открыть. Внешнее спокойствие. Ни одной баррикады.

День-два спустя снова появились баррикады, начались жестокие столкновения. Кто был зачинщиком — друзья Брусселя, Гонди и небольшая группка близких у нему кюре, офицеры местной гвардии или полковники милиции (часто по совместительству чиновники)? Орден Святых Даров, который всегда присутствовал на сцене, играя двойную, а то и тройную игру? Вновь сошедшиеся вместе банды бунтовщиков-простолюдинов? Возможно, каждый внес свою лепту…

За эти два дня в Париже можно было наблюдать необычные сцены, когда трагизм шел рука об руку с гротеском. В 5 часов утра на канцлера Сегье, собравшегося в парламент, напали: за ним гнались, и он вынужден был спрятаться у дочери в особняке герцога де Люиня на набережной Августинцев. Канцлера избили и заперли в шкафу, его дочь поколотили, в особняке все перевернули вверх дном, и потребовалось вмешательство Ламейерэ и королевской гвардии, чтобы их освободить. В 8 часов толпа заставила 160 парламентариев, одетых в красные мантии с горностаевой обивкой, ведомых Моле, медленно прошествовать в направлении дворца и потребовать освобождения Брусселя. Королева яростно оскорбляет Моле, поносит парламент, потом, успокоенная Мазарини и другими ловкими придворными, соглашается удовлетворить просьбу об освобождении Брусселя, но, как свидетельствуют очевидцы, не может скрыть слез гнева. Парламент скрипя зубами обещает сохранять спокойствие до дня святого Мартена (11 ноября): впрочем, ему и так предстоит уйти на каникулы… чтобы следить за сбором винограда. По выходе из дворца парламентариев освистали и избили за то, что с ними не было Брусселя (советник уже находился далеко…). Некоторые парламентарии сумели сбежать, другие едва унесли ноги… Несколько позже, когда королевские войска заняли мосты и перекрестки, правда, никому не угрожая (их было около 2000 человек, и не все поддерживали Мазарини); по ту сторону баррикад ведут веселые разговоры, пируют, иногда постреливают, что заставляет Ламейерэ разместить в Булонском лесу тысячу кавалеристов из Этампа. На рассвете ратуша (где всегда боялись грабежей и проявляли политическую осторожность) призывает к спокойствию, которое восстанавливается с возвращением Брусселя (к 10 часам), которого восторженно приветствуют и привозят в собор Парижской Богоматери как генерала-триумфатора! И тут газеты пишут о груженых порохом телегах, выезжающих из ворот Арсенала, — новые волнения в Сент-Антуанском предместье и Пале-Рояле. Остается только рассуждать о роли слухов и страхов, что мы и сделаем позже. В конечном счете парламент, ратуша и Ламейерэ объединили усилия, чтобы воцарилось спокойствие: ночью еще грабили, но утром 29-го установился порядок.

Кажется вполне очевидным, что инцидент, спровоцированный неумелостью Пале-Рояля, возник именно благодаря нервозной, возбужденной, злобной атмосфере, которую подпитывали памфлеты и агитаторы, разосланные, скорее всего, Гонди, некоторыми парламентариями-экстремистами, скромными судейскими чиновниками, возможно, «школярами» и лавочниками… Каждый из очевидцев Рассказывает историю по-своему, а историки не Скрывают колебаний и сомнений. Очевидно одно: 7 дней мятежа были многочисленные сложные предпосылки… хоть это и плохое объяснение!

Можно с уверенностью утверждать, что двор очень плохо воспринял то обстоятельство, что его заставили отступить. Оскорбленная в своей гордости, считая, что пострадала ее честь, королева хотела взять реванш над парламентом, Гонди и Парижем, который ее оскорбил; первый шаг она сделает две недели спустя.

Мазарини, до той поры совершенно поглощенный шедшей на всех фронтах войной, был занят малопродуктивными и трудными переговорами о мире, печальными финансовыми делами и жалкими гнусными интригами двора. Кроме того, его очень беспокоили дела Англии и судьба ее короля, которому грозила смерть. Но и кардиналу пришлось понять, что являют собой парламент и Париж. Джулио не знал ни парламента, ни Парижа, думая, что их можно покорить любезными словами, улыбками, хитростью, обещаниями, деньгами и подкупом, в конце концов. Подобные методы, возможно, годились для того, чтобы завоевать расположение парламентариев, но никак не огромного города. Чтобы преуспеть, лучше было сначала покинуть столицу. Тактика, избранная Мазарини, встретила одобрение королевы, которая давно мечтала уехать подальше от дурно пахнувшего (особенно в августе) скопления грубых людей и наслаждаться прелестями деревенской жизни, а уж потом, несколько месяцев спустя, смело вступать в бой с неприятностями.

Однако для того чтобы уехать и жить вдали от Пале-Рояля, необходимы были надежные войска и умелый генерал, чтобы ими командовать. Таким командующим мог быть только принц, увенчанный лавровым венком победителя при Рокруз и Лансе. Но с принцем у Мазарини возникали иные проблемы: он никогда, даже во время своих путешествий и поездок в Рим (особенно в Рим), не встречал личности такого масштаба, такого непредсказуемого человека.

Как бы там ни было, Конде все понял, одобрил, помог и взял под защиту — возможно, не без скрытого умысла, — добровольный отъезд двора: вернее, два отъезда: первый состоялся 13 сентября, второй (после возвращения на короткий срок) произошел ночью, накануне праздника Королей[66].

Первый отъезд: Рюэль — Сен-Жермен, 13 сентября — 31 октября

Непоседливый двор имел привычку покидать Париж в конце лета, ближе к осени — часто ради охоты, но также и потому, что следовало «проветрить» и почистить дворец, ибо нравы эпохи не способствовали гигиене, несмотря на то что королева и кардинал заботились о собственной чистоте (и это во времена маниакальной, преувеличенной стыдливости!). Часто двор уезжал в Сен-Жермен, где родился Людовик XIV, в огромный дворец, стоявший между лесом и рекой.

Сен-Жермен находился не слишком близко от столицы, и королева, уставшая от претензий парламента и испытывавшая неприязнь к дерзкому зловонному Парижу, решила попросить убежища у любимой племянницы Ришелье графини д'Эгийон, получившей в наследство очаровательный замок в Рюэле. Итак, Анна Австрийская уехала 13-го с частью двора и совета, с мебелью, каретами, багажом и слугами (они всегда сопровождали монарха), чтобы побыть на свежем воздухе и обдумать месть. 20-го к ним присоединился славный Конде со своими экипажами и солдатами (теми, кто не был занят грабежами). Мало-помалу прибывала свита и окружение, так что 24 сентября пришлось переехать в Сен-Жермен, гораздо более просторный. 22 сентября официальная делегация представителей парламента во главе с Виолем и двумя Потье (Бланменилем и Новионом) прибыла в Рюэль и потребовала освобождения бывшего министра Шавиньи (сидевшего в тюрьме в Венсенне), возвращения из ссылки де Шатонёфа, другого бывшего министра, а также де Гула, близких друзей Мсье. Анна Австрийская подозревала, что именно они мутят воду в парламенте и подстрекают к бунту. Королева отказала по всем пунктам, тем более что послы (вернувшиеся ни с чем) весьма дурно высказывались о Мазарини. День спустя парламент заговорил иным тоном, решив поставить на обсуждение старое постановление от 1617 года (направленное против Кончини и давно устаревшее), запрещавшее иностранцам входить в правительство королевства. Не считая первых оскорбительных памфлетов, то была первая открытая атака на премьер-министра. Двор немедленно продлил свое пребывание «в полях» более чем на месяц.

Париж без короля и двора — особенно если отсутствие было долгим — превращался во вдовца, раздраженного и оставшегося без денег. Судьи, адвокаты, прокуроры, лавочники, хозяева гостиниц и кабачков, дорогие проститутки — все они терпели убытки. Полтора месяца — долгий срок, а что еще готовит зима?..

В течение трех месяцев, пока Конде защищает Двор, держа в узде малочисленные войска, между парламентом и королевой продолжаются непрестанные переговоры (Мазарини заканчивает переговоры в Вестфалии). Уставшая Анна Австрийская совершенно намеренно подписывает лишь третий (или четвертый?) вариант экс-декларации из 27 статей, из которых осталось всего 15: крупные судейские чиновники пытались сохранить свои привилегии, доходы и право вмешиваться в финансовое законодательство. Ничто больше не напоминало ни конституцию, ни законодательную власть. В довершение ко всему королева освободила Шавиньи и Шатонёфа, впрочем, не удержавшись от слез (в те времена и в этой семье легко плакали) при подписании 22 октября документа, исправленного незадолго до возвращения в Париж, где умы готовы были снова воспламениться.

Два месяца высшие суды опасались неизбежных финансовых мер, которые могли принять министры и даже военные (они к тому же грабили окрестности), потом попробовали атаковать некоторых крупных финансистов, но, не договорившись между собой, не сумели помешать королю взять деньги в долг под 10%…

Тогда же появились немногочисленные памфлеты, открыто нападавшие на Мазарини, — тирана, притеснителя умов и Совета королевы, «сицилийца низкого происхождения»… Этот самый сицилиец нисколько не беспокоился, хотя отчетливо понимал: враги смелеют, а трудности не убывают.

Скорее всего, королева и кардинал были потрясены новостями, пришедшими из Англии, о суде над королем Карлом I Стюартом, о «чистке» (6 декабря) Парламента и о реальной возможности создания «Народного» государства (как писал Лефевр д'Ормессон в своем дневнике). Опасаясь за участь зятя Анны Австрийской (королева Англии нашла приют в Лувре), обеспокоенные дурным примером, поданным английским парламентом, Мазарини, королева и Конде (он тоже был в ссоре с Парижским парламентом) решились на последнее из трех предложенных им решений: атаковать, смириться, скрыться. Ночью, в праздник Королей, королевская семья, министр, несколько верных друзей, слуг и солдат тайно уезжают в Сен-Жермен, где их никто не ждал.

Это означало разрыв с Парижем, с тем, что начинали называть Фрондой, и произошло это зимой, трудной зимой с эпидемиями, рыскавшими вокруг мародерами и угрозой голода.

Во второй раз за шестьдесят лет король осаждал свою столицу, но на сей раз именно Людовик (его правительство) первым перешел в наступление.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

Король осаждает свою столицу

(январь — март 1649)

Уехать из Парижа под защитой Конде означало для Мазарини и королевской семьи (Мсье хоть и жаловался, но присоединился к остальным) разорвать отношения с парламентом и Парижем и продемонстрировать желание отомстить обоим. Замысел был следующим: заставить подчиняться обоих, используя тактику блокады, мешая снабжению парижан (около 400 000 человек) по суше и воде. А ведь сделать запасы могли далеко не все. В целом, задуманное почти удалось, несмотря на некоторые сбои в организации.

Неожиданное бегство привело в ярость Париж и его парламент: начались грабежи, насилие, хлесткие решения. Король, который больше не был десятилетним ребенком, навсегда запомнил свое тогдашнее потрясение. В конечном итоге вызывающее бегство привело к неожиданной перегруппировке противников регентши и премьер-министра: к оппозиции присоединилась часть высокородного дворянства, в том числе брат и сестра Конде. Отныне глупо было бы утверждать, что речь идет о «парламентской Фронде» — движении протеста, в бунте объединились Дворяне, чиновники-разночинцы и крупные буржуа, простолюдины и далее духовенство во главе с Гонди, Невероятно амбициозным человеком, агентом Папы и, следовательно, Испании (это доказано). Короче говоря, серьезные волнения были вызваны всеобщей ненавистью к Мазарини, честолюбивыми помыслами и временно совпадающими желаниями.

Тогда, в начале января 1649 года, покинутый Париж реагировал забавной смесью абсурдности и ярости.

Некоторые дворяне из окрестностей столицы устремлялись в Париж, в надежде сыграть там значительную роль, другие — придворные, королевские слуги и верные друзья — старались добраться до Сен-Жермена. Увы! Поспешно закрытые ворота города открывались только перед фрондерами, но никак не перед каретами верных друзей короля: с ними обращались грубо, могли поколотить и почти всегда грабили. Даже неприступно-добродетельная госпожа де Моттвиль, полуконфидентка королевы, не сумела выехать из города: пережив невероятные приключения, она была счастлива найти убежище в Лувре, рядом с королевой Англии в изгнании, сестрой Людовика XIII.

В течение почти трех месяцев Париж жил интригами, волнениями, ссорами и насилием. Описать смуту, типичную для той эпохи, невозможно, не разделив на темы многоголосное музыкальное произведение, «исполнявшееся» неуправляемым оркестром.

В парламенте, этом сложном собрании, возбужденные выкрики подстрекателей поначалу заглушали робкие голоса благоразумных, совестливых, а главное, хитрых депутатов. Началось с атаки против Мазарини, признанного козла отпущения: кардинал объявлялся возмутителем общественного спокойствия, врагом короля и его государства (столь абсурдное мнение было поддержано почти единогласно), ему давалась неделя на то, чтобы он покинул королевство, в противном случае «всем подданным короля приказывалось преследовать его», то есть арестовать либо убить. Это совершенно абсурдное постановление стало известно в Сен-Жермене, и королева приняла не менее абсурдное решение: перевести все четыре Высших суда в Мант, Монтаржи и в другие места… Непостижимо! Приходишь в замешательство от подобной непоследовательности, особенно если учесть, что два с половиной месяца спустя высший свет будет целоваться друг с другом…

А теперь вернемся в столицу, совершенно потерявшую рассудок в ту ужасную зиму. Париж был занят формированием армии для сражения со своим королем: люди были плохо обучены, оружие проржавело, денег катастрофически не хватало, и только полководцев было в избытке. Париж почитывает двести или триста памфлетов и куплетов, в большинстве своем антимазариниевских. Париж судорожно ищет хлеб и продовольствие (богачи рыдали, ни в чем не испытывая недостатка). А еще Париж грабит, кого может: финансистов, Мазарини (правда, он принял меры предосторожности) и даже отсутствующих, не брезгуя ни погребами, ни даже могилами.

Пока разные группировки интриговали в парламенте, ратуше и светских салонах, пока собиралась весьма посредственная армия Фронды (создавалась она трудно, а Конде без конца ставил ее в глупое положение, совершая стремительные и очень Действенные вылазки), парижская беднота страдала от дороговизны хлеба больше, чем от его отсутствия (цена на пшеницу взлетела в четыре раза в период со 2 января по 3 марта); дорожало все и всего не хватало, о чем заботились торговцы-монополисты, создавшие прообраз нашего «черного рынка». Хлеб был главной едой, на него тратилась половина крошечного «бюджета» бедняков. Двор достиг своей цели: Париж был побежден дороговизной и голодом. Конде нагонял еще большего страха, грабя окрестности и бросая голыми в ледяную воду разлившейся из-за весеннего паводка Сены пленников, захваченных рейтарами.

Все это никак не затрагивало временных хозяев Парижа: Гонди, бунтующих парламентариев и самодовольных дворян-фрондеров. Существовала некая «третья» партия — партия «примирения», сносившаяся с Сен-Жерменом, то есть с Мазарини, которого ничуть не трогали ни страдания парижан, ни жестокость Конде: страной не управляют с помощью чувств.

Ни юридические аргументы, ни какие бы то ни было (даже военные) претензии противников, ни оскорбления в печати не могли всерьез встревожить кардинала, уверенного, что первопричина заключается в неэффективности одних и страхе и продажности других. Как всегда, Мазарини занимался в основном внешней политикой. Его внимание было приковано к Европе, а не к Гревской площади и не к залам Дворца правосудия. Можно без преувеличения утверждать, что Англия, Испанские Нидерланды и приграничные германские княжества интересовали Джулио больше, чем позорное ограбление его особняка в Париже или грязные оскорбления в его адрес.

Беспокойство на северо-востоке королевства причиняли двое братьев, личности замечательные, которых Мазарини хорошо знал, их протестантская вера совершенно его не смущала (возможно, это даже успокаивало Джулио, уставшего от интриг святош-католиков). Речь идет о братьях Латур д'Овернь, Буйоне и Тюренне. Первый не смог смириться с недавней передачей Франции Седана, его города и княжества, причем без компенсации — титула князя. Он с первых дней присоединился к блестящему эскадрону генералов Фронды под теоретическим командованием бездарного Конти. Тюренн, командовавший очень сильной германской армией, колебался, принимая решение о присоединении к брату, хотя к этому его подталкивали честолюбие (он желал командовать в Эльзасе, имея блестящий титул) и любовница, красавица Лонгвилль (она должна была вот-вот разродиться сыном от предыдущего любовника, принца де Марсийяка, — мы знаем его по блестящим письмам под именем герцога де Ларошфуко). Как бы там ни было, Тюренн собирался присоединиться со своей армией к фрондерам. Предупрежденный об этом, Мазарини отреагировал очень быстро: он знал цену Тюренну и сумел уже 16 января подкупить Эрлаха, командовавшего вспомогательными немецкими частями. После двадцати встреч с гугенотом Рювиньи, сторонником Мазарини, и банкиром-снабженцем немецкого происхождения Гервартом Тюренн решает «предать» (правда, так тогда не говорили) в начале марта, хотя большая часть войск покидает его. На какое-то время он находит убежище в семье, позже, в Стене, его навещает сестра Конде. Последний ученый биограф Тюренна Жан Беранже высказывает сомнение по поводу того, что могло тогда произойти (впрочем, это не имеет большого значения, разве что для того, чтобы объяснить «ложный шаг Тюренна»). И все-таки Мазарини отвел опасность: его ловкость и его деньги (взятые в долг) соблазнили армию Германии.

Существовала одна сильная армия — испанская, Расквартированная в Нидерландах. Руководители Фронды не видели ничего плохого в том, чтобы попытаться завоевать ее расположение. Самый заманчивый аванс был сделан 19 февраля, в день, когда казнили Карла I: парламент, посмевший 12 февраля, под совершенно надуманным предлогом, запретить войти в зал герольду королевы, решил принять специального посланника эрцгерцога Леопольда-Вильгельма (побежденного в Лансе и правившего в Нидерландах), несмотря на резкий протест президента Моле и некоторых парламентариев. Мы ничего не знаем ни о личности присланного переговорщика, ни о его способностях, но этого человека все-таки приняли — пылко или сдержанно, в зависимости от темперамента. Подобный тайный сговор многим показался неприемлемым, напомнив о темных временах Лиги и начале царствования Генриха Великого, когда Испания почти командовала в стране и в столице, в полном согласии с самыми пылкими ультракатоликами. Мазарини никак не мог согласиться с подобными маневрами, организованными Гонди, Брусселем, их ближайшим окружением и самыми безумными аристократами-фрондерами. Благоразумные парламентарии и «честные французы» (как говорили во времена Ришелье), заседавшие в «центре» парламента, думали практически так же, что должно было ускорить ведение переговоров, которые все это время не прекращались.

Другое событие — и какого масштаба! — в конце концов заставило «благоразумных» принять решение, оно должно было немедленно (и в будущем) изменить, переориентировать судьбу французского королевства: мы говорим о казни, по приказу фанатиков-протестантов, короля Англии Карла I, дяди Людовика и зятя регентши.

Конечно, в Англии не впервые казнили, вернее, убивали короля; во Франции такое тоже случалось, но ни монах Жак Клеман, ни полумонах Равальяк не принадлежали к «так называемой реформистской» Церкви, ни один парламент или Верховный суд не отдавали приказа о казни. Казнь Карла I ошеломила. Ошеломила Париж и даже фрондеров, которые поспешили заявить, что сожалеют. Казнь внушила ужас большинству французских парламентариев и Сен-Жермену, дав противникам Фронды серьезные аргументы. Мазарини смог еще нагляднее объяснить регентше — она вряд ли хорошо понимала, что представляют собой английские государственные институты, — на что может осмелиться парламент (даже очищенный) против своего монарха.

Можно с уверенностью утверждать, что ловкий кардинал, хорошо знавший Европу, повсюду имевший информаторов и шпионов, давно понял, что представляет собой гражданская война в Англии, поражение короля при Нейсби (1645 год), «продажа» его парламенту за 200 000 ливров милыми его сердцу шотландцами и окончательная победа армии Кромвеля над тем, что осталось от парламента в декабре 1648 года. Казнь 9 февраля, казалось, исключившая на какое-то время Англию из «сообщества наций», предоставила Мазарини некоторую свободу действий и веские аргументы против тех, кто замыслил бы нанести урон монархии.

Самые благоразумные из парламентариев, а также те, кто родственными отношениями (или деньгами) был связан с финансистами, которых фрондеры преследовали, грабили, сажали, в тюрьму, в открытую начали переговоры с Сен-Жерменом. Аела там обстояли неплохо: самые прозорливые финансисты не колеблясь снабжали двор всем необходимым (уже в самом начале февраля Бонно отправил туда карету денег). Мы не станем подробно описывать эти переговоры — для нас представит интерес только их связь с военными событиями. Если не состоявшаяся измена Тюренна давала преимущество Мазарини (он получил обратно основную часть его войска, немецкую), то прибытие под Суассон в середине марта эрцгерцога в сопровождении фрондера Нуармутье подарило надежду парижским переговорщикам. Кроме того, Гонди и Конти, которые лгали так же легко, как делали глупости, начали распускать слухи, о прибытии войск из Нормандии (в действительности, некоторые части начали движение, но их остановили) и даже с запада, на помощь Фронде. К несчастью для последней, 22 марта стало известно, что войска Дюплесси-Пралена, поддерживаемые наемниками Эрлаха, попутно грабившими Шампань, быстро теснят испанцев к Нидерландам. Несмотря на крайние меры коадъютора и Конти, все время надеявшихся на помощь испанцев, следовало как-то завершать историю. Мир, намеченный в Рюэле, был заключен 1 апреля в Сен-Жермене и мало-помалу становился свершившимся фактом (хотя провинция еще бурлила).

Как это всегда бывает, высокородных бунтовщиков вознаградили за то, что они соизволили покориться. Они стали губернаторами провинций (должность Нуармутье, предводителя испанцев, стоила 50 000 экю) или получили огромное количество золота и серебра: 200 000 ливров маршалу де Ламотт-Уданкуру, 300 000 — 400 000 ливров — Эльбефу (первому из взбунтовавшихся аристократов) и по крайней мере 700 000 ливров Лонгвиллю. Конти, помимо денежного вознаграждения, получил право заседать в Высшем совете, что было большой честью (которой он не стоил), но продлилось недолго. Как и во времена регентства Марии Медичи, дворянский бунт принес огромные барыши. По возвращении Мазарини пообещал никогда больше не беспокоить парламент, привлек нескольких новых лиц к участию в финансовых делах, поклялся, что король не возьмет в долг больше 12 миллионов до конца 1650 года, — это обещание, впрочем, как и почти все остальные, кардинал не собирался, да и не мог сдержать.

Последовали волнующие сцены встреч. «Знать» Парижа безропотно покорилась и прибыла в Рюэль, чтобы склониться перед юным королем, королевой-регентшей, и — само собой разумеется — перед Мазарини и Конде (настоящим победителем). Анна Австрийская приняла их холодно; Мазарини был медоточиво любезен, и Конти даже опустился до поцелуя (позже он женился на одной из племянниц Джулио); оба Лонгвилля краснели и что-то бормотали. Старый Сезар Вандомский, бастард Генриха IV, воспользовался встречей, чтоб попросить у Мазарини (который только этого и ждал) руки одной из его племянниц, тринадцатилетней Лауры Манчини, для своего сына герцога де Меркёра: какой союз! В это время опасная госпожа де Шеврез (которую бог знает почему звали «шевретт», то есть «козочкой») находилась в Брюсселе, откуда пять лет интриговала против Мазарини. Теперь она вела переговоры о примирении и возвращении… используя самый веский аргумент — деньги. В более или менее счастливых встречах не участвовал Бофор: он разъезжал по Парижу, тщетно требуя пост губернатора Бретани и весьма денежное Адмиралтейство. Не было и коадъютора Гонди: он скомпрометировал себя слишком сильно, в Рюэле не хотели его видеть… Двор остановился там перед тем, как пуститься в обратный путь, но не в столицу, а на север.

В Париже объявление мира резко снизило цену сетье[67] (156 литров) пшеницы с 60 ливров 6 марта до 18 ливров 3 апреля. Дороги и реки были разблокированы, хлебные амбары скупщиков открылись. Рынки и мясные лавки ломились от продуктов, Париж мог теперь себя прокормить и вернуться к почти нормальной жизни, забыв о листовках и брошюрках — мазаринидах, где непристойности чередовались с политическими идеями: во время Фронды каждый месяц их появлялось до 400 штук, теперь выпуск снизился до 50 — до следующего приступа народного гнева. Чтобы отпраздновать наступление мира, к королеве направили депутацию (она выказала полное безразличие) и отслужили еще один благодарственный молебен.

Закончилась ли Фронда? Нет, конечно, если говорить о провинциальных бунтах, которые будут повторяться, и о тех выступлениях, которым положит конец «странствующий» двор. В действительности, после подписания мира двор практически сразу отправился на север — к Перонне, Амьену и Компьеню, красивой лесистой местности. Причиной подобного маршрута было недоверие — во-первых, к соседней постоянно волнующейся Нормандии и к некоторым местам в Пикардии (в том числе к Перонне), где могли внезапно расцвести местные фрондочки, во-вторых, к Парижу, чей бурный темперамент мог проявиться с улучшением погоды и где все интриговали, и, в-третьих, к врагам-испанцам, расположившимся лагерем в Артуа после поражения в марте под Суассоном. Следовало торжественно начать классическую весеннюю кампанию — и для этого назначить главнокомандующего армиями короля. Каждый думал о Конде, бесспорно лучшем из генералов. Но Мазарини устроил так, что избрали графа д'Аркура, считая, что принц приобрел слишком большой вес, потерял скромность и чувство меры и теперь стоит подумать о том, чтобы заменить его другим военным. Отсюда началась, вернее, стала заметной напряженность в отношениях между принцем и кардиналом: первый откровенно презирал второго (плебей!), а тот знал ему цену. В конечном итоге большая часть последующих событий вытекает именно из противостояния Конде и Мазарини.

Итак, кампанию следовало начинать, и целью ее было взятие Камбре. После некоторых колебаний и отвлекающих маневров, в июне, д'Аркур решился выступить. Испанцам удалось ввести подкрепление в осажденный город, и французский генерал вынужден был в начале июля отказаться от осады, что очень раздосадовало Мазарини. В дальнейшем кампания шла с переменным успехом, процветали грабежи, причем особенно отличались полки Эрлаха. Коротко говоря, пустая кампания.

Пропутешествовав семь с половиной месяцев, 18 августа 1649 года король и двор вернулись в Париж, Как обычно, парижане приветствовали «возвращенцев» долго и очень торжественно: проезд карет длился три часа от городских ворот до Пале-Рояля, Мазарини сидел в карете, и его, проклинаемого несколько месяцев назад, приветствовали, как и всех остальных. Какой город!

Казалось, что наступает спокойствие. Оно продлилось несколько месяцев. Что было потом — другая история.

О том, что называют Фрондой (продолжение и окончание): беспорядки, путешествия и бунты

(лето 1649 — осень 1652)

Я в нерешительности останавливаюсь перед тем, что мне предстоит рассказать: бурный океан интриг, низости, беспорядки, неразбериха, вооруженные бунты — и все это в то время, когда продолжается война с Испанией и на несчастное королевство — к счастью, не на все — обрушиваются голод, эпидемии, чума и солдатня. Что главное? Какой взгляд на события выбрать?

Посмотрим на события глазами Мазарини, королевы и юного короля, для которых местные события, даже серьезные, всего лишь перипетии, поскольку первостепенными остаются интересы королевства. Череда дней отмечена четырьмя событиями.

Первое случилось 16 января 1650 года — арест Конде (важен только он), его брата Конти и зятя Лонгвилля. Сенсация, весьма рискованная для Мазарини. Париж аплодирует.

Второе — их освобождение год спустя самим Мазарини, уезжающим в изгнание в немецкие земли. Париж аплодирует, но не более того.

Третьему, гораздо более серьезному событию, которое произошло 7 сентября 1651 года, Париж радостно рукоплескал: королю исполнилось четырнадцать лет, он стал совершеннолетним, и парламент, как и полагалось, объявил об этом с величайшей торжественностью. Главной подоплекой всеобщего ликования было окончание регентства: теперь король сам принимает решения и подписывает указы (конечно, ради соблюдения приличий, он просил мать помогать ему). Неповоротливый, громоздкий Регентский совет распущен. Гастон более не главный наместник, он вновь становится просто' Мсье, а регентша — королева-мать — возвращает себе всю полноту власти, конечно, под началом сына. В сей торжественный день отсутствует недовольный Конде: он у зятя в Три, что в Вексене. В глазах юного короля и его матери такое поведение выглядит неразумным и непростительным. Мазарини не смел и надеяться, что Конде избавит его от своего присутствия, что добавило удовольствия к его радости по поводу наступления совершеннолетия короля. А принц отправляется на юг, ближе к мятежникам и к Испании, где своим появлением практически провоцирует вооруженный мятеж, практически готовый разгореться сразу в нескольких местах.

Последним важным событием было возвращение Мазарини в январе 1652 года, в разгар гражданской войны. Он присоединился к королевской семье в Пуатье, где она укрывалась, переезжая вместе с ней с места на место, энергично и ловко участвуя в последних схватках в абсурдной войне, в которой противостояли друг Аругу Конде и Тюренн. Когда были разбиты мятежные принцы, а Мазарини сошел в августе со сцены, король смог с триумфом вернуться в Париж 21 октября 1652 года под приветственные возгласы ликующего народа… так же три месяца спустя встречали Мазарини.

Итак, Фронда была практически уничтожена, очаги сопротивления тлели лишь в непокорной Гиени. Однако в период с 1653 по 1661 год Франция не выглядит страной, в которой царят всеобщий мир и порядок, страной торжествующего абсолютизма.

Так в общих чертах выглядят сорок с лишним месяцев, в период с весны 1649 по зиму 1652/53 года. Мы не станем подробно рассказывать о каждом из них — это было бы скучно, да и невозможно (свидетельства противоречивы, было слишком много интриг), однако следует, с одной стороны, выделить роль, которую играла вечно мятежная провинция, и с другой — рассмотреть причины и значение поездок королевы и двора, исследовать причины их победы. Наконец, мы не можем забыть об огромной массе французов — почти девять десятых населения страны, которые никогда не примыкали к фрондерам, не проявляли недовольства, но жили и страдали в те трудные годы. Даже если они не решали непосредственно судьбу королевства, они его кормили и мужественно поддерживали, страдая от опасностей, разгула стихии, эпидемий. Мы уделим этим людям подобающее внимание.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

Волнения в провинциях и латентное фрондерство

Уже давно многие провинции, раздавленные налогами (так они говорили) и разъяренные появлением все новых королевских чиновников, особенно из финансового ведомства, и интендантов, шумно и даже неистово выражали свое недовольство.

Можно было не опасаться коротких и яростных бунтов в провинциях: Ришелье навел порядок в самых дерзких, в том числе в Перигоре и Нормандии, в других бунтари быстро отвлекались на полевые работы, по мере необходимости их «подталкивали» несколько рот стрелков. Ситуация стала привычной…

В городах возникали другие проблемы (особенно в некоторых): они были окружены стенами, и солдаты либо восставшие могли там «окопаться». Объединение сельских и городских жителей могло создать серьезную проблему, но это случалось крайне редко.

На таком фоне парижские волнения — с баррикадами при осаде столицы — не могли не найти отклика, чему через коллег в провинциях способствовали парижские парламентарии. Чаще Других бунтовали города на юге страны, особенно в Бордо. Город, подверженный испанскому влиянию, самый беспокойный в королевстве, пришлось трижды брать в осаду. Не утруждая себя придумыванием нового термина вместо слова «Фронда», Порассуждаем о «провинциальных фрондах». Много чести называть «фрондами» выступления, мятежи и бунты, ни длительность, ни размах, ни причины которых не представляли опасности для государства, даже если они и усиливали разногласия между главными действующими лицами: Мазарини, Конде, Парижем и королем Испании (исключение, пожалуй, составлял Бордо).

Итак, отбросим термин «фрондер»: речь шла о продолжении старых разногласий, приводивших порой к острым конфликтам, между старыми и новыми чиновниками, интендантами и губернаторами, сборщиками налогов и их жертвами, случайными и нет. Все это происходило в атмосфере ослабленной власти меньшинства, управляемого итальянцем. Отсюда вывод: Франция была соединением плохо уживавшихся друг с другом провинций, герцогств, графств, поместий, управляемых важными вельможами, окруженными множеством личных сторонников. Все они были вассалами — не всегда верными — короля, личности одновременно мистической и священной, которую весь народ религиозно почитал, хотя каждый француз оставался при этом гражданином своей провинции, своего «края».

Провинциальная Фронда или то, что называют этим словом, является в общем и целом естественным выражением старинной раздробленной Франции, которую Людовик XIV и его министры попытаются не объединить, но заставить подчиняться, что удастся, по большому счету, одному только Наполеону, сыну якобинской Революции и отцу ярко выраженного и длительного централизма.

Высказав наше понимание проблемы, последим за королем и его свитой в путешествии по Франции, где вспыхивали маленькие, средние и серьезные «фронды», напомнив, что заключение в тюрьму принцев (январь 1650 года) усилило волнения в провинциях по всей стране.

В Северной Франции

Пикардия и ее окрестности не вызывали серьезного беспокойства у Парижа. Эта трудолюбивая и верная провинция могла быть недовольна только солдатами, которые зимой добывали здесь фураж, грабили и квартировали. Но крестьяне привычно и умело защищали себя: они прятали скот и зерно в настоящих подземных деревнях с хорошо замаскированными входами, практически повторявшими наземные постройки (такие деревни существуют и поныне). А вот некоторых губернаторов хорошо укрепленных городов, таких, как Перонна, стоило опасаться, поэтому двор и несколько полков провели там лето 1649 года, охраняя близкую границу.

Иначе обстояло дело в соседней Нормандии. В этой богатой провинции при прежнем короле произошел ужасный мятеж, причем бунтовали в основном простолюдины, и этот мятеж Руанский парламент не сумел или не осмелился подавить, а королевские войска подавили жестоко и без малейших колебаний, поскольку ни Людовик XIII, ни Ришелье никогда не боялись жестокости. Руанский парламент был распущен больше, чем на год. При восстановлении его наказали секвестром (разделением должностей надвое и продажей новых должностей). В Руане, как и в других местах, семестры приносили большие деньги и почет, но всегда приводили в бешенство тех, кого называли «Господами» или «Нашими вельможами из парламента» (кстати, и многие другие должности, в том числе скромные).

Губернатор Нормандии, старый герцог де Лонгвилль, был человеком очень богатым, но весьма посредственным, все, кто мог, обманывали этого скупца, владевшего огромными землями в провинции. С парламентом у него были всякие отношения, но в целом не такие враждебные, как в Гиени или Провансе. В 1648 году, в тот момент, когда в Париже строили баррикады, ему почти удалось наладить отношения и с теми и с другими. Шумное и неудобное присутствие портового пролетариата и ткачей суконной фабрики заставляют выбирать мудрые решения.

Однако, присоединившись в январе 1649 года к Конти, находившемуся в оппозиции к двору, Лонгвилль отправился в Нормандию, чтобы попытаться поднять ее на бунт. Дворяне, близкие к нему, не проявили единодушного энтузиазма. Тогда герцог попытался «возбудить» Руан, где муниципалитет хранил верность королю, бедняки готовились бунтовать (и для начала перестали платить налоги), а парламент ни на что не мог решиться. Как повсюду во Франции, здесь были свои «подстрекатели», свои «законопослушные» и свои «выжидающие». Уже 10 января Мазарини послал в Руан «переговорщика» — Дюплесси-Безансона, который очень старался, но конкретного результата не добился. После этой неудачи кардинал в спешном порядке отправил туда графа д'Аркура, назначенного временным губернатором провинции. Шумные протесты народа и оказавшие в конечном итоге негативное воздействие колебания парламентариев закрыли перед д'Аркуром ворота города. Портовые рабочие открыли для Лонгвилля потайной ход вблизи от Сены, и он без малейшего риска с триумфом попал в город, где 24 января 1649 года его приветствовали как освободителя.

Герцог решил двинуться с армией на Париж, осажденный войсками короля. Деньги герцог нашел, присвоив государственные налоги и продав с аукциона соль, предназначавшуюся для габели. С людьми дело обстояло хуже: горстка дворян, лично обязанных Лонгвиллю, их слуги и вассалы, ни одного крестьянина (они ограничились тем, что перестали платить любые налоги), да кое-какие голодранцы. Д'Аркур возвратился с несколькими полками и уничтожил часть нормандской армии, остальные разбежались. Впоследствии провинция на стала бунтовать, когда ее губернатора в январе 1650 года снова посадили в тюрьму, и ничем не помогла его красавице-супруге, когда обратилась за помощью. Герцогиня вынуждена была отступать вдоль побережья и оказалась в Голландии. Освобождение год спустя Лонгвилля никого не обрадовало, разве что нескольких самых близких его сторонников. Старинная провинция вернулась к своим обычным трудам и процветанию, прекратив досаждать правительству… пока сто пятьдесят лет спустя не вспыхнули новые волнения.

Итак, Нормандия присоединилась к группе «благоразумных» провинций, о которых обычно забывают: почти всегда губернаторы таких провинций были очень близки к королевскому двору: так, Бретанью, Бургундией и Лангедоком управляли соответственно королева, Конде и Мсье.

Последний находился слишком далеко и был слишком вял, чтобы заниматься парламентом Тулузы и могущественными штатами Лангедока: в этой провинции, зажатой между бунтарскими Провансом и Гиенью, парламентарии — именитые люди, среди которых было немало протестантов, — повели себя очень разумно: ведь армия, воевавшая в Каталонии, могла вернуться не только ради того, чтобы встать на зимние квартиры.

Бургундия с давних пор «принадлежала» семейству Конде и хорошо их кормила — все Конде любили копить и тратить — и Господин принц, к какой бы партии он ни принадлежал, всегда хорошо обходился с Дижонским парламентом (и наоборот), стараясь добиться, чтобы провинцию не слишком сильно облагали налогами. Играл свою роль и тот момент, что несколько рот, следившие за испанскими землями со стороны Франш-Конте, могли быть усилены (так и поступили, когда в 1650 году начались волнения), и жители Бургундии, измученные бедствиями недавней Тридцатилетней войны, весьма дорожили своим спокойствием. Как только Конде стал врагом короля Франции, у жителей провинции появилась причина дрожать от страха.

Королева-мать очень мудро прибрала к рукам ту самую Бретань, которую больше ста лет назад по брачному контракту принесла Франции другая королева. Провинция тогда процветала, гордясь своей самобытностью, Фронда ее не коснулась, Париж был далеко… Кроме того, маршал де Ламейерэ, которому королева практически передала свои функции, нечасто приезжал в Бретань, занятый другими делами. В начале 1649 года маршал все-таки появился, чтобы надзирать за ассамблеей штатов, решавшей главные вопросы, а также желая разведать настроения (переменчивые, но не опасные) в парламенте. Он был избавлен от «семестра», но его раздирали противоречия (непонятные другим французам) между «местными» судьями (из Бретани) и «неместными» (из Парижа или Анже, например Декарты или Фуке), плохо приживавшимися в провинции.

В соседнем Анжу, совершенно не похожем на Бретань, проходили серьезные волнения: больше века назад забытый сегодня историк Дебидур посвятил замечательно точную и безжалостную работу анжуйской Фронде. В действительности речь шла о муниципальной ссоре двух «партий» — крупных и средних буржуа, поддерживаемых простым людом. Их борьба не вышла бы за стены города, если бы важные вельможи, жившие по соседству, — Латремуй, Майе-Брэзе и Роган-Шабо — не вмешивались. Первый в январе присоединился к фрондерам, «демократическая партия» открыла ему ворота Анже. Но он передумал, и второй — настоящий — правитель Анжу вернулся и восстановил прежний муниципалитет, к великому разочарованию простолюдинов. Маленькую ссору можно было бы считать окончательно решенной, если бы новый губернатор Роган-Шабо, исчезнув со сцены в 1650 году, не предоставил «народной партии» нового шанса вернуться на сцену в ожидании его возвращения. Роган стал сторонником Конде, провел какое-то время в Анжу и отступил только в конце февраля 1652 года, после прихода королевских войск, разграбивших предместья (город был под защитой епископа Арно). На какое-то время наступило спокойствие. Эпизод более чем незначительный на общем фоне, однако он хорошо показывает, во что иногда превращалась Фронда.

Прованс и Фронда

Иначе обстояло дело с Провансом и Гиенью, особенно с их главными городами: положение и волнения там затрагивали безопасность государства, обнаруживая иностранное влияние, особенно в Бордо.

С тех пор как Рене Пиллогре посвятил больше тысячи страниц «Повстанческим движениям в Провансе между 1596 и 1715 годами (он насчитал 364, как правило, не слишком серьезные, без большого числа жертв), нам все известно о Провансальской Фронде — одновременно серьезной, распылявшей усилия, нерегулярной и казавшейся смешной тем, кто приезжал с Севера.

С этой далекой и недоверчивой провинцией, не любившей платить налоги (при том, что ее щадили) и желавшей иметь самоуправление, всегда возникали проблемы: у короля здесь был титул графа Провансского (которым Людовик XIII и даже Людовик XIV в начале своего правления не забывали себя украсить), а в соседних местностях — дофина Валентинуа. Самые свежие ссоры возникли из-за двух или трех моментов, непосредственно затрагивавших только городских жителей, в основном в Эксе: будут ли по-прежнему избирать консулов или король станет навязывать свой выбор (случилось последнее)? К банальной ссоре по поводу налогов и финансовых чиновников добавилась ссора из-за «семестра»: будут ли разделены (не бесплатно) должности достойных парламентариев Экса, подвергнут ли их этому унижению, которое ударит по их чести и доходам? Прованс принадлежал к тем провинциям, где парламент и губернатор находились в открытой оппозиции друг к другу. Губернатор граф д'Алэ, кузен Конде, был человеком одновременно неумелым и властным, но в его распоряжении находился полк (близость союзников — Испании). Алэ, хранивший верность королю, навлек на себя враждебность парламента, что немедленно возбудило народ: было много шума, драк, три или четыре баррикады в январе 1649 года, шесть или семь человек убитых, принимали участие в беспорядках и крестьяне из окрестных мест (сторонники или арендаторы парламентариев). Алэ целых два месяца был пленником парламента и черни в своем дворце в Эксе.

Мазарини, обремененный, помимо Парижа и войны, Руаном и — главное — Бордо, хотел одного: успокоить. Он послал своего старого друга Ричи (соседа по Кавайону, когда он умирал от скуки в Авиньоне) успокоить возбужденных противников и найти «способ примирения». Ричи появился в марте, как пожелали сами парламентарии, радовавшиеся отмене (временной?) отвратительного «семестра» (что и было подоплекой всего) и выказывавшие тщеславие и провинциальный эгоизм. Мир, которого добивался Бичи, ничего не дал. Освобожденный Алэ нашел сторонников в Марселе, Тулоне и Тарасконе: некоторые из них отправились драться — и успешно — с маленьким войском, набранным парламентом, который по-прежнему противостоял губернатору. Алэ двинулся из Марселя в Экс, чтобы осадить город, где не прекращались волнения. Мазарини послал второго посредника — Этампа, который в июле добился шаткого мира. Осаду сняли, но солдаты бродили в окрестностях и мародерствовали. В конце 1649 года ни одна проблема не была урегулирована: ситуация казалась почти спокойной, слегка лихорадило города. На тот момент лучшего ждать не приходилось.

Бордо и Гиень

У двух фрондирующих полюсов на юге было много общего: сравнительно недавнее присоединение к французскому королевству (меньше двух веков), удаленность от столицы (в неделе езды на хороших лошадях), многолетняя привычка к независимому управлению, более чем оригинальные языки и самобытные нравы, снисходительное отношение к ним в том, что касалось финансов (по крайней мере, в городах), могущественный и пышный парламент со значительными притязаниями, что будут созданы грозящий «семестр», оппозиционность к гордым и властным губернаторам, представлявшим Его Королевское Величество. Можно было бы добавить, что в обеих провинциях деревня, платившая настоящие налоги, жульничала, тянула, ворчала и вяло отбивалась, оставляя жителям богатых городов и высокородным дворянам право фрондировать против короля в лице его министра, ссориться из-за судебных дел, права юрисдикции или больших денег, которые их совершенно не интересовали. Провинции считали удары и терпели солдат, здесь они вели себя менее жестоко, чем на севере. Напомним, что в обеих провинциях, особенно в Гиени, существовала давняя традиция бунтов и недовольства; очаги Фронды тлели здесь до 1675 года, вплоть до эпохи Великого короля.

Из вышесказанного следует, что Гиень и особенно Бордо играли во фрондерском оркестре более шумную партию, чем провансальские дудки. В течение двух столетий здесь сохранялась бунтарская традиция: первые серьезные исследователи истории Аквитании уже в 1971 году объединяли большие и малые городские волнения и крестьянские мятежи, насчитывая в среднем один в год, а за полвека с 1635 по 1685 год цифра достигала 160. Историки добавляют: «Эти бунты, не будучи чем-то новым, являлись, напротив, проявлением глубинного народного неповиновения. […] Увеличение их числа во второй и третьей четверти XVII века представляют собой трагические предпосылки начала «Великого Века». Мазарини презирал бунты кроканов (с которыми за несколько лет до него обходились очень жестоко), они беспокоили его не больше, чем многочисленные выступления против налогов, поскольку никогда серьезно не затрагивали ни короля, ни государство. Для кардинала важен был только Бордо из-за его положения на побережье, богатств и региональной мощи. В Бордо развивалась торговля — в первую очередь с Голландией (Англия временно отошла на второй план); все северные страны были заинтересованы в соли, что обогащало город и королевство: налог на продукты (особенно на вино) и таможни (которые осторожно собирали налоги в Бурге, на другом берегу Жиронды) давали значительные суммы, тогда как столица, как и многие другие города, не платила талью. Жестокие внутренние распри сотрясали город: судьи ссорились с губернатором, прежние чиновники — со вновь назначенными, все ненавидели интенданта, но щадили главу ремесленной гильдии, простолюдины без конца волновались… Портовый характер и относительная близость Испании ничего не улаживали: край, имевший флот, воспринимался скорее как коммерческий партнер, чем как противник.

Серьезные осложнения в Бордо начались после вторжения войск семейства Конде (принцесса появилась в 1650 году, принц чуть позже), спровоцировавших широкую гражданскую войну. Весной 1648 года в Бордо началась первая фронда, в чем-то повторившая парижскую. Плакаты мятежного содержания появились в мае, день спустя после постановления о Союзе Парижских судов. Интенданта Лозона, который конфликтовал с парламентом, наверняка выгнали бы, если бы в апреле тот не уехал в Сентонж.

Парламент Бордо, считавший себя вторым в королевстве (хотя вторым был Тулузский), следовал, по всей видимости, примеру Парижского парламента, подражая его смелости, но не слишком лез на рожон. Происходили столкновения с губернатором Эперноном, наглым, грубым и жадным человеком, пользовавшимся доверием королевы и имевшим поддержку главы ремесленной гильдии. В то время как город мирился и снова ссорился, простой люд Бордо взял инициативу в свои руки: узнав, что Эпернон за большую взятку позволил отправить в Испанию зерно, в порту начались волнения (страх перед возможным голодом?)… Парламент воспользовался народным гневом и отменил разрешение на экспорт — непопулярный налог в 6 ливров на бочку вина, установленный в 1637 году. Так, почти даром, вновь обреталась популярность и уничтожалась репутация главы ремесленной гильдии и престиж губернатора. Глава ремесленной гильдии был раздавлен, Эпернон ушел из города с сильными частями, ожидая, пока другие вернутся из Каталонии и встанут на зимние квартиры — пригороде, получив «право» опустошить его.

Так началась первая гражданская война, закончившаяся очень быстро. Эпернон следовал классической тактике и пытался блокировать реки, снабжающие город водой; он разместил войска в Кадийяке (на Гаронне) и укрепил Либурн, потом захватил замок в Вейре, ниже по течению. Мазарини послал подкрепление и флот в Жиронду. Б городе парламент объявил, что «возглавляет генеральный штаб», попытался поднять «буржуазные части», финансируя их содержание, вербовал простолюдинов и призвал нескольких вельмож из Перигора и даже из Лимузена, чтобы командовать импровизированным войском, плохо обученным и не слишком храбрым. Прибегнув к услугам двух посредников (один из них был епископом), Мазарини и Эпернон решили перейти в наступление. Армия Бордо, пытавшаяся в мае 1649 года взять Аибурн, потерпела тяжелое поражение: по сведениям источников того времени, насчитывались тысячи убитых.

Эпернон вернулся в свой город, из которого его изгнали в «день новых баррикад», 24 июля. Он держал оборону в старом замке Шато-Тромпетт, который восставшие осаждали два с лишним месяца, пообещав сравнять его с землей. Губернатор вовремя вышел из крепости и снова собрал войска — как раз в тот момент, когда королевская эскадра появилась перед Лормоном (конец 1649 года). Подчинение и наказание казались неизбежными… В действительности же, столкнувшийся с серьезными трудностями (особенно в Париже) Мазарини, к великому огорчению Эпернона, 26 декабря объявил амнистию, прощение и уменьшение налогов ошеломленным жителям Бордо, обязав их передать Шато-Тромпетт королевским войскам.

Закончилось ли на этом восстание в Бордо? Конечно, нет: несколько дней спустя арест Конде и его сотоварищей вновь спровоцировал волнения и интриги в Бордо и других городах.

Так чем же был вызван этот риск — заключение в тюрьму принца, его младшего брата Конти и старого зятя Лонгвилля? У Мазарини были свои Причины или свои расчеты, скорее всего, очень смелые, но какие?

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

Путешествие короля и тюрьмы для принцев

(лето 1649 — февраль 1651)

Следует вернуться в Париж, где чаще всего разворачиваются главные события.

Во время долгого отсутствия короля и двора (они возвратились только 18 августа) пышным цветом расцвели интриги, заговоры, памфлеты и «дела». Эту чудовищную неразбериху можно упростить, выделив противостояние — с резкими выпадами друг против друга — трех сильных группировок (Конде, Гастон и Гонди) и двух-трех парламентских группок со «сторонниками короля», объявленными «мазаринистами». Ряды сторонников Конде, обиженного, что Мазарини отстранили от командования армией, пополнялись в основном высокородными дворянами; в «партию» Гонди, озабоченного только получением кардинальской шапочки (которую Папа охотно дал бы своему верному происпански настроенному стороннику, но сделать это могла только королева, а она отказывала в просьбе), входили многие парижские кюри, влиявшие на своих прихожан, а также господа из Ордена Святых Даров и множество красивых женщин. Мсье, у которого были деньги и свой маленький двор, охотно вербовал сторонников, но всегда разрывался двумя чувствами — верностью и огромным честолюбием: во время кризисов принц сказывался больным, заявляя, что у него подагра или расстроился желудок (обычное явление в те времена из-за неразумного режима питания). Парламент делился на немногочисленных буйных (молодежь, сторонники Брусселя) и колеблющееся большинство выжидающих. В глубине души он не доверял принцам (как и слишком возбужденной черни) почти так же, как Мазарини, и склонялся к тому, чтобы довольствоваться контролем над законодательной властью эпохи. Ратуша колебалась, как и некоторые чиновники и торговцы. Однако чернь (или сброд), безусловно кем-то обработанная, могла спровоцировать серьезные волнения, взрывы и перевороты, что, впрочем, никак не отражалось на религиозном почитании юного короля. У каждого были свои более или менее верные друзья, лучше или хуже оснащенные войска, шпионы и шпионки, неутомимые и почти свободные писатели и издатели, сражавшиеся с помощью памфлетов, где отвратительное сочеталось с возвышенным.

Претензии, колебания и столкновения неустойчивых групп составляли каждодневную историю Фронды. Ловкость Мазарини (он пытался научить этому королеву) заключалась в том, что он заставлял одних играть против других, умел улыбаться, ласкать, обещать, покупать, а жесткие решения принимал лишь в самых крайних случаях. Так обстояло дело с арестом принцев, неожиданно осуществленном 18 января 1650 года. Его приветствовали в Париже, где еще помнили о страданиях при осаде: Конде и его родственники, таким образом, проиграли кардиналу, королеве и маленькой группе верных министров и солдат. Сегодня мы назвали бы такой ход перетасовкой колоды.

Вспомним для начала несколько дел, достойных пера Александра Дюма и Понсона Дю Террайя, они передают атмосферу времени и помогает объяснить неожиданную развязку, случившуюся 18 января 1650 года.

В отсутствие короля некоторые судьи из Шатле и члены парламента решили умерить пыл избирателей, поддерживавших Конде против Мазарини, фрондеров-парижан против благоразумного парламента, «жестких» против «умеренных»; три четверти листовок обвиняли кардинала во всех возможных и невозможных пороках, иногда очень остроумно. В июле внезапно разразилось невероятное дело Клода Морло.

Этот скромный труженик напечатал на своем единственном прессе отвратительную поэму, принадлежавшую, возможно, перу плодовитого и вполне остроумного барона де Бло, входившего в распущенное окружение Мсье. «Полог над кроватью королевы» открывался следующими замечательными стихами:

Люди, не сомневайтесь, он ее…

И из этой дыры стреляет в нас.

Дальше следовало уточнение:

Она согласна, подлая, на итальянский порок.

В поэме с упоением описывается «грязный половой акт» регентши и ее содомита, которого Бло обзывает то пассивным, то активным.

Подобные песенки давно гуляли по стране, но никогда еще вопиющая гнусность не выставлялась напоказ. Даже пылкие фрондеры возмутились. Морло был арестован прежде, чем успел распространить свой памфлет. Все захваченные экземпляры были конфискованы и уничтожены (уцелели лишь несколько штук). Отправленный в Шатле, Морло был немедленно осужден и приговорен к смерти через «повешение и удушение» на Гревской площади. Лучников, которые вели несчастного к ратуше, поймали вместе с палачом разъяренные парижане… благоволившие к Морло. Его освободили, и он исчез. Так работало правосудие короля (отсутствующего) в его столице.

После пышных празднеств по случаю одиннадцатилетия Людовика XIV началось дело иного рода, хотя отнюдь не новое. По истечении трех месяцев со дня 19 сентября некоторые рантье и откупщики оказались без гроша, некоторые даже объявили себя банкротами. Добропорядочные и скромные буржуа взбунтовались, как это часто случалось. Коадъютор не упустил случая: его секретарь Ги Жоли, совершенно преданный ему человек, пытается взбудоражить рантье, заставить избрать двенадцать синдиков, требует поддержки у все еще популярного герцога де Бофора и, естественно, у самого Гонди. Недовольным удается арестовать нескольких сборщиков табели (на которых были оформлены так называемые ренты), и они заявляют, что будут продолжать протестовать перед ратушей. Президент Моле, обеспокоенный бунтом, запрещает собрания, после чего экс-фрондеры требуют нового собрания Высших судов, как в июне 1648 года. Дело было приостановлено после лжепокушений на Ги Жоли, председателя Шартона и некоего маркиза де Лабуле, которые, впрочем, напрасно боялись. Парламент не реагирует, и подозреваемый в покушениях Гонди, прячет поглубже свою ярость, а получившим несколько экю рантье — их всегда находили, осталось только ждать лучших времен. Очень типичная для Парижа ситуация.

Другой типичный эпизод — с привкусом гротеску но значительный на какой-то момент: дело о временно неудавшемся бракосочетании. Речь идет о герцоге де Меркёре, внуке Генриха IV (по линии бастардов Вандомских), и о первой пристроенной «мазаринеточке» — Лауре-Виттории Манчини, племяннице кардинала. Готовились обряд венчания и торжественный ужин, все было назначено на полночь, 19 сентября. Оставался контракт, который все принцы крови должны были подписывать до церемонии. 14 сентября явился разъяренный Конде и заявил, что никогда не согласится на союз отпрыска короля Франции (пусть и незаконнорожденного!) с простолюдинкой (она была римской аристократкой). В бесконечных памфлетах-мазаринадах таких, как Лаура, неостроумно обзывали обезьянами, бесхвостыми макаками, слюнявыми дрянями, черномазыми бастардками. Конде требовал Пон-де-Ларш в Нормандии и «милостей» (денежных) для своего зятя. Заключение брака приостановили (потом оно все-таки состоится), между принцем и кардиналом состоялись трудные переговоры, закончившиеся холодным ужином примирения. Мазарини, испив чашу стыда, подписал совершенно невнятный документ, в котором обязывался ничего не решать и не заключать браков без согласия господина принца, за что тот будет оказывать ему свое «покровительство»… Кто кого обманывал? Кардинал, конечно, решил, что перестанет держать слово (как это уже неоднократно случалось!), как только позволят обстоятельства. Пока же он маневрирует, пытаясь сблизиться с противниками Конде. Невероятное приключение поможет ему.

Вечером 11 декабря на Новом мосту стреляли по карете Конде, но его там не было. В тот день принц отправился в бани (с ним это случалось редко). Покушение? Но кто его организовал? Гонди? Бофор? Мазарини? Испанские шпионы? Возможно, сам Конде? Парламент в полном составе всерьез обсуждал проблему 13-го, Гонди был оправдан, но ничего больше парламентариям сделать не удалось (да и на что он был способен?).

В этой смутной и опасной атмосфере нарастали разногласия между «разночинцем» Мазарини и принцем крови Конде. Принц осмелился быть непочтительным с королевой: потеряв в какой-то момент голову, он в октябре уговорил одного из своих верных людей, некоего Жарзе, капитана гвардейцев, заявить во всеуслышание о своей влюбленности в королеву-регентшу и начать настойчивое ухаживание за ней. Королева сначала посмеялась, но затем прилюдно высмеяла воздыхателя и прогнала его. Конде имел глупость воспринять сей факт как личное оскорбление, заявил об этом и в грубой форме потребовал, чтобы «влюбленного» снова приглашали на вечера королевы. Невероятное дело продемонстрировало — одновременно — умственные способности принца и пределы терпения королевы и оказалось решающим, особенно после всех предыдущих.

Оскорбленная Анна сблизилась с коадъютором при посредничестве своей старой подруги Шеврез (ее дочь украшала ночи Гонди и некоторых других придворных), дала ему понять, что он может надеяться на кардинальскую шапочку, встретилась с ним в монастыре (как в романе!) и постепенно привлекла в лагерь своих сторонников, оторвав на некоторое время от Конде. Два этих человека были абсолютно несовместимы: один — изворотливый и хитрый, другой — грубый и взрывной. В конечном итоге королеве было несложно сблизиться с Гастоном: в глубине души он очень ее любил и хранил ей верность, несмотря на многочисленные измены. Итак, комично-мелодраматичное соединение факторов и интересов объясняют, почему с такой легкостью были арестованы и заключены в донжон Венсенского замка принцы и почему так шумно радовались парижане, неисправимые в своем непостоянстве, помнившие о своих лишениях во время осады год назад.

Событие свидетельствовало о том, что Конде приобретает все больший вес и с ним придется считаться даже в тюрьме, превратившейся, два дня спустя после ареста, в золотую клетку. Почти сразу политический пейзаж Франции начал меняться. Война продолжалась — к счастью. Без больших потрясений, семья и верные друзья заключенных провоцировали волнения в провинциях. Королю и его приближенным следовало готовиться к отъезду…

Заключение и освобождение Конде

(январь 1650 — февраль 1651)

Жену, мать и сестру Конде попросили (или вынудили) покинуть Париж, и они оказались в укрепленных городах, таких, как Монрон, или в провинциях, считавшихся верными, — Нормандии, Бургундии, Гиени. Друзья Конде — Буйон и его брат Тюренн — прочно укрепились: один — в своих владениях на юге Лимузена, другой — в Стенее, на Мёзе, с надежными частями. Брэзе, тесть принца, укрепился в своей мощной крепости в Сомюре. А испанцы по-прежнему находились на северной границе и в Каталонии, другая ее часть была занята французами, руководимыми Мартеном из Льежа, который вскоре перейдет на сторону Конде. Ситуация в королевстве была неопределенной, шаткой, Мазарини приходилось опасаться и интриг объединившихся на какое-то время экс-фрондеров, и гнева народа, Необходимо было маневрировать среди опасностей.

Кардинал решил действовать через провинции, ибо такой путь представлял по крайней мере три преимущества: удаленность от парижского осиного гнезда, приведение «народа» к повиновению через лицезрение почитаемой персоны юного короля и сбор денег — и для себя, и для государства (через повышение некоторых налогов, что облегчалось присутствием милого королевского семейства и абсолютно надежной свиты военных, гвардейцев, рейтаров, швейцарцев и королевских жандармов). Эта поездка напоминала «большой тур по королевству», который около века назад совершили Екатерина Медичи и молодой Карл IX.

Поездки заняли добрую часть 1650 года. Мы находим двор и кардинала в Нормандии, Бургундии, Гиени, кардинал появляется на полях сражений. Четыре месяца из двенадцати двор проводит в Париже, где плохо переносят его отсутствие (и потерю дохода), кардинал — на месяц меньше (он озабочен и хочет одного — поскорее дожить до совершеннолетия короля и окончания срока регентства).

Поездки по Нормандии длились три недели, в феврале ей предшествовала попытка герцогини де Лонгвилль взбунтовать Руан (где ненавидели ее мужа, человека неискреннего и властолюбивого); герцогиню поддерживала часть простолюдинов, но она продержалась меньше суток, а потом отправилась в Дьепп, где верные дворяне обещали ей помощь.

К несчастью, ни муниципалитет, ни народ не поддержали госпожу де Лонгвилль, было даже возведено несколько баррикад, чему в немалой степени способствовало присутствие Дюплесси-Прадена и нескольких отрядов королевских войск.

Поскитавшись недолго по Нормандии в мужском костюме, герцогиня села на английский корабль и добралась до Роттердама, где к ней вскоре присоединился ее давний любовник — Марсийяк (он вернет себе родовое имя — де Ларошфуко).

Экспедиция оказалась на редкость легкой. Королевское семейство, экскортируемое сотней верных и бравых солдат, въехало в Руан под всеобщее ликование толпы. «Никогда еще народ не выражал такой радости при виде своего короля», — писал Мазарини Летелье 7 февраля, пока немногочисленные войска графа д'Аркура в срочном порядке завоевывали верность нескольких не слишком надежных городов. Чуть позже (несколько дней спустя) Мазарини пишет, преувеличивая любовь к королю: «Нет провинции в королевстве, где королевская власть была бы столь прочна, где бы к ней относились с большим уважением, как в этой провинции». Напомним, что Нормандию жестко «потрепал» первый кардинал… Атмосферой мира и изобилия воспользовались, чтобы обложить налогом в 300 000 ливров три округа (Руан, Кайен, Алансон), и парламент одобрил этот акт не раздумывая. Посол Венецианской республики Морозини, который всегда располагал точными сведениями, писал, что Мазарини собрал 900 000 экю — огромную сумму, равнявшуюся 22 центнерам серебра или 2 центнерам золота. Невероятная цифра — понимаешь, как богаты были ресурсы провинции…

На востоке находились последние части Тюренна и испанцы. Королевским войскам удалось отвоевать у них несколько небольших, но хорошо укрепленных городов, хранивших верность Конде: Данвилье, Жамез, Клермон (в Аргонне). Несколько позже смелый маневр Дюплесси-Пралена спас Ле Катле и Гиз, которые Тюренн и эрцгерцог собирались осадить. Риск нашествия с севера и северо-востока был на время устранен. Герцог де Сент-Эньян овладел Буржем, оккупированным сторонниками Конде, и они вынуждены были скрываться в старой крепости Монрон (Сент-Аман).

Не считая Бордо и его окрестностей, общая ситуация как будто прояснилась, тем более что Бургундия (опасались, что она перейдет на сторону Конде) легко присоединилась к «сторонникам короля». В действительности, возвратившиеся из Нормандии Мазарини и двор оставались в Париже всего две недели, после чего министр уехал. В самом начале марта экипажи спокойно двигались в направлении Бургундии. Управление этой огромной провинцией, принадлежавшее Конде, было у него отобрано и поручено герцогу Вандомскому (в Нормандии оно перешло от Лонгвилля к д'Аркуру). Покорность провинции вызывала некоторые сомнения, тем более что первый президент парламента Ленэ был яростным и опасным сторонником Конде. В январе он пытался взбунтовать Дижон и равнину, но маркиз де Таванн, королевский наместник, верный Мазарини, неожиданно вошел в город. Несмотря на временное поражение, нанесенное ему другим Таванном (племянником и сторонником Конде), Дижон не изменил. Прибытие нового губернатора, герцога Вандомского, было встречено с радостью, он сумел завоевать популярность, одаривая всех подряд и действуя в лучших традициях Мазарини. Парламент, дезавуировав Ленэ (он присоединился к сторонникам Конде), осмелел и 25 февраля осудил Тюренна, Буйона и Марсийяка (конечно, на словах). Итак, двор мог медленно и торжественно проехать от Парижа до Дижона, в период с 5 по 16 марта. Время проходило в праздниках, приемах, решались вопросы о повышении налогов; сложнее обстояло дело с осадой последней мятежной крепости Бельгард-Сёрр, которая пала 11 апреля в присутствии юного короля, участвовавшего в своем первом сражении. Всем очень нравилось в Бургундии, и отъезд назначили только на 2 мая: пребывание здесь длилось два месяца, месяц был проведен в Париже, затем последовала длительная поездка по Аквитании.

Начиная с января Париж перестал довольствоваться ожиданием, столица не хотела больше развлекаться чтением более или менее остроумных памфлетов. В марте королева осуществила «перестановку», чтобы потрафить своей подруге Шеврез, Рецу и старому Брусселю: у Сегье временно отобрали печати и отдали почтенному Шатонёфу; президент Лонгёй, брат отъявленного фрондера, заменил Партичелли, вскоре скончавшегося, здание купеческой гильдии Парижа было отдано на откуп верному стороннику Гонди, а Бастилия — Брусселю-младшему. Все эти перестановки еще больше отстраняли от дела сторонников Конде, уже потерявших управление провинциями.

За всеми действиями стоял беспрестанно маневрировавший Мазарини, действовавший, возможно, слишком усердно. Он пообещал Гонди богатое нормандское аббатство Бек [Эллуан], потом изменил решение, предложив Гонди Урскан (Уаз), не такое богатое аббатство; обиженный коадъютор отказался (в марте). Кардинал пообещал герцогу Нуармутье, другому фрондеру, управление Аррасом с соответствующими доходами, передумал и в апреле попросил подождать до конца войны. Простые примеры неловкого (заинтересованного) поведения, отдалявшего коадъютора от кардинала.

Можно ли было уступать требованиям раскаявшихся фрондеров? В мае герцог Вандомский и его сын Бофор потребовали себе прибыльное Адмиралтейство с правом передавать должность по наследству. Требование удовлетворили, и отец и сын принесли клятву верности 1 июня. День спустя двор покинул Париж, чтобы подышать свежим воздухом в Фонтенбло и Компьени, пока Мазарини наблюдал за северным фронтом, который держался очень стойко. После недолгого, на пять дней, возвращения в Париж все отправились в длительную поездку на северо-запад и в Гиень, откуда приходили дурные новости. В Париже тем временем политико-фрондерский котел кипел все опаснее. Создается впечатление, что все эти месяцы 1650 года Мазарини главным образом старался выиграть (кроме денег и людей) время, на которое всегда рассчитывал, которым всегда играл и выигрывал, несмотря на некоторые осечки.

Бордо и Гиень, Ангумуа[68] и Перигор глухо роптали или бунтовали в открытую. Описание безумных событий тех лет — 1650—1652 и даже 1653 годов — может заинтересовать потомков бунтовщиков и некоторых историков, например англичан и американцев. Объясним, почему двору пришлось вмешаться: слишком многие в этих провинциях создавали беспорядок, крали то, что по праву принадлежало королю, и, не задумываясь, звали на помощь испанцев, что было совершенно нетерпимо. Следовало вмешаться, тем более что это путешествие уносило двор и короля прочь от ядовитых парижских «испарений».

Как и прежде, парламент Бордо и губернатор Эпернон занимали непримиримую позицию, атмосфера в городе накалялась. Новым фактором стала настоящая фрондерская армия — дворяне и несколько тысяч крестьян, собранная вокруг замка Тюренна с помощью принцессы Конде, Буйона, Латремуйя, Ларошфуко и опасного Ленэ, спасшегося после дижонских интриг. Войска же губернатора (которые Мазарини собирался осторожно отозвать) находились близ Кадияка и вскоре получили поддержку маршала де Ламейерэ, командовавшего несколькими верными полками. Никто не мог помешать принцессе Конде и ее сторонникам войти в Бордо, тем более что там появился испанский посланец Осорио, приведший с собой три фрегата. Важные персоны, в том числе многие парламентарии, заняли выжидательную позицию, а народ поддержал принцев и фрондеров: общество разделилось.

Эпернон отреагировал мгновенно, приведя свои войска к Медоку, и угрожал уничтожить ценные виноградники (в ожидании королевского кортежа, покинувшего столицу в начале июля и торжественно продвигавшегося через Фонтенбло, Питивье Орлеан, Тур и Ришелье к Бордо). По дороге королева приказала разрушить замок Ларошфуко близ Вертея (она ненавидела предававшего ее человека), добилась подчинения областей в Пуату и Ангумуа, где наблюдались небольшие волнения, взяла Либурн и остановилась в Бурке на Жиронде. После жестокого натиска Ламейерэ на войска Буйона (5 сентября, в ближайших предместьях Бордо) начались переговоры, Гастон выступил в роли посредника между Двором и восставшими. Переговоры завершились к 1 октября: мятежников, конечно, амнистировали (на сей раз без возмещения убытков), Эпернону приказали отвести войска, а принцессу, ее друзей, сторонников Конде и испанцев попросили покинуть Бордо, после чего 5 октября король въехал в спокойный Бордо. Невольно возникает вопрос: «Возможно, горожане предпочитали испанцев и их союзников-французов своему законному монарху?»

На какое-то время (они возобновятся) «дела» в Гиени пришли в норму. Мазарини и двор могли заняться другими, очень сложными делами. Отбывший 15 октября кортеж королевы (она была больна всю неделю в Амбуазе) возвращался в Пале-Рояль месяц спустя в нерадостном настроении. Мазарини, выезжавший на поля сражений, приехал в Париж только 31 декабря, он недомогал и был крайне обеспокоен новостями от своих агентов.

Во время слишком долгого турне по провинциям власть в Париже представляли герцог Орлеанский и самый надежный из министров Летелье, но ни тот, ни другой не пользовались достаточным авторитетом, чтобы сдерживать чужие амбиции и держать под контролем сделки с далеко идущими последствиями. Парламент вновь бунтовал, многие парламентарии поддерживали посаженных в тюрьму принцев, требуя (и резонно), чтобы те предстали перед судом парламента, если действительно виновны. Число сторонников «арестантов», искренних или находившихся «на содержании», выросло, как только к ним снова присоединился сильный союзник. Гонди, сначала позволивший арестовать принцев, взбесился, не получив кардинальскую шапочку, которая, как он полагал, была у него в кармане. Он принялся обрабатывать своих обычных союзников — кюре, простолюдинов, дам и даже Гастона, занимавшего неопределенную позицию. Так складывался своего рода парижский антимазариниевский союз, получивший двух новых союзников.

Во-первых, фрондеров поддержало мелкое и среднее провинциальное дворянство, питавшее смутную надежду на Генеральные штаты и грезившее о монархии феодального образца, которая станет опираться именно на этих дворян. Как всегда, раз в пять лет, собралась ассамблея духовенства — в основном высшее духовенство, чтобы поговорить о вере и — главное — о деньгах. Прелаты не любили Мазарини — не святошу, не иезуита, азартного игрока и увлеченного коллекционера обнаженных статуй, хотя именно он распоряжался «списком бенефиций» (то есть назначений). Ассамблея протестовала против грубого и порой жестокого обращения Эпернона с епископами Гиени, и трижды отказала министру в субсидиях на войну с католическим королем Испании. Она потребовала освобождения Конти, заявив, что тот является носителем духовного звания. В середине августа королева приказала ассамблее переехать в Сент, где находился двор, но она не подчинилась. Само собой разумеется, Церковь была на стороне принцев.

Прекрасно информированный, Мазарини долго колебался, прежде чем принять решение о возвращении в Париж. Он намеревался поехать в Лангедок, откуда дул ветерок Фронды (в действительности, он хотел добиться субсидий), потом в Прованс, где отстраненный от должности Алэ держался, сражаясь с парламентом, Эксом и Марселем. На сей раз Мсье поступил мудро и отговорил Мазарини от бесполезной поездки. Кардинал, казалось, колебался несколько недель, попусту волновался и, во всяком случае однажды, вышел из себя: возможно, в январе он сравнивал строптивый Парижский парламент с английским парламентом-цареубийцей? Кардинал чувствовал реальную угрозу для себя, однако в декабре ему удалось одержать победу в Ретеле: то был большой военный успех, одержанный над Тюренном и его временными союзниками-испанцами, и достигли его благодаря соединению королевских войск с частями Дюплес-си-Пралена, вернувшимися из Гиени. Этот успех контрастировал с летними неудачами Мсье: в августе армия испанцев и части сторонников Кон-де подошли к Парижу, непосредственно к Фертэ-Милону. Обезумевший Гастон Орлеанский перевел принцев из Версаля в Маркусси (прежде чем отправить их в Гавр) и попытался найти людей и деньги в Париже. Увы, безрезультатно: фрондировать — да, но бесплатно! После нескольких раундов переговоров, враг, оставшийся без снабжения, далеко от своих баз, ушел на север.

Победа Мазарини в Ретеле напугала его противников, в том числе Гонди, королева немедленно заказала благодарственный молебен. Еще одно событие имело иное значение: Тюренн, оставленный войсками, серьезно задумался о своей судьбе и решил исполнить свой долг. Тайно вернувшись в Париж в начале мая, он вскоре отдает себя на милость королевы, что было большой удачей и для нее, и для юного короля (который вскоре достигнет совершеннолетия).

И все-таки победа в Ретеле не помешала объединившимся на время противникам кардинала бить во все колокола. Парламент, потребовавший от королевы провести расследование против принцев, натолкнулся на отказ, после чего события стали развиваться стремительно. 1 февраля Гонди и Гастон заверили парламент в своей поддержке. Выходя из Высшего совета, Гастон, поссорившийся с Мазарини (он тогда очень нервничал), дал понять королеве, что не вернется, пока там будет заседать кардинал.

Вот тут-то Мазарини и вспомнил об английском парламенте. 4 февраля парламент потребовал, чтобы королева подписала указы об освобождении принцев и удалении кардинала. Потом, при поддержке Гастоиа, парламент распорядился помешать королевской семье покинуть Париж, приказав блокировать Пале-Рояль, а маршалам Франции повиноваться только герцогу Орлеанскому.

Ненавидимый и всеми покинутый (кроме страдающей, но бессильной королевы), Мазарини быстро и методично приготовился к отъезду. В ночь с 6-го на 7-е кардинал, переодевшись, отправился в Сен-Жермен, где остановился, надеясь, что к нему присоединятся королева и дети, что было невозможно и стало бы большой политической ошибкой. Коадъютор и Гастон приказали закрыть все городские ворота, мобилизовали ратушу и буржуазную милицию и принудили парламент вновь издать указ, предписывающий Мазарини покинуть Францию в двухнедельный срок, а если он этого не сделает, объявить о «преследовании». Фрондеры осмелились даже послать капитана швейцарской гвардии, подчинявшейся Мсье, в Пале-Рояль, чтобы проверить, там ли королевская семья. Полная достоинства королева показала им юного короля (он был одет, чтобы отправиться вслед за кардиналом), лежавшего в постели и притворявшегося спящим. Сотни восхищенных парижан прошли мимо ложа юного монарха, который никогда не забудет этого невыносимого унижения. Тогда он был пленником.

Освобождение принцев самим Мазарини явилось результатом смехотворной гонки. По просьбе мгновенно объединившихся фрондеров 11 февраля королева согласилась, чтобы несколько дворян, в том числе Ларошфуко и президент Виоль (ярый противник Мазарини), поскакали в Гавр для освобождения принцев. Но кардинал, как всегда, хорошо осведомленный, ждал своего часа. Он узнал новость в Лильбонне и первым прибыл в Гавр с небольшим эскортом. Мемуаристы и историки по-разному излагают эту историю. Принцы будто бы пригласили Мазарини к столу, они вели разговор — блестящий, остроумный, временами резкий. В другом исследовании мы читаем, что Мазарини, прежде чем уйти, поцеловал сапог Конде (который его оттолкнул): подобный злой вымысел явно почерпнут из «Мемуаров» Мадемуазель. Впрочем, кардинал умел притворяться и кланяться, когда ему это было необходимо.

Потом каждый пошел своей дорогой.

Трое освобожденных встретили по дороге в Париж, небольшой отряд фрондеров, прибывший с опозданием. Блестящих сеньоров приветствовали с шумным восторгом, свойственным буйному городу. Когда Мазарини уехал, королева с детьми осталась пленницей в Пале-Рояле. Казалось, что благородные сеньоры, достойные парламентарии, добропорядочные буржуа и мудрые священники, поддержанные «простым народом», сумеют вместе претворить в жизнь дело, достойное восхищения, — восстановят королевство в его былом великолепии, благословляемые королем, который вот-вот достигнет совершеннолетия, королевой, Церковью и королем Испании. Мазарини был в ссылке, которой нельзя было избежать, но точно знал, что ничего подобного не случится, союзники вскоре перессорятся, а потом передерутся, а он приложит к этому руку. Верный расчет «отложенного», так сказать, действия.

Итак, последуем за Джулио Мазарини в его путешествии с берегов Сены на Рейн.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.

Изгнание и совершеннолетие

Прошло почти два месяца с тех пор, как Мазарини уехал из Гавра и обосновался в Брюле, в красивом замке, предоставленном в его распоряжение близким другом, архиепископом-курфюрстом Кельна (и баварским князем). Что тогда происходило с Мазарини? Скитался в тоске, полупобежденный-полуобескураженный? Конечно, он жаловался на холод, на отсутствие удобства по ночам, на скудость багажа, покинутость, однако истина заключается в другом.

В Гавре кардинал начал с того, что раздал четкие инструкции (дополняя то, о чем договорился с королевой) своему другу Гюгу де Лионну (министр сопровождал Джулио, в его верности можно было не сомневаться). Из Гавра Мазарини добрался до Дьеппа, где губернаторствовал преданный Дюплесси-Бельер. Парламент Нормандии посчитал присутствие Мазарини нежелательным в провинции, и Мазарини отправился в Дулленс, с эскортом в сотню всадников, а потом в Перонну — надежное место, где командовал маршал Окенкур. Он пробыл там недолго, много писал (в том числе знаменитое письмо Анне Австрийской), возможно, надеясь, что его позовут обратно и — главное — пришлют денег. В начале марта, задержавшись из-за плохой погоды и слишком большой свиты, Мазарини уехал в Седан, где правил надежный и честный Фабер, успев забрать племянниц и племянника, которых королева спасла от фрондерских безумств, спрятав их в Валь-де-Грас (или у иезуитов), а потом отправила в Пикардию по подсказке надежного друга ловкача Зонго Ондедеи. Джулио возил их за собой повсюду, что отнюдь не облегчало ему жизнь. Еще больше осложняло ситуацию прибытие тяжелого багажа с посудой, бельем (и деньгами). Кардинал, человек осторожный и осмотрительный, спрятал золото и украшения, взятые в долг в разных местах; возможно, он увез часть драгоценностей короны — во всяком случае, те короны, что не были заложены. Точно известно одно: к концу путешествия у кардинала появились деньги.

Продвигаясь на северо-восток, мазариниевский кортеж обрастал людьми, багажом и деньгами. Каждый день кардинал записывал неразборчивым почерком свои жалобы на жизнь и раздавал инструкции верным друзьям и королеве, с трудом связывая отправителей и получателей.

Покидая окраинные земли королевства, Мазарини пришлось позаботиться о том, что уже тогда называли (но употребляя слово во множественном числе) паспортом, чтобы пересечь иностранную территорию. С Лотарингией и немецкими княжествами сложностей не возникало (с их правителями был заключен мир, хотя с Лотарингией были проблемы). Для земель, находившихся в подчинении короля Испании, эрцгерцог Леопольд-Вильгельм, правитель Нидерландов, предоставил вдобавок к документам великолепный эскорт под командованием крупного вельможи Антонио Пимиентеля. Дон Антонио проводил Мазарини до Жюлье, ворот Империи, выказав ему «самую большую учтивость» (по свидетельству самого кардинала), нормальную между очень знатными персонами, составлявшими нечто вроде высшей касты в Европе, тем более что один из них был князем Церкви и — кто знает? — возможно, в будущем — претендентом на папский престол. Предлагал ли дон Антонио Мазарини перейти на службу к Филиппу IV? Сомнительно… В Жюлье пушки крепости трижды стреляли в его честь, кардинал в сопровождении почетной роты и камергера курфюрста был препровожден через Экс-ла-Шапель в загородный замок в Брюле (город между Кельном и Бонном). Дом был великолепно обставлен, с кардиналом обходились крайне почтительно, «угощали разными винами, рыбой и прочими яствами». Изгнанник был почетным гостем, почти главой государства.

В ожидании двух победных моментов одним из которых (реальным) было совершеннолетие короля, а другим (вероятным и желанным) — распад союза фрондеров, следовало одновременно организовывать сношение с Парижем, жизнь в Прирейнской области и будущее возвращение, что требовало людей, денег и их циркуляции. Прекрасно подготовленное дело удалось, несмотря на неизбежные издержки.

По пути к Рейну, как и во время пребывания в Брюле, Мазарини осуществлял все сношения через верных посланников: Зонго Ондедеи, друга всей его жизни, и через людей более неприметных, как Блюэ, адвоката, Базиля Фуке, брата великого Фуке, который был скорее полицейским, чем аббатом, а также неких Браше, Барте, Мийе (по прозвищу де Жер); иногда он задействовал гугенота Рювиньи, человека иного склада. Один из этих людей — Мийе — получил чин помощника воспитателя герцога Анжуйского, что позволяло ему легко попадать к королеве; другой — Барте — специализировался на передаче фальшивых посланий. Маршруты часто менялись и не были простыми: некоторые курьеры путешествовали под вымышленными фамилиями — например, Анвер, Нанси и даже Марсель. Большинство использовали объездные пути, что в атмосфере всеобщей подозрительности не спасало ни от случайностей, ни от воровства. Так, было украдено приданое юной новобрачной Манчини-Маркёр, та же судьба постигла некоторые дипломатические послания (в основном фальшивки) и письма. Парижские корреспонденты, кроме королевы и надежных министров (Шавиньи таким не был) Летелье, Лионна, Сервьена, были давними деловыми партнерами Мазарини (в том числе Жобар) или его новыми сторонниками. К последним принадлежал один из близких Летелье людей, занимавшийся домашними и крупными финансовыми делами одновременно; Жан-Батист Кольбер, недавно женившийся на одной из Шаррон (у нее было приданое в сто тысяч ливров). Кольбер был жадным и безупречно организованным человеком, ему было непросто приспособиться к Мазарини, несобранному и очень авторитарному «среди ближайшего окружения», и все-таки он медленно, но верно двигался к цели. В письмах делам уделялось столько же внимания, сколько политике, однако преобладали детали, а генеральная линия оставалась неясной. Ничто не решалось, легко, сношения осуществлялись слишком медленно.

Многие историки — даже Юбер Метивье, как правило, весьма точный — поддерживали ту точку зрения, что из Брюля Мазарини продол-Жал руководить королевой и Францией. С этим не согласны: каждая поездка туда и обратно занимала не меньше трех дней, а иногда и более того, а ситуация, сложившаяся в такой-то день в Париже и описанная в письме, успевала измениться, пока реляция доходила до Брюля; ответ, даже немедленный, не имел большого смысла. Как управлять, если получение сообщений зависит от скорости лошади? Итак, Мазарини не мог оказывать непосредственного и решающего влияния на политику.

Королева находилась в центре всех интриг, ей неизбежно приходилось принимать решения, причем зачастую незамедлительно, хотя она точно знала — необходимо хитрить и поощрять противоречия между группировками фрондеров. Очевидно, что Анна Австрийская никогда не умела подчиняться, даже Мазарини; королева была из семьи Габсбургов, став женой Бурбона, королевой и матерью, эта гордая женщина умела быть по-человечески теплой, способна она была и на ледяной холод, бывала проницательной и непонимающей, она хорошо научилась скрывать свои чувства и выжидать. В действительности, единственной целью королевы были интересы ее старшего сына. По свидетельству герцогини де Немур, «…вопреки всеобщему мнению, с тех пор, как кардинал уехал, они с королевой редко действовали согласованно и бывали не слишком довольны друг другом». Справедливость замечания герцогини подтверждают некоторые письма Мазарини, опубликованные столетие спустя Равенелем и Шерюэлем: Мазарини жалуется, что ему не хватает одежды и белья, что нет денег, он выражает недовольство, показывая, что боится влияния других людей и требует своего возвращения любой ценой. Тон становится более требовательным после достижения королем совершеннолетия и окончания срока регентства. Королеве удается заставить Мазарини терпеть, возможно, недостаточно долго.

Следует признать, что запоздавшие новости, которые Мазарини получал из Парижа, были недостаточно достоверными, отражая смутную и неустойчивую ситуацию, которая, впрочем, развивалась в нужном кардиналу направлении распада фрондерских группировок.

Париж, февраль—сентябрь 1651 года:

интриги, посредственность, разлад среди фрондеров

В Париже, где каждый день — главный, весна и лето 1651 года не внесли определенности и не были отмечены чем-то значительным.

Итак, Мазарини уехал, а принцы вернулись, несколько недель спустя был создан чудный фрондерский союз. Впрочем, три вождя, их группы поддержки и несколько мелких группировок не могли долго поддерживать согласие: у каждого были собственные цели и амбиции, а королева и ее ближайшее окружение делали все, чтобы спровоцировать разлад. Эти три вождя, если можно так выразиться, желали получить если не власть, то, по крайней мере, влияние и много денег. Гонди плюс ко всему жаждал шапочки кардинала (милая слабость!). Мсье хотел бы править, но не обладал ни смелостью, ни способностями для этого, а кроме того, сохранял уважение к невестке. Конде хотел получить все, но его желания были пылкими и неопределенными, и он уважал королеву. Горячие головы в парламенте, убеленные сединами и белокурые, требовали контроля, то есть хотели пересмотреть законы, особенно финансовые. Провинциальные дворяне собирались в Париже, но вели себя спокойно, требовали восстановления прежних привилегий — реальных или воображаемых, не хотели, чтобы их судили разночинцы, даже парламентарии. Ассамблея французской Церкви, собиравшаяся каждые пять лет, гневно обличала еретиков и «отвратительную свободу совести» и отказала в субсидиях Мазарини (то есть королю) на войну. Парижская беднота, уставшая от дороговизны, болезней и бесконечных волнений, проявляла себя лишь изредка: как известно, мудрейшие и самые бедные всегда ведут себя осторожно.

В атмосфере переплетения интриг — то смешных, то трагических, — в которых Гонди претендовал на первые роли, случилось несколько инцидентов серьезных и пикантных, о которых мы хотим рассказать.

В первых числах марта появился проект Гонди—Брусселя, предполагавший низложение королевы и провозглашение (парламентом) Конде регентом, однако Конде был слишком честолюбив, чтобы позволить втянуть себя в сомнительную авантюру. Старый Бруссель вернулся к прежним занятиям, потребовав от королевы через парламент (постоянно колебавшийся), чтобы в Совет короля не допускались ни иностранцы, ни кардиналы. Королева дала уклончивый ответ, потом как будто согласилась, тем более что Гонди (не снимавший свою шапочку) очень плохо воспринял парламентскую инициативу (как и Шатонёф, 72-летний министр, вбивший себе в голову, что станет кардиналом, причем его поддерживал очень довольный развитием ситуации Мазарини). Собрание духовенства и дворян также не восприняло парламентскую инициативу, сочтя ее неуместной идеей судейских, купивших дворянство.

Одна глупость следовала за другой: парламент объявил о роспуске Ассамблеи дворян, а та в ответ предложила сбросить в Сену президента Моле (кстати, разумного человека) и его сына Шамплатре. Парламент в ответ попытался мобилизовать буржуазную милицию (волне миролюбивую) и призвал на помощь Конде и Гастона…

Конфликт закончился внезапно, когда королева, последовав разумному совету, решила созвать Генеральные штаты, где все могли бы встретиться… но в Туре и 8 сентября, три дня спустя после совершеннолетия короля, что делало это собрание бессмысленным. Парламент раскудахтался, что только он являет собой Генеральные штаты, когда к нему присоединяется дворянство.

Королева воспользовалась ссорами, чтобы заставить снять охрану (и так более чем снисходительную), которая держала ее в Пале-Рояле, и взяла на вооружение политику ограничения и противовесов, поддерживая то Конде, то Гонди. Мазарини в письме от 12 мая дал юному королю, скорее всего удивленному таким поведением, следующий политический урок: «Ваше Величество не должны иметь ни малейших угрызений совести, мирясь с людьми, причинившими Вам зло… Вашим поведением не могут руководить ни ненависть, ни любовь, Вы должны помнить лишь о выгоде государства». Слова, сказанные с дальним прицелом, которые Людовик никогда не забудет.

В апреле королева поставила на Конде, назначив министров, которые ей тогда нравились (Шавиньи, Моле, Сегье), и одарив всех приближенных принца Конде архивыгодными губернаторскими постами: Гиень досталась Конде, Бургундия — Эпернону, Прованс, а потом Лангедок — Конти, Овернь — Немуру, Блэ и позже Гиень — Ларошфуко, Нормандия — Лонгвиллю. Цель была достигнута: Мсье и Гонди в ярости вели речь о том, чтобы поднять народ (если тот согласится) и бросить (снова!) Моле в Сену. Разрываются брачные договоры аристократов, Мсье дуется в Люксембургском дворце, Гонди — в хорошо охраняемом шотландцами дворце архиепископа, откуда ускользает каждую ночь, чтобы нанести визит молодой госпоже де Шеврез (ее прочили в любовницы Конти, который немедленно обо всем узнал).

С наступлением лета интриги не прекращались. Королева, охладев к Конде, снова возобновляет ночные свидания с Гонди в монастыре Сент-Оноре, куда ее сопровождает маршал Дюплесси-Прален (май—июнь). Предупрежденный Мазарини обещает наконец кардинальскую шапочку изнемогающему от нетерпения коадъютору (почти побежденному). Одновременно он практически продает Лавьевилю вакантную должность суперинтенданта финансов… за 400 000 ливров, причем половину этих денег он потратит на вооружение своих полков. Конде нервничает: как-то июньской ночью, услышав, что в Париже неспокойно, он пугается и со всем своим окружением удирает в замок Сен-Мор. Потом оказалось, что страху на него нагнали телеги с вином, грохотавшие по мостовой, да ослики, впряженные в тележки зеленщиков…

Возвратившись в Париж, возбужденный, как никогда прежде, Конде прославился тем, что дважды отказался приветствовать королеву, причем один раз прилюдно, в Кур-ла-Рен. Он поселяется с семьей и большой свитой в особняке, ведет себя вызывающе, стараясь быть на виду. В августе королева ловко передает парламенту свои жалобы на принца, Конде резко парирует, против него выступает Гонди, которому покровительствует королева (она даже доверила ему командовать несколькими частями).

Наступает трагический день 21 августа: парламент занят войсками двух противников, Ларошфуко пытается задушить Гонди, зажав его голову между двумя створками двери, а шпагой в это время «щекочет» зад святоши Моле, и некоторые парламентарии вмешиваются, чтобы примирить ревнивцев, чье соперничество выгодно только Мазарини. На следующий день состоялась одна из самых увлекательных комедий летнего сезона: кортеж Конде, возвращавшийся из парламента, встретился с процессией коадъютора. Первый преклонил колени перед вторым, тот его благословил, Конде поблагодарил и склонился в глубоком поклоне. Притворялись оба…

Продолжая комедию, королева решила последовать невероятному, но правильному совету Мазарини и согласилась 5 сентября последний раз унизиться перед парламентом: в торжественном заявлении она сняла с Конде обвинения в возможных будущих преступлениях и притворилась, что еще раз предает анафеме Мазарини, «изгнанного навсегда нарушителя общественного спокойствия». Если бы кардинал вернулся, его сочли бы «преступником, оскорбившим Королевское величество». Формулировки жесткие, но совершенно пустые: в тот день королю исполнялось четырнадцать лет — он становился совершеннолетним. Начиналось «полноценное правление», регентство заканчивалось, регентша становилась просто королевой-матерью, Мсье — дядей, король мог подписывать самые важные решения своего совета (что он и будет делать — во всяком случае, собственноручно ставить подпись).

Два дня спустя был пышно отпразднован день совершеннолетия. Завершился отрезок Истории — по крайней мере, с точки зрения правовой.

Совершеннолетие

(5—7 сентября 1651 года)

Мы считаем необходимым один раз и навсегда описать все великолепие и значение больших королевских празднований.

Итак, 7 сентября было провозглашено и отпраздновано совершеннолетие четырнадцатого по счету короля Людовика, на девятый год его правления и в последний год регентства. С самого рассвета по заранее назначенному маршруту от Пале-Рояля до парламента через улицы Сент-Оноре и Сен-Дени, Шатле и мост Нотр-Дам гвардейцы и швейцарцы сдерживали напиравшую толпу людей, стоявших на трибунах и высовывавшихся из окон. В восемь часов король принял мать и членов семьи, пэров и маршалов, явившихся во дворец с лучшими частями, чтобы приветствовать его. Потом кортеж двинулся в путь. Впереди два трубача, пятьдесят глашатаев в ливреях, восемьсот дворян в великолепных одеждах из шелка, бархата, парчи и кружев, расшитых жемчугом и бриллиантами, в шляпах с перьями, приколотыми дорогими аграфами, рейтары короля и королевы, пешие лучники, знаменитая сотня преданных швейцарцев, губернаторы, рыцари Святого Духа, маршалы Франции, церемониймейстер, обер-шталмейстер, несущий королевский меч, длинные вереницы пажей и гвардейцев… во всем великолепии. Окруженный телохранителями, восемью пешими шталмейстерами, шестью вельможами шотландской гвардии и шестью адъютантами, король, одетый в золотые одежды, ехал один, изящно гарцуя на своей лошади, умевшей подниматься на дыбы и кланяться. Далее следовала нескончаемая толпа принцев, герцогов, сверкающих карет (среди них выделялась карета королевы, ее младшего сына и ее фрейлин, окруженная гвардейцами, швейцарцами, охраной)… Таков примерный набросок того памятного шествия, нет, скорее мистического таинства: совершеннолетие было провозглашено в парламенте, король произнес речь, присутствующие, в том числе королева, преклонили колени и поклялись в верности своему королю, потом был отслужен торжественный молебен. Глубинный смысл заключался в окончании срока регентства и наместничества герцога Орлеанского на посту главнокомандующего королевской армией, распускался и Регентский совет. Настоящий Королевский совет обрел былое могущество, будь то в «узком» или «широком» составе, с настоящими государственными советниками короля в его «личном совете», со своим отделением докладчиков в Государственном совете — садком для выведения будущих великих администраторов. Отныне король мог (и должен был) подписывать главные документы и назначать новых министров при доброжелательной поддержке матери.

Все меняется или становится иным, но начало Церемонии было отмечено скандалом, который в первые минуты никто не заметил: королю передают письмо Конде, пытающегося оправдать свое совершенно невозможное отсутствие. Король, даже не вскрыв послание, отдает его кому-то из свиты. Людовик никогда не забудет этот проступок, граничащий с «оскорблением Его Величества», еще больше монарха оскорбят последующие события. Подобное поведение характерно для тогдашней дерзкой манеры поведения Конде. После назначения министрами троих людей, которых он ненавидел, Конде оставляет свое логово в Сен-Море и отправляется с семьей и соратниками на бурбонскую горку Монтрон, потом устремляется на юг — к мятежу и войне, чтобы совершить то, что мы сегодня называем открытым предательством, а именно немедленно вступить в переговоры с Испанией и «прощупать» цареубийцу Кромвеля.

Эти события, чреватые столь весомыми последствиями, обозначали «поворот» в царствовании и усиливали позиции Мазарини, вызвав у него желание немедленно вернуться ко двору.

Последний крупный эпизод Фронды — война, которую поведет Конде, — растянется больше, чем на год. Он будет курсировать между Парижем и Бордо, пересекаясь с Мазарини. В 1653 году наступят другие времена, которые будут означать конец эпохи.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ.

Возвращение кардинала и гражданская война Конде

Париж—Бордо: Конде

Удрученный тем, что от него отделились королева, совершеннолетний король, осторожные интриганы, переметнувшиеся экс-фрондеры и вновь назначенные министры, Конде решил отправиться в свою крепость Монтрон (теперь — департамент Шер) и там соединиться с семьей и друзьями. Сделав передышку в почти разрушенном замке Ларошфуко в Вертее (Шаранта) и присоединившись к мятежным частям дворян из Пуатье, которым удалось превратить в солдат (временно) банды обнищавших крестьян (их хватало), Конде с армией в несколько тысяч человек (которые кормились за счет края) входит 22 сентября в Бордо. Парламент ликует, фрондеры всех мастей приветствуют губернатора провинции, милого их сердцу, только старшина гильдии ремесленников держится осторожно.

Принц мечтал об одном: схватиться с полками своего короля, но для начала решает удовлетвориться объездом части своей провинции, где принца принимают скорее хорошо (за исключением двух-трех муниципалитетов), его и его солдат в «буланых» шарфах (знамена были тогда редки, шарфы солдат помогали опознавать своих: у королевских войск был белый шарф, у войск Мазарини — зеленый, у войск Гастона Орлеанского — голубой). Несколько тысяч человек, составлявших армию Конде (вскоре она будет разбита королевскими войсками под командованием маршалов д'Омона и де Лаферте-Сантерра, поспешившими на помощь из Стенэ и Монмеди), получили подкрепление в виде четырех полков Маршена (или Марсена) из Льежа. Он не моргнув глазом оставил королю Испании ставшую враждебной Каталонию, которой должен был управлять от имени короля Франции, носившего там титул графа Барселонского. Кроме того, к Конде присоединился некий швед с солдатами всех национальностей, его также считали швейцарцем Бальтазаром, или Бальтазаром де Симмерном (иногда его принимали за немца — он говорил на одном из немецких диалектов). Испанский флот под командованием Батвиля (или Уоттенвайла) появился на Жиронде, привезя еду, боеприпасы и 400 000 ливров для выплаты жалованья солдатам. Некто Дюдоньон оборонял Ла-Рошель с несколькими кораблями и солдатами (он, скорее всего, изменил из-за денег). Вскоре королевские войска встали лагерем вокруг Пуатье, где находился двор. Итак, где-то в Ангумуа возникло поле боя.

Но как же королевские войска попали в Пуату? Чтобы понять это, следует вспомнить другие передвижения: Париж—Пуатье и Брюль—Пуатье, с пересадками.

Париж—Пуатье: король

Королева, которую Мазарини торопил покинуть Париж (она не всегда слушалась его, боясь, с одной стороны, удаляться от Брюля, с другой — беспокоясь о военных действиях на северных и северо-восточных границах. Д'Аркур успешно оборонял Пикардию, но объединенные части испанцев и Конде — несколько тысяч человек, стоявшие на Мезе, угрожали границам Шампани. Маршалам д'Омону и де Лафертесентерру со свежими частями удалось оттеснить войска испанцев и Конде к Монмеди и соединиться с двором, более того, они увели с собой нескольких хороших генералов. Двор уже прибыл в Пуатье.

Успокоенная этими успехами Анна Австрийская в конце сентября отдала приказ об отъезде (разве думала она, что покидает Париж на 13 месяцев?).

Для начала двор поехал в Фонтенбло подышать свежим воздухом, потом все отправились в путь под охраной маршала д'Эстре с его четырьмя тысячами солдат, в направлении Монтеро, Жьена и Буржа. Любопытно, что ни раскаявшийся Гонди, ни вечно колеблющийся Гастон, ни умнеющий на глазах парламент не были обеспокоены этим неторопливым путешествием. Из Буржа граф де Паллюо (будущий маршал де Клерамбо) отправился на осаду Монтрона, и все окружающие задавали себе один вопрос: «Займет граф крепость или сравняет с землей круглую горку, похожую на большую кочку?» В конце концов горку решили оставить Конде и его сторонникам, приняв мудрое решение двигаться к старинному, надежному, богатому, религиозному и хорошо защищенному Пуатье, где и обосновались. Из Пуатье королевские войска могли наблюдать за Анжу, где бунтовали, и за Ангумуа, где шли бои. Королевская сторона получила неоценимую помощь трех тысяч солдат графа д'Аркура, вернувшихся из Пикардии (испанцы воспользовались этим и немедленно взяли Дюнкерк), тысячи дворян и крестьян из Ангумуа, завербованных бароном д'Эстиссаком (дядей мятежного Ларошфуко) из Лафорса (в благодарность его сделали маршалом) и — главное — обоих братьев Латур д'Овернь — Буйона, покинувшего Конде и лишившего его лимузенского подкрепления, и Тюренна, наконец-то ставшего верным навсегда (его подтолкнул к сему разумному шагу один важный гугенот, разочарование, долгие размышления и обещание титула принца). Тюренн был самым ценным «приобретением»; он никогда не будет вести себя так безответственно и безумно, как его прежний (и будущий) сообщник-полководец.

Брюль — Пуатье: кардинал

Уже в начале октября королева потребовала, чтобы Мазарини вернулся: ей необходимы были его надежная поддержка, сильная воля и проницательный ум, хотя «услуги» его обходились дорого. Мазарини только этого и ждал, но был слишком хитер (как оказалось — недостаточно), чтобы не понимать, что его возвращение способно объединить разрозненные группы фрондеров: прежних, новых, парламентских, буржуазных, народных, орлеанских, коадъюторских, сумасбродных и легкомысленных. Итак, кардинал решил подождать три месяца, хотя готовиться к отъезду начал уже в конце октября. Для возвращения Мазарини нужны были войска, политическая безопасность, крепости, где он мог бы останавливаться в пути, и много денег, которых ему все время не хватало.

Несколько человек в Париже и Германии пытались раздобыть для Джулио деньги. Как именно? Серьезный исследователь Жан Биллей, работавший в Счетной палате,' попытался восстановить механизм непростой процедуры. Очевидно, деньги брались в долг под будущие получения от сбора налогов (тальи, налога на продукты, габели, что являлось надежной гарантией), или под драгоценности, или под гарантийные письма банкиров — часто итальянских, в том числе Ченами и Контарини. Одним из самых удачных предприятий Мазарини было получение 400 000 ливров наличными от почтенного Лавьейвиля, который хотел снова стать суперинтендантом финансов (каждый, кто получал новую должность или новый титул, должен был дать большую взятку). Подъехав в середине октября к границе близ Ги на Мезе, Мазарини имел при себе солидную сумму денег. Он обеспечил себе все удобства и максимальную помощь на всем протяжении долгого и непрямого пути назад в Париж. В Седане верный Фабер «начистил до блеска» все пушки ради кардинала и приготовил свежих лошадей для шумной компании племянников, племянниц и свиты. В Перонне Окенкур тоже готовил торжественный прием. Очень важна была покупка войск. У курфюрста Бранденбурга при посредничестве графа Вальдека были куплены восемь полков (из них три — кавалерийских), то есть пять тысяч человек, главным образом немцев. Через Гравеля, одного из своих агентов, Мазарини в конце октября купил части прирейнских князей; «старые полки, шведы и гессенцы, лучшие, но очень дорогие» — писал 30 октября Джулио (позже он урегулировал денежные дела за счет королевской казны). Уже 11 ноября, в праздник святого Мартена, он был готов отправиться в путь.

И все-таки Мазарини хотел вернуться — его осторожность была ничуть не меньше его жадности — только по королевскому приказу, должным образом подписанному государственным секретарем (как правило, это был один из Фелипо). При дворе в Пуатье кое-кто из осторожных стариков и нескольких прежних противников кардинала не желали его быстрого возвращения. Так, воспитатель короля Бомон, ставший епископом, высказывался, скорее, против (и чуть было не лишился должности), а духовник короля, иезуит Полен, при всей его осторожности, был за. В конце декабря парламент понял, что возвращение кардинала неизбежно: впав в ярость, он снова (29-го) назначил цену за голову кардинала (29-го), решил украсть его имущество (большую часть спрятали друзья — Ондедеи, Кольбер и другие) и удовольствовался тем, что разграбил и продавал с аукциона его великолепную библиотеку (большинство книг спасли, выкупив).

Мазарини был уже во Франции: он пересек границу накануне Рождества, в Седане его приветствовали тремя артиллерийскими залпами. Несколько дней спустя он въехал в Шампань во главе семи-восьми тысяч солдат, повязанных зелеными шарфами (они были французами в еще меньшей степени, чем сам кардинал).

Путешествие до Луары (Пон-сюр-Ивонн — 9 января, Жьен — 16 января) длилось довольно долго: приходилось помнить об опасностях, после Вьерзона (в этой провинции находились только королевские войска, повязанные развевающимися белыми шарфами) скорость продвижения выросла. Мазарини ехал в сопровождении 300 кавалеристов, когда он 28 января, в двух лье от Пуатье, встретился с королем, его братом и дворянами, выехавшими ему навстречу: все они будто бы держали в руках лавровые ветви — символ победы… Королева, ожидавшая кардинала у себя, выказывала такие признаки' нетерпения, что удивила даже верного мудрого Летелье: он спрашивал себя, каков реальный характер «семейного воссоединения», где все были так счастливы и перешептывались, как заговорщики.

Пришла пора поговорить на эту тему. Вот уже триста лет мы задаем себе серьезный вопрос, имеющий решающее значение в истории человечества: были или нет королева и кардинал любовниками в нашем понимании этого слова?

Простолюдины, особенно городская чернь, читавшая или слушавшая самые похотливые мазаринады, были в этом уверены. Заявим сразу очень определенно: не существует ни одного доказательства их любовной связи, мы ничего не знаем и о «сексуальной ориентации» Джулио, которому приписывали так много пороков, что его образ оброс самыми нелепыми вымыслами. Как тщательно и жадно изучалась его переписка, кабалистические знаки и печати! Кто только их ни комментировал… Двое из троих чартистов высказались в пользу его целомудрия, а госпожа Клод Дюлон заявила, что любовные отношения начались в Пуатье, причем королева любила страстно, а Мазарини — гораздо спокойнее, иногда кардинал обращался с Анной Австрийской как «муж», по ироничному замечанию Юбера Метивье. Я же полагаю, что этот момент не представляет никакого интереса с исторической точки зрения.

Единственное, что имеет значение, это то почти абсолютное доверие, которое две великие личности, особенно королева, питали друг к другу. Важно, что королева (и ее сын) не могли управлять страной без министра, который почти все держал в своих руках, и никто — ни один человек из ее окружения — не был способен заменить его надлежащим образом. Этот человек, крестный отец короля, стал его духовным отцом, он будет учить Людовика думать и править. Мазарини, как бы велика ни была его власть или его обаяние, до 5 сентября 1651 года получил всю власть из рук королевы, а потом от короля, хотя тот мог (теоретически) немедленно отправить его в отставку. Эти сначала двое, а потом трое людей были очень тесно связаны и ничего не могли друг без друга; в принципе, взрослеющий король мог все, но не думал и не хотел об этом думать.

Итак, в феврале 1652 года законная и мистическая власть, как и право управлять королевством, находились там, где был король, то есть в Пуатье, несмотря на два сильных гнезда оппозиции в Париже, который лихорадило, и в Бордо, где по окрестностям рыскали Конде и его банды. Помимо неспокойных Анжу и Прованса, была еще испанская армия — на границах и даже в самом сердце королевства, благодаря Конде, его сторонникам и жителям Бордо.

Как справиться с этой ситуацией?

Возвращения:

Бордо—Париже, Пуатье—Париж

(январь—апрель 1652)

Конде и его приспешники из Бордо и других городов не смогли добиться успеха, на который рассчитывали. В довольно спокойном Сентонже принц и его люди легко взяли (в конце 1651 года) Сент, Тайбур, Тонне-Шарант и осадили Коньяк и Ангулем. Однако королевские войска, вернувшиеся от границ, забрали города назад, а Ла-Рошель перешла от Конде к королю за некоторую сумму денег. В начале 1652 года войска Конде. таявшие на глазах, были разбиты при Тонне-Шаранте и решили подкормиться к югу от реки. Королевские полки под командованием Аркура и Сен-Люка появились внезапно, и принц Конде потерял все города, где его совсем недавно встречали как триумфатора; даже Ажан отказался снова открыть перед ним ворота и приветствовал д'Аркура, который привез обещание короля сохранить привилегии и собственность (1 апреля). Оставался только Бордо, где царили беспорядок и гражданская война. Конде беспокоился о Бордо не больше, чем Мазарини. Он очень быстро понял, что решение выносится в Париже, и с несколькими верными друзьями совершил невероятно стремительный бросок через внутреннюю Францию, где до него никому не было никакого дела, — там залечивали собственные раны. 1 апреля Конде встретился с дружественными войсками Мсье, потом с частями Тюренна, настроенными совсем иначе. Откуда они шли?

Мазарини и двору в Пуатье быстро стало известно, что, поскольку большая часть Гиени покорилась, отпала необходимость идти на Бордо, хотя город сильно лихорадило, фрондировали и в соседнем Анжу. Беспокойный Анжер опять со всеми перессорился, прогнал чиновников мэрии, считавшейся верным королю, и назначил новых людей — торговцев и лавочников: ведь они не были назначены королем. Эта мини-революция в ратуше осталась бы незначительным событием, если бы не вмешались два опасных персонажа: герцог де Роган, губернатор Анжу, в январе объявил себя сторонником Конде и стал преследовать чиновников вместе с так называемой народной партией. Герцог де Бофор покинул Париж с маленькой армией в три или четыре тысячи человек, собираясь поддержать Рогана. Необходимо было действовать.

Двор и свита отправились в Сомюр. Огромный замок был великолепно отреставрирован и укреплен Дюплесси-Морнеем. Почти сразу стало известно, что бедный Бофор немного заблудился вместе с войсками и был остановлен где-то в районе Манца верными королю полками. Следовало решиться и осадить Анжер, город-форт, сопротивлявшийся больше двух месяцев. Епископ, член знаменитой янсенистской семьи Арно, быстро покинул город — как из осторожности, так и по здравому размышлению. Роган, не получивший помощи извне, капитулировал 29 января, но епископу удалось помешать разграбить город: он оставил на откуп солдатам предместья, заселенные рабочими и крестьянами. Интендант де Геере, уже действовавший здесь, прибыл в обозе армии, очистил муниципалитет от фрондеров и внедрил туда больше чем на век преданных королю чиновников — символичный эпизод. Город взбунтовался в 1656 году — хорошее доказательство того, что официальное «закрытие» Фронды отнюдь не означало немедленного наступления полного спокойствия и абсолютного порядка. Победив маленькую фронду в Анжере и оттеснив войска Конде от Бордо, Мазарини и двор поднялись по Луаре, проехав через Тур и Блуа, но обошли осажденный Орлеан — город Мсье, позже занятый его героической дочерью (ее называли Старшей Мадемуазелью, и у нее был штаб из трех «женщин-маршалов», весьма буйных графинь, закрывших город для Немура, Бофора и их экипажей). Двор добрался до долины реки Луен… где оказался и Конде, и его люди. Две армии одновременно опустошали все на своем пути и в конце встретились близ Блено (7 апреля). Сначала Конде заставил отступить Тюренна (он укрыл двор в Жьене), потом Тюренн оттеснил его, и Конде направился к столице с остатками своих частей, грабивших все и вся на своем пути. Принц вошел в Париж 11 апреля; парижане радостно его приветствовали, возможно, не так, как прежде, несколько устав от волнений. Столица переживала серьезные экономические трудности, парижане говорили о «голоде» (для нас это преувеличение), а ведь позже цены на хлеб вырастут в четыре раза. Двор из осторожности остановился в Сен-Жермене (28 апреля), готовясь к решительному удару.

В целом, ситуация была почти такой же, как три года назад, но теперь не Конде, а Тюренн охранял короля и двор, а принц стал противником.

Предстоял последний эпизод бессмысленной череды беспорядков, безумств, предательств и убийств, получивших название «Фронда».

Последний эпизод:

шестимесячная война (апрель—октябрь 1652)

Мы можем лишь упомянуть (но не рассказать — пришлось бы исписать тысячу страниц и половина оказалась бы недостоверной) все запутанные интриги, ссоры, сражения и бунты 1652 года, то был один из самых тяжелых моментов в истории французского королевства той эпохи.

Напомним, что Конде, прибывший 11 апреля, 13 октября снова уехал за границу, выиграв, с грехом пополам, ужасную кровавую битву у Сент-Антуанских ворот (2 июля). Людовик XIV с триумфом возвратился в свою столицу, где его радостно приветствовали неделю спустя после бегства принца-изменника. Мазарини из осторожности задержался и тоже вернулся с триумфом 3 февраля 1653 года.

Итак, поговорим о действующих лицах и о перипетиях судьбы.

Действующие лица — все те же, друзья и враги, но всегда люди, в которых честолюбие преобладает, ненавидящие Мазарини. Некоторые парламентарии, буржуа, измученные кризисом бедняки склоняются к примирению, что долгое время считалось невероятным. Один из главных героев — Поль де Гонди — 19 февраля наконец получил от Папы титул кардинала. Десять дней спустя он взял имя кардинала де Реца (третьего в семье) и принялся ждать от короля кардинальскую шапочку, чтобы отправиться в Рим на церемонию. Тем не менее Гонди остался коадъютором, поскольку его дядя архиепископ был все еще жив. Одно из жгучих желаний Гонди было удовлетворено, и можно было предположить, что он обуздает другие, но коадъютор продолжал интриговать, конечно, больше таясь, но держа при себе сторонников-кюре, памфлетистов и подстрекателей, которым платил, а они могли в любой момент мобилизовать сотни бандитов и грабителей. Мсье, Бофор, Бруссели и другие жили в атмосфере неуверенности и нервозности. Конде выделяется среди них своим невероятным честолюбием, гордыней, почти безрассудной храбростью, выносливостью и быстрым умом. Но принц сталкивается с честолюбивыми соперниками, людьми очень осторожными, с толпой черни и со сторонниками короля.

Той ужасной весной 1652 года, когда свирепствовали чума, нищета, голод, кражи, насилие и «поджоги», через предместья Парижа прошло множество армий. Две противоборствующие армии брали, отдавали и вновь брали то город (Этамп), то деревню (Сен-Клу), они испытывали нехватку во всем и крали все, что попадалось под руку. Потом появилась третья армия — она пришла с востока, и это была армия Карла IV, герцога Лотарингского, герцога без герцогства (его страна была оккупирована французами), тестя Гастона, ставшего «condottiere», продающего тому, кто больше заплатит, услуги своих наемников — солдафонов, за которыми тянулся эскорт бродячих акробатов, проституток, телег и скота. Принцы купили Карла, чтобы освободить свой гарнизон в Этампе, Мазарини решил заплатить дороже, чтобы герцог ушел. Карл ушел, убив множество людей и устроив несколько поджогов.

Сражение было неизбежно: Конде и Тюренн двигались друг за другом в ожидании случая. Конде гнал свои войска вперед днем и ночью; пройдя через Сюрен, Сен-Клу, Медон, он остановился у Сены близ Шарантона и не смог войти в Париж; тогда он обогнул столицу. Тюренн, защищавший двор, устроившийся в Сен-Дени, был предупрежден о маневре и зажал противника между Шароннскими высотами и воротами Сент-Антуан. 2 июля завязалась ужасная кровавая битва. Конде должен был вот-вот потерпеть поражение, и вдруг произошло чудо. Его кузина Мадемуазель заставила повернуть пушки Бастилии против королевских войск и открыть ворота, куда ринулись окровавленные, растерзанные солдаты: теперь они были спасены. Во время битвы был смертельно ранен Паоло Манчини, любимый племянник Мазарини, которого он выбрал в компаньоны королю и хотел сделать своим наследником. Уход из жизни блестящего юноши (четырнадцати лет от роду) поверг Мазарини в отчаяние: он переживал самое большое горе в своей жизни.

Король и двор ждали своего часа. Мазарини в Париже заставляет работать сторонников мира; совершенно очевидно, что именно здесь будет разыгран последний акт трагедии. В Париже парламентарии (не все) и буржуа настолько не доверяли Конде и его солдатам, что заставили закрыть все ворота города. 1 июля парламент по собственной инициативе решил созвать в ратуше на 4 июля 300 нотаблей, чиновников из всех кварталов и корпораций, священников, торговцев и буржуа: честолюбивый замысел — создать своего рода временное правительство Парижа. Набег Конде 2 июля не дал осуществиться вполне разумным планам. 4 июля запланированное собрание при полном разладе всех со всеми: принцы хотели, чтобы Гастон Орлеанский стал главным наместником королевства, а Конде — чем-то вроде генералиссимуса; благоразумные готовы были удовлетвориться отъездом Мазарини и возвращением короля. Разлад рос, ссоры усиливались, а возмутители спокойствия и многочисленные подкупленные подстрекатели подливали масла в огонь, так что закончилось все бойней и пожаром. Отчеты зафиксировали более трехсот убитых. Позже Бофор на дуэли убил своего кузена Немура после ссоры из-за старшинства. Один заговор следовал за другим, создавалось якобы «революционное» правительство с участием Брусселя и Реца, укрывшегося в архиепископстве, Гастон же притворился больным. Мазарини через своих агентов внушал мысль о мире, парламент раскололся… Два события, случившиеся в августе, заслуживают внимания: король созвал парламент в Понтуазе (кое-кто приедет сюда по совету ловкого Королевского прокурора Никола Фуке), после чего приказал Мазарини покинуть королевство (он отправился в Буйон), ради его собственной безопасности и — главное — для того, чтобы облегчить неизбежное примирение.

В Париже прежние главари Фронды ссорятся, расходятся или готовят свое возвращение. В сентябре парижане с ленточками из белой бумаги на шляпах (знак мира, в противоположность соломинкам на шляпах сторонников Конде) осмеливаются собраться перед Пале-Роялем, и Конде не реагирует. Он уезжает 13 октября и поступает на службу к испанцам, а неделю спустя возвращается король (впереди идет Тюренн со своим солдатами). Короля приветствовали, как всегда, с энтузиазмом и чувством трусливого облегчения.

Фронда довольно быстро перешла от ужаса к смирению, от безумия — к доводам разума. Все жили в атмосфере материального и морального разгрома. Фронда потерпела неудачу и кончила плохо или жалко, уронив свое достоинство (если оно у нее когда-нибудь было).

Королю оставалось простить одних, наказать других, выслать наименее виноватых и позволить своему парламенту возвратиться в Париж при условии, что «никогда в будущем он не станет принимать участия ни в делах государства, ни в финансовых делах». Естественно, все недавние решения парламента отменили.

Победа короля? Конечно! Но над кем или над чем? Над беспорядком? Над иллюзиями? Над амбициями? Над прошлым? Что, кроме болезненной ненависти к Мазарини, объединяло Фронду? Чем она была, если объект ненависти сумел, несмотря на ошибки, обойти все препятствия, презреть опасности, всех подчинить и победить благодаря упорному труду и гибкости ума (в этом мало кто мог сравниться с Джулио)?

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ.

«Обдумывание» Фронды

Почему бы нам не попытаться «обдумать» явление Фронды, как это сделал Франсуа Фюре в отношении Революции? До сих пор «обдумывание» заключалось в основном в том, что мы судили, осуждали, бичевали или сравнивали несравнимое: Парижский парламент с Лондонским или даже с совершенно законными избранниками 1789 года, клятву в Зале для игры в мяч с Постановлением союза, бегство в Сен-Жермен в ночь всех королей с печально закончившейся в Варение авантюрой. Уважаемые авторы XIX и XX вв. видели в тех, кто покупал должности, отцов-учредителей конституционной монархии, более того — мудрой либеральной республики (республика в 1648 году! Еретический английский кошмар или неприятный вариант союза швейцарских кантонов, Соединенных Провинций или «Светлейшей» Венецианской республики). Из того, что написано о Фронде — от Фенелона и Вольтера до Лависса и современных авторов, можно без труда составить сборник шутливых изречений; к сожалению, гораздо менее читаемы здравомыслящие Коссманн, Рише, Метивье, Каррье, Десимон, Жуо и методичные англосаксонские авторы.

Можно с уверенностью утверждать, что почти все элементы Фронды — или, если хотите, фронд — связаны с прошлым, которое они продолжают, превозносят, завершают или почти завершают.

Высокородные дворяне желали все так же продолжать управлять в провинциях, где они владели землями, могли рассчитывать на многочисленных вассалов, связанных с ними прочными узами, «принадлежавшими им», как тогда говорили; в этих провинциях король считал себя обязанным предоставлять им почетные и выгодные должности губернаторов. Здесь соглашались зависеть от «естественных» правителей, тем более что везде существовали свой язык и диалекты, свои юридические «привычки», часто даже собственные учреждения (штаты, парламенты), гарантировавшие то, что называли «свободами», то есть привилегии. Необходимо было время, чтобы эти тесные региональные связи слились — мы не уверены, что так произошло в действительности, — в одно государство, в одну нацию, одну родину. Совершенно естественно, что дворянские провинциальные притязания обострялись во времена регентства, в период ослабления королевского могущества. До Анны Австрийской обе Медичи — Екатерина и Мария — прошли через жестокие испытания (обе были итальянками, а второй еще и помогал итальянский министр, правда, не чета Мазарини /Кончини/).

Зачастую самые высокопоставленные судейские и финансовые чиновники, задорого купившие или получившие в наследство свои должности, желали иметь право контролировать, а иногда и выносить решения, особенно в эпоху регентства. Парижский парламент тогда любил напоминать, что вышел — четыре века назад — из Королевского совета, в дела которого хотел теперь вмешиваться, то есть участвовать в том, что мы сегодня называем законодательной властью.

Провинциальная и даже городская беднота, особенно парижская, протестовала, требовала, избивала, грабила, иногда убивала, если ей казалось, что налоги особенно тяжелы и несправедливы; такие выступления случались в течение еще очень долгого времени после смерти Мазарини. Мы уже писали, что с 1635 года налоги увеличились в целом в три раза: Людовик XIII и Ришелье втянули тогда Францию в войну, длившуюся четверть века и поглотившую людей больше, чем все предыдущие войны. С того момента усилились противоналоговые бунты.

Начиная с 1635 года определенная часть общества, имевшая вес, возражала против вступления Франции в войну против самого католического из королей: для этих потомков бывших членов Лиги, которые наверняка предпочли бы испанского монарха Генриху Наваррскому, политика королевства должна была всегда диктоваться господствующей религией, чего ни Людовик XIII, ни один из его кардиналов не могли принять, руководствуясь «интересами государства». «Клика благочестивых», Общество Святых Даров и янсенисты поддерживали такую позицию, противоречившую интересам королевства.

Фронда или фронды являлись результатом соединения всех этих факторов, обострявшихся из-за распространенного мнения (подкрепляемого с помощью денег) о том, что «добрая королева» слаба и что во всем виновен отвратительный «сицилиец». Его неустанно обвиняют во всех смертных грехах (достаточно вспомнить 5200 мазаринад!).

Амбиции, бредни и аппетиты одних и других, объединившихся на несколько месяцев, объясняют неистовую силу и длительность феномена Фронды в атмосфере нищеты и ужасов. Несмотря на то что некоторые проявления Фронды имели место и после ее поражения, они могут быть истолкованы только как конец мира интриг, сепаратизма и государственного непослушания.

Так как же можно было победить или, по крайней мере, укротить умиравшего зверя?

…Обдумаем поражение Фронды

Не станем долго размышлять и теряться в догадках. Фронда пала из-за собственной слабости и благодаря уму (что оспаривалось) и силе (временами шаткой) тех, кого хотела победить, то есть Мазарини, небольшой группы верных ему людей, королевы, а возможно, и юного короля.

Что общего было между несколькими дюжинами парламентариев, купивших свои должности (или унаследовавших), как покупают большие фермы, и получивших, кроме власти и выгоды, дворянство, и теми блестящими людьми, чье дворянство насчитывало века (иногда их титулы были такими же древними, как Капетинги, если не старше)? Конде, как и все остальные, не упускал случая посмеяться над ними жестоко раня словами, хотя использовал время от времени и умел приветливо улыбаться.

Внутри каждой группы согласие было редкостью. Мы уже говорили, что в Парижском парламенте (только он играл, или пытался играть важную роль) присутствовали «неистовые», «умеренные», «верные власти» (в том числе новый Королевский прокурор Никола Фуке) и «болото», внимательно следившее за происходящим (его численный состав рос). Две трети парламентариев тайно поддерживали последними деньгами финансистов и откупщиков, вслух обливая их грязью.

Что касается самых высокородных, соперничество всегда мешало им действовать эффективно.

Гордость, часто гипертрофированная, принца Конде, переменчивость Гастона Орлеанского и бесконечные происки, тайные или явные, Гонди сталкивались, не позволяя им осуществить план или довести до конца комбинацию, что было бы вполне реально, действуй они упорно и последовательно.

Недовольство части буржуазии, считавшей, что она платит слишком большие налоги, и бедняков, действительно задавленных нищетой, приводило к тому, что буржуазия поддерживала своими выступлениями, криками, насилием и оружием амбиции и устремления обеих привилегированных групп. Выступления длились несколько дней или несколько недель, потом напряжение спадало, что во многом объяснялось восторженным обожанием короля, усталостью и нищетой.

Отдельным фрондерам, временно объединявшимся в союз, необходимо было нечто, кроме строителей баррикад, рот не слишком храброй плохо вооруженной буржуазной милиции или банд негодяев, пьяниц и мародеров. У высокородных фрондеров (например, у Конде) были свои войска, но они «таяли» и «рассеивались», если им не платили жалованье и за ними не следовали интендантские обозы.

Лишь иногда самые неистовые осмеливались покуситься на Его Величество короля — юного, а потом и совершеннолетнего, коронованного, зато яростно атаковали его советников и — главное — «отвратительного» итальянца, ничтожного человека, наделенного всеми пороками. К несчастью для них, Мазарини был кем угодно, но только не слабым человеком, он оставался практически неуязвимым.

Этот политик и дипломат плохо разобрался в том, что такое французский парламент, думая, что сможет устрашить претенциозных заговорщиков, арестовав нескольких главарей. Мятежи 1648 года быстро открыли Мазарини глаза. Его тактика стала евангельски простой, если возможно употребить это слово применительно к смертному человеку. Кардиналу пришлось успокоить гордую и страстную Анну Австрийскую и научить ее страдать молча, иногда уступая или делая вид, что уступает. На кон было поставлено будущее сына, и королева поняла. Природный ум и предупредительная нежность кардинала сделали остальное.

Главным в тактике Мазарини было удаление монарха и двора от главной опасности — Парижа (это был и способ наказать столицу). Он разделял противников, лаская их, подкупая, проникая в их среду либо отдаляясь от них (в первый раз — без особой радости, с удовольствием — во второй), то есть делал вид, что уступает, и готовил всегда неожиданный реванш. Джулио с религиозным благоговением полагался на время, своего великого господина, которого не сумели улестить ни Гонди, ни Конде, его главные противники.

Почти всегда в поворотные моменты Мазарини умел быть бесстрашным, даже неосторожным: так, он согласился жить в практически незащищенном Пале-Рояле. Кардиналу повезло, что Конде был с ним в самом начале Фронды, а позже появился Тюренн. Оба великих французских генерала по очереди играли роль защитников трона и, следовательно, министра. Но что могли великие генералы без армии? А как набрать армию, не покупая ее? Когда Тюренн вернулся в королевский лагерь, его полки почти растаяли. Когда Конде покинул Париж, его собственные части, разбитые и павшие духом, не смогли ни питать честолюбие, ни сопротивляться.

Король, которого поддерживали финансисты, гвардия и надежная армия, владел двойной силой денег и оружия, (правда, в какой-то момент показалось, что они исчезнут). Именно тогда швейцарские части, находившиеся на службе у короля Франции, сыграли решающую и благотворную роль и, возможно, спасли королевство от беспорядка.

Уже больше века швейцарские солдаты составляли прочное ядро военных сил французской монархии. Обычный полк из сотни швейцарцев, созданный в 1496 году, являлся личной гвардией короля. Знаменитый полк швейцарских гвардейцев был создан в 1616 году. Швейцарцы служили и в других полках, являясь авангардом и ударной силой, охраняя самые важные пограничные крепости. Десять тысяч человек, надежных и хорошо оплачиваемых солдат (во всяком случае, в обычное время), защищали Пале-Рояль во время бунтов, охраняли короля в момент его бегства в Сен-Жермен и находились в первых рядах защитников Людовика в восставшем Париже. Рассказывают, что Людовик XIV помнил их верность и имена их капитанов до конца своих дней. Хотя Мазарини иногда не платил им или тратил часть их жалованья, робкие попытки солдат «устроить забастовку» с требованием вернуться в свои кантоны никогда не приводили к печальному финалу. Даже в те моменты, когда наниматель должен был швейцарцам миллионы франков (большую часть денег в конечном итого выплатили), люди хранили верность: кантонам нужна была политическая, экономическая и даже финансовая поддержка Франции.

Дисциплина, надежность и храбрость швейцарцев в соединении со славными качествами других полков королевского дома помогали сдерживать и побеждать фрондерские части в самые трудные периоды. Швейцарцы уже играли подобную роль во время Религиозных войн, и Генриху IV пришлось продать многие должности, чтобы уплатить свои долги. Мазарини и король одержали победу над фрондерами, потому что умели в опасные моменты собирать самых храбрых солдат, причем не только потому, что уважение к королю было очень глубоким, но в не меньшей степени и потому, что финансисты и заимодавцы всегда оказывали им поддержку (пусть даже после некоторых колебаний).

В подобные трудные моменты победу обеспечивают надежные армии, большие деньги и ум. Всегда ли Мазарини думал именно так? Кардинал всегда страдал, расставаясь с деньгами. Может показаться абсурдным, что он пытался экономить или зарабатывать на жалованье превосходных армий, не имевших ни привычки, ни возможности «жить на счет страны», как делали многие другие. Кардинал всегда рассчитывал прежде всего на свой талант интригана и явное интеллектуальное превосходство, способности переговорщика и дар обольщения. Тем не менее, решив в конце 1651 года вернуться из Брюля в Париж, Джулио вынужден был купить армию, одолжив для этого деньги. Замечательный пример, подтверждающий простую истину: золото и армия почти всегда решают все…

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ.

Бедствия тех времен

(1648-1652)

Великий человек может позировать художнику для портрета в полный рост, его имя может стать названием книги. Его нельзя отделить от окружения и эпохи, в которую он жил, а посему мы посвящаем эту короткую главу тем французам, без которых Мазарини не мог бы стать тем, кем стал.

В 1862 году у «Дидье и Ко» вышла 500-страничная книга Альфонса Фейе, забытого сегодня автора: «Нищета во времена Фронды и святой Венсан де Поль, или Глава об истории обнищания во Франции». Автор воздает должное любимой теме императора Наполеона III и святому, дорогому сердцу императрицы. «История — дочь своего времени», — скажет позлее Люсьен Февр, не до конца понятый исследователь. Кроме замечательно подробного предисловия, мы находим в работе Фейе большую подборку писем, воспоминаний, статистических демографических данных — первоклассных, тщательно подобранных, наверняка поражавших чувствительные души читателей и настоящих историков Второй империи. Мы находим у него описания мародерства, нищеты, эпидемий и голода, неурожаев, поражавших королевство (в основном в провинциях, где свирепствовала гражданская война или шла война с иностранными частями), — и так в течение почти всего периода регентства. Февр описывает случаи людоедства и поедания падали, насилие над женщинами, которым потом набивали животы порохом и взрывали, расправу над сборщиками тальи, которых бросали в кипящие котлы кожевников. Он приводит и свидетельства вещей менее ужасных — крестин, погребений и венчаний.

Вот письмо брату поэта и драматурга Ротру, судебного чиновника королевского оружейного суда в Дрё, в котором он отказывается покинуть свой пост в разгар эпидемии (чумы?): «Дело не в том, что опасность невелика там, где я нахожусь: в эту минуту, когда я пишу Вам письмо, колокола звонят в двадцать второй раз, извещая о двадцать втором погребении на сегодняшний день. Но мой черед наступит, когда Господу будет угодно». Господу было угодно прибрать Ротру несколько дней спустя, 27 июня 1650 года. Ему исполнилось сорок лет…

Два месяца спустя врач и полемист Ги Патен отмечал, что в Париже умерли двадцать два врача из ста, а другие очень больны. Процитируем Мольера: «А разве это такое уж большое несчастье?!»

Фейе цитирует письма (на них неоднократно ссылались) аббатиссы из монастыря Пор-Рояль, матери Анжелики Арно, описывавшей невзгоды в Иль-де-Франс: «Никто больше не пашет поля, нет лошадей, все украдено. […] Мы не сможем посылать вам хлеб, у нас его не будет. […] Крестьяне доведены до того, что спят в лесу, и счастливы, что можно там спрятаться и избежать печальной участи быть убитым (солдатами). Если бы у них еще было хлеба вдоволь (январь 1649 года)!» В ее же письмах находим фразу из Священного Писания: «Великие и сильные и наказаны будут сильно», потому что они отвечают за все… А сильные только и делали, что воевали, как было принято в те времена, — с пытками, грабежами, насилием и поджогами. Мы совершали вещи и похуже, но речь сейчас не об этом.

Злоупотребления, почти всегда приписываемые армиям, с самой трогательной чувствительностью разоблачаются замечательными милосердными дамами, связанными одновременно с янсенизмом и с Обществом Святых Даров. В период с 1650 по 1655 год в коротких брошюрках описываются невзгоды северных и восточных провинций, Пикардии и главным образом Шампани, долины Луары. Авторы побуждали людей жертвовать на благотворительные нужды, организуя «народные супы», чьи рецепты раздавались тысячами. Фейе выбирает из свидетельств эпохи сотни печальных примеров, живописующих невзгоды тех времен.

Вероятно, здравомыслящие умы, никогда не считавшие XVII век блестящим, скажут, что все подобные печальные описания имели одну цель — пробудить к жизни сильный благотворительный дух. Фейе был первопроходцем демографических исследований. Он приводит результаты подсчета, произведенного по приходским книгам записей, в том числе для Вердена-сюр-ле-Ду и Лимура. В первом городе каждый год хоронили от 60 до 80 человек; в 1650 году умерло 120 человек, в 1652 — 234. В Лимуре (департамент Эссонн), где обычно смерть не уносила больше 20 человек в год, в 1650 году она унесла 43 человека, а в 1652 — 101. Автор отмечает, что одновременно число крестин уменьшились примерно наполовину: так, в Вердене в 1652 году их число снизилось с обычных 80 до 37, а зарегистрированных смертей, как упоминалось выше, было в этот год 234. Фейе открыл то, что много лет спустя назовут «демографическим кризисом старого типа». Но почему мы говорим о 1650 и 1652 годах? Были ли солдаты главными виновниками смертей, даже если принять во внимание, что они были разносчиками эпидемий и забирали у жителей урожай, уводили скот, ломали орудия труда и уничтожали деревья? В Лимуре, вероятно, да; в Вердене все было не столь однозначно.

Через 60 лет после Фейе один талантливый бургундец, поэт, романист и историк (счастливое сочетание!) пошел гораздо дальше. Он изучил население Дижона и окрестностей и написал изящную и короткую диссертацию, переизданную в 1955 году: «Население города Дижона и его окрестностей в XVII веке». Этот талантливый бургундец Гастон Рупнель проанализировал с экономической и социальной точки зрения периоды длительного упадка и медленного восстановления и подчеркнул равную с военными опустошениями и эпидемиями роль голода и прибыли, извлекавшейся из нищеты крестьян хитрыми и жадными парламентариями, чиновниками и буржуа Дижона.

Взяв за отправную точку «голод», спровоцированный дороговизной основного продукта — зерна, главного в рационе бедняков, исследователь с большой точностью вычисляет апогеи бедственных лет: 1648—1652 годы, где худший год — 1652 (позже это будут 1661—1662 годы), изучает, как цены влияли на жизнь людей (эта проблема занимала историков в 50-е годы нашего столетия, но позже была забыта). Второй, возможно, еще более весомой, заслугой ученого была попытка разобраться в механизме обогащения крупной буржуазии, использовавший старый как мир способ, о чем некоторые историки стыдливо умалчивают. Все очень просто: в долг главам семей или деревенской общине давалось зерно, лес, деньги, с тем чтобы они не лишились места под солнцем. Трудности никуда не исчезали, проценты (с ними приходилось мириться, хоть они и начислялись не по закону, но эффективно: 5% годовых для благоразумных) росли из года в год, и должник не мог вернуть долг. Кредитор, действовавший по принципу ипотеки, покрывал свои расходы, задешево присваивая добро должника, который порой становился фермером на собственной земле. Так перешли к дижонским парламентариям высокого ранга (среди них было и семейство Боссюэ) прекрасные леса общины, земли в долине, виноградники на склонах и пахотные земли, где сеяли пшеницу. И это в середине века? Экспроприация — осмелился определить Рупнель, и он едва ли преувеличивал.

Другие историки «пахали те же борозды, углубляя или расширяя их», и это необходимо признать. В Лотарингии Ги Кабурден измерил всю глубину экономической катастрофы XVII века: многие деревни потеряли две трети жителей и даже в конце XVIII века прежний уровень еще не был восстановлен. Катастрофа началась еще до прихода Мазарини к власти, в эпоху опустошений и разора Тридцатилетней войны. Ги Кабурден лучше других изучил безжалостную систему обогащения буржуа (на примере города Туля) за счет бедняков, измотанных кризисами и вынужденных залезать в долги, чтобы выжить. Тот же безжалостный механизм экспроприации имущества должников был характерен для Иль-де-Франс. Ее исследовал й описал Жан Жаккар, что кладет конец всяким спорам о ситуации в Северной Франции, куда входит и Парижский регион.

В течение пяти лет (особенно в ужасном 1652 году, когда солдаты короля, Конде и Лотарингии опустошали все вокруг, действуя в унисон с пагубными погодными условиями и вспышками эпидемий чумы) тридцать тщательно изученных деревень потеряли от 25% до 30% жителей; в том же 1652 году в нескольких приходах число могил увеличилось в пять, а где-то и в десять раз. Пропитание добывалось с трудом, еда стоила дорого и была плохого качества, урожайность земель падала. Поэтому возобновилась практика закладывания владений под проценты, а еще более жестокий механизм расправы с должниками объяснялся близостью всесильной столицы. Бедные крестьяне потеряли почти все имущество, «середняки» попали в полную зависимость к богачам, некоторые — самые зажиточные — землепашцы не избежали посягательств со стороны богатых парламентариев и банкиров из Парижа, которым удалось «обескровить» даже небогатых дворян. Париж одержал победу над ослабевшим крестьянством, уцелели разве что самые богатые. К 1660 году, накануне великого кризиса 1661—1662 годов (о нем часто забывают), положение не улучшилось. Жан Жаккар пишет о давно не паханных землях, ставших целиной, о разрушенных фермах, засохших садах, новых спесивых хозяевах, бедных крестьянах, низведенных до уровня поденщиков на своих прежних фермах; потеряв все, они пополняли ряды нищих парижских плебеев. Жана Жаккара трудно заподозрить в том, что он «нагнетает обстановку», однако отметим, что он изучал Южное предместье, сильнее разрушенное солдатней (Восточное и Северное тоже пострадали, но меньше). Если перенестись на двадцать километров на север, в район вокруг Бове, где не фрондировали, Ни разу не переживали нашествия, не сражались (там прошли полки короля, грабившие курятники и нападавшие на девушек), мы сможем сделать несколько интересных выводов. С одной стороны, Цена на хлеб на рынках, точно известная, в годы, Фронды (здесь не бунтовали) взлетала в три раза, а то и больше, достигая высшей точки в 1650 и 1652 годах. Отсюда классические трудности с питанием, нищета, эпидемии (особенно желудочные) и обычные социальные бедствия (долги, захваты имущества и экспроприация: так крупные торговцы за несколько лет становились обладателями сельскохозяйственных угодий). То же самое мы наблюдаем в Иль-де-Франс в 1659—1660 годы, хотя здесь не было ни войны, ни эпидемий чумы, просто плохие урожаи следовали один за другим со всеми вытекающими отсюда последствиями (усугублявшимися неумелым или слишком ловким распределением). В районе Бове в период с 1649 по 1652 год в два или три раза увеличилась смертность, наполовину сократилась рождаемость. В большом городке Муи число похоронных процессий за три месяца в начале 1648 года возрастает в пять раз и доходит до сотни в третьей четверти 1649 года. Такой же цифрой отмечены две последние четверти 1652 года. Неужели такая смертность вызвана неурожаями? Или болезнями? Следует учитывать обе причины и не ссылаться на бесчинства солдат и вину Мазарини.

Взлет дороговизны в 1650 году

Нам пора от региональных примеров перейти к рассмотрению более общих проблем и явлений середины XVII века. Мы можем это сделать, опираясь на обширные материалы Бирабена о чуме, на материалы Броделя о ценах и исследования Дюпанье о демографии.

Жан-Ноэль Бирабен, крупный исследователь чумы (настоящей чумы — бубонной и легочной, поскольку чумой называли любую заразную болезнь), считает, что самые серьезные эпидемии случались до 1644 года, а пика эпидемии достигли в 1606 и 1630 годах: он пишет, что два этих года унесли по крайней мере 1,5 миллиона жизней. В эпоху Мазарини около тридцати городов (мы больше знаем о городах, где осталось много документов) переживали эпидемии; почти все они расположены на юге, в Лангедоке и Аквитании (Монпелье, Нарбонн, Тулуза). Больше всего эпидемий было в 1652 (опять этот проклятый год!) и 1653 годах. Все города за исключением Бордо находятся вне пределов влияния Фронды и Мазарини. Бирабен считает, что с 1644 по 1657 год чума свела в могилу более 200 000 человек. Эта цифра завышена: скорее всего, речь идет о нескольких болезнях, которые называли «чумой», в том числе, об ужасной эпидемии дизентерии, разразившейся в Бретани и Анжере в 1639 году и описанной Франсуа Лебреном и Аленом Круа.

Во времена Мазарини эпидемий чумы не было, если не считать небольших вспышек на юге. Скачки цен на зерновые и на похоронные услуги не могут не быть связаны. Двадцать лет назад увидела свет необычная замечательная работа Фернана Броделя «Цены в Европе с 1450 по 1750 год». Изучение диаграмм Броделя показывает, что повсюду, от Польши до Англии и в том числе и во Франции (за исключением юга страны), высшие точки роста цен отмечены в 1650 году. Не рассматривая все факторы, объясняющие ситуацию (метеорологические условия!), отметим, что нищета, дороговизна и голод из-за неурожаев в Париже, в Иль-де-Франс и других местах не могут рассматриваться отдельно друг от друга. Все вышеперечисленные факторы действовали повсюду в Европе за исключением средиземноморской зоны (во Франции это Лангедок и Прованс).

Ограничившись французским королевством Жак Дюпакье и его команда пытались воссоздать историю населения страны. В многочисленных таблицах, диаграммах и картах Дюпакье годы Фронды всегда отмечены пустыми клеточками на кривой крещений и пиками на кривых захоронений. Он приводит необыкновенную диаграмму, составленную Морисо для области Атис: 130 смертных случаев за летний триместр 1652 года, а в остальные триместры — около двадцати. Приводятся также карты, отмечающие, в рамках департамента, «пиковые» годы захоронений и «провальные» годы крещений. Мы интерпретируем события, ссылаясь очень осторожно на «крупные вехи истории и географии действия Фронды», что невозможно оспаривать и невозможно считать достаточным.

Если верить региональным анализам, произведенным на основе серьезных документов, можно констатировать, что исключительно высокая смертность, зарегистрированная в пятидесятые годы, не отмечена в Бретани (по данным Алена Круа), слабо проявилась в Анжу, Лангедоке и Нижнем Провансе, обследованных соответственно Франсуа Лебреном, Эмманюэлем Леруа Ладюри и Рене Баэрелем. Фронда, как и годы правления Мазарини, в целом не может рассматриваться только в трагическом ключе и в черных тонах. Иначе разве могло бы королевство выжить и победить?

Несколько сотен, возможно, несколько тысяч приходов пережили в период с 1648 по 1652 год (в январе 1653 года 193 прихода Парижского диоцеза еще получали регулярную помощь) огромные несчастья с количеством смертей, ужасающих чувствительные души людей XIX века. Между тем во французском королевстве было около тридцати тысяч приходов, и нам доподлинно известно, что более двадцати тысяч жили как обычно, о чем свидетельствуют документы эпохи. Кроме того, если не считать некоторые районы Иль-де-Франс, Шампани и Пикардии, которым на восстановление понадобились годы, можно констатировать, что, начиная с 1653 года, урожайность начала расти: даже на парижских рынках цена на пшеницу, (и, следовательно, на хлеб) весной 1653 года держалась на среднем уровне и осталась таковой до 1659 года. Почти всюду крестьяне приступили к каждодневной традиционной работе, выбиваясь из сил, чтобы погода, например осенние дожди, не испортила дела (временами дожди шли не переставая /1654—1655 годы/). Если не считать двух-трех эпидемий, смертность не росла, не снижалась и рождаемость (во всяком случае, до великого кризиса 1661—1662 годов, которым ознаменовалось «взятие власти» Людовиком XIV).

Наконец, в ткацкой промышленности, торговле и морских перевозках имели место некоторые трудности (на крупных производствах Амьена падала выработка тканей, снижался экспорт ценного бретонского полотна), но они не были непреодолимыми. В Бордо, вечно волновавшемся городе, в 1651 году был зарегистрирован заход 446 голландских кораблей с водоизмещением около 75 000 тонн, бравших на борт продовольствие, а не только вино и водку. Если так же обстояло дело в Ла-Рошели, избавившейся от бед, и повсюду в зоне морских солончаков, в Нанте и в многочисленных бретонских бухточках, где стояли быстроходные лодки, заходившие во все порты от Нидерландов до Португалии, и если принять во внимание слабость испанского флота и кризис в Англии, станет понятно, что позволило Мазарини и Фуке вернуться к морским и колониальным проектам и стать судовладельцами. Своим процветанием Франция обязана не только обрабатывавшейся с любовью земле, но и морю, приносившему королевству золото и серебро в обмен на экспортные товары — вино и водку из районов между Луарой и Адуром, ткани и полотно из обширных северной и западной зон, в хорошие годы — на пшеницу, кормившую часть Европы, необходимую всем соль, производившуюся между Луарой и Жирондой (Бурнеф и Бруаж) и в Пекке, что в Лангедоке (ее везли по Роне). Содержание серебра в турском ливре (8,33 грамма) не падало (за исключением падения, связанного со спекуляциями 1652—1653 годов), хотя курс ливра по отношению к гульдену на Большом рынке в Амстердаме опускался на 20%.

Такое общее улучшение ситуации и тенденция к стабилизации (несмотря на серьезные кризисы) свидетельствуют о том, что люди, которым Мазарини поручил изыскать деньги на войну и повседневную жизнь, выполняли поручение: с трудом, но эффективно, пользуясь поддержкой «промазариниевских финансистов». Франсуаза Байяр отмечает, что в период с 1648 по 1650 год реальные доходы государства редко достигали 100 миллионов, но позже этот рубеж легко преодолевался. В 1653 году начинает действовать ловкий и методичный Никола Фуке: он вкладывает в дело свое весьма значительное состояние, и многие банкиры (которым он платит не меньше 12%) следом за ним будут поддерживать правительство Мазарини и Людовика XIV — до самой смерти Мазарини и даже после нее.

Итак, мы подошли к 1653 году, открывающему новый период: от Фронды остались слабые отголоски, скоро кардинал и его команда прикончат ее, как закончат они и изнурительную и бесконечную войну с Испанией. Ужасные годы почти забыты, они миновали… Неужели впереди апогей?

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.

Успешные годы: дорога к вершине

Конде уехал, другие высокородные аристократы были высланы или подчинились, парламент, судя по всему, образумился, Париж был счастлив тем, что наступил мир, жить стало лучше и можно было спокойно работать. Но у короля, королевы-матери и кардинала по-прежнему хватало забот. Главной задачей было завершить нескончаемую войну, изыскивая и находя деньги, необходимые для победы, однако приходилось обуздывать и ползучую агрессию. В первом Мазарини мог теперь рассчитывать на Тюренна и на подъем духа, связанный с присутствием в войсках юного короля. Что касается денег, Фуке совершил чудо, осуществив невероятный план. Для достижения мира внутри страны пришлось потрудиться всем. Оставалось воспитать короля, которому шел пятнадцатый год: его мать и крестный отец посвятят этой задаче свое время, ум (здесь Анна Австрийская и Мазарини дополняли друг друга) и любовь.

Их усилия будут увенчаны победой, заключением многочисленных договоров, браком с испанской инфантой и преимуществом Франции в Европе. Последние годы правления триумвирата были отмечены блеском и славой, правда, это никогда и нигде специально не отмечалось: историкам «застило глаза» «взятие власти» — «революционный переворот» 10 марта 1661 года, помешавший исследователям понять преемственный характер власти.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ.

Внутреннее положение:

«xвocmы» Фронды, «ползучая» оппозиция и мини-извержения

Исследователи часто утверждали, что, как только король и Мазарини с триумфом вернулись в Париж, во французском королевстве воцарились спокойствие и порядок: парламент подчинился, успокоились города, дворяне и простой люд, интенданты были восстановлены в правах, началась регулярная выплата налогов, армии успешно противостояли объединившимся армиям испанцев и Конде, впереди была победа в Дюне (1658), знаменитый Пиренейский мир (1659) и бракосочетание короля (1660).

Мы считаем подобный подход упрощением. Исследования прошедших лет недавнего времени показали, что победа далась нелегко, парламенты, особенно Парижский, продолжали выдвигать требования, часть дворян, в основном провинциальных, продолжала интриговать, создавая ассамблеи и лиги (поговаривали даже о «третьей Фронде»). Напомним, что несколько взбунтовавшихся городов были наказаны, и провинции (Солонь) снова взбунтовались. Наконец, следует понять, насколько коварную и значительную роль играла партия «благочестивых», группировавшаяся вокруг Реца и его сторонников — парижских кюре, групп янсенистов и Общества Святых Даров. Для недовольства были причины, чаще всего не слишком значительные: арест Реца, трудности армии, особенно ее поражение при Валансьенне (летом 1656 года), внезапная серьезная болезнь короля (в июле 1658 года), что пробудило дремавшие амбиции и почти утраченные надежды.

Для большей ясности, вспомним последовательно разные аспекты сопротивления власти, которое не было опасным, но позволяет ясно понять многие аспекты жизни французского королевства, более сложной, чем мы могли бы себе представить.

Поговорим об этапах ликвидации оппозиции. Первые шаги в этом направлении были сделаны в отсутствие Мазарини, но нам точно известно, что именно он замышлял и направлял все действия.

Уничтожение оппозиции

Еще до возвращения короля, на следующий день после отъезда Конде, то есть 14 октября, муниципалитет, состоявший из фрондеров и сторонников Брусселя, незаметно ретировался, уступив место добропорядочным сторонникам короля и раскаявшимся фрондерам. Они готовились к торжественной встрече монарха, королевы-матери и двора, ехавших в сопровождении эскорта из нескольких полков.

22 октября король в присутствии канцлера открыл торжественное заседание парламента в Большой галерее Лувра. Парламент безропотно зарегистрировал две декларации и эдикт, отменявший большинство фрондерских постановлений и провозглашавший амнистию. Не были помилованы несколько высокородных дворян (Бофор, Ларошфуко) и несколько судей, в том числе старый Бруссель (он- скрылся) и его сын. «Амазонок» сослали (госпожу де Монбазон, госпожу де Шатийон и госпожу де Фьеск, ярых фрондерок), а Мадемуазель отправилась оплакивать судьбу в ее великолепный дворец в Сен-Фаржо, который она успела реставрировать. Парламенту было запрещено «в будущем заниматься государственными делами и финансами», и он некоторое время повиновался, прежде чем взбунтоваться снова.

Мсье вежливо попросили уехать в его замок в Блуа, и опасных противников, кроме Гонди, не осталось, а его Папа сделал кардиналом (по требованию королевы, раздраженной просьбами Гонди и подталкиваемой ловким Мазарини). Новый кардинал де Рец раздувался от гордости, но ему пришлось ждать еще семь месяцев (с февраля по сентябрь), чтобы получить от короля в Компьене знаменитую красную кардинальскую шапочку, потом он отправился в Рим, чтобы получить кардинальскую шляпу. Гонди произнес перед королем и королевой-матерью прочувствованную речь, проклиная несчастья, принесенные войной, и требуя немедленного установления мира. Возвратившись в Париж, он произнес в приходе короля Сен-Жермен-л'Оксерруа красноречивую смелую, клятву Всех святых, заявив, что только Церковь мажет давать полезные советы королям и указывать им путь, по которому следует идти.. По требованию королевы и короля совет, к которому монархи не испытывали особой симпатии, после долгого обсуждения вынес постановление об аресте, Реца, несмотря на кардинальское звание последнего, казалось, делавшее его особу неприкосновенной (кардиналов мог судить только духовный или папский суд). Но Франция, была не слишком преданна папской курии, и. Мазарини из ненавистной ссылки, пришлось дать свое согласие.

Следом произошло событие, наделавшее много шума. 19 декабря, 1652 года в Лувре после совершенно безобидного разговора Людовик XIV отдает приказ капитану своей гвардии арестовать кардинала де Реца, и все это на глазах у своего духовника иезуита отца Полена, совершенно ошеломленного происходящим. Реца увозят в Венсенн, где сидели самые знатные узники. Он проведет пятнадцать месяцев и заболеет. Санкционированный советом смелый шаг и самообладание короля произвели сильное впечатление. Мазарини будет в восторге, но еще больше его восхитит избавление от человека, приносившего столько хлопот.

С арестом де Реца неприятности не закончились. Тотчас зазвучали протесты: дядя кардинала, архиепископ, капитул собора Парижской Богоматери, большинство парижских кюре, высокое духовенство и лично Папа потребовали немедленного освобождения, настаивая на том факте, что только духовенство может судить кардинала де Реца. Все «благочестивые» Парижа, Франции и даже Рима поддерживали эти протесты. Король и нунций Баньи предложили «венсеннскому узнику» оставить претензии на архиепископское кресло (его дядя, штатный архиепископ, был очень болен) и уехать в Рим, получив солидную ренту от нескольких аббатств, но тот отказался. Узник, доставлявший массу хлопот, пользовавшийся серьезной поддержкой (уместно будет говорить о «религиозной фронде»), очень беспокоил королевский триумвират и окружение короля.

В марте 1654 года дядя-архиепископ серьезно заболел в монастыре, куда удалился. Смерть его была неизбежной, и необходимо было обеспечить почти мгновенный переход должности по наследству. Тут произошел эпизод, достойный пера романиста: некий папский нотариус (то есть связанный с папской властью), переодетый в костюм обойщика, проник в Венсеннскую тюрьму и заставил узника подписать доверенность по всей форме в пользу священника Пьера Лабера, чтобы тот мог вступить во владение архиепископством от имени коадъютора. 21-го, в половине пятого утра, архиепископ умирает; в 5 часов утра собрался капитул и принял Лабера, который дал клятву и вступил, совершенно законно, от имени кардинала де Реца, во владение креслом. Имя де Реца было провозглашено с амвона теологом капитула. Летелье приехал к десяти часам, чтобы объявить об освободившемся архиепископском кресле, но опоздал; священники переиграли самого Мазарини. Он откажется признать обоих викариев, назначенных де Рецем для управления диоцезом, и несколько месяцев спустя принудит больного узника подать в отставку (которую не примут ни Папа, ни парижские кюре) и уехать в Нант. Однако «роман» продолжался. Положение в Парижском архиепископстве было почти безвыходным, религиозные ссоры продолжались, отношения с Римом казались совершенно испорченными… И в этот момент Рец бежит из замка в Нанте, где провел четыре месяца. Тогда в первый и в последний раз Мазарини вышел из себя (это случилось в Перонне, он был в армии), а в Париже радовались капитул и друзья беглеца, чьи приключения продолжались. Еще двадцать лет он будет враждовать с королем и двором: его простят только в 1675 году. У монарха была очень хорошая память — он много раз докажет это врагам и друзьям.

Вернемся теперь к тому времени, когда кардинал де Рец пребывал в Венсенне. Он не был единственной преградой установлению порядка и спокойствия.

Шла война, и на повестке дня остро стояла финансовая проблема. Необходима была реформа управления, в провинциях, главным образом на юге, вспыхивали дворянские выступления и крестьянские бунты; слабые всплески недовольства возникали в парламенте Парижа, усиливалось влияние янсенистов.

Пожалуй, будет лучше сгруппировать вопросы, пусть даже в ущерб хронологии.

«Хвосты» Фронды в провинциях

Итак, существовали Бордо и Гиень, Марсель и Прованс. В первых двух случаях бунты, более жестокие, были быстро подавлены, в остальных волнения были слабее, они то вспыхивали, то затихали, но их было труднее задавить.

В марте 1652 года Конде передал брату губернаторство в Бордо, настроенном против Мазарини. Такие же настроения царили в парламенте Бордо. Принц Конде оставил в городе некоторые части, позволив испанцам встать лагерем напротив Бурк-ан-Бреса. Королева и Мазарини были заняты в тот момент Парижем и его окрестностями, а не далеким сложным городом, где испанское влияние (как и английское) было очевидным, хотя и умеренно-дозированным. Самобытность Фронды Бордо заключается в существовании мощного местного движения, так называемого Орме (по названию площади, обсаженной вязами, где обычно собирались бунтовщики). Общество Орме интересовало многих историков, в том числе английских, американских и немецких, высказывавших самые разные оценки. Прекрасно организованная структура состояла главным образом из ремесленников, адвокатов, представителей средней буржуазии, нескольких восторженных священников и небольшой группы дворян. Общество защищало свободы города и его корпораций — одновременно от ненавистного парламента, от олигархической ремесленной гильдии, конечно, от Мазарини, от его посланников и от налогов при самом большом почтении к Его Королевскому Величеству. Влияние экстремистов, вдохновлявшихся идеями Английской революции, «уравнителей», людей самых радикальных взглядов, вождь которых Сексби перебрался в Бордо, было несомненным и одновременно второстепенным, несмотря на разнузданность их листовок, которые были переведены и распространены. Правительство провинции больше волновалось об ормистах с их политическим советом (500 человек), ормистской палатой и судом (лето 1652 года). Парламентариев изгнали, богатые кварталы захватили, ратушу на какое-то время, оккупировали, вывесив на нескольких колокольнях красное знамя (цвет Испании). Легкость содеянного объясняется тем, что королевские войска (большая их часть) ушли во Фландрию и Каталонию, а небольшая флотилия (восемь кораблей) направилась к Ламаншу. Успех ормистов радовал в Бордо не всех, тем более что от ситуации всерьез страдала торговля.

Парижские дела находились в относительном порядке, и кардинал, вернувшийся в феврале 1653 года, решил «удалить» бордоскую опухоль: она начинала распространяться на соседние города, на Ажнэ и Перигор, откуда ушли королевские полки. Правильнее всего было вернуть их, и Мазарини снарядил флот под командованием герцога Вандомского и прекрасные полки под командованием Кандаля, сына герцога д'Эпернона. Сначала сдались города в Перигоре, испанский гарнизон в Бурк-ан-Бресе капитулировал в июле, потом Кандаль взял Лормон, а эскадра герцога Вандомского блокировала Жиронду. В Бордо внутренние распри, разруха и лишения располагали к благоразумию. Белые флаги начали сменять красные знамена ормистов (сами они рассорились, разделились и исчезли). Мир был заключен в конце июля, королевские войска вошли в город в начале августа. Жителей Бордо амнистировали — всех, кроме вождей ассоциации ормистов, которых назвали поименно: их преследовали, а пойманных казнили. Налоговые снижения не последовали, жителям Бордо пришлось согласиться на муниципалитет, назначенный победителем, и приняться за реконструкцию опасной крепости Шато-Тромпетт, откуда за ними собирались следить. Увы, мир и процветание не явились по мановению волшебной палочки: испанские корабли мешали торговле, а англичане, поддерживаемые Конде, казалось, тоже собирались вмешаться. Парламент, высланный в Ажан, а потом в Ла Реоль, возвратился только в конце 1654 года, после более чем двухлетнего наказания. Вплоть до 1656 года в городе появлялись листовки, протестовавшие против налогов или откровенно призывавшие к мятежу. Единственный серьезный мятеж в провинции был задавлен (конечно, он не был последним: в 1675 году вспыхнул другой, когда бунтовщики не испугались Великого короля). Оставался последний бастион Конде — Вильнёв-сюр-Ло, его осадили, и он капитулировал 13 августа.

Важные вельможи, вдохновлявшие и поддерживавшие мятеж ормистов, разделились: они подчинились (Конти, ставший губернатором богатого Лангедока и женившийся на «мазаринетке», чье приданое составляло 600 000 ливров), другие перешли во вражеский стан, к испанцам (принцесса Конде и ее сын догнали принца, а граф де Марсен вернулся в испанскую Каталонию) или скрытно возвратились (красавица Лонгвилль приехала в замок Монтрей-Белле, где ждала, собираясь с мыслями, в тенистых аллеях Пор-Рояля).

Прованс

Бунты в Провансе, внешне не слишком опасные, длились намного дольше, чем в других провинциях, хотя и без кровопролития и жестокости, и прекратились очень поздно — только в 1660 году.

Верный летописи Рене Пиллорже писал, что волнения не затронули ни деревню (крестьян беспокоили только солдатские грабежи), ни Верхний Прованс; что они были спровоцированы парижскими событиями; что в самом начале это было противостояние парламентариев с губернатором, а затем и со сторонниками Мазарини; что муниципальные ссоры и озлобленность из-за налогов сыграли свою роль и что за пять-шесть лет погибло не больше ста человек, губернатор вынес всего два смертных приговора. Мазарини регулярно сносился с верными сторонниками в Провансе и послал усмирять ее своего племянника герцога де Меркёра, мужа Лауры Манчини, прежде чем решил опереться на самого могущественного парламентария Оппеда, кстати, своего бывшего противника.

Около пяти лет города и провинции вели себя вполне благоразумно; несколько антиналоговых выступлений, из которых только одно — в Обане, в 1656 году — было серьезным, к смерти приговорили заочно 13 человек. Общая сумма налогообложения провинции обсуждалась на ассамблее общин в Маноске (1653 год), а потом в Бриньоле (1654 год). Больше всего разногласий возникало из-за этапов кампании и зимних квартир для полков, сражавшихся в Италии (Пьемонте и Ломбардии) и Каталонии. Марсель и Арль (не составлявшие часть Провансальского края) ссылались на древние привилегии, чтобы ничего не платить. Не прекращались сложные конфликты из-за лодок, галер и каперов (как французских, так и майоркских). Мазарини, находившийся в вечном поиске денег, внимательно следил за средиземноморскими делами, раздавая верным соратникам детальные инструкции.

Плохой урожай 1656 года, ссоры из-за выборов в Драгиньяне и Тулоне, страх перед заражением генуэзской чумой и, главное, прибытие армии из Италии, которая должна была отдыхать в Провансе в течение зимы 1656/57 годов, — все это заботило Мазарини, вмешивавшегося в дела города через Меркёра и Оппеда.

Настоящий кризис разразился в 1658 году — то был трудный год для всех провинций, но Прованс бурлил еще дольше. Репрессии обрушились на Марсель, сверхпривилегированный город, непослушный и вечно недовольный. На следующий день после подписания Пиринейского мира (ноябрь 1659 года) король взялся сам вершить правосудие, демонстрируя презрительную властность, уже тогда свойственную ему (он уже доказывал это в случае с арестом кардинала де Реца).

В начале 1660 года Марсель был занят двадцатью отборными ротами французской гвардии, швейцарской гвардии и мушкетеров министра.

Судебная палата немедленно занялась делом:, ни одному мятежнику не удалось ускользнуть. Консулы были изгнаны, городской совет распущен; губернатор и два эшевена, назначенные королем, избрали советников, главным образом торговцев, заинтересованных в гражданском мире, непременном условии коммерческого процветания. Наконец, король приказал разрушить Королевские Врата, гордость и символ свободы Марселя, и шесть туазов стен, после чего торжественно вошел в город через брешь (Людовик опишет это в своих «Мемуарах»). Было принято решение, чтобы для надзора над слишком гордым городом шевалье де Клервиль (предшественник Вобана) начал строить крепость Сен-Никола и составил план форта Сен-Жан (строительством будет активно заниматься Мазарини, как следует из его писем).

Описанная нами демонстрация власти убедительно доказывает, что политическая энергия начала проявляться не 10 марта 1661 года, а гораздо раньше, благодаря всеобщему длительному миру, детищу кардинала, которому, конечно, помогали талантливые дипломаты. Именно кардинал, которого не колеблясь поддерживали королева и король, медленно и надежно восстанавливал правительство и администрацию королевства, которые надолго сохранятся в неизменном виде.

Реорганизация власти

Вернувшуюся между октябрем и февралем в Париж «Триаду» (Ги Патен называл их «Троицей») торжественно встречали те же люди, которые вынудили ее уехать (самый яркий пример — советник Видо, называвший Мазарини «самой большой сволочью столетия», первым выступил перед ним с речью). Им предстояло восстанавливать правительство и высшую администрацию, уничтоженные Фрондой, тем более что король достиг совершеннолетия.

Совет короля, растворившийся в слишком многочисленном Регентском совете, в марте обрел прежние сущность и структуру. В нем по праву председательствовал король (даже формально, когда отсутствовал, а канцлер заменял его). Юридически единый, совет обычно действовал на трех уровнях: узкий совет (несколько министров), «Королевский частный и финансовый совет» с государственными советниками и докладчиками в Государственном совете, а также с более молодыми референтами (плюс адвокаты, секретари, судебные исполнители и другие вспомогательные служащие) и Совет депеш, новый орган (в котором работали четыре государственных секретаря, отвечая за четвертую часть королевства).

В узкий совет (будущий Верхний совет, находившийся на втором этаже королевского дворца), кроме королевы-матери и короля (Людовику пошел пятнадцатый год), Мазарини ввел надежных и компетентных людей. Первый из них, канцлер Сегье, занимал этот пост со времен Людовика XIII, его оценивали по-разному, и теоретически он был несменяем (Сегье оставался на посту до самой смерти в 1672 году); вторым персонажем, получившим в 1643 году пост Государственного военного министра, был Мишель Летелье, очень верный, методичный и несгибаемый человек. Он хорошо «выдрессировал» своего сына Лувуа, которому собирался передать должность по наследству, и из осторожности не появлялся при дворе целых пять месяцев, пока Мазарини был в ссылке. Государственным секретарем по иностранным делам стал верный, но слишком робкий и стареющий Анри де Ломени де Бриенн, которого быстро подчинил себе молодой блестящий Гюг де Лионн, племянник и ученик дипломата Сервьена (он почему-то перешел в Министерство финансов), впрочем, он вошел в узкий совет несколько позже. Наконец, два суперинтенданта финансов, которых Мазарини приблизил к себе после долгого размышления: жесткий Сервьен, которому поручили расходы, и его молодой блестящий коллега, очень богатый и еще боле ловкий Никола Фуке, сын верного друга Ришелье (сам еще более верный, назначенный в тридцать пять лет Королевским прокурором Парижского парламента, где благодаря его изворотливости свершилось чудо: он постепенно привел к повиновению всю ученую братию), — ему поручили найти деньги.

Замечательное собрание талантов, которые Людовик XIV сохранил и передал своим наследникам (за исключением одного человека — Фуке, которого осудил). Заметьте, что в этом списке нет Кольбера — в то время простого делопроизводителя у Мазарини (то есть он был личным интендантом).

Работы хватало: приходилось не только составлять законы, но проводить эдикты, декларации и постановления совета, в том числе финансовые, в жизнь. Проблемой были не только губернаторы, главным образом провинциальные, но и парламенты и чиновники, а также казначеи финансового ведомства, объединенные в профессиональные союзы, потерявшие власть и не желающие с этим смириться. Вопреки многочисленным клятвам в послушании и верности, не все проходило благоразумно и легко.

Парламенты

Парижский парламент, остепенившийся и частично купленный, у которого нельзя было отобрать право регистрации, пытался вмешиваться в содержание королевских эдиктов и деклараций; в финансовом плане он по закону сохранял за собой право контролировать так называемые налоговые эдикты.

В марте 1655 года — следовало готовиться к испанской кампании — Мазарини убедил Людовика XIV лично явиться на торжественное заседание и заставить парламент зарегистрировать налоговые эдикты. В присутствии короля канцлер изложил перед парламентариями соображения о необходимости дать правительству средства, чтобы закончить войну и победить. Парламент зарегистрировал указ, ибо по-другому поступить просто не мог. Как только Людовик XIV покинул парламент, судьи немедленно заговорили о том, что их голосование не было «свободным» и необходимо еще раз обсудить уже зарегистрированные тексты. Королю донесли об этой дерзости, когда он 13 апреля 1655 года охотился в Венсениском лесу. Со времен Фронды Людовик не выносил парламентариев. Обсудив вопрос с кардиналом и получив его согласие, король тотчас отправился в парламент; он появился внезапно, одетый в охотничий костюм — Минные сапоги, красный камзол и серую фетровую шляпу. Так он выказал презрение к судьям. Король не стал заявлять: «Государство — это я!» (это чистейшая выдумка), но в резкой форме отчитал их за дерзость, осудил их поведение и приказал прекратить всякие споры. После ареста де Реца то был второй «мастерский удар» молодого монарха, которым принято восхищаться. Однако своим блестящим «ударом» король не добился немедленного результата. На следующий день первый президент Бельер и президенты в бархатных шапочках явились к Мазарини сетовать на огорчение ассамблеи. Как обычно, Мазарини выслушал их, что-то пообещал и послал в парламент Тюрен-на, чтобы тот убедил его подчиниться. Для того чтобы добиться покорности, пришлось купить нескольких видных парламентариев: совесть первого президента была оценена в 300 000 ливров (то есть в 25 центнеров серебра, или почти в два центнера золота). Мазарини продолжал править, используя способность гибко решать проблемы и умение покупать людей, причем шестнадцатилетнего короля никогда не посвящали в детали.

Провинции

В подчинившихся, но не желавших платить налоги провинциях лучшим способом подчинить или подавить отдельные сопротивления группы было использование интендантов, в основном государственных докладчиков, вышедших из совета, которых при необходимости сопровождал эскорт из нескольких полков, В 1648 году свои посты сохранили интенданты пограничных провинций, а также те, кто действовал при армиях. Позже были посланы «с поручениями» несколько «комиссаров», которых эрудиты вроде Эсмонена отыскали в Дофине и Оверйи в 1649—1650 годах, если забыть об их титуле, фактически они являлись интендантами, но их поручения были ограничены во времени и в пространстве. Чтобы восстановить институт интендантства, Мазарини и совет действовали медленно и благоразумно, не посылая никого в некоторые провинции (Бретань, Иль-де-Франс, Прованс) и собираясь объединить, две провинции под началом одного «комиссара». Институт мало-помалу укреплялся, в том числе в Париже и в Эксе, и ему предстояло укрепиться в будущем. Отметим, кстати, что Кольбер не принимал никакого участия в восстановлении института интендантства, как, впрочем, и в его уничтожении (оно произошло после его смерти /Бретань и Беарн, 1689 год/).

После организации последовало освящение или почти освящение.

Коронация: Реймс, 1654

Церемония коронации — древняя, мистическая и глубоко символичная; должна была состояться в Реймсе: по легенде, именно туда ангел принес Хлодвигу Святую Чашу, много столетий хранящуюся в церкви Святого Реми. Священное миропомазание превращало законного монарха в священную персону. Длительная церемония передавала тесную аллегорическую связь монарха с Богом и высокородными дворянами королевства, его вассалами и даже с народом, который должен был радостно приветствовать его. В клятве король обещал свою справедливость и покровительство всем и обещал очистить Церковь от всякой ереси. Король, его мать и кардинал с нетерпением ждали окончания Фронды и освобождения- Шампани, чтобы организовать радостную, -таинственную и полную величия церемонию коронации.

Коронация состоялась 4 июня 1654 года, и о ней стоит прочитать в коротком и волнующем труде «Людовик XIV, король славы» Жан-Пьера Лабатю, который никогда не упускает важных подробностей.

В важной церемонии (которую бедный Карл X хотел позднее воскресить) было несколько странных моментов, о которых честный летописец не может умолчать. Архиепископ не мог служить, потому что не был священником, и его заменил епископ Суассона. Второе герцогство-пэрство Лаон было вакантным, в третьем — Лангре — пэр был калекой. Необходимо было призвать заместителей, епископов-графов (в том числе епископа Бове, ярого янсениста Бюзенваля), а тех заменить прелатами, чьи резиденции (Бурж, Руан) никогда не становились пэрствами. Что до старинных светских пэрств (Бургундии, Нормандии, Аквитании, Шампани, Фландрии, Тулузы), там не осталось ни одного обладателя титула пэра, поэтому на службу призвали высокородных дворян, не слишком активно участвовавших во Фронде. Народ смог приветствовать короля, когда после многочасовой церемонии двери собора открылись и на волю выпустили десятки птиц.

Мазарини, скромно сидевший в кресле, и королева с высокого постамента с радостью наблюдали за происходившим: на церемонию были приглашены все принцы и послы христианского мира, крупные вельможи в великолепных одеждах, украшенных драгоценностями, сидевшие в партере.

Чтобы довершить это почти божественное посвящение военным (поскольку победоносный король велик совсем по-иному), кардинал повез Людовика в Седан, чтобы открыть летнюю кампанию, потом они отправились в Стеней, последний оплот сторонников Конде на Мёзе. Его взяли в начале августа, шумно отпраздновали победу и наконец закрыли вражеским армиям дорогу на Барруа и Шампань. Активное участие короля в этой кампании доставляло ему лавры сиюминутной славы и закладывало фундамент будущего могущества. Королева беспокоилась о сыне, но, как и кардинал, хорошо понимала ситуацию.

Эти славные празднования не мешали трудностям. С 1653 по 1658 год и в 1660 году сложностей хватало, хотя все было не так серьезно, как в предыдущие годы. Главной заботой оставались бесконечная война — еще пять кампаний — и связанные с ней финансовые трудности, однако возникали и внутренние проблемы. Дело было не в отъявленных фрондерах, а в тех, кого Мазарини, его служащий Кольбер и совет называли «неблагонамеренными», эти люди являлись отовсюду — скрытно, незаметно. Помимо нескольких выступлений против налогов (особенно в 1658 году), серьезные неприятности провоцировали некоторые дворяне и церковники, действовавшие очень осторожно. Некоторые историки, в том числе француз Констант и американец Голден, сочли эти выступления третьей и даже четвертой Фрондой. Не преувеличение ли это?

О том, что назвали «третьей Фрондой»:

десятилетие ассамблей провинциального дворянства (1649—1659)

Не слишком титулованное провинциальное Дворянство, считавшее себя «породистым» (часто оно таким и было), «дворянством шпаги» (хотя Жан-Мари Констан доказал, что две трети этих людей никогда не служили в армии и оставались на своих землях), давно высказывали недовольство тем, что монархия медленно, но верно эволюционирует по пути централизации власти к «абсолютизму» и правлению чиновников (причем не дворянского происхождения, какой ужас!), комиссаров и интендантов. Эти дворяне были верны королю, но не реальному монарху, а тому традиционному правителю, который созывает средневековой consilium и правит с помощью своих добрых дворян, провинциальных штатов, ну и, в крайнем случае, Генеральных штатов. Генеральные штаты не собирались с 1614 года, за исключением больших (Бретань, Бургундия, Лангедок) и некоторых крохотных (Пиренейские долины), провинциальные штаты были упразднены, превращены в свое жалкое подобие (Прованс, 1639 год, простая «ассамблея общин») или вовсе никогда больше не созывались (в Дофине с 1637 года, в Нормандии с 1655 года). Провинциальные дворяне не могли принять подобного неуважения к себе, они не желали, чтобы их судили простолюдины, не допускали и мысли о том, чтобы должности чиновников передавались по наследству (благодаря полетте), не хотели платить налог за призыв вассалов в армию, требовали, чтобы им снизили налоги на продовольствие, пошлину, габель, но главное — они не собирались делать того, что требовало правительство. «Изыскания по поводу дворянства» (их возобновит Кольбер) оскорбляло и тревожило дворянство, особенно тех, кто, так сказать, «схимичил в родословной и кому пришлось бы платить по крайней мере за одно «подтверждение» титула. Добавим, что эти люди храбро защищали своих вассалов (крестьян), которых облагали непомерными налогами. Они поступали так в силу великодушного патернализма и из реального страха перед новыми налогами короля и местными сборами. Все свои требования они выражали с полной серьезностью и наивным желанием возродить монархию былых времен.

Итак, несколько сот провинциальных дворян собрались, чтобы добиться созыва Генеральных штатов: впервые такое требование прозвучало во времена Фронды, в Париже в 1649 году (уж не по совету ли Мазарини, надеявшегося разделить противников?), потом в 1651 и 1652 годах. В 1651 году в Париже собралось около 460 дворян, 70% из них были простыми «оруженосцами» (самый скромный дворянский ранг, но подлинный); как минимум две трети прибыли из северных областей долины Луары. В столице все хотели быть голосом провинции (о которой часто забывали), голосом простого, истинного дворянства, вскоре подписавшего своего рода «акт о союзе».

Из-за совершеннолетия короля созыв Генеральных штатов «отложили», и дворяне, вернувшись домой, связались с соседями, родственниками и друзьями, чтобы попытаться продолжить игру. С февраля по июль 1652 года в провинциях, близких к столице (Маньи-ан-Венсен, Ментенон, Ла Рош-Гийон, Дрё), состоялись очень важные ассамблеи дворян, требовавших (и опять напрасно) созыва Генеральных штатов и почтительно высказывавших жалобы. О ситуации доложили королю, и Людовик XIV отослал запечатанное его собственной печатью письмо дворянам Ла Рош-Гийона, герцогу де Лианкуру, приказывая забыть о любых «союзах, письмах и бесполезных ассамблеях» и подумать о том, как помочь ему победить врага. Некоторые дворяне «оседлали лошадей» и отправились в Париж, в распоряжение молодого монарха. 23 июня 1652 года король принял их довольно сухо, поблагодарил и отослал обратно в их поместья, где они будут ждать и не дождутся его призыва.

Разочарованные, но не сдавшиеся (пока!) дворяне, без сомнения, подстрекаемые агентами Кон-де, начали тайно проводить своего рода провинциальные собрания (они переставали доверять королю). Это были «конспиративные собрания в лесах».

В 1656 году в Анжу и в 1657 году в Нормандии дворяне создали серьезную организацию: каждая провинция была разделена на «кантоны», в каждом из которых два депутата собирали жалобы. Ассамблеи состоялись в Энгранде (в Анжу), в апреле 1656 года, и в Трене, близ Аржантана, в марте 1658 года, где очевидцы насчитали 700 лошадей (включая сюда лошадей слуг). Вовремя проинформированный Мазарини (это сделал Кольбер) предупредил короля и в июне 1658 года тот запретил любые собрания: принято было опасаться любого неофициального объединения, ожидая от него дурных намерений. Широко использовавшийся термин «недоброжелательно настроенные» применялся к гипотетическим конспираторам.

Заведомо осужденные, но сохранившие иллюзии и желание участвовать в заговоре, дворяне решили встречаться тайно, в лесах, ночью. Мы могли бы посмеяться над таким решением, однако переписка между Кольбером и Мазарини (опубликованная Клеманом) свидетельствует об их беспокойстве: Мазарини относился к таким вещам с особым вниманием, хотя король ни в грош не ставил все, что хоть сколько-нибудь напоминало оппозицию.

Центрами сбора заговорщиков стали леса близ Конша, Руаомона и Орлеана, фермы и постоялые дворы в Мене[69], ярмарка в Гибре (около Казна) и знаменитая гостиница в Пате (здесь слишком много пили и шумели). Мсье поступил мудро, отказав заговорщикам в своем покровительстве, но некоторые важные вельможи — граф д'Аркур, граф де Матиньон, граф де Сент-Эньян и маршал д'Оккенкур (а также Конде — издалека) одобряли и поддерживали опасные собрания. В Конше появились представители «объединенных судебных округов» Руана, плоскогорья Ко, полуострова Котантена, Эврё, Алансона, Мортаня, Орлеанэ и Берри[70]. В Перэ, что в области Вандомуа, «послали делегатов» четырнадцать провинций: от Бургундии до Анжу, от Пуату до Марша[71]. Информатор Кольбера сообщал ему, что парламентарии как будто пообещали им поддержку. Хуже того — в движение впервые приникли протестанты, самым известным из которых был Габриэль де Жокур, сьер де Боннессон, потомок, по боковой линии, Дюплесси-Морне. Солоньо пытался вооружить и использовать в своих целях серьезные крестьянские волнения, спровоцированные заниженным курсом лиарда[72], самой мелкой монеты, обесцененной и изъятой из употребления. Этот бунт, получивший название «восстания башмачников» и забытый историками, был очень жестоким. Его успешно подавил образумившийся Гастон, выдавший самых неосторожных «лесных конспираторов». Некоторые заговорщики из Конша, в том числе Боннессон и его друзья Лобардери, Лезанвиль, Аннери, Креки и Мулен-Шапель, в начале 1659 года решились взять в руки оружие. На территории от Нормандии до Боса и Орлеанэ им удалось призвать под свои знамена совсем мало народа, за ними следили и быстро предали: 2 сентября 1659 года Боннессон и двое его друзей были арестованы. В декабре Боннессона казнили. Других его сторонников приговорили к смерти заочно, их имущество конфисковали, замки разрушили, а леса вырубили — «по человеческой подлости» (так считает Арлетт Жуанна). Не стоило вести себя вызывающе с королем, и Мазарини вынужден был (единственный раз) смириться с пролитой кровью. Дело было предано забвению, как предвидел Сент-Эвремон, которому пришлось уехать в ссылку за сатирическое письмо на запрещенную тему. Так было покончено с тем, что дворяне называли «долгом восстать». На смену ему пришел «долг подчинения».

Будет ли такой же судьба набожных «злонамеренных»?

«Четвертая Фронда»:

«благочестивые», янсенисты, Папа Римский и кардинал, бегущий от Мазарини

Тысячи страниц разнообразных исследований посвящены религиозным проблемам и янсенизму (одни считают его обычной ересью, другие — глубоким серьезным учением, и существуют еще десятки иных «подходов» к этой доктрине). Мы же примем позицию Мазарини, который не имел ни времени, ни, скорее всего, желания вступать в теологические споры: его беспокоила только политика.

Крестник кардинала в своих «Мемуарах» разъяснил их общую позицию. Этот текст редко цитируется, и я позволю себе обратить внимание читателей на несколько слов: «Церкви, если не считать ее обычных бед, после долгих споров о школе, заключавших, что для спасения души не нужны знания, при усиливавшихся с каждым днем жарких и упорных разногласиях (здесь беспрестанно сталкивались все новые человеческие интересы) стал угрожать раскол со стороны людей, имевших большие заслуги, и чем полезнее они были для Церкви, тем большую опасность для нее представляли… Речь уже не шла об ученых-теологах, но о епископах, находившихся в своих диоцезах и пользовавшихся большим авторитетом, набожных, достойных уважения и способных повести за собой массу прихожан. Кардинал де Рец, по природной склонности или имея личный интерес, покровительствовал всей этой зарождавшейся секте и был ее избранником».

Все совершенно понятно: речь в основном шла о деле янсенистов, случившемся в разгар 1661 года; уже назревало дело Реца, более серьезное, чем можно было предположить, а на заднем плане — «обычные беды» Церкви. Единственная проблема, о которой также стоит упомянуть, — это «партия благочестивых», существовавшая с тридцатых годов XVII столетия. Объединяло все эти столь разные проблемы одно: они не были разрешены со смертью кардинала Мазарини. Другая общая черта — невозможность для нас понять чувства, интересы и связи тех и других, недостижимость их точной идентификации. Историки часто не соглашаются друг с другом в вопросах религиозной жизни, каждый высказывается, если можно так выразиться, «в пользу» своего святого и не любит, чтобы не католики лезли в их тайны.

Впрочем, в деле Реца тайн не было, во всяком случае, если не верить его собственным россказням. Этот человек, более или менее тесно связанный с «партией благочестивых» и с папством (то есть с Испанией), часто блистал острым умом, но портил впечатление преувеличением и непоправимыми ошибками. Мазарини, очень хорошо понимавший де Реца, остерегался его, а король и королева-мать открыто ненавидели. Он создал в Париже целую сеть верных ему людей и заговорщиков, кюре, церковных старост, членов братств, бывших фрондеров и близких к янсенизму людей, ловких подручных и красивых женщин. Арестованный и отправленный в Нант, сбежавший из-под ареста, Рец продолжал поддерживать своего рода партию, ожившую после того, как кардинал добрался до Рима (конец ноября 1654 года), совершив удивительное путешествие под покровительством испанцев. Сидя в Риме, Рец снова принялся интриговать (он осмелился заставить голосовать против кандидата Франции на конклаве в 1655 году, где выбрали Чиджи, ставшего Папой Александром VII, настроенным против Франции). В Париже сходились в живых, хотя и не слишком серьезных спорах главные викарии, которых назначал он, и те, кого назначал король; подумывали о том, чтобы ввести должность заместителя архиепископа, но из этого ничего не вышло. Время от времени Рец писал королю и Мазарини, но они возвращали письма нераспечатанными; в конце 1657 года он написал язвительный памфлет, направленный против английского альянса. После Пиренейского мира Рец наконец понял, что ему заказан любой пост в королевстве, но мог похвастаться тем, как долго досаждал Мазарини и двору, устраивая скандалы, которые кажутся нам сегодня смешными, но тогда они выглядели иначе.

Янсенистской проблеме, гораздо более серьезной, глубинной, посвящены сотни трудов и десятки тысяч страниц, иногда гениальных (Паскаль, Расин, Сент-Бёв), часто слишком заумных и сложных. Прежде чем говорить об этих работах, напомним, что многие янсенисты — серьезные противники Мазарини и Людовика XIV — бывали порой их талантливыми соратниками. Какая-то часть этих людей (но какая?) вступила в ряды фрондеров. Мы знаем, что Арно д'Андий опубликовал в 1649 и 1652 годах две мазаринады любопытного содержания. О других людях (менее значительных) нам сегодня мало что известно, однако их работы уже в июле 1649 года были преданы остракизму в Сорбонне. Мазарини был очень раздражен, когда в 1660 году «Письма к Провинциалу» подверглись сожжению палачом, и впал в ярость, когда епископы придумали «Формуляр» (февраль, 1661 год), сто лет смущавший или приводивший в бешенство лучшую часть французского духовенства. Мазарини спланировал атаку против двух монастырей Пор-Рояля, которую осуществил Людовик XIV, с жестокостью, обычной в начале XVIII века. Янсенизм зародился во времена Мазарини и продолжал жить своей трудной жизнью еще долгое время после его смерти. Янсенизм, который власть (в том числе Мазарини) рассматривала исключительно как политическую позицию, являлся теологическим учением, моральной, культурной доктриной, суровым планом общественного устройства.

Мы не будем напоминать читателям об «Августине» — гигантском труде испанского епископа Янсения, переведенном на французский язык в 1641 году, скажем только, что он выступал против слишком «свободной» морали и проповедовал возвращение к священным источникам и идеям Отцов Церкви, в том числе к учению строгого святого Августина. На практике эта доктрина выражалась в учении аббата де Сен-Сирана: он проповедовал перед небольшой группой учеников. Сен-Сиран, которого Ришелье (ненавидевший секты и сообщества, даже религиозные) отправил в Бастилию, вышел оттуда в 1643 году и вскоре умер. Тогда же увидел свет труд одного из братьев Арно (их сестра по-настоящему реформировала аббатство Пор-Рояля) «Частое причастие». Его справедливо считают критикой современной жизни и приглашением к требовательной вере и строгой морали. Трактат Арно откровенно нападал на «легкомысленную» веру и якобы «свободную» мораль иезуитов. Недалеко от сельского отделения Пор-Рояля, несколько умнейших набожных ученых «господ» открыли для избранных учеников «маленькие школы», которые вскоре стали известны по всей стране. Они прямо противостояли системе иезуитских коллежей, великолепных учебных заведений, но, по мнению янсенистов, слишком светских. Вокруг семей Арно (в ней было двадцать детей) и некоторых других семей тайно объединялись дворяне, парламентарии и крупные буржуа, желавшие прославиться строгостью нравов (и даже одежды) и общностью суровых взглядов на «дела тех времен», независимых и гордых. Все это не могло не беспокоить Мазарини и его окружение; кардинал, как и Ришелье, не доверял «сектам» (даже католическим) и видел заговоры повсюду (хотя вполне возможно, что известные янсенисты действительно входили в некоторые из них). Неудивительно, что Мазарини и власть не слишком благоволили к янсенистам. В течение долгого времени иезуиты и их сторонники пытались добиться осуждения трудов янсенистов, особенно «Частого причастия» — эта книга, благодаря таланту автора, и легко читалась, и пользовалась успехом. «Частое причастие» было передано в суд папской курии, однако пятнадцать епископов и множество докторов теологии защитили его. Инквизиция, которой был сделан запрос, тоже отказалась осудить труд. Благочестивая королева Анна и могущественные Конде, казалось, благоволили семейству Арно и строгим августинцам. Но иезуиты, люди ловкие и умелые, быстро призвали под свои знамена верных бывших учеников и затеяли долгую устную и письменную «перепалку» с учениками янсенистов — одновременно светлую и жесткую. Поскольку талант был не на стороне Молины и «молинистов», им следовало найти «правильный» угол» атаки. И помогла им Сорбонна.

Итак, факультет теологии. Его синдик, Никола Корне, 1 июля 1649 года (в момент полного затишья Фронды) изложил семь, а потом еще пять положений о благодати, взятых, по его словам, из «Августина» и составляющих главное содержание доктрины. Осуждение этих положений означало бы осуждение янсенизма в целом. Факультет решил рассмотреть их, но парламент, где заседало множество янсенистов, наложил свой запрет. После долгих раздумий более 80 епископов решили обратиться к Папе, тот пришел в восторг от возможности выступить арбитром в споре французов между собой и принял сторонников обеих доктрин. После долгого и серьезного обсуждения Римская конгрегация полностью одобрила текст Корне, и 31 мая 1653 года (прошло четыре года с тех пор, как синдикат Сорбонны проявил инициативу) Иннокентий X подписал буллу Cum occasionne, заклеймив все пять положений и, следовательно, янсенистов (конечно, в скрытой форме). Два месяца спустя король согласился с буллой, и она была опубликована.

Янсенисты оказались в очень сложном положении: они не хотели рвать ни с Церковью, ни с двором и тоже одобрили буллу… утверждая, что пять заклейменных положений были взяты не из текста «Августина». Противники возражали, что если их и не было там «в прямом смысле слова», они тем не менее выражали дух этого произведения. Столкновение оказалось очень серьезным, хотя и не казалось таковым, и длилось бесконечно. Мазарини принял решение покончить с этим, тем более что его выводили из себя кардинал де Рец и его сподвижники, поддерживавшие янсенистов, и госпожа де Лонгвилль с «остатками Фронды», сблизившиеся с Пор-Роялем, и Паскаль, выпустивший свои «Письма к Провинциалу», где серьезное проглядывало сквозь едкую сатиру и где бичевалась мораль казуистов иезуитов.

Мазарини собрал в Лувре ассамблею епископов, приказав им выработать текст, одобряющий буллу. Сначала, в сентябре 1660 года, комиссия изучила «Письма к Провинциалу», заклеймила их, после чего палач сжег «приговоренного». На Ассамблее духовенства Франции король заявил, что необходимо завершить это дело. Два месяца спустя (Мазарини тяжело болел, но сохранял ясность ума и чувств) Ассамблея составила текст «Формуляра», под которым должны были подписаться представители духовенства. «Формуляр» клеймил все пять положений якобы из «Августина», заявляя, что автор не понял истинного учения святого Августина. Этот текст больше столетия смущал сознание многих священников Франции.

Тогда же начались так называемые «великие гонения». Настоятельницы обоих монастырей Пор-Рояля получили приказ отослать пансионерок, послушниц и просительниц и больше никого не принимать; в конце концов «наставники» и «отшельники» удалились. Мазарини мог умереть спокойно: теперь он был уверен, что его крестник продолжит — и как энергично! — великую «чистку», которую он начал. Для них обоих янсенизм сводился к политической проблеме, следовательно, речь шла об уничтожении секты, партии или скрытого заговора. Но дело было далеко не кончено.

Близкие к янсенистам старинные враги Ришелье и Мазарини — «партия благочестивых» — по-прежнему сохраняли влияние в разных местах, оставаясь почти неуловимыми.

«Благочестивые»

В течение всего XVII века, особенно в период с 1630 по 1670 год, «благочестивых» чаще упоминали в неблагоприятном для них контексте, чему они были обязаны своим немногословием, тайной Деятельностью и происпанским настроением. Ришелье метал в их адрес громы и молнии, у Мазарини они вызывали простое недоверие.

Сыновья или внуки надменной и суровой Контрреформы, выходцы из какой-нибудь старинной семьи, сторонницы Лиги, «благочестивые» отличались показной набожностью, приверженностью к милосердию и покаянию, любовью к монастырям, ненавистью к гугенотам и способностью незаметно просачиваться в семьи и государственные учреждения. Главные «благочестивые» составляли тайный костяк Общества Святых Даров, к которому принадлежали Венсан де Поль, Ванта-дур, Шомберг, Олье, Конти, Боссюэ, Ламуаньон («глава»), д'Агессо, отец Сюффрен и аббат Гринь-ян. Они руководили работой небольших групп, связанных только с парижским центром и чаще всего даже не знавших друг о друге. Во время Фронды и после нее они помогали бедным, активно боролись с дурными нравами, союзами подмастерьев, протестантами, иногда с евреями и, с трудом скрывая ненависть, нападали на политику Мазарини, в основном на союз его с Кромвелем. «Благочестивые» проникли в недавно созданные приютские учреждения, они входили в янсенистские общества (и в общества их противников), часто участвовали во фрондерских выступлениях. Они так умело путали следы, что часто невозможно было понять, в какое именно общество входит тот или иной святоша. Точно известно одно: объединяли всех святош происпанские настроения, но не только они,

«Пошарив» в этом «тумане», Даниэль Дессер «выудил» «благочестивых» вокруг Фуке: его жену, семью его жены, его друзей (в том числе Севи-нье), его окружение, возможно, его самого. Возможно, что причиной ареста и заключения Фуке в тюрьму, если исключить ревность и зависть к нему Кольбера, было желание осудить в его лице «партию благочестивых», которых Кольбер в письмах к Мазарини приравнивает к «неблагонамеренным».

Случилось так, что «партия благочестивых» обнаружила себя некоторыми неосторожными поступками: Конти превратился в ханжу, Мсье впал в крайнюю набожность, нунций Баньи задумал — весьма неосторожно — открыть в Риме отделения Общества Святых Даров (1658 год). Отличилась и провинция: в 1656 году в Бордо многие женщины и девушки по подозрению в дурном поведении были заключены в монастырь. Год спустя этому примеру едва не последовали в Блуа, но, к счастью, эшевены уладили дело. Худшее произошло в Казне, в 1660 году: два пасквиля разоблачали «скандал в Эрмитаже», состоявший, кажется, в сумасбродствах известных «братьев», таких, как Берньер и Лувиньи. В мистических этих сочинениях Общество Святых Даров открыто называлось вслух, разоблачалась его тайная деятельность.

Мазарини, прекрасно информированный и не доверявший набожности (иногда чрезмерной) королевы, воспользовался ситуацией (прелаты Казна и Руана прислали разоблачительные доносы), чтобы в декабре 1660 года добиться от парламента полного запрета подобной деятельности… не упоминая при этом Общество Святых Даров. Благодаря этому Общество, покровительствуемое Ламуаньоном, упорно, в течение многих лет, продолжало действовать. Только заключение всеобщего мира лишило Общество возможности и предлога действовать происпански, тем более что начало правления молодого короля было отмечено языческими развлечениями. В подобной атмосфере набожность могла показаться старомодной. Все это не помешало Ги Патену, врачу, человеку умному и желчному, написать в конце 1660 года, после появления каэнских пасквилей: «Париж полон фальшивыми пророками. […] У нас есть фарисеи, мошенники и даже религиозные жулики. […] Никто больше не живет религией и монашеством, в обществе так мало милосердия. Все эти люди пользуются именем Господа, чтобы делать свои дела и обманывать всех. Религия — огромное покрывало для мошенников».

Несколько позже тот же Ги Патен напишет, что Общество Святых Даров «собирается ввести Инквизицию»(!), а пока «сует нос в дела правительства и двора». Как не вспомнить Тартюфа — именно в 1665 году Людовик XIV окончательно упразднил Общество (некоторое время оно просуществует тайно). Утрированное и слишком злое свидетельство Ги Патена тем не менее передает усталость парижского общества от чрезмерной набожности и тайных происков «партии благочестивых». Возможно, это была всего лишь видимость, ожидание момента, когда каждый сможет наброситься на протестантов?

Протестанты

Протестанты прекрасно понимали, что их религиозное выживание зависит от короля; собственные интересы, чувства и мораль побуждали их к верности. В силу этого они никогда не доставляли хлопот Мазарини, как и Людовику XIV в начале его правления. Процитируем никогда раньше не цитировавшиеся слова короля из его «Мемуаров за 1661 год»: «…возможно, протестанты во многом были правы…», в том числе в том, что говорили о дурных нравах, невежестве, роскоши и разврате «лиц духовного звания прошлого века». Мудрый Мазарини никого и ничего не разоблачал, утверждая, что «маленькое стадо» хранит верность, и ничего в принципе не писал о гугенотах.

В 1643 году Мазарини мудро возобновил Нантский эдикт Генриха IV, просто подтвердив его королевским указом. Девять лет спустя, в мае 1652 года, то есть в разгар Фронды, он подтвердил свою приязнь к гугенотам: «Наши подданные-протестанты дали нам доказательства своей верности, в том числе и в нынешней ситуации, чем мы очень довольны». Спустя еще семь лет, во время синода протестантских Церквей в Лудене (он был последним), кардинал писал: «Заверяю вас в своем уважении, вы добрые и верные слуги короля». В первое время Людовик говорил тем же языком, но постепенно перешел к подавлению гугенотов, побуждаемый своим благочестием, иезуитами, католической Церковью и придворными юристами. Протестантам следовало готовиться к неприятностям: Ассамблеи духовенства Франции не упускали случая напомнить, что Нантский эдикт был временной мерой, и клеймили «злосчастную свободу совести, разрушающую свободу детей Господа». Триста лет спустя подобное утверждение кажется странным.

Уже в 1651 году та же ассамблея указала путь, по которому следовало идти, чтобы «зло не одерживало победы…»: «если ваша власть не может задушить его сразу, делайте это постепенно, уменьшая его силы».

Начиная именно с 1656 года во многих городах, чьи жители исповедовали обе религии — в Руане, Пуатье, Бордо, — начались столкновения, инциденты, о которых депутаты синода протестантской Церкви сообщили на аудиенции королю. Год спустя они снова обратились к королю с длинным докладом.

Пока одни плели интриги, а другие жаловались, Мазарини употреблял все свои силы на то, чтобы завершить войну и провести переговоры о мире. Это были две главные его цели — почти непосильные для любого другого человека, но не для Джулио, хотя болезнь уже подтачивала его силы. Итак, протестанты…

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ.

Война, мир, преимущество

(1653-1660)

Эту почти святотатственную войну против короля Испании, за которую его очень сильно упрекали фрондеры и «благочестивые», пришлось закончить Мазарини, закончить с победой, чего бы она ни стоила. А она стоила дорого.

Три фазы следовали друг за другом, развиваясь от незначительной стадии к стадии своего великолепия, которое было достигнуто в тот момент, когда кардинал серьезно заболевал и когда его удалой крестник и ученик готов был принять наследство, о котором еще десять лет назад никто не мог бы и помыслить.

Затянувшаяся война: Тюренн без Кромвеля

(1653—1657)

Историки, изучающие эту долгую войну, как правило, уделяют внимание Северному фронту, поскольку он находился сравнительно близко от Парижа. Во время каждой летней кампании (зимой войска отдыхают и главным образом восстанавливают силы) либо Тюренн бьет Конде, либо Конде бьет Тюренна: первый в Аррасе, в 1654 году, второй при Валансьенне в 1656 году. В промежутке берут какой-то город, а другой теряют. Все это совершается со слабыми войсками, каждая из сторон имеет в своем распоряжении около полутоpa десятка тысяч человек, людей разных национальностей: ирландцев, немцев, шведов и даже англичан, французов и испанцев. В последней битве при Дюне говорили, что англичане на борту одного корабля любовались англичанами напротив… Платили солдатам нерегулярно, и они содержали себя в тех краях, где воевали, привычными способами.

Мазарини пристально следил за кампаниями, притворялся, что регулирует их, но на самом деле опирался на опыт и военный ум Тюренна. Несмотря на страхи королевы-матери, Мазарини регулярно увозил юного короля, который любил лагеря, битвы, пробеги верхом (он был замечательным наездником) и запах пороха. Приходилось удерживать его, чтобы он не ринулся в сражение.

Но Испанские Нидерланды не были единственным театром войны. В Каталонии генералы не очень блистали или, как Марсен, принимали сторону Конде. Их грабительские войска спровоцировали раздражение каталонцев: они не восстали в 1640 году против кастильцев и попали под такой же гнет своих временных союзников, пришедших с севера. Каталонцы в конце концов стали помогать войскам короля Филиппа, чтобы они вновь перешли горы Альберес и вышли навстречу войскам короля Людовика. Эти последние не нашли лучшего приема и в графствах Северной Каталонии (которые мы называем Руссильон, Сердань, Конфлан…), но все-таки удержались там, благодаря хорошим крепостям. Фактически Пиренейский фронт был стабильным и не играл никакой роли.

Мазарини сохранил хорошие отношения с Савойским домом (он использует его членов в комедии королевского бракосочетания) и не упускает случая создать сложности испанцам, расположившимся в Миланском и Тосканском герцогствах. Отправка флотилий к Тосканским берегам не увенчалась успехом, а вот дружба со старым герцогом Шарлем де Невером почти удалась. Оба его сына носили титул герцога: один в Модене, другой в Мантуе. Они приехали навестить Мазарини в его парижский дворец, а сын Моденского герцога женился на Лауре Мартиноцци, одной из племянниц Мазарини в 1655 году. Тогда же был заключен альянс между Францией и обоими братьями усиливший, как и четверть века назад, французское влияние в Касале-Монферрато, что очень вредило испанцам Миланского герцогства.

Франция могла не опасаться Франш-Конте: мир был гарантирован старинным договором о нейтралитете между двумя Бургундиями (герцогством и графством), хотя о нем забыли на время ужасной десятилетней войны с 1635 по 1644 год.

Испанские и тулонские галеры сталкивались в открытом море у побережья Тосканы и Неаполя, пираты с Майорки и Мальты и пираты-берберы совершали набеги на побережье и грабили корабли с товарами с Ближнего Востока и в конце концов стали нападать друг на друга. На Средиземном море появился адмирал Блейк, он бороздил моря, подошел к Тосканским берегам в районе Ливорно, был принят в Тунисе и Алжире и напомнил жителям Средиземноморья о былой мощи Англии, какое-то время остававшейся в тени (флот был обновлен благодаря Кромвелю). Французская флотилия, которая в 1652 году шла из Бордо в Дюнкерк, встретила на своем пути Блейка и повернула назад. Английский флот, лучше вооруженный, и голландский флот, в основном коммерческий, перевозивший крупные грузы, боролись за главенство на море; Тромп и Рюйтер проникли на Темзу, что не помешало их сопернику Блейку причинять неприятности Нидерландам. Блейк появлялся и перед Лиссабоном, но главным образом он топил и грабил испанские галионы, которые возвращались из Вест-Индии: часть грузов (тридцать восемь телег, груженных золотом и серебром) осела в лондонском Тауэре. Вывод: небольшой французский флот не мог играть серьезной роли рядом с морскими титанами.

Мазарини прекрасно осознавал ситуацию и мог успокаивать себя лишь тем, что в морской слабости Франция была не одинока: Испания тоже не могла вооружить флот для охраны своих галионов, возвращающихся из Америки. Но главный вывод Мазарини сделал: лорд-протектор был личностью исключительной. Начиная с 1651 года Мазарини тайно изучал его, предполагая даже, что правительство, давшее приют в Лувре дочери Генриха IV, вдове короля Карла I, могло бы признать английскую республику. Казалось бы, поспешное решение, но что еще могла предпринять Франция перед лицом более сильного противника?

Англичанин был одновременно еретиком, республиканцем и убийцей короля, но именно к этому человеку Мазарини не побоялся послать, в декабре 1652 года, своего посла Антуана де Бордо, сына финансиста, а следом за ним Креки с пышной свитой. Когда Фронда практически закончилась, Мазарини постарался с помощью Кромвеля завершить войну. Переговоры не были легкими. Впрочем, Кромвель предложил свои услуги и королю Испании и королю Франции.

Несмотря на многочисленные сложности, Мазарини необходимо было получить помощь от английского флота и солдат Кромвеля, чтобы покончить с войной, и он пошел на это в конце 1655 года.

Решение: Кромвель и инфанта

(1656-1659)

Заручившись сильной поддержкой, Мазарини попытался вступить в переговоры с Испанией, куда послал Гюга де Лионна, своего лучшего дипломата, снабдив его детальными инструкциями: главной задачей было заключить договор о мире на основе брака инфанты Марии-Терезии и Людовика XIV. После долгих трудных переговоров в 1656 году Лионн вернулся ни с чем: у Филиппа IV, который вновь женился, появился новый наследник (что временно решало запутанную проблему наследования престола), его армии не были разбиты. Фактически, Тюренн потерпел серьезное поражение в битве при Валансьенне в 1656 году, сражаясь с Конде. После нескольких маневров французские армии переправились через Сомму и встали на зимние квартиры.

В паутине дипломатических интриг, опутавшей Европу, от Португалии до Балтики, Мазарини удалось заключить с лордом-протектором формальный союз; Лионн и Бриенн подписали этот документ с французской стороны, Локкарт, племянник Кромвеля, его посол в Париже и боевой генерал — с английской. План заключался в том, чтобы атаковать сообща Гравелин, Мардик и Дюнкерк (последний был обещан Англии). Шесть тысяч английских солдат, высадились на побережье, чтобы помочь Тюренну, который очень в этом нуждался. Набожная Моттевиль возмущалась и говорила, что «эта помощь от подданных еретика и узурпатора противна всем порядочным людям». Мазарини, однако, точно знал, что хороший политик не обязательно руководствуется добрыми чувствами, поэтому не обратил внимания на эту ханжу.

Первая общая кампания (1657 года) оказалась неудачной. Англичане говорили, что они плохо спят, плохо едят, а потому болеют, но главное, что им плохо платят. Тюренн пожертвовал своей серебряной посудой, чтобы заплатить солдатам хотя не доверял им и держал в резерве около Сен-Кантена, пытаясь отвлечь войска испанцев и их союзников и оттянуть их на восток.

Союзники, разочарованные результатами кампании и не доверявшие друг другу, после зимнего отдыха решили с новыми силами начать новую кампанию 28 марта 1658 года, придерживаясь договора, подписанного год назад, и добавив к нему шесть пунктов, в которых подтверждалась прямая атака Дюнкерка со стороны моря и со стороны суши. Разгром перед Остенде маршала д'Омона (его даже захватили в плен) помешал проведению плана в жизнь. Тюренн собрал около 40 000 человек (в том числе пуритан). Испанцы подкрепили свои силы с помощью немцев, ирландцев и английских роялистов, которыми командовали оба Стюарта. Конде не одобрил выбранного испанцами места, опасаясь поражения, и оно оказалось полным; то что случилось 14 июня на дюнах близ Дюнкерка, стали называть «разгромом на дюнах». В то время как Людовик XIV с печалью в сердце покидал порт, отдавая его англичанам, Тюренн использовал победу над Дюнкерком, чтобы отвоевать Фюрн, Диксмюд, Гравелин, Ауденард, Ипр. Он шел на Брюссель, который замирал от страха, как вдруг случилось чудо: в начале осени плохая погода остановила военачальника. Тюренн расположился на зимних квартирах и стал готовиться к кампании 1659 года, но она не состоялась, поскольку в начале мая был отдан приказ прекратить военные действия: начинались наконец серьезные переговоры о мире.

Во время этого перерыва произошли два значительных события. В Кале в начале июля чуть не умер Людовик XIV (вероятно, его болезнь была вызвана солнечным ударом), что подарило надежду множеству честолюбцев в королевстве и заставило Кольбера принять военные меры предосторожности в Париже, к счастью, король очень быстро выздоровел. А Кромвель действительно умер от истощения и камней в мочевом пузыре 3 сентября 1658 года, что стало ударом для Англии, потерявшей на какой-то момент управление страной. Третий удар касался Испании, и он подтолкнул ее к миру: армии Португалии (аннексированной в 1580 году, восставшей в 1640 году) одержали победу над армиями Филиппа IV возле Бадахоса, в Эльвасе; по правде говоря, англичане и французы им немного помогли.

Пора было заключать мир. Переговоры не прекращались, следовало переходить к дипломатии высокого полета. Но непредвиденные обстоятельства затянули заключение договора.

Путь к миру (1658—1659)

После поражения в Дюне, Испания не могла добиться «мира, сыгранного вничью», которого желала. Но обе великие державы желали приемлемого мира с ценным выигрышем для победителя, но не позорного для побежденного. Каждый знал, что главное было создать новый династический союз, который для кардинала был решающим, а для королевы очень желанным: то был союз ее сына и племянницы. Филипп IV колебался: от первого брака у него оставалась одна дочь, первый инфант от второго брака быстро умер, но родился второй (он тоже скоро умер, а вот третий ребенок, очень слабый, прожил до 1700 года). Осенью 1658 года Филипп IV решил: ни на что не решаться.

Тут-то Мазарини и задумал и подготовил комедию королевского бракосочетания, удивительную и эффективную, предложив союз между Людовиком XIV и другой двоюродной сестрой, дочерью стареющей Крестьенны, герцогини-регентши Савойской, долгое время остававшейся веселой «подружкой» Генриха IV. Комедия дошла до последней черты на пути к реализации замысла: Мазарини задумал организовать в Лионе встречу псевдожениха и псевдоневесты и двух сватий. В ноябре 1658 года двор переехал в Лион: дюжины карет и телег медленно выехали из столицы королевства и направились в столицу Галлии, останавливаясь, чтобы устроить праздник то тут, то там.

Как только Филипп IV узнал о проекте и о том, что двор выехал в Лион, он якобы заявил: «Этого не может быть и не будет» («Este no puede ser у по sera»). Пимантель очень быстро отправил в Макон курьера, чтобы попросить у Мазарини тайную аудиенцию в Лионе, где двор остановился 24 ноября.

Дело быстро уладили, к удовлетворению и большой радости королевы и кардинала. Разочарование савойских принцесс пришлось смягчить подарками и драгоценностями, после чего они отправились в Турин.

Двор оставался в Лионе около шести недель, ожидая, когда кончится зима и после организации многочисленных пиршеств, можно будет наконец отправиться в Париж. Людовик XIV, поселившийся в великолепном доме финансиста Маскарани, развлекался, радуясь не будущему браку с инфантой, но мечтая о браке с другой. И эта другая чуть не явилась главным препятствием для заключения Пиренейского мира, построенного на новом союзе Бурбонов и Габсбургов Испанских.

Речь идет о Марии Манчини, одной из самых молодых племянниц Мазарини. Много слезливых рассказов было посвящено невозможной любви короля и маленькой римской графини (Манчини-отец действительно был графом папского дворянства), и я спрашиваю себя, не придумали ли романисты сию историческую «быль».

Людовик глубоко уважал Марию, и это уважение к человеческой личности поразило будущего супруга красавицы, принца Колонну. Монарх, человек не слишком высокой культуры, но любивший музыку и литературу, ценил живой ум молоденькой Марии Манчини, ее остроумную беседу, знание языков, в том числе латыни и греческого, вкус к серьезным книгам, к театру и особенно к музыке. Как и Людовик, она играла на гитаре (но лучше). Многие месяцы они всегда были вместе, ни на миг не расставаясь при дворе, в армии, когда король болел, во время его путешествия в Лион, где они назначали очаровательные свидания под луной (в разгар зимы?) на площади Белькур. Прелестная, остроумная, образованная Мария Манчини была честолюбива и лелеяла безумную мечту стать королевой (быть любовницей короля ей было мало: гордость удержала ее от этого шага, когда несколько недель спустя она встретила при дворе женившегося монарха). Самым необычным в этой истории было то, что Людовик тоже очень долго желал невозможного брака, и матери пришлось открыто запретить ему. И все-таки идиллическая любовь длилась почти полтора года. Высланная в Ла-Рошель, а потом в Бруаж, Мария, обливаясь слезами и трепеща от ярости, подчинилась. Они долго переписывались, а последняя встреча состоялась в Сен-Жан-д'Анжели (август 1659 года) после бракосочетания короля (июнь), и на этом все кончилось. Людовик не мог не подчиниться. Сначала душа его разрывалась от страданий, но он довольно быстро все забыл. Как бы там ни было, Мария Манчини и приключение с ней остаются за рамками большой истории. Главное происходило в Европе, и неудачные романы не стали его частью.

Мир Мазарини и полученное преимущество

(1659 — март 1661)

Мир, о котором так долго мечтали, практически решенный во время савойской комедии в Лионе, этот мир между двумя монархиями (Пиренейский мир) был предметом долгих переговоров и споров с позиций чести и по вопросу о деталях. Переговоры проходили на маленьком острове («Фазаньем») на реке Бидассоа, и 7 ноября договор был подписан: испанцам, несмотря на всю их тихую настойчивость, не удалось интеллектуально победить физически ослабевшего Мазарини.

Множество статей — около двухсот — и море деталей не помешали сформулировать и принять три главных решения: территориальный выигрыш, прощение Конде и королевский брак, заключенный в июне 1659 года (решение о нем было принято, как только в Париже подписали предварительные условия. Последнее решение было ключом ко всему, второе, затрагивавшее честь двух корон, особенно щепетильной испанской, стало объектом яростных дискуссий, иногда столь упорных, что чуть было не сорвался весь замысел. Добавим, что международный арбитраж Франции в эпоху Мазарини не заключался только в этом договоре: ему предшествовали и за ним последовали другие.

Подводя итог, скажем, что французское государство «приросло» Артуа и Руссильоном, прощенный Конде получил обратно все свои титулы и владения, а Людовик по брачному контракту с инфантой Марией-Терезией отказался от всяких претензий на трон Испании (наследование было под угрозой из-за смерти нескольких детей)… за приданое в 500 000 золотых экю, которое, по точным сведениям Мазарини, Испания не могла заплатить (неплатежеспособность следовало тщательно проверить; сумма, во всяком случае, по мнению французов, не казалась такой уж громадной).

Триста лет историки восхищаются этим самым изобретательным «за», позволявшим Людовику требовать — по частям, а затем и целиком — «испанское наследство». Утверждать, что то было мгновение славы и победы, значит курить фимиам перед обожествляемой статуей Людовика Великого, а ведь война за «испанское наследство» стала закатом «французского превосходства», единолично созданного Мазарини.

Король Франции присоединял к своей короне три территории Северной Каталонии, Руссильон, Валлеспир, Конфлан, Сердань и Сегр. В Каталонии существовало нечто вроде конституции, которую короли должны были поклясться уважать, прежде чем стать графами Барселоны: так сделали Испанские Габсбурги, так поступил и Людовик XIII в 1641 году. С превеликим трудом были обозначены границы по горам так называемого графства Руссильон-Сердань (анклав Лливиа, существует и сегодня), эдикт, подписанный в Сен-Жан-де-Люзе 7 июня 1660 года, заявил об уважении прежних «обычаев». Тот же эдикт учреждал Верховный совет провинции, который должен был следить за исполнением эдикта. Совет играл роль парламента в миниатюре: долгое время все вопросы обсуждались на каталонском наречии. Людовику XIV предстояло навести порядок, и он начал с того, что ввел габель, после чего здесь вспыхнул бунт. Вины Мазарини в том не было: он уже умер.

Переговоры о северной и северо-восточной границах, слишком близких к Парижу, были очень трудными, а результаты многозначными. Артуа французы получили легко, Эр и Сент-Омер — к Северу — остались (временно) испанскими. Гораздо труднее было вести переговоры о «фортах». К завоеваниям подходившей к концу войны примешивалась невозможная мечта (ее лелеял Тюренн, иногда она будоражила воображение Мазарини) о завоевании «Бельгии» (тогда она так не называлась), на что ни Англия (даже ослабленная на какой-то момент смертью Кромвеля), ни Голландия, ни даже Империя (получившая наконец императора) никогда бы не согласились. Кроме того, Конде, чье «прощение» было главным камнем преткновения, оборонял и захватил много крепостей, чей статус оставался неясным. Следовало действовать решительно. Одиннадцать городов, начиная с Гравелина, что на подступах к Дюпперну и Монмеди, до Тьонвиля в Люксембурге, перешли к Франции. Три города — Эно, Филипвиль, Мариенбург и Авен — купили прощение Конде. Мазарини и Людовик XIV никогда не даровали бы его, если бы Филипп IV не выдвинул свой «вопрос чести», по которому договориться было еще меньше шансов. Было решено, что Конде возвратится и ему вернут титулы и владения (даже Шантийи, которое король предпочел бы оставить себе), но он не получит богатую и беспокойную Гиень, которую совсем недавно Конде сам подталкивал к бунту.

Людовик отослал Конде бумаги с разрешением на въезд в королевство в середине ноября 1659 года, а принц подписал документ о полном подчинении 26-го. Он выехал из Брюсселя в конце декабря в великолепной карете (в ней были окошечки), подаренной испанцами, когда он выезжал из города звонили колокола и стреляли пушки, за каретой следовала блестящая свита. Путешествие Конде длилось почти месяц, в пути принцу устраивали пышные приемы. Наконец он предстал перед королем и королевой-матерью и трижды опустился перед ними на колени в зале архиепископства в Эксе. Нам неизвестно, о чем они говорили. Принц вымаливал прощение, убеждая монархов в полном своем уважении и послушании, король долго хранил холодность и держал дистанцию, но Конде принял, собираясь использовать в будущем.

Возвращение высокородного смутьяна, честолюбца без всякой цели, десять лет отравлявшего жизнь Мазарини, решало — не слишком красиво, но эффективно — одну из главных проблем, с которыми кардиналу пришлось столкнуться.

Долгая карьера Мазарини была изматывающей. В Эксе, в начале 1660 года, на Бидассоа, в Париже и во многих других местах окружающие наблюдали, как физически слабеет кардинал. Он страдал подагрой, как Гастон и Конде, мучился язвами на ногах, у него было дурное пищеварение. Кардинал использовал свои обширные знания, готовя духи и таблетки от невралгических колик, болей в почках из-за камней и легочных недомоганий, часто переходящих в отек легких. Джулио худел и слабел, ему приходилось прибегать к помощи румян, чтобы придать свежесть лицу. Его все чаще носили четверо слуг на стуле, в кресле или на матрасе, он хирел и, по-видимому, находился на пороге смерти, хотя ему исполнилось всего пятьдесят лет (тогда это было преддверие старости), но полностью сохранил интеллект, проницательность, терпеливость, способность вести с десяток интриг одновременно, писать или диктовать до сорока писем в день (Клод Дюлон насчитал сорок восемь за один только день 16 июля 1659 года, а ведь некоторые могли потеряться). Помимо серьезных дел он занимался проблемами переездов, жилья и еды, парадными костюмами, праздниками и даже музыкантами (часто итальянскими). Удивительная жизнеспособность ума преобладала над всеми хворями тела, держа его в узде до последнего часа, наступившего в марте 1661 года…

Нас тем более удивляет объем проделанной за два последних года работы, что мы еще не изложили полностью содержания Пиренейского договора и всего того, что ему сопутствовало. 7 ноября на Фазаньем острове оба монарха поклялись не мешать друг другу в Португалии, Италии и Империи.

Португалия, присоединенная к Испании Филиппом II в 1580 году, восстала в 1640 и после множества сражений разбила испанскую армию в Элвасе. Франция и Англия поддержали Португалию, соблюдая осторожность, Мазарини пообещал не вступать более в войну (что не помешало Людовику XIV вмешаться несколько лет спустя, и вполне успешно). Король пишет в своих «Мемуарах»: «Договоры не всегда соблюдаются буквально» и следует «отдавать предпочтение интересам монархий», не останавливаясь перед взятыми на себя когда-то обязательствами. Филипп IV успел умереть, когда подоспела решающая помощь Португалии, позволившая ей наконец получить свободу.

По вопросу об Италии Испания окончательно согласилась с оккупацией и аннексией Пиньероля — ворот к Пьемонту, обязавшись не тревожить клиентов короля Франции, молодого герцога Модены и старого герцога Савойского. Таким образом, кажется, были восстановлены мир и договоры 1630-х годов, а соперничество корон на полуострове на время стихло.

Гораздо сложнее и важнее были пункты о землях Империи и герцогства Лотарингского: первые ратифицировали недавнее прошлое, вторые готовили почву для будущего.

Не прошло и десяти лет после заключения Вестфальского мира, ослабившего одновременно Империю и императора, как произошло событие, которое легко было предсказать, давшее Мазарини возможность совершить один из тех удивительных, гибких, приводящих в замешательство маневров, секретом которых он владел. Император Фердинанд III Габсбургский умер 2 апреля 1657 года, а его старший сын, «король романцев», то есть законный наследник, умер еще раньше, так что имперская корона оказалась свободна и выборы были неизбежны. Больной, воюющий с Испанией, Мазарини задумал, спланировал и осуществил Широкомасштабную операцию, роскошное сочетание обещаний, соблазнов и коррупции: предложив совершенно неприемлемую для Империи кандидатуру молодого Людовика XIV, он добился создания Рейнской Лиги.

Описание политико-дипломатической операции полно сочных деталей, и немецкие историки (в том числе Федерн в 1923 году) воспроизвели их во всех деталях. Когда кампания 1657 года была завершена, Мазарини повез своего ученика в Мец, чтобы там всю осень принимать немецких князей и вельмож, добрых рейнских католиков. Мазарини приказал распространять противоречивые слухи о будущих выборах. Прощупав почву и поняв, что шансы Людовика равны нулю, кардинал начал искать «проходного» кандидата в роду Виттельсбах, среди вековых соперников Габсбургов. Выбор пал на Баварского курфюрста, который мог обратить в капитал присоединение к молодому Леопольду, второму сыну Фердинанда III, королю Богемии и Венгрии (вернее, той территории, которую оставили ему турки). Мазарини устраивал банкеты, балы, поил вином, раздавал деньги и подарки, подкупая духовных лиц и герцогов, графов и вельмож пониже рангом. Чтобы избрать Леопольда, потребовалось золото (около двух миллионов), но положительный результат был достигнут: новый император выполнил данные им обещания, и месяц спустя была образована Рейнская Лига.

Леопольд вынужден был дать клятву, что будет соблюдать Вестфальские договоры и ни при каких обстоятельствах не станет поддерживать гипотетических врагов Франции в Нидерландах, Лотарингии и даже в Северной Италии (в Савойе и Модене). 19 августа 1658 года была образована Рейнская Лига, заключившая на следующий же день договор с Францией на три года. К этому договору поэтапно присоединились все три духовных курфюрста (Кельна, Майнца, Трира), все три герцога — Брауншвейгский, Пфальцский-Нейбургский и Вюртембергский, ландграф Гессенский, король Швеции (у него были владения в Империи) и другие менее значительные персонажи. Все обещали поддерживать и при необходимости защитить положения Вестфальского мира. Здесь сталкивались интересы двух больших групп: Рейнских стран и их соседей, желавших сохранить (или завоевать) как можно больше независимости в отношениях с Австрийским домом. Мазарини намеревался закрыть испанским войскам доступ к Нидерландам, противопоставить своих новых союзников — Рейнских князей — одновременно Империи и Испании и гарантировать таким образом французам спокойствие на северо-востоке, на Рейне, в Эльзасе и на той территории, которую успели захватить в Лотарингии помимо Трех Епископств. После того как Джулио со всей возможной щедростью одарил новых союзников (французский резидент в Германии Гравель говорил, что им раздали более 2 750 000 ливров), Мазарини в 1661 году успешно возобновил договор, практически лежа на смертном одре.

Там же Мазарини подписал договор о Лотарингии. Основы были заложены в Пиренейском мире: Филипп IV не собирался защищать герцога Карла IV, который предал его и которого он держал в плену в Толедо, в то время как большую часть территории его герцогства оккупировали французские войска. Карлу IV обещали вернуть его герцогство, исключив из него города Аргонн, Муайенвик и Сьерк; Нанси предполагалось разрушить; через земли герцогства должен был быть открыт путь до Эльзаса и Рейна. Герцог, освобожденный благодаря вмешательству Мазарини (он не хотел увеличивать число своих врагов), был в ярости, протестовал, но его никто не слушал, хотя все-таки отдали часть Барруа (которую собирались аннексировать). Волей-неволей герцогу пришлось ехать подписывать договор в Венсенн к Мазарини: это случилось в комнате кардинала за девять дней до его смерти. Физические силы Джулио были на исходе, но он не сдавался.

Чтобы защитить Париж и королевство, Мазарини прибавил к своей системе аннексий, договоров и альянсов паутину политических браков.

Женив короля Франции, он устроил брак нового короля Англии с одной из представительниц португальской династии Браганца и готовился (в апреле) женить Мсье, брата молодого короля, на блестящей сестре Карла II, получившего в мае 1660 года, власть в государстве. Принцессе поручили «держать на поводке» своего брата, человека образованного, очаровательного, очень легкомысленного и плохого политика, которым Людовик XIV надеялся управлять с помощью нескольких мешков экю и романов с континентальными и островными красавицами (в том числе с Манчини!).

Матримониальная политика кардинала распространялась и на его собственных племянниц: он «использовал» их внутри страны и за пределами королевства. Племянницы прекрасно знали о планах дяди и не слишком этому радовались. Из семи девиц четыре были прекрасно устроены: одна стала принцессой де Конти, три другие — герцогинями (Моденской, де Меркер и де Суассон); четвертая, пятнадцатилетняя красавица Гортензия, должна была обвенчаться с наследником, выбранным кардиналом, неким Лапортом, родственником Ришелье (как символично!), которого Джулио сделал герцогом Мазарини. Кардинал успел даже устроить брак честолюбивой Марии, которую король, возможно, хотел удержать при себе, с одним из представителей знаменитого семейства Колонна, которое когда-то помогло его собственной семье заработать состояние. У избранника было еще одно существенное преимущество: он жил далеко от Парижа. Бракосочетание состоялось заочно в церкви Лувра, потом Мария уехала в Италию. Оставалась всего одна племянница — малышка Мария-Анна, которой не исполнилось еще двенадцати лет, очень умная и невероятно остроумная. Королева-мать обещала выдать ее замуж (против воли) за герцога де Буйона; они женились в 1662 году, и это был единственный (правда, посмертный) матримониальный просчет Мазарини.

Итак, ради обеспечения мира были приняты все меры предосторожности: самый ценный подарок, оставленный Мазарини крестнику. Крестный отец «прозревал» далеко за пределами королевства.

Мазарини и Север

В то время часто говорили о «Севере», о «Северных дворах». Речь шла о странах, лежавших вокруг Балтийского моря и у восточных берегов Северного моря. Три больших королевства — Дания, Швеция, Польша — с крупными ганзейскими портами, несколько прекрасных территорий Империи — Померания, Бранденбург, Пруссия, а также первые выдвинутые к западу полосы земли Московии собирались и соперничали вокруг этих морей, где было хорошо развито мореплавание. Преимущество здесь оставалось за торговыми кораблями Республики Соединенных Провинций; издавна они были хорошо известны на таможне Эльсинор, где по замку, может быть, бродила тень принца Гамлета. Этот замок сторожил пролив Санда — самый посещаемый в те времена.

Между тем Мазарини заботил не пролив (там ходило не слишком много французских кораблей), а необходимость равновесия сил на северном фланге Империи. Давняя союзница — Швеция — по-прежнему могущественная и сильная, способна была гарантировать этот паритет, но она честолюбиво надеялась господствовать на Северном море, что очень усложняло ситуацию. Карл X Густав, наследник неуравновешенной королевы Христины (она отреклась от престола в 1654 году и превратилась в одновременно ярую папистку и просвещенную пожирательницу мужчин), решил, как сделал до него Густав-Адольф и сделает в будущем Карл XII, расширить свои владения во все стороны: в направлении Дании (она в те времена владела Норвегией и южной частью современной Швеции), Польши (королева страны была француженкой), России — если представится удобный случай, но — главное — Империи, где границы были закреплены Вестфальскими договорами. Карл X Густав почти преуспел, но он столкнулся с сильными противниками — первым великим Гогенцоллерном, маркграфом и курфюрстом Бранденбургским, верховным герцогом Пруссии, и — главное — с Голландией, желавшей любой ценой господствовать на Балтике с помощью своих кораблей, своего богатства (флорин был самой сильной монетой в мире) и своих товаров. Мазарини хотел, чтобы эти силы находились в равновесии.

Первая успешная война Швеции против большого, но слабого Польско-Литовского королевства на время принесла шведам земли до Кракова. Во второй войне Дания, атаковавшая с юга и запада, была наголову разбита и по Роскиллдскому договору (февраль 1658 года) обязана была оставить всю оконечность Швеции, остров Борнхольм и округ Тронхейм в Норвегии — солидная победа. Третья война, развязанная королем Швеции, который хотел взять Копенгаген (лето 1659 года), вызвала противодействие английского и голландского флотов, поддержавших Данию, в то время как бранденбургская армия, с согласия императора, начала вторжение. Швеции грозило уничтожение. Мазарини, не так давно развязавший узел испанской войны, никак не мог допустить разгрома верного союзника — Швеции и пересмотра Вестфальских договоров. Кардинал предложил посредничество, на которое согласились все стороны. По Копенгагенскому и Оливско-му соглашениям (май—июнь 1660 года) Дания признала за Швецией право владеть Сконе (на юге); Польша уступила Швеции внутреннюю Ливонию (на севере Двины) и отказалась от власти над Пруссией. Безраздельным хозяином здесь стал курфюрст Бранденбургский Фридрих-Вильгельм. Мазарини получил торжественное подтверждение Вестфальских договоров: французские войска имели теперь право угрожать нападением тому, кто осмелится нарушить установленный порядок (косвенное предупреждение Бранденбургскому курфюрсту, покушавшемуся на шведскую часть Померании). В июне 1661 года Россия признала право Швеции на Карелию и Ингрию, территории, прилегавшие к Балтийскому морю: это дело подготовил Мазарини, умерший за три месяца до подписания. На севере и на других направлениях Людовик XIV мог бы по праву заявить: «Все спокойно повсюду»… благодаря Мазарини.

Мазарини, мечтавшего иногда над первыми хорошими картами, изготовленными в Голландии, беспокоили события в восточной части Средиземного моря, где господствовала огромная Османская империя. Как многие до него, кардинал подумывал о крестовом походе.

Восточные горизонты

Многие наши исследователи склонны сегодня полагать, что в XVII веке Франция находилась в центре Европы, а между тем она занимала всего лишь одну из западных оконечностей. Достаточно почитать нефранцузских историков, чтобы понять: даже те, кто смотрит в сторону океана, считают, что центром Европы является… Центральная Европа. Там с оседлыми народами сталкиваются народы, пришедшие с Востока, в том числе турки, закрепившиеся на окраинах Империи и Италии. При жизни Мазарини эта зона была территорией мирного противостояния, но вскоре после его смерти, она придет в движение. Неизвестно, понимал ли Людовик XIV всю важность нового положения дел. Существует еще одна полуевропейская зона, где французские историки (кроме Фернана Броделя) выделяют только Тулон и Марсель, два порта в Средиземном море, где, помимо пиратов всех «национальностей», плавали марсельские корабли, множество голландских и английских судов, а также несколько ослабленный флот Великого Владыки (султана). Как истинный средиземноморец, Мазарини знал, что все азиатское и африканское побережье (кроме Марокко) Средиземного моря принадлежало Османской империи, как и половина европейского побережья до венецианских (или экс-венецианских) портов Рагуза (Дубровник) и Спалато (Сплит), практически, до самых границ Венецианской республики. Черное и Красное моря были внутренними турецкими озерами, как и часть Каспийского моря и Персидского залива. Со стороны суши Османская империя оккупировала почти треть территории Украины, соприкасалась с Польшей, подчинила себе Трансильванию, захватила две трети Венгерского королевства и расставила свои форпосты в ста километрах от Вены. Мазарини знал, что Турецкая империя ослаблена и что при необходимости сдерживать ее придется Венским Габсбургам: если турки будут заняты на Востоке, их не будет на Западе.

Кардинал Мазарини оставался истинным христианином, он знал, что его долг — сражаться с неверными. Его вовремя проинформировали о том, что Турецкая империя пробуждается, ведомая твердой рукой албанки Турхан, матери бездарного султана (Мехмета IV). Турхан помогали Великие везири, отец и сын Кепрюлю, тоже албанцы, которых она привела к власти после 1656 года. Захват начался с жестокой чистки (отрубили почти 60 000 голов, среди казненных были великий адмирал и православный патриарх), потом реформировали администрацию, финансы, армию и флот. Начиная с 1657 года острова Лемнос и Тенедос были отвоеваны у венецианцев, была снята блокада Дарданелл, флот Великого султана восстановил свое господство в Эгейском море. Пока войска султана продвигались к Трансильвании, христианские государства беспокоились о том, что происходило на Крите (тогда остров назывался Кандия).

Богатый остров, самый замечательный из всех морских владений Венецианской империи, давно осаждался турками, они захватили его столицу Ханью в 1645 году. С тех пор христиане сопротивлялись, иногда им помогали части западных государств, мечтавших о крестовом походе. Что делать в подобной ситуации, если ты премьер-министр и кардинал?

Традиционная политика Франции, во всяком случае, начиная с эпохи Франциска I и его «капитуляций», состояла в защите французских негоциантов (часто марсельских) и их торговли на Ближнем Востоке, в Стамбуле, в районе Смирны и Сайды, иногда Александрии. Произошел обмен послами (турки не всегда принимали их любезно), было получено согласие на строительство нескольких монастырей. Король Франции считал, что турецкая держава может быть хорошим противовесом Империи, которую тогда еще не называли Германской. Подобный экономический и особенно политический подход мог встретить в королевстве лишь яростный протест Церкви и святош.

Перед лицом успехов неверных, когда значительная часть христианского мира была занята «Критской войной», «наихристианнейшему» королю надлежало сделать какой-нибудь жест, тем более что Мазарини к концу жизни начал проявлять интерес к крестовым походам. Начиная с 1654 года кардинал разрешал храбрым добровольцам отправляться на Крит, в июне 1658 года он послал 100 000 экю в Венецию, содействовал участию трех тысяч французов (но под командованием венецианцев) в безуспешных сражениях с турками (1659— 1660 годы). В декабре христиане потерпели сокрушительное поражение, попавших в плен выставили на улицах бывшего города Константинополя в декабре 1660 года. Шевалье Поль, один из знаменитых моряков того времени, отправился в плавание, чтобы помешать берберам опустошить Архипелаг. Папа умолял Мазарини не медлить, и кардинал отправил 600 000 ливров (приданое одной из племянниц!) на организацию провенецианского крестового похода, но категорически отказался порвать с Портой, несмотря на то что там посадили в тюрьму его посла. Интересы государства требовали…

Людовик XIV будет следовать примерно тем же курсом: он пошлет маленький контингент войск (под папским знаменем!), которые опоздают со своей помощью, венецианцы прекратят сопротивление после того, как в течение двадцати лет в жертву приносились тысячи и тысячи жизней.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ.

Финансирование войны: Мазарини и Фуке

После того как закончилась война с Испанией, Фронда была подавлена, Мазарини вернулся, посредственный суперинтендант Лавьевиль умер (2 февраля 1653 года) и Фуке, поддерживаемый Сервьеном, занял его место, можно было ожидать, что в сложных, почти таинственных финансовых делах французского королевства наступят более спокойные времена. Увы, так заблуждаться могли лишь те, кто забыл об ужасном прошлом, чудовищных долгах, злобе и жажде мести, жившей в сердцах людей, о продолжавшейся серьезной войне с Конде и Испанией, о расходах на армию, на снабжение и вооружение иностранных союзников и собственных наемников (им следовало щедро платить, чтобы они не попросили денег у других). Не стоит забывать и о бесконечных переездах двора, и бесконечных пышных празднествах, которых становилось все больше после заключения мира с Испанией и женитьбы короля (в последнем случае пришлось обращаться за помощью к городам и провинциям, и они никогда не отказывались).

Необходимо было в более спокойной ситуации (такой климат сложился в стране в 1658 году) снова заставить функционировать старую машину и параллельные системы, но с помощью интендантов или комиссаров, отправленных в провинции, и под эффективным руководством Никола Фуке, одного из двух суперинтендантов (его ворчливый коллега старый Сервьен ведал только расходами), чьей главной задачей было изыскивание денег.

Финансовым вопросам посвящено много серьезных работ, мы же отметим два фундаментальных труда, чьи глубина, точность и новизна подходов вне конкуренции. Одно из исследований мы цитировали в главе V и не станем к нему возвращаться, здесь же упомянем книгу «Фуке» Даниэля Дессера, в которой Кольбер предстает в самом неприглядном свете.

Мы не знаем точную сумму поступлений (часть денег оставалась в провинции) в королевскую казну в тот период, когда Фуке работал в кабинете министров. Франсуаза Байяр говорит о цифре в 109 миллионов ливров для 1653 года, что соответствовало 800 тоннам серебра и почти 60 килограммам золота. Некоторое время цифра расходов оставалась на одной отметке и достигла максимума в 1656 и 1659 годах. Мы знаем, что за четыре года с отдельными банкирами было заключено 98 договоров на общую сумму в 125 млн. Мы также знаем, что за этот период 345 человек дали королю в долг 160 миллионов. Рекорд, кажется, был поставлен в 1657 году: 27 договоров, 100 займов на сумму около 98 миллионов. Другие поступления шли обычным путем: от работы финансовых чиновников, главных откупщиков и интендантов. Общий годовой доход колебался вокруг 120 миллионов, немного снизился в 1659 году и потом продолжал снижаться. Нам хорошо известно, как изменялась система налогообложения. Талья давала от 29 до 38 миллионов — достаточно, при условии мира в стране и хороших урожаях; цифра косвенных налогов составляла 17 миллионов в 1653 году, До 20 — в 1659. Однако с 1647 года имел место Долг в десятки миллионов: в начале 1661 года, после наступления мира, Фуке предпринял оздоровление системы (заслугу приписал себе Кольбер), аннулировал 20 миллионов недоимок по талье (честно говоря, возвратить их было невозможно), пытался перегруппировать откупы и договоры. Жить стало легче, но Кольбер готовил падение суперинтенданта, умевшего добывать для монархии деньги во время войны, в дни славы, мира и празднеств. Методы — обращение к банкирам — оставались теми же, но человек, осуществлявший их, заслуживает нашего внимания.

Но вначале вспомним, какой была система. Используя подставное лицо, финансисты подписали нечто вроде годового арендного договора, по которому они давали королю аванс — половину или треть суммы. Деньги были их собственными, принадлежали их компаньонам или заимодавцам, главным образом высокородному дворянству, размещавшему таким образом свои капиталы. В обмен король давал откупщикам платежное распоряжение с разрешением взимать с «людей» суммы, намного превышавшие авансированные. Разница и составляла прибыль заимодавцев… если им удавалось ее получить.

Возможно, что по истечении арендного договора некоторые банкиры и их помощники получали так называемые «государственные бумаги» — платежные распоряжения (не имевшие большой ценности) на уже исчерпанные фонды или на деньги, которые невозможно было собрать. Обесцененная государственная бумага могла переходить из рук в руки — ее продавали за небольшую цену — и в конце концов обесцениться окончательно. Случалось, однако, и так, что крупные финансисты, осторожные и прекрасно осведомленные, представляли в казначейство заведомо обесцененные бумаги и требовали оплатить их наличными деньгами, причем по начальной стоимости … или же использовали их вновь, чтобы дать в долг королю, и тот вынужден был принимать им же подписанные обязательства (опустошая таким образом свой пассив). Все эти сложные приемы были обычным явлением в мире финансов. Риск потерять все существует (так случалось), риск много заработать — тоже. Во времена Мазарини государственные бумаги часто оплачивались вполне справедливо…

Фуке, о котором мы с удовольствием рассказываем читателям, был великим мастером финансовой «кухни».

Фуке

Хорошо нам сегодня известный Никола Фуке обладал двумя важными достоинствами: умом и богатством. И то и другое было исключительным, кроме того, Фуке был наделен весьма опасным обаянием.

Таланты достались Фуке по наследству. Его семья происходила из Анже, благодаря удачно заключенным бракам Фуке породнились с богатыми бретонскими и парижскими родами, попали в парламент, получили церковные бенефиции и завоевали доверие Армана дю Плесси, который был почти их соотечественником, поскольку родился в Ришелье, что в губернаторстве Сомюр. Юный Никола, которого всегда поддерживали родственники, дважды заключал очень выгодные браки: первый — в Нанте, в 1640 году (в 25 лет), с одной из самых богатых наследниц Бретани, которая скоро умерла, оставив ему все свое состояние и дочь; второй — намного позже, в 1651 году, в Париже, с молоденькой девушкой пятнадцати лет, родившейся в одном из самых богатых, влиятельных и набожных семей королевства, — Мари-Мадлен де Кастий, особой не менее замечательной, чем ее мать Мари де Мопу. За спиной молодой жены стояли двадцать высокородных персонажей, занимавших важные посты в финансовом и юридическом ведомствах, в парламенте, Государственном совете, а также, судя по некоторым признакам, в Обществе Святых Даров. Семья второй жены Никола Фуке «стоила» несколько миллионов ливров, то есть была богаче самого великого финансиста.

Никола женился в феврале, в тот момент, когда в стране происходили беспорядки, а Мазарини вынужден был бежать, причем бегство организовал именно Никола.

Получив в 20 лет должность государственного докладчика в совете, которую купил ему отец, молодой человек быстро выделился на общем фоне, несмотря на неприятности в трудном Дофине в сложной период 1643—1644 годов. Потом Фуке служил в военном интендантстве, занимал какую-то должность в Париже, прежде чем в 35 лет занял место государственного докладчика в Парижском парламенте, то есть стал представителем короля. Все это свидетельствует о высоком доверии Мазарини, оценившего живой ум, ловкость и верность этого человека. Генеральный прокурор ловко (вероятно, с помощью денег) склонил парламент и другие суды к повиновению и благоразумию. Когда умер суперинтендант финансов Лавьевиль, Мазарини (не без колебаний) решился (за наличные деньги) доверить этот пост своему блестящему протеже — возможно, слишком блестящему, так что он приставил к нему осторожного Сервьена.

Не исключено, что внушительное состояние фуке (от 3 до 4 миллионов) сыграло решающую роль в выборе кардинала. Восемь лет Никола Фуке будет делать изнурительную работу «по доставанию» «живых» денег. Он был всегда готов снабдить Мазарини деньгами, в которых тот всегда нуждался.

Фуке знал, где и как найти живые деньги, а если ни один заимодавец или откупщик не мог удовлетворить его просьбу, он брал суммы из собственных средств. Так, в ноябре 1657 года, когда Мазарини оказался в отчаянном положении (Северная армия находилась в опасности, солдатам давно не платили денег), Фуке дал государству в долг 11,8 миллионов ливров вместе с кузеном Жанненом де Кастием и банкиром Эрваром, которым он предоставил личную гарантию. В том трудном 1658 году Фуке удалось получить займы у самых крупных финансистов, таких, как Лабазиньер, казначей ведомства накопления, и братья Моннеро. Он смог частично вернуть те деньги, которые дал в долг в ноябре 1657 года за счет налоговых поступлений в зимние месяцы, но его преданность была столь безгранична, что долг монархии Никола Фуке достиг в начале 1659 года более 5 миллионов, а к моменту ареста в сентябре 1661 года эта сумма удвоилась. Деньги, предоставленные в долг королю, помогли аннулировать актив прежнего состояния Фуке, которое он щедро отдал государству, — ни Мазарини, ни Кольбер не пошли на подобную жертву.

Вместе с Фуке и через него финансисты предоставили королю займы и авансы, помогая добиваться военных побед и поддерживать блеск и славу двора. Нам известны почти все имена людей, поместивших, через Фуке, свое золото и серебро в дело «короля». Назовем некоторые из них.

Генеральный арендный договор «Пять крупных откупов», заключенный на восемь лет на имя некоего Никола Пенсона, в действительности заключили девять финансистов, среди которых были три брата Грюена, а также Никола Жакье.

Генеральный откуп на продукты (1653—1659 годы) на сумму около 2,5 миллионов в год получил некий Жак Андре, подставное лицо, за которым скрывались пять финансистов, в том числе два брата Жирарден, очень близкие родственники Мазарини.

Наконец, отметим арендный договор генерального откупа «Габели Франции», подписанный неким Ленуаром на четыре года на кругленькую сумму 8.6 миллионов ливров в год. Реальных арендаторов было двенадцать человек: Жан де Беренген, дворянин, кузен первого шталмейстера короля, Пьер Обер, Тома Бонно, один из Жирарденов, один из Грюенов и один из Моннеро. В начале 1660 года заключается новый арендный договор (более крупный, поскольку в стране наступил мир) на 14,75 миллиона ливров годовых, и получает его тот же квинтет, в котором Жакье заменил Моннеро. Добавим, что в получении своей доли были заинтересованы и Грюены, и Моннеро, и пятеро сыновей Никола де Рамбуйе. Рамбуйе были знатной и очень богатой протестантской семьей финансистов, состоявшей в родстве с Тальманами.

Среди крупных финансистов были три жителя Тура, двоюродные братья Овер, Бонно и Шатлен. Первый тридцать лет царил на откупе «Габели», хог я был участником всего двенадцати договоров, правда, весьма значительных. За пятнадцать лет Бонно поучаствовал в 159 договорах и был одним из столпов двора во времена Фронды, он находился в родственных отношениях со Скарронами и Кольберами и представлял радикальные католические финансовые круги (в семье было три епископа — братья Го, которые наследовали друг другу в Марселе, и племянник Паллю, первый епископ Китая; сюда можно добавить и племянницу, госпожу де Мирамьон, знаменитую своей набожностью). Прекрасный классический пример союза финансовых воротил и религиозных бонз. У Бонно и его наследников (он умер в 1662 году) были серьезные столкновения с Кольбером и его приближенными.

Третий — Клод Шатлен — занимался одновременно соляными амбарами и поставками для артиллерии, но в конце жизни познал серьезные трудности. Шатлен, родственник Пьера Обера, связанный со всем итало-лионским финансовым миром (Поллезон, Люмань, Маскрани) и с Марион Делорм, сердечный друг знатных дам, в том числе герцогини д'Эгийон, жены маршала Эффиа и жены канцлера Сегье; он участвовал в 34 договорах, но занимал господствующее положение вплоть до смерти Мазарини. Кольбер безжалостно отстранил его с помощью созданной им Палаты правосудия и заменил его своими родственниками, а команду своего прежнего хозяина — собственной командой.

Можно долго продолжать (благодаря Даниэлю Дессеру), называя имена других финансистов. Мы упомянем несколько родственных — братских — союзов, не числившихся среди самых могущественных банкиров.

Клод и Пьер Жирардены родились, соответственно, в 1616 и 1618 годах в Шампани, откуда переехали в Руан, а позже, благодаря заключенным бракам, переселились в Париж, вошли в финансовую олигархию и принимали участие в 71 необычном деле, пользуясь доверием Мазарини, который поручил им управлять своим духовным имуществом и некоторыми другими владениями. Кольбер и Конде заставили Жирарденов заплатить за их деятельность. Принц поймал и посадил в тюрьму в Анвере Пьера, где тот умер в 1657 году. Кольбер посадил и разорил Клода, самого богатого из братьев, который «имел глупость» присоединиться к Фуке; он уехал в Италию и умер там, в нищете, в 1686 году.

Вспомним обоих Моннеро, принимавших участие в 106 финансовых договорах и тоже ставших жертвами Кольбера за то, что оказывали услуги Мазарини и Фуке.

Четверо братьев Грюен (у которых было двое сыновей) могли бы стать героями увлекательной семейной саги. Грюены были выходцами из среднего класса; их предок торговал вином в Париже, его кабачок был знаменит во времена Людовика XIII, там часто бывал маршал де Ламейерэ, который и ввел его в финансовую сферу. Семья специализировалась на армейских поставках и свела знакомство со знаменитым Франсуа Жакье из Шампани, вероятно, самым умелым снабженцем того времени (он принимал участие в 57 договорах). Тюренн очень высоко ценил Жакье, как и Мазарини и Фуке, зато ненавидел Кольбера, заставившего Палату юстиции приговорить его к штрафу в 8 миллионов (он не заплатил). Кольберу не удалось прикончить Жакье, поскольку его услуги оказались бесценными.

Конечно, финансовая элита состояла не из святых — можно подумать, что таковые имелись в правительственных кругах! Но без них ни Ришелье, ни Мазарини, ни (позже) Людовик XIV не смогли бы в XVII веке превратить французское королевство в процветающую страну.

Мы не можем не упомянуть о двух реальных силах, редко упоминаемых серьезными историками. Первая — дворяне всех рангов, особенно высокородные, которые финансировали свое государство, способствуя усилению его мощи и блеска. Это было бы совершенно невозможно, не получай они доходов от неутомимого труда французского народа, способного заработать центнеры золота и серебра, которых дворяне заставляли интенсивно работать. Изобилие не мешало латентной нищете и жестоким кризисам, периодическим, быстро проходящим и локально ограниченным, однако именно три этих фактора составляли полотно скромной повседневной жизни французов того времени.

Впрочем, говоря об огромных успехах, достигнутых страной благодаря мужественным, талантливым и добродетельным мужчинам и женщинам, нельзя не вспомнить, что на Амстердамской бирже, которая была тогда мировым барометром всех денежных и экономических ценностей, турский ливр во времена регентства подешевел на 20% по сравнению с непоколебимым флорином. За восемнадцать лет — небольшой срок — Людовик ухудшит ситуацию. Впрочем, это были всего лишь международные денежные отношения, затрагивавшие главным образом крупных негоциантов и деловых людей. «Среднему французу» не было до них никакого дела, он держал в руках разве что жалкие мелкие серебряные монеты, редко — золотые, хотя историки «заметили» эту незначительную «деталь», только прочитав фундаментальный труд голландца Постумуса.

Девятое марта 1661 года

Девятого марта 1661 года в Венсене (врачи посчитали, что тамошний свежий воздух будет полезнее луврского, тем более что дворец серьезно пострадал от пожара) умер кардинал Джулио Маццарино. Он скончался на пятьдесят девятом году жизни, после долгой болезни, утомленный невероятным объемом работы, которая любого другого человека убила бы намного раньше. Плакали все, но только королева и несколько близких друзей-римлян испытывали настоящую глубокую боль. Король, станцевав свою партию в «Балете нетерпения», ждал продолжения представления. Он выслушал умирающего, записал его слова и тоже заплакал.

При жизни и после своей смерти Мазарини часто предавали анафеме, его имя марали грязью даже серьезные историки, которым это вовсе не пристало. Мазарини заслуживает — я говорю это как беспристрастный исследователь, — чтобы мы поняли, какое наследство и какой след в истории он оставил.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ.

След и наследство

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ.

Воздух Рима

Больше ста лет назад над территорией французского королевства дули только итальянские ветры: Испания была враждебна, Англия и Германия оставили о себе дурные воспоминания или не оставили никаких. После Авиньонских Пап и Анжуйских герцогов, мечтавших о Средиземноморье, на Неаполитанское королевство претендовал полусумасшедший король Карл VIII, его полководцы и солдаты, перейдя через Альпы с удивлением открыли для себя сказочную страну — богатую, культурную и утонченную. Несмотря на все издержки, эти люди привезли из Италии (кроме богатой добычи) идеи, вкусы и людей. Так рождалось первое французское Возрождение, весьма итальянизированное: приезд Леонардо и других художников, украшавших Фонтенбло, крупных негоциантов и банкиров, присоединившихся к тем, кто уже обосновался в Лионе и сделал его богатым городом, а потом перебрался в Париж, ставший столицей во времена первого регентства Медичи — королевы Екатерины. С Екатериной во Францию приехали артисты, деловые люди и алхимики, Флоренция и Тоскана украсили двор и время правления королевы-регентши. В следующем веке, во время регентства Марии Медичи, верх начинает брать Рим.

Рим по-прежнему оставался Городом с большой буквы, древней столицей огромной империи, столицей христианского мира, могущественной, несмотря на раздиравшую ее ересь, высоко державшей голову в разгар католической Реформы (последовавшей за Контрреформой), горделивой победительницей, утвердившей и обогатившей Учение набожной и благочестивой. Римские церкви и дворцы создавались и украшались художниками и декораторами, вызывая восхищение и зависть европейцев.

В Королевский совет входили флорентийцы, но никогда — римляне. Джулио Маццарино заполнил эту лакуну. Дитя Рима (хотя родился он на испанской земле!), воспитанный в Риме, получивший образование в Риме, взрослевший в Риме в доме истинных римлян, брат и дядя коренных римлян, вскормленный во дворце знаменитых Колонна и Барберини в гуще кланов и интриг, оплетавших Рим, «записанный во французы» и ревностно служивший своей второй родине, он оставался в глубине души римлянином — через семью и (частично) собственность; он римлянин по складу ума и привязанностям, по друзьям, артистическим вкусам и стилю, одновременно пышно-великолепному и утонченному. Римлянин по духу, а по крови — наполовину сицилиец, Джулио, добившись успеха, играл роль одновременно главы семьи и падроне на средиземноморский манер: деспот, очень нежный с матерью или сестрой, всегда командующий мужчинами и выбирающий (и почти сразу теряющий его, совсем молодым) преемника и главного наследника, использующий девиц (к счастью, многочисленных) своего семейства как пешек в политической игре. Джулио переехал из Вечного города в Париж — город мраморных и каменных дворцов, картин, мебели, жемчуга, драгоценностей, а еще того, что невозможно взвесить: идей, коварства, благочестия, монахов, парочки кардиналов, но еще и знаменитых художников, музыкантов, оперных режиссеров и певиц. Все это было очень важно для кардинала, особенно если вспомнить, как много забот доставляли ему дворяне, парламентарии, «благочестивые», бунтари и — главное — бесконечная война, которую пришлось вести шестнадцать лет; последние месяцы жизни Джулио провел, обсуждая договоры и выступая в роли посредника и, возможно, самого великого политика Европы всех времен.

Частная жизнь Мазарини, не столь интересная, как его жизнь политического деятеля, изучена неравномерно. Огромное количество архивных документов, десятки тысяч писем, полученных, написанных или продиктованных (не считая тех, что нам неизвестны), множество неравноценных «Мемуаров» дали (или дадут) нам возможность приблизиться к его личности. Многие историки пытались это сделать. Более десяти лет назад Жорж Детан представил на суд публики портрет человека, но не министра. Клод Дюлон в своих книгах об Анне Австрийской и о браке Людовика XIV тоже описал Мазарини-личность. Мадлен Лорен-Портмер, эрудированный и тонкий исследователь, дала в своей работе пример точного и строгого анализа, однако хотелось бы увидеть завершение — синтез всех исследований.

Все биографы и историки сходятся в одном — Мазарини усилил в Париже и без того сильные римские влияния. Это проявилось в усилении набожности в духе Тридентского собора, в возникновении и проникновении во Францию религиозных орденов и в перестройке, переделке и сооружении новых церквей. Никогда прежде римлянин не попадал на орбиту, а то и в самое сердце власти.

Рим и Париж: «галактика» Мазарини

Ришелье, Людовик XIII и позже Анна Австрийская выделили и возвысили Мазарини вовсе не потому, что он был римлянином. Его выбрали за быстрый ум, глубокое знание дипломатии и европейских королевских дворов, за феноменальное терпение и способность убеждать, а также за неприкосновенность, которую давала ему красная мантия. Конечно, он был римлянином и принес с собой аромат Рима, частичку его жизни.

Авторы, промышляющие историческими анекдотами, «обожали» семью Мазарини — отца, мать, брата, четырех сестер (три из них были замужем) и выводок племянников и племянниц. В тех сферах, где жил и действовал Мазарини, судьба семьи значит довольно мало (если не считать досадного случая с Марией Манчини), хотя родственники волновали кардинала (возможно, даже слишком), что совсем не удивительно: фактически, он был главой рода.

Пьетро, отец Джулио, доставил ему много хлопот: неумелый транжира и одновременно скряга, не слишком честный, он ухитрился даже попасть в темную историю, из которой сыну пришлось его вытаскивать. В конце концов Джулио поселил отца в роскошном дворце на холме Кавалло (древний и нынешний Квиринал). Когда в 1644 году Пьетро овдовел, его дети, жившие в Риме, решили его снова женить под предлогом продолжения рода. В первых числах 1645 года молодая и высокородная принцесса Орсини, бывшая в долгу, как в шелку, согласилась стать супругой Мазарини-старшего: ей, вероятно, льстила мысль стать мачехой великого министра. Семидесятилетний старик не произвел на свет новых Мазарини и умер в 1654 году во дворце своего сына, оставив после себя большие долги. Джулио похоронил отца в приходской церкви, которую недавно реставрировал и расписал. В этой церкви Святых Венсана и Анастаса, находящейся напротив фонтана Треви, и сегодня можно видеть его имя и герб.

Нежная мать кардинала принадлежала к достойному дворянскому роду и была простой, заботливой и набожной женщиной, которую сын, которым она очень гордилась, окружил заботой и нежностью. Джулио раз двадцать обещал навестить ее, совместив это с получением из рук Папы кардинальских атрибутов (он так никогда и не получил шляпу кардинала). Мать умерла у своих детей Манчини в 1644 году, так и не увидев Джулио, который никак не мог покинуть Париж.

Микеле, на пять лет моложе Джулио, судя по всему, унаследовал ту частичку неустойчивости, полубезумия, которыми страдали некоторые члены семьи: отец и несколько внучек. Он воспитывался не у иезуитов, а у доминиканцев в Болонье, остался в этом ордене, очень рано стал провинциальным священником в Риме, часто появлялся во дворце Барберини, терзаемый испепеляющим честолюбием. Ему удалось, с помощью клана Барберини и старшего брата, добиться победы на выборах в 1642 году и стать генералом ордена доминиканцев. Эти выборы были настолько незаконными, что Святой Престол опротестовал их и даже кардинал Антонио Барберини не стал поддерживать Микеле, которому пришлось отказаться от генеральства. Вмешался премьер-министр Франции, ведавший списком бенефиций, три года спустя отдал брату архиепископство в Эксе, где он помогал Джулио улаживать местные волнения. В 1647 году Микеле была пожалована, несмотря на сопротивление Святого Престола, враждебно настроенного к Франции, шляпа кардинала с епископством в Сенсесиль. Мазарини даже даровал брату титул вице-короля Каталонии, что не очень обрадовало Микеле, тем более что французские полки действовали здесь не блестяще. Микеле Мазарини недолго наслаждался дарованными почестями: он умер в 1648 году, избавив старшего брата от возможных новых осложнений.

Две сестры Мазарини воспитывались в монастыре в Читта-ди-Кастелло, недалеко от дома семьи матери. Одна из них — Клерия — очень хотела выйти замуж. После множества злоключений (вроде претендентов с большими долгами или тех, кто в последнюю минуту исчезал) семья выдала ее замуж за некоего Мити. Клерии к моменту заключения брака исполнилось тридцать три года, у нее не было детей, она осталась недовольна скромными подарками знаменитого брата (драгоценностями) и очень разозлилась, когда ей не выплатили обещанное скромное приданное (10 000 римских экю). Однако оставим Клерию — она сыграла весьма скромную роль в семейном эпосе Маццарини.

Сестра Анна-Мария стала монашкой. В молодом возрасте ее избрали аббатиссой монастыря (это произошло, когда ее брат стал премьер-министром), она добилась, чтобы ее перевели в Вечный город, в монастырь Санта-Мария-ди-Кампо-Марцио (здесь была дружелюбная атмосфера, много посетителей, монастырь был открыт почти для всех). Анна-Мария, став аббатиссой, часто писала Джулио, который, по-видимому, очень ее любил (тем более что она ему нисколько не мешала). Анна-Мария лишь изредка просила брата оказать ей скромную денежную помощь («чтобы не стать нищей монашкой» — так она шутила). Сестра давала брату советы по поводу молитв и благочестия (вряд ли он в этом нуждался) и очень хотела, чтобы он вернулся в Рим, — возможно, в роли Папы. (Папа Римский! Мазарини, должно быть, мечтал об этом. Получить титул было очень просто, однако к моменту смерти Иннокентия X в 1655 году он считал, что долг связывает его с французским троном, а позже Святой Престол был занят — Папа Александр долго болел, но умер на шесть лет позже Мазарини… А посему вопрос на повестке дня не стоял…)

Двумя другими сестрами, подарившими кардиналу дюжину племянников и племянниц, Джулио занимался очень много, как и их потомством, и многочисленными римскими «делахми», о которых нам мало что известно.

Джулио ясно дает понять в одном из писем к Сервьену от июля 1634 года (его цитирует Жорж Детан), что обязуется женить их или выдать замуж и дать каждой приданое в 40 000 ливров (откуда эти деньги?). Старшая вышла замуж за Мартиноцци, богатого вдовца: его отец был мажордомом у кардинала Антонио Барберини. Рано овдовевшая Маргарита родила двух девочек: Лаура стала герцогиней Модены (и тещей Якова III Стюарта); Анна-Мария стала принцессой де Конти — несчастной принцессой.

Его сестра Жиролама (или Жеронима) тогда же вышла замуж за некоего Манчини, выходца из старинной римской семьи (ей было пожаловано дворянство), очень богатой, владевшей дворцом на Корсике. Манчини были очень образованной семьей, один из Манчини основал в 1602 году «Академию юмористов» и был ее членом. В этой семье родилось много детей, семеро выжили и, как их кузены, были отправлены во Францию, где знаменитый дядя позаботился о них: он покровительствовал родственникам, пока не «пристроил». Из троих мальчиков двое умерли в возрасте четырнадцати лет (на войне и от несчастного случая), старшего Мазарини очень оплакивал; выживший — Филипп — впоследствии герцог де Невер, вырос негодяем.

Мы уже знаем, как сложилась судьба девочек, прозванных «мазаринетками»: снобы презирали их за смуглую кожу и черные волосы, но дядя заключил для них прекрасные, богатые браки, хотя племянницы его не слишком любили.

К тому, что мы так вольно назвали «галактикой Мазарини», принадлежали верные слуги — Эльпидио Бенедетти, кардиналы Барберини, Бичи, Баньи и другие. Центром «галактики», ее ядром был дворец Мазарини в Риме (он существует и сегодня, правда, серьезно перестроенный): здесь жили семья и друзья, здесь останавливались гости, здесь хранилась великолепная библиотека (более 5000 томов в прекрасных переплетах, если верить инвентаризации, проведенной в 1660 году).

Мало изученный дворец заслуживает углубленного исследования, конечно, насколько это возможно. Окруженный тремя огромными садами, дворец был построен в начале века напротив Папской администрации (сегодня здесь находится резиденция Президента Республики) для одного из Боргезе, племянника Папы Павла V. Юный Мазарини, живший ниже по улице, ближе к фонтану Треви, видел, как воздвигали эту резиденцию, как обставляли и украшали ее. В тридцатых годах семнадцатого столетия дворец — в плохом состоянии — перешел к семье Бентивольо, приехавшей из Феррары. Среди членов этой семьи всегда был кардинал-франкофил. В 1640 году Бентивольо понадобились деньги, а Мазарини, живший тогда в Париже, решил приобрести в Риме резиденцию, достойную своего высокого положения. Его секретарь Бенедетти сообщил о продаже дворца: переговоры вели родственники Мазарини, и в марте 1641 года сделка была заключена в доме Манчини. Дворец стоил ему 75 000 экю французских или римских, точно не известно, или две тонны чистого серебра, причем Мазарини устроил дело так, чтобы не платить сразу. Джулио был в восторге от покупки и тотчас начал работы по реставрации и декорированию, потом украсил дом гобеленами, обставил, украсил произведениями искусства и книгами в богатых переплетах. Возникает вопрос: где Джулио взял для этого деньги? В 1634 году, когда он выдавал замуж сестер, у него было мало церковных бенефиций: сан каноника в Сен-Жан-де-Латран приносил скромный доход, и в августе он продал кардиналу Антонио Барберини крест, усыпанный 27 бриллиантами; мы знаем, что Джулио пополнил свою казну деньгами, которые ему вернул Савойский двор, когда он в октябре проезжал через Турин. Поговаривали, что Мазарини обогащался за счет игры (редкое явление, если человек играет все время), но в действительности ему платили за дипломатические миссии в Северной Италии и во Франции. Его щедро вознаграждали в Турине и Париже, кардинал Антонио, которому он оказал сотни услуг, осыпал его подарками. Чуть позже, когда Джулио окончательно покинул Рим, он увез с собой на тысячи экю Жемчуга и драгоценностей, из которых 8000 оставил Бенедетти. Будущий кардинал был достаточно могуществен уже в конце 1639 года, и, каким бы ни было происхождение его богатства, мы можем об этом только догадываться. Мазарини умел делать деньги, умножать и сохранять их.

Начиная с 1640 года семья, мебель, произведения искусства, книги и драгоценности постепенно перевозились в Париж и приумножались. За несколько лет переехала вся «галактика».

Когда кардинал не путешествовал, он жил в Пале-Рояле, а потом в Лувре, семью он поселил в особняке, который купил в результате сложных переговоров с президентом Тюбефом, там же он хранил и все свои деньги. Мазарини хотел, чтобы украшением и расширением особняка, который впоследствии будут называть Пале-Мазарини, занимался Бернини — король художников. Сначала он обратился к Мансару, позже — к Лемюэ, поэтому обе галереи выполнены в римском стиле (когда-то так было и в Фонтенбло). Здесь глаз страстного коллекционера будут радовать великолепные экспонаты, блиставшие красотой на фоне римского убранства покоев отделанных художниками, приехавшими из Италии, в основном из Рима (за небольшим исключением). Все они были друзьями премьер-министра.

Рим в Париже, или Мазариниевское «барокко»

Мазарини был воспитан в Папистском Риме, в период возвеличивания и триумфа католицизма, когда церкви и дворцы строились и перестраивались в строгом или радостном стиле — два этих аспекта принято называть «барокко». Джулио не могли не поразить фасад церкви Иисуса и холодная красота Римского Колледжа, который он посещал многие годы. Жизнерадостный темперамент склонял его, скорее, к вогнутым линиям и овалам, к проявлениям веселой набожности, которыми отмечены первые шедевры эпохи Возрождения: Святой Лука и Святая Мартина близ Форума, построенная в 1635 году «Сапиенца», или Римский Колледж, восемь башенок церкви Святого Карла у Четырех Фонтанов, сооруженных в 1638 году, храм Святого Андрея на холме Квиринал, один из шедевров Бернини, которого Мазарини долго уговаривал приехать во Францию (художник сделал это для Людовика XIV, хотя король не понял его и еще меньше понял знаменитость Кольбер!). Джулио долгое время посещал дворец Барберини (он стоит до сих пор), огромное роскошное палаццо с театром на 3000 мест (декорации для спектаклей писал Бернини); в оформлении дворца соперничали Борромини и Бернини: каждый строил свою лестницу, и лестница Бернини отмечена тем блистательным мастерством, которое оживляет фонтан Четырех Рек на площади Навона, напротив церкви Сент-Аньес. Мазарини был современником Борромини и Бернини, а также Герчино (Джованни Франческо Барбиери), Пьетро да Картона (Пьетро Берреттини) и Кавалли, создателя итальянской оперы, даже Кариссими (Джакомо), несравненного в жанре оратории. Мазарини, выросший в атмосфере Возрождения и навсегда плененный ею, всегда мечтал унести с собой дух эпохи.

Все это называли термином «барокко». На этом слове часто спотыкаются, хотя его пытались «определить» и «переопределить» раз двадцать, противопоставляя не менее загадочному термину «классика». В понимании Жана Делюмо, специализировавшегося по истории Рима, «барокко» — это «синтез красоты, воды и смерти, и острое осознание бега времени» с «огромным вниманием, уделяемым иллюзиям, с искусственно расширяемыми пространствами, с фантастическими украшениями»; мы могли бы добавить — с театральностью и восторженной верой; впрочем, было множество других определений, хотя здесь, скорее, нужно чувствовать, а не давать определения. Верно одно: барокко родилось в Риме, в Риме Контрреформы (называемой Католической реформой), из Рима барокко распространилось на большую часть Европы — скульпторами, архитекторами и главным образом художниками, театральными деятелями и музыкантами. Эпоха Мазарини — разве можно назвать другим именем два центральных десятилетия XVII века? — это период бурного развития барокко, и вклад кардинала здесь огромен.

Конечно, Мазарини не собирался перевозить в Париж всех римских художников и все произведения искусства, превращавшие Вечный город — по крайней мере, для него — в несравненную модель и своего рода живое совершенство. Уверенный, что меценаты прославляют страну так же, как завоевания и военные победы, он уже в 1630 году вывозит из страны «антиквариат» (в Риме было много старинных вещей, их легко было копировать), современные произведения искусства и художников.

Задолго до того, как он пришел к власти, Мазарини в качестве «суперинтенданта» занимается галереей Ришелье (любой деятель высокого ранга должен был обязательно иметь свою галерею), украшая ее вывезенными из Рима бюстами, бронзой, обнаженной натурой, итальянскими или итальянизированными полотнами и редкостными гобеленами, часто брюссельскими. Самым ценным приобретением галереи Пале-Кардиналь были греческий Фавн и римская Фауна, обнаруженные на одном из Римских холмов (Келиусе), близ церкви Четырех Святых в.коронах, приобретенных «монсеньором Маццарино» незадолго до отъезда в 1639 году.

Было найдено множество описей, составленных Мазарини до (и во время) того, как он стал премьер-министром. В них милые безделушки (перчатки, духи, мыло, масла, флаконы), драгоценные сувениры (маленькие столики, кораллы, слоновая кость, статуэтки из бронзы), мебель (столы из черного дерева с инкрустацией) и полотна великих мастеров (Герчино, Парис Бордоне, Сакки, Романелли, Карраччи, Тициан, возможно Рафаэль). Получателями были финансист Тюбеф (пастилки в ларчиках и веера), Ришелье, вся королевская семья, а также суперинтендант Бюльон и канцлер Сегье.

В 1640 году «миссия» под руководством Шантелу, родственника суперинтенданта Строительных работ Франции Сюбле де Нуайе, изучает Вечный город, переживающий художественную «горячку», посещает скульпторов, художников, музыкантов, певцов. Больше всего «миссию» заинтересовал античный Рим, заказываются копии памятников, в Париж привозят тридцать коробов со слепками античных предметов и на короткое время Пуссена (ставшего римлянином); за неимением знаменитостей, в Париж приглашают пятерых талантливых художников, трое из которых работали у недоступного Бернини: «перспективист» Мариани, художник, два краснодеревщика, мастер, специализировавшийся на работе с мрамором, великолепный Пьетро Сасси, чьи работы попадут в Лувр в 1655 году. Тем же периодом (лето 1641 года) датируется удивительная история с бюстом (по-разному оцениваемым) кардинала Ришелье работы Бернини (сегодня он находится в Лувре): дело в том, что' бюст лепился не с модели, а с «профилей» работы неизвестного художника.

Париж пытался привлечь к себе и других художников: ничего не вышло с Пьеро да Кортоной — он был слишком занят во дворце Питти во Флоренции и в церкви Святой Мартины в Риме, да и считался слишком дорогим мастером. Зато удалось пригласить молодого и талантливого Романелли, пока Бенедетти пытался заручиться согласием Гримальди (жителя Болоньи) и Альгарди.

Римские вкусы и римские художники приехали (или должны были приехать) в Париж, и Мазарини, ставший премьер-министром, мог посвятить себя благоустройству нового особняка. Галереи были закончены к 1646 году, и Романелли, которому помогали соотечественники (Джимонди, по прозвищу Перуджино, и золотильщик из Рима, близкий Мазарини человек, Оттавиани), смог приняться за работу. Он украсил потолок галерей мифологическими сценами по сюжетам Овидия, поскольку от первоначального проекта — сцен из истории Рима — его благоразумно отговорил хозяин дома. Когда Романелли уехал (в конце 1647 года), его сменили два других итальянских художника — Манколе и Гримальди. Они оставались в Париже в разгар Фронды (1651 год), продолжая расписывать и украшать дворец Мазарини, быстро ставший достопримечательностью, хотя оценивали его по-разному. Стены дома украшали полотна забытых итальянских мастеров (Скарчеллино, Салуччи, Тассо), а Гримальди великолепно украсил большой зал (он не сохранился) фризами, барельефом, пейзажами, цветами и фруктами, помог выбрать мебель. Мебель особняка описывалась дважды — в 1653 и 1661 годах — и хорошо известна, как и статуи, бюсты, полотна, кабинеты, выставленные в галереях. Многие квалифицированные любители не раз читали эти описи; Роже-Арман Вайгерт в 1961 году выделил основное.

Искусствоведов интересует, сколько подлинных вещей Мазарини сохранилось до наших дней. При разделе в июле 1661 года статуй и бюстов из дворца между двумя наследниками — герцогом Мазарини и «маркизом Манчини» — в нижней галерее было найдено 63 статуи и 24 бюста, а также 24 статуи и 38 бюстов в верхней галерее; несколько статуй и бюстов находилось в комнатах, выходящих на галереи, там же стояли мраморные комоды; все было оценено в 116 000 ливров. Почти все статуи и бюсты изображали либо мифологических персонажей, либо великих деятелей Древнего Рима. Здесь находились знаменитые произведения искусства: «Четыре вакханки, глядящие друг на друга» (оценены в 3150 ливров), два бюста римских консулов были оценены в 3000 ливров, Флора и Церера — в 2500, императрицы, «римские девушки», Атлант, Купидон, «современные» головы римских императоров… Среди «пиршества» мрамора — знаменитые «обломки», в том числе Афина из порфира (оцененная в 4500 ливров), Юлия, Маммея, выходящая из ванны, двенадцать голов Цезаря из порфира, двенадцать бронзовых голов… Драгоценная коллекция, полная древностей, мифов, драгоценностей и обнаженной натуры. Не слишком тонкий вкус, но таковы были Мазарини и его время.

В описи числится 471 картина и еще несколько маленьких полотен (не пронумерованных): в основном это итальянская живопись, современные мастера, жившие в Риме, чьи имена до нас не дошли.

В коллекции было несколько великих полотен: Джорджоне, Рафаэль, Леонардо да Винчи, Тициан — почти все из великолепных коллекций несчастного Карла I; Эль Греко, фламандцы, «Цветы», приписываемые Брейгелю, 26 полотен Ван Дейка, который писал портреты королей, королев, кардиналов, курфюрстов; около десяти картин французских художников: три Пуссена (он жил в Риме), два Клода Желле, несколько Вуэ, Валантен (забытый художник) и два Миньяра (он помогал подбирать картины для Мазарини).

В этих двух частях коллекции (которая содержит, помимо того, «кабинеты», драгоценные камни, редкие камеи и гобелены) доминирует Италия, древняя и современная, «божественные» сюжеты соседствуют с обнаженной натурой: пример тому картины под №80 и 81 — «Сусанна и старцы» и «Богоматерь с обнаженным младенцем Иисусом на руках и святым Иоанном Крестителем с агнцем». №97 — «Нимфы Дианы срывают одежды с Амура, обламывают кончики его крыльев и сжигают колчан» (так описан сюжет!). Таким был дворец кардинала, украшенный произведениями искусства на библейские и языческие сюжеты… созданными в Риме — древнем и современном.

Когда в Париж вернулось спокойствие, Гримальди возликовал. Он работает даже для иезуитов. «Излишек» римлян одерживает победу над французскими художниками, и Мазарини практически игнорирует популярного и поддерживаемого Сегье Лебрена, он не соглашается ему отдать в Лувре комнаты, освободившиеся после смерти Симона Вуэ.

Вернувшись в Париж в феврале 1653 года, кардинал снова украшает дворец, который не слишком пострадал от разграбления: друзья и королева спрятали самое ценное. Романелли и его группа (Сасси, Оттавиани, Ангье) возвращаются, он остается в Париж на три года (1654—1657 годы) и работает в основном в Лувре, у королевы.

Анна Австрийская решила переехать на первый этаж маленькой галереи, в апартаменты, состоящие из четырех комнат и находящиеся между внутренним двориком и садом, выходящим на набережную Сены (и сегодня часть его сохранилась). Художники занимаются апартаментами, декорируют их. В небольшом труде (1657 год), опубликованном Фриуланом Амальтео, переводчиком (с итальянского) короля (Людовик владел только французским, так что перед свадьбой королева-мать давала ему уроки кастильского языка), описана работа художников. Рабочий кабинет был посвящен Риму, родине первого министра; по его желанию здесь «присутствуют» Гай Муций Сцевола (символ мужества), Цинциннат (символ гражданской добродетели), Сципион (символ умеренности), а Город (Рим) царит на потолке между Историей, Поэзией и Славой, бросая вызов Времени. В спальне королевы продолжается то, что Мадлен Лорен-Портмер называет «обучением через изображение»: религия в белых одеждах, окруженная символическими фигурами — Воздержанием и Целомудрием… — изгоняют Любовь. Большой зал приемов был посвящен Диане и Аполлону, а главный вестибюль — покои «Мира» (расписанные во время войны!) Франции, миролюбивой Франции, чьим символом являются три золотых лилии на голубом (лазоревом) небе (фоне) (настоящий королевской герб), поддерживаемые тремя богами; здесь же — четыре большие реки с гербами богатых и мирных провинций, которые они пересекают, с девизом «De bello pax» («От войны к миру»). Отражает ли апогей высокого римского стиля (барокко, если угодно) переход от дворца Питти к Версалю, как это принято считать? Мы не решимся ответить ни да, ни нет.

Как только закончилась Фронда, в Париже началось грандиозное капитальное строительство: Сальпетриер, Венсенн (его обновили), дорогой сердцу королевы Валь-де-Грас. Мы знаем или предполагаем, что Мазарини интересовало строительство, но предлагал ли он свои проекты? Возможно. Во всяком случае, он был в курсе происходящего: отрываясь от сложных дипломатических и политических дел, он приглашает знаменитого Бернини и в 1657 году приказывает Бенедетти найти для него в Риме проекты усыпальницы, коллежа, церкви и библиотеки. Речь может идти только о будущем коллеже Четырех Наций (три провинции, которые Мазарини аннексирует, плюс Пиньероль, где говорили на четырех языках); будущая библиотека должна была состоять из тысячи томов современных и древних ценных книг на разных языках; усыпальницу он готовил для себя; что касается церкви, предназначавшейся для милых его сердцу феатинцев, она должна была называться очень почетно — Сент-Ла-Руаяль; церковь начали строить в 1660 году, но так и не закончили, от нее осталось несколько камней и ангел на улице де Лилль. Умирающий кардинал выбрал архитектором коллежа пьемонтца Вальперга. Современный Институт Франции, созданный потомками человека, основавшего фонд для его строительства, больше похож на великолепный римский дворец, чем на французское строение.

Упомянув вскользь — увы, не позволяет объем — о ценнейшей библиотеке, собранной для кардинала выдающимися людьми (в том числе Габриэлем Ноде, который спас или выкупил большую часть книг от грабежей и воровства фрондеров), о драгоценных камнях, жемчуге, украшениях, золотых безделушках и пистолях (Мазарини обожал держать их в руках), -остановимся на очень важной «статье» импорта, по-разному воспринятой французами, на итальянской опере, певцах, мастерах, делавших инструменты, и декораторах.

Итальянская музыка

Итальянские музыканты начинают приезжать во Францию при Франциске I, а после женитьбы Генриха II на флорентийке Екатерине Медичи их стало гораздо больше. Движение это не было односторонним: принцессы европейских дворов выходили замуж и уезжали… в сопровождении певцов, скрипачей и музыкантов. Три волны увлечения всем итальянским во Франции были связаны с двумя королевами из рода Медичи и с Мазарини: кардинал был большим меломаном, воспитанным в семье Колонна и Барберини. Во времена Екатерины Медичи миланские скрипачи состязались, чтобы войти в оркестр из 24 скрипачей короля под руководством Балтазарини из Бельджиоджозо (на французский манер — Бальтазар из Божуайе); музыканты развили французский стиль и создавали придворный балет, ставший за сто лет очень популярным (танцевали короли, Людовик XIV просто обожал балет). При Марии Медичи итальянское влияние усиливается: итальянское пение — предшественник оперы — ввели знаменитый Каччини, его дочь Франческа и не менее знаменитая Чеккина, они оказали серьезное влияние на французскую традицию.

Филипп Боссан, к которому мы позволили себе обратиться за уточнениями, считает, что самой мощной и яркой была третья волна, обязанная всем Мазарини и хорошо принятая королевой.

Уже в ранней молодости Джулио был любителем и большим знатоком музыки. Монтеверди был еще жив и писал музыку, когда двадцатилетний Мазарини исполнял (а возможно, и пел) роль святого Игнация в трагедиях-ораториях, которое иезуиты с успехом ставили в своих колледжах. Возможно, Джулио занимался у Барберини, обожавших музыку, постановками знаменитых «Сант-Алессио» Стефано Янди. Мазарини пылко поддерживал самую знаменитую певицу того времени Леонору Барони; он пригласил ее в Париж, где она совершенно очаровала Анну Австрийскую: королева постоянно хотела ее слушать и осыпала подарками. Несмотря на вечную занятость, Мазарини не прекращал борьбу за музыку и за итальянскую оперу, «сочетая дилетантизм со страстностью натуры, свойственной всем великим деятелям Италии в вопросах искусства… в них смешиваются страсть, интрига, бескорыстие и упорство, заставляющие правителя превращать певца в своего посла и забывать про государственные дела ради репетиций в Опере». Этот страстный текст Филиппа Боссана так хорош, что мы не могли не процитировать его…

После Барони, которая покорила двор, но не Париж (он не был похож на Рим и имел иные традиции), Мазарини приглашает молодого кастрата Атто Мелани, который станет дипломатом, спев вместе с Барони пастораль на итальянский манер перед Анной Австрийской и ее золовкой — королевой Англии. С Мелани приехал его брат и певица Франческа Коста, Чекка. Вскоре явились несколько гитаристов и арфист (молодой король любил гитару и, как говорят, довольно хорошо на ней играл). Наконец Мазарини удается заполучить «мага» Торелли; его режиссура и машинерия завоевали сердца флорентийцев, жителей Пармы и Венеции (он создал машины, передвигавшие декорации в «Мнимой сумасшедшей»). В декабре 1645 г. зрители, сидевшие в зале Малого Бурбонского дворца, были так потрясены увиденным, что чудесные декорации спектакля решено было сохранить для будущих поколений. Правда, музыка произвела меньшее впечатление.

Мазарини постепенно создал итальянскую труппу, представлявшую, впрочем, не слишком успешно (постановка была средняя) «Огисфа» Франческо Кавалли в малом зале Пале-Рояля. После долгих приготовлений, на карнавале 1647 года, был нанесен «решающий удар»: давали оперу «Орфей» силами итальянских талантов; аббат Бути написал либретто (позже он писал для Люлли), Луиджи Росси — музыку, пели Памфило Миччинелло и Марк-Антонио Паскуанили. Джакомо Торелли, волшебного повелителя машин (ему много платили, его восхваляла публика), проклинали и ненавидели фрондеры. Нельзя не сказать, что огромный успех артистов страдал из-за фамилий, оканчивавшихся на «и»: низкопробные мазаринады делали свое дело.

Когда Фронда достигла апогея, итальянские музыканты бежали за Альпы. Когда предоставлялась возможность, двор развлекался, присутствуя на представлениях балетов (их поставили на французский манер), в которых король, почти пленник в Пале-Рояле (1651 год), демонстрировал большой талант. Одним из балетов был «Праздники Вакха», о которых Дениз Лоне отзывается крайне пренебрежительно, утверждая, что «этот дурной балет состоял из кусков, надерганных из других балетов».

Когда вернулся мир, вернулись и итальянцы, и балеты, появился новый музыкант Джанбатиста Люлли, по прозвищу Батист. Он уже бывал во Франции — его привозил из Флоренции шевалье де Лоррен, который так высоко ценил композитора, что представил его Мадемуазель, и она оказалась очень полезна Люлли во время Фронды. Батист, еще не «сьер Люлли», играет на виолончели и танцует, 23 февраля 1653 года он участвует в «Балете Ночи», где четырнадцатилетний король в костюме, расшитом золотом и драгоценными камнями, представлял Солнце — древний символ королевства, торжествующий над ночью, то есть Фрондой. Италия и итальянская опера одерживают решительную победу. То было прекрасное время «Ночей Фетиды (или Тетис) и Пелео» (1654 год), «Ксеркса» Кавалли и знаменитого спектакля «Школа любви», которым откроется театр Тюильри (1662 год) Чуть позже итальянцы спели финал «Брака поневоле», где объединились таланты Мольера и Люлли. Великая эпоха итальянской оперы, детище Мазарини, пережила его совсем ненадолго, она вернется во всей красе и славе значительно позже.

Прежде чем уйти навсегда, Его Высокопреосвященство показал Парижу 24 августа 1660 года великолепный спектакль въезда молодого короля с супругой — еще одна испанка, шипели злые языки, апофеоз славы и пышности, считал сам Джулио. Кардинал был так тяжело болен, что не выходил из дому и смотрел из окна особняка Бове на проезд швейцарской гвардии, 72 мулов в богатых попонах, 84 пажей в красном, шталмейстеров, 12 лошадей из Испании, 11 великолепных карет с эскортом из 40 оруженосцев, 40 дворян и 100 гвардейцев с карабинами на изготовку и знаменитых мушкетеров, которых король вскоре возьмет себе. Даже триумфальные арки были воздвигнуты в стиле барокко, пришедшем из Рима: полный триумф!

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ.

Золото римлянина

Огромное богатство и сомнительные способы обогащения кардинала Мазарини питали ненависть фрондеров и лень историков и рассказчиков анекдотов. Все они не знали или делали вид, будто не знают, что любой министр Старого режима (и всех последующих!) всегда обогащался и это было обычным делом: правителям необходимы были стиль и образ жизни, эскорты, кареты, роскошные резиденции. Воображать, что может существовать бедный или почти бедный министр, — глупо и наивно, хотя некоторым незаслуженно приписывали репутацию абсолютно честных людей (в том числе, Сюлли и Кольберу). Все эти нелепости, которые мы слышим и сегодня, были разоблачены Даниэлем Дессером в великолепной фундаментальной статье «Состояние кардинала Мазарини», появившейся в журнале «Современная история» в 1976 году. Дессер подкрепляет свои выводы документальными материалами (проигнорированными или не понятыми предшественниками) и подлинными текстами (чтобы найти их нужны были незаурядный ум и смелость). Почти пятнадцать лет исследователь занимался этой темой, а в Англии его друг Джозеф Бергин осмелился покуситься на тему «богатство и власть Ришелье», после чего написал интереснейшую статью о церковных бенефициях Мазарини (март 1987 год). Рискну утверждать, что внесена полная ясность и только умственно отсталые могут этого не знать или притворяться, что не знают.

Перейдем к главному: наследство Мазарини составляло около 35 миллионов турских ливров, а его состояние (до того, как он дал приданое последним племянницам) приближалось к 39 миллионам; пассив (незначительный для него) составлял немногим больше миллиона. Речь идет о самом крупном состоянии XVII века: состояние Ришелье (около двадцати миллионов) превосходившее состояние Конде-отца (не более 14 миллионов), было вторым; даже в середине XVIII века потомки Конде будут владеть состоянием в 30 миллионов, а состояние каждого из генеральных откупщиков (которых так ненавидели и порочили) будет составлять менее 3 миллионов.

Постараемся придать смысл огромному количеству (весьма точных) цифр. Напомним, что во времена Мазарини ливр был эквивалентен 8,33 граммов чистого на 9/10 серебра или приблизительно 0,6 грамма золота: итак, 35 миллионов, переведенные в серебро высокого качества, должны были бы весить около 300 тонн, золото — в 14— 15 раз меньше. Невероятные подсчеты, но Мазарини действительно оставил около 8,7 миллионов ливров наличными, то есть более 70 тонн серебра, или 5 тонн золота (вероятнее всего, серебра и золота было пополам). Ришелье оставил наличными половину этой суммы — около 4 миллионов.

Подобное сверхизобилие денег еще раз подтверждает, что они составляли основу богатства и людей, и королевства. У нас практически нет сомнений относительно их происхождения — платежи за многочисленные должности, часть взимавшихся налогов, но будет не менее интересно отметить, где они находились. Половина — в Париже, из них 766 000 в Лувре, около 300 000 в Пале-Мазарини, 1 930 000 в «сейфе», местонахождение которого неизвестно, 663 000 — у финансиста Пикона и 600 000 в запасе для пополнения (двойного) приданого Гортензии Манчини. Остальное было тщательно и изобретательно спрятано: около 1,5 миллионов — в крепости Венсен (Мазарини превратил ее в нечто вроде суперинтендантства), остальное — около 3 миллионов — в приграничных городах (Фер, Седан, Бруаж), где их было легко собрать в случае непредвиденного бегства (Мазарини пришлось бежать трижды). Мы знаем, что в Риме оставалось около 37 000 ливров, сумма мизерная, но непроверенная. Если добавить к этому драгоценные предметы на 4,5 миллиона, получится прекрасно сбалансированное соотношение денег и драгоценностей (легко обращаемых в деньги), хороший запас для короны министра; более 37% наследства — 13 миллионов — составляла стоимость земель и поместий. Напоминает состояние финансиста, впрочем, Мазарини, в одной из своих ипостасей, и был финансистом.

Перечислим несколько «драгоценных вещиц»: настоящие картины (более 470), завещанные главному наследнику, герцогу Мазарини, супругу Гортензии Манчини (она получила рекордное приданое!) оценивались в 225 000 ливров, гобеленов было на полмиллиона и почти на такую же сумму — столового серебра (надо же было устраивать приемы). В двух «кабинетах» черного дерева, стоивших в его спальне в Лувре, хранилось, не меньше 450 крупных жемчужин правильной формы, несколько золотых крестов и цепей, колец и драгоценных камней, которые кардинал обожал рассматривать и перебирать; все это оценивалось в [73]00 000 ливров. Сущий пустяк…

Нескольким людям, которых он очень любил, кардинал завещал драгоценности, которые Даниэль Дессер оценил (подкрепив доказательствами) в 2,5 миллиона ливров. Коннетаблю Колонне, прямому потомку его первых покровителей и друзей, он оставил кроме непорочной девицы Марии Манчини (ее приданое составляло 600 000 ливров) парадную шпагу, усыпанную 629 бриллиантами разной величины, с портупеей, на которой было (всего лишь!) 357 бриллиантов, она стоила около 224 000 ливров. Мсье получал 31 изумруд и около 15 кг золота. Молодой королеве был галантно преподнесен букет из 50 бриллиантов остроконечной огранки, оцененных приблизительно в 50 000 ливров. Королеве-матери, которой он был обязан всем, — алмаз, или необработанный бриллиант, в 14 карат и бриллиант «Роза Англии». К королю, его крестнику и хозяину, перешли самые роскошные вещи: кроме гобеленов, «кабинетов» и редких книг (коллекцию которых увеличил Кольбер), знаменитые 18 бриллиантов, «восемнадцать мазарини»: один весил меньше 10 карат, самый крупный и ценный — «Санси» — 53(?) карата, еще один — 33 карата, «Зеркало Португалии» — около 26 карат. Пакет с этими бриллиантами весил 370 карат и оценивался приблизительно в 2 миллиона ливров. У каждого из этих бриллиантов своя история, их поведал нам Жермен Бапст сто лет назад (он же рассказал о других драгоценностях Короны). Мазарини купил (или для него купили) эти драгоценности у монархов, попавших в трудное положение, в том числе у английских королей и у королевы Христины, а также у итальянцев, часто на условиях совершенно удивительных.

Фантастическое количество собранного (мы не знаем никого, по крайней мере, в Европе, кто собрал бы столько же) и сомнительный способ приобретения не должны заставить нас забыть о том, что сокровища представляли огромную ценность, легко переносились и легко «закладывались»: кардиналу действительно пришлось закладывать некоторые вещи, в том числе драгоценности Короны, чтобы платить армии, оплачивать дорогие услуги швейцарских полков.

Как и его дорогой хозяин и покровитель Ришелье, Мазарини собирал аббатства (вернее, доходы с них) и никогда не брал себе самые бедные; это подтверждает Дж. Бергин, составивший опись аббатств Мазарини и Ришелье и доходы с них. Каждый владел 25 аббатствами. В 1642 году знаменитый Тальман, банкир и деловой агент Ришелье (родственник литератора?), откупщик всех аббатств, отдавал ему около 320 000 ливров. Лет двадцать спустя, разобравшись в своих бумагах с помощью верного «слуги» (так тогда говорили) Жан-Батиста Кольбера, Мазарини отдал на откуп 21 аббатство одному из самых крупных постфрондистских откупщиков Пьеру Жирардену, который ежегодно доставлял ему 572 000 ливров (плюс комиссионные, которые он оставлял себе). Эта сумма составляла треть «обычных» доходов Мазарини, то есть, условно говоря, от 15 до 18 миллионов.

Как ни странно, Мазарини не интересовался недвижимым имуществом, хотя в Париже это было неплохое вложение капитала (он занимался более увлекательными делами). Ему доставляло удовольствие расширять и украшать дворец, купленный в 1649 году, он даже присоединил к дворцу несколько домов (в одном жил Кольбер). Все вместе оценивалось в 1,2 миллиона ливров, что почти в два раза превышало первоначальную стоимость. Какой бы скромной ни была плата за наем парижских домиков, она взималась и подсчитывалась надлежащим образом.

Любопытно, но Мазарини до своего окончательного возвращения в начале 1653 года не владел ни землей, ни поместьями в королевстве, а потом внезапно сделал одну за другой две покупки у двух важных разорившихся вельмож. В 1654 году Джулио приобретает у герцога Мантуанского герцогство-пэрство Майеннское (756 000 ливров), им будет управлять Кольбер: он расширит его и будет жадно эксплуатировать, особенно леса, он уничтожит их вместе с сообщником Беррие (весь ансамбль будет оценен в миллион в 1661 году). Кардинал все это подарит своей племяннице Гортензии в качестве добавки к приданому при заключении брака с Ламейерэ, родственником Ришелье (опосредованно этот брак соединит два кардинальских семейства). Ламейерэ станет герцогом Мазарини, сверхблагочестивым, сверхревнивым и полусумасшедшим (это оказался неудачный выбор). Спустя еще пять лет кардинал приобретает (снова за счет Мантуанского дома) два герцогства: Нивернэ и Донзиуа, объединенные королем ради выгоды Мазарини (он умрет герцогом и пэром!). Тогда же Людовик XIV (ему уже исполнилось двадцать), действовавший не без подсказки крестного, отдает ему в Эльзасе Ферретт и Бельфор, а также Танн и Альткирш, с угодьями и правами разного типа: эльзасский комплекс оценен Даниэлем Дессером в 2 миллиона ливров. Герцог Мазарини, по мнению историка Жоржа Ливе, унаследовал все это, как и другие богатства. Король, кстати, был так же добр в 1654 году (ему исполнилось всего пятнадцать): он отдал Мазарини (временно), через «отчуждения» от своего домена, графства и поместья Ла-Фер, Марль, Ам, а также лес в Сен-Гобене, которые будут эксплуатировать Кольбер и его сообщник. Общая оценка — полмиллиона ливров, не слишком большая цифра.

Нам легко определить, из каких «должностей» кардинал извлекал доходы: «суперинтендант» дома королевы, губернатор или главный бальи в Эльзасе, губернатор Ла-Рошели, Они, островов и Бруажа (сказочные сделки по продаже соли), губернатор и даже «командующий» в Венсенне (здесь он умрет) и владелец… восьми дворянских должностей короля (!)… за все — 2,3 миллиона ливров. Практически прозрачны покупки «прав на короля», осуществлявшиеся с 1654 года: право на получение налогов на продукты и тальи, права на земельные владения от Мортаня до Бруажа, Оверни и Лангедока, плюс «откуп железа и стали», всего — на точную сумму, в 883 423 ливров…

Другой сектор, еще более удивительный: долги двух десятков частных лиц (не простолюдинов, конечно), короля и отдела накопления (мы бы сказали: казны). Повод для размышлений…

«Частные лица» — это три монарха (Англии, Польши, Швеции), взявшие в долг около миллиона, который они не смогут вернуть, особенно король Англии; три герцога и одна герцогиня, все та же де Шеврез, с долгом в 60 000 ливров; один из Гизов, один из Граммонов и один из Кандалей с долгом в 110 000 ливров; у всех остальных долг был меньше — у многих банкиров, в том числе у неизбежных Тальмана (230 000 ливров) и Сенами (более 400 000 ливров), нескольких финансистов попроще, в том числе у Тюбёфа Граве, у одного из Кольберов (его звали Вилласер, и он задолжал 75 000 ливров), у ставшего известным Бешамеля, который женился на Марии Кольбер, двоюродной сестре Жан-Батиста. Оба кузена и Беррие участвовали в разграблении лесов Нормандии; Бешамель — он станет де Нуантелем, активно занимался делами герцога Орлеанского (он был главным сборщиком его налогов); Мазарини помог ему устроиться, одолжив 218 750 ливров.

Чтобы оценить сказочные финансовые возможности Мазарини — почти 10 миллионов, — рассмотрим две статьи. Одна вполне ясна и соответствует реальному положению вещей: около 1,1 миллиона ливров, «авансированные для королевской службы». Другая не так ясна: 6 миллионов «бумажных денег из казны или отдела накопления и других бумаг». Речь идет о «бумажных деньгах» (3,5 миллиона только за 1660 год), полученных с очень крупных доходов с Центральной и Юго-Западной Франции, с соляных откупов и соляных копей Бруажа… Речь идет о настоящих доверенностях или, скорее, об обесцененных государственных бумагах. Хитрецы, занимавшие выгодные должности, умудрялись получать (золотом) номинальную стоимость бумаг — в пять раз выше реальной стоимости. Подобная спекуляция часто осуществляется в мире финансов, но редко с таким размахом.

Мы могли бы еще долго говорить об этом состоянии, одном из самых крупных состояний во Франции. Историк не моралист и не судья и не должен ими становиться. Мы можем лишь констатировать, что некоторые злые слова, сказанные о Мазарини, вполне соответствовали действительности. Не стоит, однако, забывать, что этот человек, безусловно алчный и изворотливый, но необыкновенно умный, трудолюбивый и преданный своему королю и крестнику и его матери, выиграл две войны, завоевал три провинции, сохранил пошатнувшийся трон, а Франции доставил хлопот меньше, чем бунтовщики, солдафоны, голод и эпидемии.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ.

Наследие

Мазарини оставил после себя два вида наследства: обычное, материальное, совершенно исключительное по размерам и слухам, его окружающим. Неизмеримо более важным является его духовное и политическое наследие, причем последнее было предназначено исключительно Людовику XIV. Сила и значение этого наследия Мазарини оценены далеко не полностью.

Материальное наследство

Сыграв комедию высочайшего уровня (завещав все королю, которому был всем обязан, и надеясь, что монарх откажется, Людовик думал целых три дня, прежде чем отказаться), Мазарини не переставал искать достойного наследника. Им мог стать только его племянник: девочкам (он не слишком их баловал, исключение составляли красавица Гортензия и самая младшая из сестер) отводилась участь пешек, которых использовали для заключения политических браков. Из троих племянников старший, Паоло Манчини, юноша редких достоинств, был любимцем Мазарини. Его смертельно ранили в битве у Сент-Антуанских ворот (1652 год), и Мазарини очень тяжело пережил его смерть. Второй племянник — Филипп — был одиннадцатилетним безбожником, развратником и бездельником; став старше, он нисколько не изменился. Мазарини не мог доверять ему и запер в Брейзахе за участие в скандальных богохульных дебошах (тем не менее именно Филипп стал герцогом де Невером и женился на племяннице госпожи де Монтеспан). Третий племянник умер в 1658 году в результате несчастного случая, во время нелепой потасовки в коллеже, в четырнадцать лет. Приходилось искать племянника через заключение брачного союза. Наследником мог стать только муж Гортензии (ей было всего пятнадцать лет!): законность наследования обеспечивалась принятием имени и титула герцога Мазарини. Выбор, к несчастью, пал на внучатого племянника Ришелье (это родство было главным его достоинством), сына Ламейерэ, маршала и знаменитого артиллериста: он был неглуп, но неуравновешен, ревнив, неловок и непристойно благочестив (показная добродетельность превосходила стыдливость Арсинои, «заставлявшей прикрывать наготу на картинах».

Он же ломал полотна с «обнаженной натурой» или замарывал их, даже картины дяди. Новообретенный «племянник», его супруга и пятеро душеприказчиков (Фуке, Летелье, Ламуаньон, Ондедеи, Кольбер) должны были уладить все дела удивительного наследства, и им пришлось (честь и хвала!) составить опись (хотя Мазарини запретил это делать). Работа началась 30 марта и оказалась очень непростой. Бумаги Мазарини разложили на три стопки и две детально описали; первая часть бумаг перешла к главному наследнику, Кольбер забрал две остальные, одна из которых осталась секретной (она компрометировала слишком многих людей). Документов, которые забрал Кольбер, никто никогда больше не видел. Кажется вполне вероятным, что помимо гобеленов и прекрасных книг покойного, отошедших королю (или Кольберу) и ускользнувших из рук наследника, много ящичков с золотом было передано тем же Кольбером (он все знал и ничего никому не сказал) монарху. Добросовестный историк начала века Ребелльо выдвинул предположение в журнале «Обозрение двух миров» за 1927 год, что в ящичках содержалась невероятная сумма — 40 миллионов (должно быть, кто-нибудь увидел лишний ноль).

Герцог Мазарини вынужден был приобрести «землю ради титула». Чтобы стать настоящим герцогом и пэром, ему пришлось купить Ретелуа за 2 миллиона. Он также взял на себя выполнение всех долевых обязательств, а потому приказал привезти золото из Бруажа и начать строительство коллежа Четырех Наций. Приданое его невесток было выплачено не полностью (любимый прием Мазарини), и это следовало исправить. А вот почти смешные перипетии: король Франции и король Англии задолжали кардиналу крупные суммы: когда наследник вздумал робко попросить монархов вернуть деньги, Карл II (он был любовником герцогини де Мазарини, сбежавшей от мужа) просто рассмеялся ему в лицо, Людовик XIV и вовсе ничего не ответил. Не будем входить в детали, скажем просто: законный наследник видел, как тает его наследство, его личное богатство, и умер в 1713 году почти разорившимся. Другие племянницы кардинала, получившие только приданое и подарки, тоже умерли: одни вели благочестивую жизнь, другие совершали безумства.

Итак, наследство Мазарини, за исключением великолепного коллежа Четырех Наций, было растащено по галереям, библиотекам и дворцам Людовика XIV и Кольбера. Что ж, таким образом добрая часть наследства уцелела.

Другая часть наследства — наследия — Мазарини имеет совершенно иное значение.

Политическое наследие: крестный отец и крестник

За несколько дней до смерти Людовик XIII сделал Мазарини крестным отцом своего сына. Этот точный и умный выбор открыто и по-христиански указывал на того, кто должен был заменить отца в роли воспитателя, учителя, защитника и наставника. Анна Австрийская тоже была согласна; кого же еще можно было выбрать? Тот факт, что кардиналу чуть позже была пожалована должность (высокооплачиваемая) суперинтенданта образования короля, ничего не менял.

Пока король был совсем маленьким, Анна Австрийская занималась им, как всякая заботливая мать; кардинал же просто выбрал для Людовика воспитателя, причем выбор его был достаточно неожиданным: так, Ламот Левейе совсем не был святошей. Мы знаем, что гимнастические упражнения, верховая езда, занятия танцами и уроки религиозного воспитания юный король любил, как и занятия музыкой, а на уроках латинского, итальянского и испанского языков он не слишком усердствовал (у него всегда были переводчики). Интерес к знаниям пробудился у Людовика позже, и Конде во времена Фронды говорил, что монарх не тонкий человек (правда, тому было тогда всего двенадцать лет). И все-таки у Людовика пробудился интерес к знаниям: ему помогут крестный отец и Мария Манчини.

Мазарини очень внимательно следил, как рос его крестник, пользуясь полным доверием королевы. Как только началась Фронда, все изменилось — воспитание стало «мазариниевским».

Об этом воспитании неоднократно рассказывали, подробно и точно: король присутствовал на заседании совета, сначала — в роли молчаливого слушателя (он зевал и отвлекался), потом — на вечерах премьер-министра с Государственным секретарем, с министрами и государственными докладчиками, потом пришло время личных уроков: юный король подходил к кабинету Мазарини и «скребся» в дверь, они обсуждали и критиковали, на примере документов и депеш, новости из провинций, из армии, с переговоров. Достоверно известно, что именно крестный отец познакомил короля с интригами двора и совета, с европейскими дворами, княжествами, маленькими герцогствами и графствами, послами и прелатами, дипломатами и, возможно, секретными агентами. Кардинал не беседовал с Людовиком о финансах и экономике: этим займутся Фуке и Кольбер, чьи отношения с монархом будут непростыми. Мазарини никогда не был назидательным, он учил необходимости играть со временем, ждать, притворяться, владеть собой, давать отчет только Богу, слушать, не перебивая; кардинал объяснял, что факты, даже самые упрямые, можно обойти, как и договоры, ибо они не есть «священные тексты», что все люди продажны, даже короли, например Карл II. Говоря о Марии Манчини, он хотел заставить Людовика понять, что любовь (или то, что мы принимаем за любовь) должна оставаться на втором месте — после интересов короля и королевства. Мазарини практически приказывал Людовику править единолично.

Что мог чувствовать Людовик XIV, находясь рядом с властным пятидесятилетним человеком (умеющим прощать) и выслушивая его поучения о том, как жить и править государством? В «Мемуарах» король пишет о своей признательности, привязанности к кардиналу, о том, как ему не терпелось начать управлять королевством (а не чувствовать себя несовершеннолетним королем в двадцать два года!). Ответ заключается в итоге правления Мазарини, в той Франции, которую он оставил потомкам, и в той политике, которую будет вести «освободившийся» от опеки король.

Почти все историки подчеркивают, что день спустя после кончины кардинала, рано утром (в 7 часов 10 марта) Людовик XIV вызвал к себе канцлера, министров и государственных секретарей и кратко, но твердо заявил, что отныне будет править своим государством единолично и каждый из них должен передать ему все важные дела, а свое мнение высказывать лишь в том случае, «когда он их об этом спросит». Великолепная речь короля, выдержанная в стиле Мазарини, произвела сильное впечатление на его подданных, впечатляет она и сегодня. Некоторые исследователи пишут о 10 марта как о «революции», которая вела к взятию власти: ничего не изменилось, просто не стало кардинала.

Мазарини решал главные вопросы единолично, не принимая во внимание чужое мнение, исключение составляла королева — в присутствии любезно-учтивого сына Анна Австрийская только слушала. За исключением Фуке (это совсем другая история), Людовик XIV сохранил всех министров и чиновников Мазарини, оставив у себя на службе до конца их дней, чего кардинал, возможно, не стал бы делать. Скажем больше — король брал на службу детей и внуков этих людей, сажая их в министерские и чиновничьи кресла. Так случилось с сыном Летелье, более известным под именем Лувуа, с сыновьями и племянниками Кольбера, в том числе с Демарэ (он был исключительным, почти гениальным, человеком), занимавшимся скудными финансами королевства в конце долгого правления Людовика XIV.

Как и Мазарини, Людовик XIV, чья религиозная добродетель не была в те времена слишком большой (он вместе с братом станет одним из главных грешников королевства), на время оставил в покое протестантов (они были такими верными подданными и хорошими полководцами!), но несколько лет упорно преследовал янсенистов и «благочестивых», которые в большинстве своем были фрондерами и заговорщиками. Вполне вероятно, что Фуке, один из немногих потерявший все свое состояние, отдав его на дело короля (он был необыкновенно щедр), стал жертвой ненависти Кольбера, его родственников и приспешников из-за слишком явных связей с членами Общества Святых Даров, ушедшего в подполье (его распустил Мазарини); к нему принадлежала почти вся семья Фуке, его близкие родственники и многие красивые и набожные любовницы. Людовик XIV выполнял религиозные обряды формально, молился не слишком усердно и долгое время не доверял «благочестивым» (позже они возьмут реванш), а в 1665 году еще раз распустит святое Общество… и так много лет, вплоть до постановки «Тартюфа», пьесы, в которой простодушный историк склонен видеть соучастие великого комедианта и Великого Короля. Утверждение смелое, но не абсурдное.

Нам точно известно, что полное непонимание между Папой и Мазарини продолжалось м усилилось при Людовике XIV. Незначительный эпизод — ссора со смертельным исходом между корсиканской гвардией Папы и несколькими пьяными французами привела в августе 1662 года к ужасной ссоре: Людовик XIV написал Папе Александру VII резкое, почти грубое письмо и занял (временно) Авиньон и Конта. Последовали извинения папского нунция и возведение в Риме покаянной пирамиды… Как будто Мазарини незримо был рядом с королем, ведь именно он наметил такую политическую линию. Мы не знаем, одобрил бы кардинал или нет так называемую Деволюционную войну, которая пять лет спустя разгорится между Францией и Испанией, во время которой будут оспариваться права королевы, жены Людовика XIV. Эта война длилась недолго, стоила не слишком дорого и привела к аннексии около дюжины городов во Фландрии, расположенных у северной границы. Возможно, ведь семена раздора были заложены в Пиренейском договоре, из-за невыплаченного приданого королевы. Конечно, никто не мог предположить, что пять лет спустя Голландия вторгнется… Однако довольно предположений. Главным политическим наследством кардинала была не война, а мир.

Именно Мазарини хотел мира, которым было отмечено начало, правления Людовика. XIV, он пишет об этом в своих «Мемуарах»:. «Все было спокойно повсюду…». Мазарини вел мирные переговоры, он подписал мир, был его. вдохновителем… Именно он установил мир на, территории — от Средиземного до Балтийского моря — от Черного моря до окраин Московии. Оставались, турки — они были далеко, но именно о них Мазарини думал в последние дни, решая, как их сдержать. Только мир на охраняемых, ближних и дальних границах имел значение для кардинала. Он был важен не для короля, мечтавшего «появиться во главе своих армий», а для окружавших его министров и высокопоставленных чиновников, которых монарх тоже получил в наследство от крестного отца.

Банальное утверждение, но повторить его необходимо: без двенадцати мирных лет (почти двенадцать, ведь Деволюционная война стала всего лишь легкой встряской) невозможны были бы порядок в королевстве (где какое-то время царило неподчинение — в Булоннэ, с 1662 года) и огромная бюрократическая работа Кольбера и тех, кому он подчинялся: изменение законодательства, финансовой системы (здесь необходима была ясность), перестройка армии и флота, который следовало усилить (в 1661 году он уже существовал), чистки Парижа, взимание долга с городов, искоренение псевдодворян, усмирение и расширение колоний. Кроме того, необходимо было чем-то занять (или изгнать) дворянство и заставить платить духовенство. Одним словом: все это было бы невозможно, немыслимо, не сделай Мазарини стране последнего подарка, стране, которую принял всем сердцем, хотя она его не приняла.

Мазарини устроили пышные похороны, парижские церкви готовы были отслужить десять тысяч месс, сердце кардинала перенесли в церковь Сент-Анн-Ла-Руаяль, а тело «ждало» в капелле Венсенна, пока приготовят его усыпальницу там, где теперь находится Институт. Перенос тела состоялся только в 1684 году: к этому времени Мазарини почти забыли — все, за исключением переживших его врагов…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ.

Надгробные речи

Надгробные речи принято считать ораторским жанром, которым пользуются для прославления «высокопоставленных» усопших. Характерной чертой сего священного красноречия является выспренность, высокопарность и длинноты. Некоторые любители коллекционируют такие речи — их почти всегда публикуют. Для историка надгробные слова не являются первостепенными источниками информации, они грешат искажениями, они обманчивы, как и «Мемуары», зато преувеличения в них вполне однотипны.

Злые языки часто называют надгробные речи стишатами, недоброжелательными, порой даже неуважительными, на особый манер «прославляющими» ушедшую знаменитость.

Однако существуют, к счастью, точные, взвешенные, конфиденциальные сообщения о последних днях и о прошлом умирающих. К ним относится замечательный текст отца Биссаро, но сначала мы приведем несколько примеров из двух речей иного толка.

В шутливом (или почти шутливом) стиле написаны три эпиграммы в форме эпитафий — они взяты из «Мемуаров» одной из мазаринеток, Гортензии, опубликованных в 1676 году, скорее всего, в Кельне.

Лучшей мы находим самую короткую эпитафию:

Здесь покоится Преосвященство второе. Храни нас Господь от третьего!

Вторая не столь возвышенная:

Наконец кардинал окончил свой путь.

Французы, что нам сказать об этом вельможе?

Он установил мир, он умер:

Больше он ничего не мог для нас сделать.

Третья эпитафия написана в песенной форме в 1661 году Пьером Барбье и Франсом Вермийа:

Здесь покоится Мазарини,

Он был хитрее самого Табарена[74]

И хитрыми уловками обманул Францию.

Он стал бы бессмертным,

Если бы хитростью или с помощью денег

Смог обмануть смерть.

Говорят, что мы наденем траур

По кардиналу, который лежит в гробу.

Если ты этого захочешь,

Франция, что с тобой потом будет?

Ты носила траур по его жизни,

Ты будешь носить траур по его смерти?

Если правда то, о чем говорят,

Скаредность имела такую власть

Над его ненасытным сердцем,

Что во имя приобретения большого добра,

Он отдал душу — дьяволу,

Иначе тот ничего бы ему не дал.

Вы, идущие мимо, во — имя Господа, окропите

Мазарини святой водой.

Он так много дал двору,

Что заслужил,

Чтобы ему ответили тем же.

Совершенно в другом стиле произносилось надгробное слово перед Римской курией. Сказать речь о Мазарини поручили отцу Леону, кармелиту из Турени[75], знаменитому предсказателю, подвизавшемуся при французском дворе (он исповедовал умирающего Ришелье) и хорошо знавшему Мазарини. Отметив обычное красноречие Леона, скажем несколько слов об отдельных пассажах его «Хвалебного слова». Вот один из них: «Жизнь великого кардинала Джулио Мазарини — действительно таинственная загадка, состоящая, подобно самым совершенным картинам, из противоречий. Именно они делают эту личность интересной для всех веков, она совершенно неподражаема. Боже мой! Сколько ясности и какая таинственность! Игра света и тени подчеркивает красоту полотна! Французский итальянец, солдат, ученый, доктор богословия, светский человек, Его Преосвященство господин кардинал, чужак и слуга, изгнанник и полномочный посол, подданный и друг королей… знаменитый изгнанник, на чью голову сыпались великолепные оскорбления. Феникс, возрождающийся из пепла. Солнце, возвращающееся из мрака темной ночи и сияющее еще ярче: «Post Nubila, Phoebus». И вот наконец сей посредник между Народами и Нациями за несколько месяцев превращается в бренные останки».

Эта надгробная речь была опубликована на французском и итальянском языках в 1661 году, в типографии Папской палаты. Хорошо сбалансированное красноречие, покоящееся на ловко выбранных контрастах личности кардинала, и даже выспренность помогает точно понять характер Мазарини: ни одно слово не грешило против истины. Близкий к дому человек — не слуга, а человек, близкий к Дому, к Семье. Он итальянец (римлянин) и француз одновременно: грамоты о подданстве, полученные Мазарини в 1639 году, не были документом о натурализации, то есть о принятии гражданства, подданства (такое понятие в те времена попросту отсутствовало), а просто давали право владеть, покупать, продавать, нанимать и завещать в другой стране.

* * *

В совершенно ином стиле и с иными намерениями писалась длинная секретная реляция, адресованная отцу Анджело Биссаро, генералу ордена феатинцев в Сент-Андре-делла-Валле, где она и хранилась больше трех столетий, прежде чем попала в руки господина Даррико, а Мадлен Лорен-Портмер расшифровала и перевела ее с помощью Иды Мейер. Главное достоинство десятистраничного текста заключается в его искренности, острота суждений соседствует с едва уловимым подтекстом. Именно поэтому реляция заслуживает внимания.

Оставив в стороне слова о болезни, бесконечных политических заботах и интригах разных людей, о неутешном горе Анны Австрийской и слезах монарха, отметим, что отец Биссаро использует удивительно изысканные выражения, повествуя о личности Его Преосвященства (так отец Биссаро всегда называет Мазарини, он даже заменяет местоимение «Он» на «Оно»).

Вот как он пишет о религиозных проблемах (мы позволили себе подчеркнуть несколько ключевых слов): «В действительности Его Преосвященство всегда жило во Франции столь достойно и честно, что никто не мог уличить их ни в одном серьезном скандале, даже враги признают это. Однако, вечно занятый политическими и очень важными военными делами, Его Преосвященство не могли уделять достаточно внимания истинным проявлениям набожности, чего требовала от них принадлежность к духовному сословию. И все-таки в глубине души они всегда испытывали твердую веру и уважение к долгу; если было необходимо, Его Преосвященство проявляли твердость духа, укрепляя уважение к Господу и Церкви, в том числе во время Публичной ассамблеи епископов (1660 год), выступив надежным защитником веры против «новаторов» (речь идет о янсенистах), вооружившись силой учения и красноречием и охладив пыл горячих голов, так что все успокоилось».

Отец Биссаро рассказывает, как Мазарини после первого серьезного приступа болезни наотрез отказался от исповеди, «причастия» и евхаристии. Его Преосвященство болел восемь месяцев (отек легкого?), уехал в Венсенн, и 9 февраля отец Биссаро получил строжайший приказ «не отходить от него»: «Итак, я прибыл в Венсенн и осведомился о состоянии кардинала; мне сообщили, что Его Преосвященство не спит по ночам и просит читать ему книги о мореплаваниях и необычные истории (вероятно, фантастические приключения)». Добрый священник посоветовал Его Преосвященству религиозные труды, например знаменитую книгу испанского доминиканца Луиса де Гренада, написанную на кастильском языке, ибо кардинал на нем «свободно говорил». Внезапно появился некий феатинец, испанец: он хотел добиться от умирающего права захоронить его сердце в церкви Сент-Анн-Ла-Руаяль, принадлежавшей ордену; кстати, оно туда отправились практически сразу после кончины Мазарини.

* * *

Напомним коротко удивительное описание Венсена времен последней болезни Его Преосвященства: здесь были священники из других орденов (в частности, иезуиты), сожалевшие, что не опередили феатинцев; парижские кюре, заявив о своем праве исповедовать умирающих, прислали иезуита Жоли, наспех совершившего богослужение и собравшего епископов. Во дворах замка и в окрестностях стояло множество карет; внутри толпились вельможи и министры, бесстыдно выпрашивавшие бенефицию, должность, денежную «милость», они едва не «придушили» короля и королеву-мать и даже исповедника осаждали просьбами, как только тот выходил из комнаты умирающего… Отец Биссаро добавляет: «Как будто мало было Парижа, досаждавшего своими просьбами, начали приносить письма и записки со всего королевства».

В этом необычном рассказе о последних днях кардинала в Венсенне (из него мы узнаем, что Его Преосвященству — легочному больному — делали 89 промываний… О, великой Мольер!) как «вспышка» проявляется одна из истинных черт сложной и тонкой личности Мазарини. «Было весьма трудно общаться с Его Преосвященством. Они были чрезвычайно умны и проницательны, видели суть вещей. Им достаточно было увидеть человека, чтобы понять, чего тот хочет; Его Преосвященство говорили красноречиво, умели убеждать; они умели сформулировать в двух словах то, на что другим понадобилось бы двадцать слов. Кардинал обладал таким авторитетом, что его все боялись. Король уважал его, как отца- Он со всеми говорил очень любезно, любой уходил от него, убежденный вескими доводами и любезным тоном… Многие из тех, кто расстался бы с жизнью, попади они в руки Правосудия… были спасены природной добротой кардинала, ибо он не мог ненавидеть даже своих врагов. Тот, кто пытался хитрить, ничего не мог выудить из Его Преосвященства, и Дон Луис де Харо[76] хорошо это понял во время заключения мирного договора».

Прозорливый исповедник заканчивает свою реляцию своего рода осуждением Мазарини, правда, находит ему смягчающие обстоятельства: за три дня до смерти Его Преосвященство раздали все свободные бенефиции и епископства, как это бывало в прежние времена, сделано это было от имени короля, как будто монарх сам назначил этих людей. Было бы правильнее, если бы Его Преосвященство освободили себя от этих забот, но я полагаю, что это было сделано по просьбе короля, не желавшего брать на себя такую обязанность».

Стоит ли дополнять все эти памфлеты, надгробные речи и рассказы очевидцев любопытным «гороскопом кардинала», составленным через несколько дней после его смерти неким Исмаэлем Буллио (он фигурировал под №11 на выставке, посвященной Мазарини в Национальной библиотеке в 1961 году)? Некоторым это могло показаться милой шуткой, если бы в XVII веке не верили в астральные сочетания и гороскопы (их составляли при рождении, а не после смерти значительных персонажей или тех людей, которые могли хоть чем-то прославиться). Посмертный гороскоп позволяет предполагать, что Мазарини как истинный итальянец, родившийся на Средиземном море, верил в добрую и злую судьбу, доверял он — до некоторой степени — астрологам и магам. Поверил ли он в предсказание, сделанное в 1624 году одним пармским астрологом, обещавшим ему блестящее будущее во Франции и сан кардинала прежде, чем ему исполнится сорок лет? Мазарини был слишком проницателен, чтобы предаваться подобным занятиям, к тому же отец Биссаро уверяет (довольно настойчиво), что Джулио был весьма религиозен. Впрочем, кто знает?

* * *

Возможно, теперь было бы полезно прочесть позднейшие речи, сказанные о Мазарини, которые историки посчитали правильным включить в мемуары о «Втором Преосвященстве»? Жорж Детан сделал это в своей книге «Человек мира в век барокко». Вспомним сторонников и противников великого кардинала, которые набрались у него за 300 лет, по крайней мере, некоторых из них — вожаков и эпигонов. Безумцев или злых языков — так называет их Жорж Детан — было великое множество среди его современников, завистников или ксенофобов.

Самым «талантливым» клеветником, имевшим больше всего последователей, долгое время был Фенелон по прозвищу «лебедь Камбре» — у него был «крепкий клюв». Сен-Симон, прекрасный писатель, но не слишком честный историк, изощрялся в другом стиле. Мишле, «пришедший на смену» Вольтеру (некоторые превозносят его до небес), перещеголял всех в презрении и оскорблениях: «итальянец-плут, «гаер», «Маскариль», король мошенников» — это его слова. А разве Мишле не считал Фронду одним из «самых лучших, самых забавных периодов» в нашей истории? Сегодня ему многие вторят. Хороший романист Поль Гат в книге «Мазарини» (1972 год) наделяет кардинала чертами всех героев комедии дельарте, он издевается над «Раминагробисом[77] в сутане». Жорж Монгредьен, серьезный и спокойный исследователь, в своей работе «Мазарини» (1959 год) определяет кардинала словами «изворотливая душа», «смесь лицемерия и лести», «сплошные хитрости, плутни», «переменчивость», «хитрая политика с макиавеллиевскими комбинациями», «итальянец без друзей», «ни широких политических взглядов, ни патриотизма, ни честности помыслов». Эрудит Адольф Шарюэль, как будто внезапно прозрев, в поздней работе усматривает в кардинале «хитрого, коварного, жадного человека, шпиона… богача, а следовательно — ничтожество». И в наше время не слишком добросовестным историкам случается назвать Мазарини «авантюристом», хотя, возможно, это всего лишь неверно употребленное слово…

Забытый сегодня Минье (1836 год) судил о кардинале более здраво: он был «хранителем» архивов Министерства иностранных дел, читал депеши Мазарини, ценил его, называя «великим умом», предусмотрительным, изобретательным, здравомыслящим человеком, с характером скорее гибким, чем слабым, не твердокаменным, но упорным». […] Мазарини, как считает Минье, обладал невероятной стойкостью, несмотря на частые смены настроения, считал, что оказывать в некоторых случаях сопротивление некоторым людям — значит проявлять не силу, а слабость. Мазарини «уступал, чтобы наступать, уезжал, чтобы вернуться». Поблагодарим далекого наследника Минье, открывшего для нас этот удивительно точный и взвешенный текст. Но кто сегодня читает Минье? Фактически, настоящим его последователем был Шерюэль, создавший огромный труд — 9 томов документов и 7 томов текста (в последней четверти XIX века), «реабилитировавший» яркую личность великого человека. Историк-эрудит обожал Мазарини и посвятил ему всю свою жизнь.

Шерюэль подвигнул своих многочисленных учеников (далеко не столь эрудированных) продолжать исследование и изучение жизни Мазарини, и плоды их трудов мы могли лицезреть в год трехсотлетия со дня смерти Мазарини, широко отмечавшейся во Франции.

Я всегда восхищался личностью Мазарини, но привел меня к кардиналу интерес к условиям жизни простолюдинов в провинции и в городе в XVII веке. Работая в архивах, я оценил значение Фронды и войны как факторов, многое определявших в середине «века Мазарини».

ПРИЛАГАЕМЫЕ ДОКУМЕНТЫ

О Мазарини: портреты и впечатления

Оливье Лефевр д'Ормессон, 1643 год (во время первой встречи):

«Он высок, хорош собой, отлично сложен, шатен, с живым и умным взглядом и очень добрым лицом».

* * *

Христина Шведская, 30 декабря 1656 года (письмо кардиналу Аццолино):

«Мазарини — человек осторожный, ловкий, тонкий, желающий, чтобы его считали придворным и иногда довольно хорошо изображающий царедворца; он умерен во всех своих страстях, вернее, можно сказать, что у него всего одна всеобъемлющая страсть: это его честолюбие. Все другие страсти он подчиняет ей, а любви и ненависти в нем ровно столько, сколько необходимо, чтобы достичь цели, а хочет он одного — править. У него великие проекты, достойные его непомерного честолюбия, изворотливый, ясный, живой ум, обширнейшие знания в области всех дел света, я не знаю никого, кто был бы лучше информирован; он трудолюбив, усидчив и прикладывает невероятные усилия, чтобы сохранить состояние, и сделает все возможное, чтобы увеличить его. И все-таки он сделал немало ошибок в управлении страной и признает это; хваля Вам Мазарини, я не хочу возвеличить его, но думаю, буду права, если скажу, что это великий человек».

(Цитируется без ссылок Леером де Люзом, «Христина Шведская», с 239, №1, Файяр, 1951 год)

* * *

Кардинал де Рец, двадцать лет спустя

«Мы видим на ступенях трона, откуда суровый и грозный Ришелье чаще разил людей, чем управлял ими, его наследника, человека мягкого и доброго, который ничего не хотел и был в отчаянии, что сан не позволяет ему выразить смирение перед всеми, как он бы этого хотел».

Об Анне Австрийской

Анна Австрийская к 1630 году, глазами ее фрейлины госпожи де Моттвиль:

«Она была причесана по последней моде… с буклями. Волосы ее потемнели, они очень густые. Черты ее лица нельзя было назвать изящными, нос был слишком крупным, как у всех испанок, и она злоупотребляла помадой; она была очень белокожа, ни у кого не было такого цвета лица, как у нее. Глаза ее были изумительно хороши… зеленоватый цвет делал взгляд необычайно живым. Маленький пунцовый рот…, унаследованный от австрийских предков, придавал ей дополнительное обаяние. Руки и плечи были удивительно хороши; их снежной белизной восхищалась вся Европа. Она была высокой, гордой, но не высокомерной…»

* * *

Регентша в 1643 году. Ее обычный распорядок дня:

«Она обычно просыпалась между десятью и одиннадцатью часами, а в те дни, когда ходила на мессу, в девять часов утра и всегда долго молилась, прежде чем позвать дежурную статс-даму. До объявления о пробуждении королевы к ней являлись с визитом главные приближенные…. На этих церемониях присутствовали и мужчины. Через полчаса она поднималась, надевала халат и, прочитав вторую молитву, принималась за еду и ела с большим аппетитом. Завтракала она всегда плотно, так как здоровье у нее было отличное. После бульона ей подавали котлеты, колбасы и пудинг. Она все съедала, но потом обедала так же обильно. После завтрака она брала рубашку, которую с нежным поцелуем подавал ей король. Надев кринолин, она брала какой-нибудь пеньюар, набрасывала на себя и благочестиво слушала мессу, после чего приступала к туалету… Ее красивые руки вызывали восхищение… у нее были самые красивые волосы на свете… (Позже), пожелав всем спокойной ночи и после ухода кардинала Мазарини, она заходила в свою молельню и молилась там больше часа… ужинала в одиннадцать часов, (а) мы доедали то, что оставалось, не зная ни порядка, ни меры (потом мы говорили и около полуночи шли спать…)».

N.B. (Не правда ли, увлекательно? Разве госпожа де Моттвиль не большая писательница?)

* * *

Анна Австрийская глазами кардинала де Реца, шарж.

«Из всех людей, которых я когда-либо встречал, у королевы было достаточно ума, чтобы не выглядеть глупой в глазах тех, кто ее не знал. В ней было больше язвительности, чем высокомерия, больше высокомерия, чем величия, она была скорее манерна, чем глубока, скорее неумела с деньгами, чем щедра, скорее щедра, чем алчна, скорее привязчива, чем страстна, скорее несгибаема, чем горда, дольше помнила обиды, чем добрые дела, она в большей степени хотела выглядеть благочестивой, чем была ею, она была скорее упряма, чем тверда, скорее посредственна, чем талантлива».

(Сочинения, изд. «Плеяда», с. 286)

* * *

Письмо Мазарини королеве (конец февраля 1651 года)

«Мадам,

Как только я получил письмо, которое Ваше Величество соблаговолили мне написать, где господин де Шавиньи уведомляет меня, что интересы короля и Ваши требуют, чтобы за моим удалением от двора последовал и отъезд из королевства, я со всем возможным почтением принимаю эти требования, поскольку желания Вашего Величества всегда будут единственным законом моей жизни. Я уже приказал одному дворянину, чтобы он нашел мне прибежище, и, хотя у меня очень дурной экипаж и нет при себе многого, что необходимо в долгом путешествии, я обязательно сегодня же отправлюсь прямо в Седан, а потом туда, где мне предстоит жить. Я всегда беспрекословно выполнял распоряжения Вашего Величества и ни секунды не колеблюсь, принимая решение. Я скорее потрафил бы моих врагов, чем совершил бы нечто, что могло бы нанести ущерб государству и не понра- -житься Вашему Величеству… моя верность, мое усердие в служении на благо государству и мое полное смирение перед приказами Вашего Величества… Я непоколебим в моих чувствах… Я слишком хорошо сознаю, Мадам, какими великими милостями я обязан Вам, чтобы посметь оказаться неудобным, не понравиться, если нужно будет пожертвовать собой, я сделаю это с радостью… я буду счастлив, если Ваше Величество соблаговолит сохранить добрую память об услугах, которые я оказал государству с тех пор, как светлой памяти покойный Король милостиво оказал мне честь, доверив управлять делами и не единожды просил перед кончиной сохранить за мной прежнее место. Я исполнял эту должность со всей верностью, усердием и беззаветностью, о чем Ваше Величество знает.

Думаю, я имею право это сказать, поскольку все здравомыслящие люди, и даже испанцы, признают, что меньше удивлены победами армии Короля, одержанными за пять лет Вашего регентства, чем спасением, в течение трех месяцев, тонущего корабля, выдерживавшего сокрушительные удары стихии и нападки домашних. Я желал бы, Мадам, скрыть от иностранцев дурное обращение со мной, чтобы избавить от порицания нацию, которую всегда почитал и нежно любил… Когда они увидят меня скитающимся в поисках убежища, то удивятся, что так обращаются с кардиналом, имеющим честь быть крестным отцом Короля, которому двадцать два года верной службы не обеспечили надежного пристанища где-нибудь в Королевстве, чьи границы были расширены его стараниями.

Я молю Бога, Мадам, чтобы то, что со мной приключилось, не погасило неизменного пылкого желания способствовать, до последнего дня жизни, процветанию Ваших Величеств и возвеличиванию государства; я надеюсь, что мой отъезд положит конец беспорядкам в королевстве и покажет, что нападавшие питали неприязнь только ко мне».

* * *

Рец глазами Арно д'Андийи

«Парламент настолько труслив, что за первые четыре года регентства не осмелился сделать ни одного замечания Королю и Королеве об ужасных беспорядках… теперь же он претендует на то, чтобы если не выступать от имени короля, то, во всяком случае, опекать его… он гордится позорным именем фрондеров, которое будет внушать отвращение всем потомкам, а патриархом их является Бруссель.

Коадъютор Парижа, чье тщеславие непомерно, не мог заставить себя подождать, пока наступит естественный момент его возвышения и вступления в сан, положенный по рождению и уму. Вместо того чтобы заливать водой пожар, разгоревшийся в столице королевства, которая должна была когда-нибудь стать его резиденцией, он подливал в огонь масла, раздувая его. К счастью, или, вернее сказать, к несчастью, его наконец удостоили пурпурной мантии, но она позорит его, потому что окрашена кровью, которая заливает сегодня Францию из-за жестокой гражданской войны. Один из главных виновников этой войны — новоиспеченный кардинал… Опасный пример того, как высочайший сан может стать наградой за великое преступление».

(«Чистая правда, или Искреннее и незаинтересованное мнение о настоящих причинах бедствий в государстве и о способах избавления от них». Париж, 1652, с 7)

* * *

Конде глазами Арно д'Андийи в июне 1652 года

«До сих пор господин Принц не сделал ничего недостойного своего великого происхождения, но, напротив, даже возвысил его величием своих подвигов. Имя Франсуа вселяло ужас везде, где он применял оружие именем Короля. Он мог вести счет кампаний по числу выигранных сражений… и по числу осажденных и взятых им самим неприступных крепостей нашего века. На Севере его называли вторым Шведским Королем, а на остальной территории Европы считали самым удачливым, самым доблестным и самым великим Полководцем в мире. Наконец, Принц славился своей непоколебимой верностью Королю и страстной любовью к Отечеству.

Но, увы, в силу странного, достойного сожаления, преступного и губительного поворота судьбы, этот человек, озарявший нас яркими лучами света, как будто пал с небес в бездну слепоты и мрака. Вместо того чтобы подумать о том, как использовать свою славу, чей блеск только усилился после заключения в тюрьму, вместо того чтобы придумать, как еще раз выразить Королю благодарность за губернаторство в Гиени, стоящей трех Бургундии, вместо того чтобы заставить наших врагов согласиться на мир, который принес бы пользу и славу Франции, Конде покинул двор, уехал в Берри, перебрался в Гиень, разжег повсюду пожар войны, украл деньги Короля, захватил крепости и, забыв о своем славном титуле принца крови Франции… поклонился Испании ради получения помощи в войне против своего Короля, благодетеля и Хозяина. Он стал сторонником, пошел на содержание к тем, чьи армии прежде громил, он пустил в Бург и Гиень тех, кого бил в Тьонвиле, Дюнкерке и многих других крепостях… Впав в неистовство и ярость, он позвал на помощь Демона, умоляя Кромвеля помочь ему, он обратился к дьяволу, покинувшему ад, чтобы обагрить кровью своего Короля руки отцеубийцы. Этот Магомет нашего века, ниспровергая все законы Божеские и человеческие, провозглашает себя Пророком, притворяется простым мирянином, а сам есть узурпатор и тиран Англии».

(«Чистая правда…», с. 9-10)

* * *

Конде глазами нидерландского историка Эрнста Коссманна

«Враги Конде всегда хотели видеть в его действиях взаимосвязь, которой в них не было… Не хотел ли он, получив в мае 1651 года, пост губернатора Гиени, создать собственное королевство на Юге? Не будем преувеличивать честолюбие Конде: как бы велико оно ни было, являясь данностью, которую нельзя изменить… Онс было столь же неуемным, сколь и неопределенным, не имело границ, как не имело и цели. Честолюбие распространялось на все, без разбора. А вот чего Конде не хватало, так это политики. Он хотел власти, денег, славы, но не знал, что делать с этим богатством. Он хотел и требовал милостей, но не имел ни малейшего желания создавать прочную основу для власти, за которую сражался. (Отказавшись приехать на празднование совершеннолетия короля, он стал скорее жертвой Фронды, чем ее зачинщиком… Единственным по-настоящему трагическим моментом в цепи бунтов, называемых Фрондой, был, возможно, тот, когда Конде принял решение начать гражданскую войну… Он понимал, что ему, скорее всего, придется продолжать ее з одиночестве, но понимал, что гордость не позволит отречься от принятого решения. И все-таки в этом человеке было что-то великое, он был одновременно однозначен и очень сложен. Есть нечто замечательное в его стойкости и беззаботности, ибо они, проистекая из глубокого эгоизма, делают его способным на героизм. В его суровом, неприветливом характере есть что-то удивительное, контрастирующее с несносным легкомыслием такого слабого человека, как Гастон Орлеанский, или авантюрист де Рец, или дипломат Мазарини. Другие люди производят впечатление играющих ради игры, причем совершенно неизящно, Конде же выглядит человеком, выполняющим предписанную ему судьбой роль и принимающим жизнь таковой, какова она есть. Он, возможно, единственный серьезный человек во всей Фронде, он серьезен во всем: в аморальности, в эгоизме, в самом глубоком детском честолюбии, в высокомерной развязности, с которой безропотно разрешал обводить себя вокруг пальца».

Несколько мазаринад

Жюль Мазарини

За то, что он, прибегая к различным ухищрениям, сорвал заключение Всеобщего мира.

За то, что совершил множество убийств, чему есть достаточно доказательств.

За то, что похитил и вывез за пределы Франции деньги Короля.

За то, что открыто продал Бенефиции, вакантные со времен регентства.

За то, что хотел уморить голодом город Париж и из-за ненависти решил пожертвовать горожанами.

За то, что тайно собрал хлеб Королевства и продал врагам государства.

За то, что чарами и колдовством пагубно влиял на разум Королевы.

За то, что нарушил обычаи Франции и преступил все Божеские и человеческие Законы.

За то, что был признан виновником гражданских войн, длившихся два года.

За то, что обложил налогами подданных Короля и тиранически выбивал из них огромные суммы денег.

Все это было установлено, доказано и проверено всеми парламентами Франции и квалифицировано как преступление против Его и Ее Величеств. Виновник был приговорен к повешению и удушению руками палача, а поскольку пока не был пойман и задержан, его портрет привязали к виселице и выставили на двадцать четыре часа в общественных местах и на площадях, где казнят преступников, а именно на Гревской площади, у Парижских Ворот, у Центрального рынка, на площади Мобер, там, где кончается Новый мост. Настоящий указ был прочитан и развешан в Париже третьего ноября тысяча шестьсот пятидесятого года.

Подписан в подлиннике…

* * *

До Фронды

Знаете ли вы, какая разница

Существует между Его Преосвященством

И покойным господином Кардиналом?

Ответ готов:

Один вел в поводу свое животное,

А другой сидит на нем верхом.

(Бло, окружение Гастона Орлеанского)

* * *

Мазаринада от 11 марта 1651 года (первый названный так памфлет)

Отправляйся отчитываться перед Ватиканом —

О своей мебели, проданной с аукциона,

О разворовывании наших гобеленов

И наших драгоценных камней…

О двух сотнях своих халатов,

О злоупотреблении духами,

О своих старых и новых нарядах,

О роскошном дворце, о своих лошадях;

О том, что из-за тебя сплошные потери,

О своих штанах, загаженных г…ном.

Отпрыск покойного Кончини, Мазарини, и этим все сказано,

Сброд будет рвать тебя на части

И выпотрошит из тебя все нутро,

Обливая твоей кровью мостовую;

Твой высоко поднятый фаллос,

Поднятый в воздух на длинном шесте

В столице Галлии,

Станет игрушкой лакеев.

* * *

Государственной министр, сгоревший в шутовских стихах

…Ха! Ха! Попался Мазарини,

Злой гений нашей Франции,

Завладевший ее судьбой.

С утра до вечера жадной рукой

Вы отбираете у нее хлеб.

Если станете так поступать,

Вам не избежать виселицы.

Посмотрите мне прямо в глаза,

Не прибегая ни к каким уловкам,

Вы извратили веру,

Вы похитили короля,

Вы предали правосудие,

И, если бы не закон,

Набавили бы цену даже на пряники.

…

Вы сделали столько гадостей;

Вы каждый день играли,

Вы и автор, и исполнитель…

Кардинал, не утруждающий себя долгой молитвой,

Хозяин буйного фаллоса,

Вы часто действовали обоюдоострым ножом,

Как мясник,

Вы били в живот,

Не оставляя следов сзади.

…Вы были окружены только

Людьми, не заслуживающими похвалы,

Ваши пажи — молодые сумасброды,

Ваши оруженосцы и вооруженные слуги —

настоящие жулики,

Ваши швейцары — странные бестии,

Ваши исповедники — оборотни,

И черт — ваш добрый ангел.

На Сене и на Рейне из-за ваших законов

Так же плохо, как на Темзе…

И т.д., и т.п. (более 300 стихов в этом духе)

(Сирано, 1649 год)

* * *

«Беспорядок в государстве» (Дюбоск-Монтандре, агент Конде, 1651 год)

Где любознательные читатели увидят, что настоящие причины беспорядков это:

1. Пренебрежение к Религии, выразившееся в разделении иерархов, в проявлении политики предсказателей, в дурном примере Высокородных.

2. Смешение трех Сословий, проявившееся в неуемных амбициях Духовенства, в злоупотреблениях Дворянства и в стремлении Народа к роскоши.

3. Безнаказанность преступлений, совершенных государственными деятелями.

4. Непомерные богатства Духовенства.

5. Дурная Государственная политика, проводимая Итальянцем и противоречащая простоте французов.

(Дальше следуют 39 страниц, раскрывающих заглавие)

* * *

Названия некоторых других мазаринад и памфлетов (всего их более 5000): «Нищета Двора».

«Шампань, разоренная армией Эрлаха».

«Жалоба сельского поэта».

«О том, что нужно деревне».

«Беспорядок в государстве».

«Жалоба граждан на перебои в торговле».

«Манифест жителей Бордо».

«Диалог Жодле и Лорвьетана о современных делах».

«Пусть глас народа станет голосом Господа».

Доходы Мазарини с его духовных бенефиций

1. Известные доходы, развитие

1641 г.: 16 000 ливров (Сен-Медар-де-Суассон)

1642 г.: 96 000 ливров (плюс Урскан, Корби и Сен-Мишель-ан-Лерм)

1643 г.: 138 500 ливров (6 аббатств)

1644 г.: 158 500 ливров (7 аббатств)

1645 г.: 147 500 ливров (7 аббатств)

1646 г.: 193 750 ливров (9 аббатств)

1647 г.: 218 750 ливров (10 аббатств)

1648 г.: 228 250 ливров (11 аббатств)

…

1656 г.: 485 630 ливров (19 аббатств — среди которых Сен-Дени с 140 000 ливров)

1658 г.: 478 000 ливров (20 аббатств)

1661 г.: 572 000 ливров (21 аббатство плюс плата с епископства Ош)

2. Уточнение для 1656 года (по данным Центрального нотариального архива: 1 июня 1656 года — договор с Жирарденом)

Серкан: 4600 ливров

Ла-Шез-Дье: 18 630 ливров

Шестенау: 400 ливров

Клюни: 57 000 ливров

Корби: 10 000 ливров

Грансельв и Муассак: 38 000 ливров

Сент-Арну, Сен-Венсан, Сен-Клеман (Мец): 10 800 ливров

Сен-Дени: 140 000 ливров

Сен-Бенинь-де-Дижон (только в 1658 году: 10 000 ливров)

Сент-Этьенн-де-Кан: 38 000 ливров

Сен-Жермен-Оксер: 15 300 ливров

Сен-Онора-де-Лерен: 12 400 ливров

Сен-Люсьен-де-Бове: 19 000 ливров

Сен-Медар-де-Суассон: 18 500 ливров

Сен-Мишель-ан-Лерм: 36 000 ливров

Сенсен: 8000 ливров

Сен-Виктор-де-Марсель: 35 900 ливров

Сен-Вигор-де-Серези: 14 000 ливров

* * *

Сокровища из Дворца Мазарини

1. Серебро (1645 год)

Это серебро классифицируется по стране-производителю (Париж, Фландрия, Италия, Германия) и по качеству: серебро позолоченное и серебро белое. Оно было взвешено в мерах, унциях и гранах. Французский мар равен приблизительно 244,5 грамма (унция равна приблизительно 20,4 грамма).

Для личного пользования кардинала и его семей

1102 килограмма, то есть больше тонны.

Для часовни

Из Парижского позолоченного серебра: распятия (кресты), потиры, сосуды для мытья рук, колокольчики, разные вазы, канделябры и т.д. плюс предметы из горного хрусталя, в том числе большой крест. Ни один из этих предметов не был ни взвешен, ни оценен.

(Шантийи, музей Конде)

N.B.: в инвентарном списке мебели Его Преосвященства, составленном 12 сентября 1653 года, находим следующие предметы (на сей раз утварь из часовни была взвешена):

8 ваз, вермель: 15 мар 5 унций

2 церковных сосуда: 3 мара, 2 унции

чаша (потир) и- дискос с рисунком: 5 мар 2 унции

крест с житиями Святого Петра: 9 мар 9 унций

подсвечник: 6 мар 6 унций, и т.д.

И. Опись мебели, 1653 год (копия):

Предметы и произведения искусства, серебро (выборочно)

Позолоченное серебро, вермель

Большой серебряный таз парижской чеканки с изображением осады Ла-Рошели: вес 33 мара 2 унции.

Второй — с изображением битвы в Сузе (Италия): 3 мара 1 унция.

Большой таз, парижское серебро, золоченый, вермель, с изображением Нептуна, наяд и морских чудовищ, весящий 118 мар 3 унции ( = 30 кг).

Две серебряные позолоченные вазы с гербом Его Преосвященства (Ришелье), представляющие въезд Людовика XIII в Ла-Рошель и стоящего Людовика XIII: 44 мара обе.

Два больших ведра, Парижское серебро, на одном — изображение Венеры, которую везут морские коньки, на другом — Нептун в раковине: 48 мар 6 унций.

Два больших кувшина из золоченого серебра, вермель, чеканка Парижская, в кожаном чехле: на одном — Потоп (127 мар), на другом — переход евреев через Красное море (124 мара).

Плюс многочисленные бонбоньерки из позолоченного серебра.

Белое серебро

Большая раковина из белого Итальянского серебра, на съемных ножках, вес: 132 мара (32 кг).

Большая итальянская улитка с 4 раковинами и 4 дельфинами, 11 марок

Кроме того:

Шесть больших венецианских зеркал от 21 до 36 дюймов в ширину.

17 «кабинетов» черного дерева, инкрустированные лазуритом, яшмой, аметист и т.д.

(Шантийи, музей Конде, Общая опись мебели Его Преосвященства, сентябре 1653 года, неполная копия)

* * *

Цена пшеницы на Парижском Центральном рынке в эпоху Мазарини

Напомним, что речь идет об основном продукте из рациона бедняков; считается, что цена на хлеб (всегда пропорциональная цене на зерно) могла «проглотить» от 30 до 50% «бюджета» бедняков, и даже больше в периоды роста цен.

Цена за 1 сетье (156 литров) в турских ливрах, в среднем за год.

1. В урожайный год (август—июль)

1641-42: 13,55

1642-43: 18,19

1643-44: 19,57

1644-45: 14,62

1645-46: 11,12

1646-47: 13,35

1647-48: 15,90

1648-49: 21,35

1649-50: 28,96

1650-51: 24,38

1651-52: 29,88

1652-53: 26,46

1653-54: 15,52

1654-55: 13,08

1655-56: 12,96

1656-57: 12,79

1657-58: 13,60

1658-59: 17,62

1659-60: 15,08

1660-61: 25,38

1661-62: 33,90

1662-63: 24,38

…

1668-69: 9,90

2. Цена ржи (входит в состав пеклеванного хлеба) в день святого Мартена (самые близкие к 11 ноября торги)

1642: 9,75

1643: 13,50

1644: 9,00

1645: 5,25

1646: 6,50

1647: 8,25

1648: 7,00

1649: 22,00

1650: 11,00

1651: 21,00

1652: 17,00

1653: 9,50

1654: 6,50

1655: 7,25

1656: 7,00

1657: 6,50

1658: 11,00

1659: 9,00

1660: 13,25

1661: 19,00

1662: 16,00

…

1668: 5,00

3. «Голод» в период Фронды

Цена на первых торгах каждого триместра (рожь)

1648: июль 6,25; октябрь 6,50;

1649 (по месяцам): январь: 6,50; февраль: 36,00; март: 60,00; апрель: 18,00; май: 9,00; июнь: 9,00; июль: 9,75; август: 1,00; сентябрь: 16,80; октябрь, ноябрь и декабрь: 20,00

1650 (по триместрам): январь: 19,00; апрель: 18,50; июль: 20,00; октябрь: 11,00

1651: январь: 15,50; апрель: 13,00; июль: 15,00; октябрь: 23,00

1652 (по месяцам): январь: 24,00; февраль: 21,00; март: 18,75; апрель: 18,50; май: 22,00; июнь: 22,00; июль: 24,00; август: 21,00; сентябрь: 17,50; октябрь: 18,50; ноябрь: 18,50; декабрь: 16,00

1653 (по триместрам): январь: 14,00; апрель: 9,50; июль: 6,25; октябрь: 9,00

Документы взяты из труда Мишлин Болан и Жана Мёврэ «Цены на зерновые из прейскуранта Парижских рыночных цен»,, 1662., т. 11.

N.B.: сопоставим этот прейскурант (цены на рынке) с событиями Фронды, в частности в первую и вторую осаду Парижа.

* * *

Ливр и франк

Если мы хотим получить представление (хотя, с научной точки зрения, невозможно сравнивать середину XVII и конец XX века) о том, что сегодня мог бы представлять собой турский ливр (подразделенный на 20 солей и 240 денье), приведем несколько примеров.

Б городах неквалифицированный рабочий мог зарабатывать от 6 до 10 солей в день, когда была работа (менее 20 дней в месяц из-за нерабочих дней, выпадавших на религиозные праздники); квалифицированный (краснодеревщик, слесарь, каменотес) — 20 солей. Поденные рабочие в сельской местности, когда находили работу (150 дней в году?), получали 5 или 6 солей в день плюс еду в полдень. Приходской кюре (но не викарий), живший без хлопот, мог получать от 300 до 400 ливров в год, то есть 20 солей за полный трудовой день.

Хороший кусок телятины в мясной лавке стоил от 5 до 6 ливров; хороший кусок баранины (это мясо ценилось больше) — почти столько же; у мясника говядина могла стоить 10 солей за килограмм (то есть была доступна только зажиточным людям). Хлеб, обычно пеклеванный, продавался по цене 1 соль за килограмм в урожайные годы; в голодные годы стоимость хлеба увеличивалась в два-три раза; взрослый съедал от 2 до 4 фунтов хлеба в день плюс овощи и фрукты, почти никогда не ел мяса, за исключением богатых людей и крестьян, выращивавших свиней.

Приданое дочерей из семей средней провинциальной буржуазии составляло около 5000 ливров; приданое дочерей крупных негоциантов и девушек кругов «сливок» общества — в десять-двадцать раз больше. Приданое дочерей высокородных дворян составляло порой 100 000 ливров (Мазарини давал своим племянницам приданое в 600 000 ливров).

Хорошая тягловая или рабочая крестьянская лошадь могла стоить 60 ливров; дворянские лошади стоили в десять раз дороже.

Ливр приравнен к 8,33 граммов чистого (на 9/10) серебра и к золоту в весе, меньшем в 14 раз.

Можно предположить, что в середине XVII века скромная семья жила на 25 ливров в месяц. СМИК[78] 1990 года был равен примерно 5000 франков, таким образом, «коэффициент» составляет 200, что гораздо более правдоподобно, чем приводимые обычно данные.

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ[79]

Аво (Клод де Мем, граф д') 62, 180

Агессо (д) 384

Аглие (Филиппо Сан Марти-но, называемый Филипп, граф д) 59

Але (граф д') 105

Александр VII (Фабио Чиджи), Папа 58

Алуаньи (семейство д') 202

Альбрс (маршал д') 202

Альгард (Алессандро Алгарди, называемый Лальгард) 440

Амальтсо (итальянский переводчик Людовика XIV) 443

Ангье (секретарь кардинала Романелли) 476

Андре (Жак, финансист) 420

Аннери (замешанный в мятеже «Башмачников») 376

Аркур (Анри Лотарингский граф д') 269, 277

Арле де Шанваллон (Франсуа де’ прелат) 149

Арно (семейство) 279, 326, 380, 381

Арно д'Андийи (Анжелика, называемая мать Анжелика из Сен-Мадлен) 341

Арно д'Андийи (Робер) 379, 481, 482

Байёль (семейство) 203

Баньи (нунций) 357, 397

Барберини (семейство) 18, 30, 31, 45, 50, 57, 181, 439, 442, 448, 457, 458

Барберини (Антонио, называемый «кардинал-племянник») 442, 444, 446

Барберини (Франческо, кардинал и Государственный секретарь) 30, 31, 46, 224, 225, 234

Барийон (президент парламента) Барийон 234

Барте (доверенный человек Мазарини) 306, 321

Батвиль (или Ваттенвиль, испанский моряк) 318

Бельфон (Бернарден Жиго, маркиз де, маршал Франции) 202

Бельер (первый президент) 368

Бенедетти (Эльпидио, друг Мазарини) 23, 225, 434, 435, 440, 444

Бентивольо (семейство) 434, 435

Беренген (Жан де) 420

Бернини (Джиан Лоренцо) 31, 45, 436, 437, 439, 440, 444

Берньер (Жан де) 385

Берюль (Пьер де, кардинал) 149

Биссаро (отец Анджело) 225, 467, 470-472, 474

Бичи (кардинал, друг Мазарини) 225, 281, 434

Бланмсниль (см. Потье де Бланмениль) 203

Блейк (Роберт, адмирал) 391, 392

Бло (барон де) 288, 486

Блюэ (адвокат, преданный Мазарини) 306

Бовилье (Франсуа де Сент-Эньян де) 295, 375

Бомон (воспитатель Людовика XIV) 322

Бонно (Тома, финансист) 420, 421

Боргезе (Сципионе, кардинал) 434

Бордо (Антуан де, посол) 274

Борромини (Франческо) 437

Боссюэ (Жак-Бенинь) 166, 208, 355, 394

Бофор (Франсуа Вандомский, герцог де) 64, 122, 123, 267, 289, 290, 297, 326-328, 330, 355

Браше (доверенный человек Мазарини) 306

Брезе (герцог де) 175, 176

Бретонвилье (судья) 202

Бриенн (министр) 221, 366, 393

Бруссель (Пьер, президент в парламенте) 245, 249, 250, 251, 310, 255, 482

Брюлар (финансист) 202

Буалев (прелат) 202

Буйон (Фредерик Морис де Латур д'Овернь, герцог де) 135, 158, 262, 292, 295, 298, 320, 407

Бутийе (Клод, министр) 66, 202

Буфаллини (Гортензия, мать Мазарини) 19

Бюзанваль (Никола Шоар де) 123

Бюльон (Шарль де, супер-интендант финансов) 439

Валлснштсйн (Альбрехт Эйсе-биус Венцель фон, немецкий генерал) 158

Вальдек (граф, посланник Бранденбургского курфюрста) 321

Вальперга (архитектор из Пьемонта) 444

Вандом (Луи Бурбон, герцог де Меркер) 277, 299, 372, 373

Вандомский (Сезар Бурбон, герцог, правитель Бургундии) 267, 304, 306, 370

Веласкес (Диего Веласкес де Сильва, художник) 175

Венсаи де Поль или Деполь (святой), «Господии Вен-сан» 340, 384

Виктор-Амадей I (герцог Са-войский) 28

Виллар (маршал Франции) 202

Вильруа (маршал Франции) 202

Вобан (Себастьян Лепретр де, маршал Франции) 162, 163, 164

Вожла (Клод Фавр, сеньор де) 102

Вольтер (Франсуа Мари Аруэ, писатель) 22, 122, 332, 474

Вьоль (президент в парламенте) 302

Врангель (Карл Густав, шведский генерал) 173

Вуайе д'Аржансон (Рене де, дипломат) 148

Вуэ (Симон, художник) 442

Габсбурги (дом) 399

Гассион (Жан де, маршал Франции) 163

Гебриан (Жан-Батист Бюд, граф де, маршал Франции) 158, 169, 170, 202

Генрих II, король Франции 138, 445

Герчино (Джованни Франческо Барбиери, художник) 437, 439

Го (братья) 421

Гонди (семейство, де) 141—145, 231, 251-254, 259, 262, 264, 266, 267, 286, 289-291, 296, 299, 301, 309-313, 319, 328, 336, 337, 356

Граве (финансист) 456

Гравель (агент Мазарини в Германии) 405

Грамон (Антуан III, герцог де, маршал Франции) 202, 456

Григорий XIII (Уго Бонкомпаньи, Папа) 16

Гримальди (Джованни Фран-ческо из Болоньи, художник, архитектор и гравер) 440, 442

Грюйен (финансист) 199, 201

Гула (Никола, агент Гастона Орлеанского) 256

Густав II Адольф, король Швеции 153, 160

Декарт (семейство) 278

Делорм (Марьон) 109, 149, 421

Дель Монако (отец, римский католик) 225

Демаре (Никола, министр) 464

Джимонди (называемый Перуджино, художник) 440

Дора (советник) 203

Дюплесси-Безансон 276

Дюплесси-Бельер (губернатор Дьеппа) 304

Дюплесси-Морне (см. Морне, Филипп де) 326, 375

Дюплесси-Прален (см. Шуазель)

Жарзе (капитан гвардейцев) 291

Жирарден (Клод) 420, 421

Жирарден (Пьер, финансист) 420, 421

Жобар (финансист) 307

Жозеф (отец, Франсуа Жозеф Леклер Дютрамбле, советник Ришелье) 35, 51

Жокур (Габриэль де, сьер де Бонессон) 375

Жоли (Ги, секретарь Гонди) 232, 289

Игнаций де Лойола (святой) 22, 25, 446

Иннокентий X (Жан-Батиста Памфили, Папа) 58, 382

Кавалли (Пьетро Франческо, композитор) 437, 447, 448

Кандаль (сын герцога д'Эпернона) 361

Кариссими (Джакомо, композитор) 437

Карл V (император) 15, 66, 95, 180

Карл VIII (король Франции) 427

Карл IX (король Франции) 293

Карл I (король Англии) 293, 294, 421, 471

Карл II (король Англии) 460, 462

Карл XII (король Швеции) 408

Карл X Густав (король Швеции) 408

Карл IV (герцог Лотарингии)

359, 437 Кастий (Мари-Мадлен) 418

Кателан (финансист) 199, 245

Кёнигсмарк (Ганс Кристофер, граф фон, генерал) 173

Кёпрюлю (великий визирь) 415

Клеман (Жак) 264

Клервиль (шевалье де) 162, 364

Колальто (кондотьер) 167

Колонна (семейство) 16, 18— 23

Колонна (Анна) 31

Колонна (Джироламо, кардинал) 22, 26

Кольбер (Жан-Батист) 307, 454

Кольбер (Мария) 456

Кольбер (Вилласер де) 456

Конде (Анри II Бурбон, принц де) 139

Контарини (банкир) 321

Конти (Арман де Бурбон, принц де) 141, 149, 263, 266, 270, 276, 285, 300, 311, 312, 361, 384, 385

Конти (Торквато, кондотьер) 28

Кончини (Кончино) 122, 256, 333, 487

Кордова (Гонсальво) 28, 29

Корне (Никола, синдик факультета теологии) 381

Корнюэль (финансист) 199

Корнюэль (Анн-Мари Биго, госпожа) 122

Кортон (Пьер де) 47, 440

Коссе-Бриссак (госпожа де, любовница кардинала де Реца) 144

Креки (Франсуа, маркиз де, маршал Франции) 202, 376, 392

Крестьенна, мадам Крестьен-на (см. Кристина Французская) 34, 41

Кристина Французская (Савойская герцогиня) 59

Кромвель (Оливер) 265, 316, 389, 392, 393, 395, 400, 483

Лабазиньер (казначей ведомства накопления) 419

Лабер (Пьер, священник) 358

Лабуле (маркиз де) 289

Лавьевиль (Шарль, маркиз, затем герцог де, суперинтендант финансов) 414,

Ламейере (см. Лапорт)

Ламейере (герцогиня де, любовница Гонди) 251

Ламот-Уданкур (Филипп, герцог де Кардонна, маршал Франции) 143, 266

Ламот Левейе (Франсуа де) 461

Ламуаньон (Никола де, Деба-виль, канцлер Франции) 149, 384, 385, 459

Ланкло (Анн, называемая Нинон де) 149

Лапорт (Арман де, маркиз де Ламейере, герцог Мазарини) 37, 247, 251-253, 278, 298, 422, 455, 459

Лапорт (Шарль де, герцог де Ламейере, маршал Франции) 159

Ларивьер (аббат де) 202

Ларошфуко (Франсуа VI, герцог де) 141, 205, 263, 294, 298, 302, 311, 313, 317, 320, 355

Латремуай 202, 279, 298

Лафорс (Арман Нонпар де Комон, герцог де, маршал Франции) 320

Леви (Анри де, герцог де Вантадур) 148

Лезанвиль 376

Лекамю (финансист) 245

Лекуанье (финансист) 202

Лемюэ (Пьер, архитектор) 436

Ленжанд (Жан де, прелат) 202

Лене (первый президент парламента Дижона) 295, 296

Ленуар (финансист) 420

Леопольд-Вильгельм (эрц-герцог Австрии, губернатор Нидерландов) 305

Летелье (Мишель, министр) 10, 64, 161, 221, 294, 299, 307, 323, 358, 365, 459, 464

Лианкур (Роже Дюплесси, герцог де) 373

Линьи (Жан де, прелат) 202

Лионн (Гюг де, маркиз де Берни) 366, 393

Лобардери 376

Локкарт (английский генерал) 393

Ломени де Бриенн (Анри Огюст де, министр) 366

Лонгвиль (Анн Женевьев Бурбон, герцогиня де) 263, 294, 363, 383

Лонгвиль (Анри II, герцог де) 275, 276

Лонгей (президент парламента) 203, 296

Лонгей (фрондер, брат предыдущего) 296

Лувуа (Франсуа Мишель Летелье, маркиз де) 159, 163, 368, 466

Людовик XI (король Франции) 79

Людовик XV (король Франции) 126

Люлли (Жан-Батист, композитор) 450, 451

Мазаньелло (называемый Томазо Аньелло) 176, 197

Майе (Урбан де, герцог де Брезе, маршал Франции) 183, 191

Майе-Брезе (Клер-Клеманс де) 146

Максимилиан I (Баварский курфюрст) 172, 188, 199

Манколе (итальянский художник) 440

Мансар (Франсуа, архитектор) 436

Манчини (Джиролама Мазарини, супруга Микеле Лоренцо) 433

Манчини (Гортензия, герцогиня Мазарини) 409, 461

Манчини (Лаура, герцогиня де Меркер) 290, 362

Манчини (Мария, принцесса Колонна) 397, 398, 407, 416

Манчини (Мария-Анна, герцогиня де Буйон) 407

Манчини (Микеле Паоло) 329, 458

Манчини (Филипп, герцог де Невер) 435

Марен (финансист) 199

Мариани (итальянский художник) 439

Марийяк (Мишель де, канцлер) 147

Мария Терезия Австрийская (королева Франции) 393, 399

Марсен, или Маршен (Фердинанд, граф де) 318, 377, 405

Марсийяк 263, 295, 297

Мартиноцци (семейство) 50

Мартиноцци (Лаура, племянница Мазарини) 391

Мартиноцци (Маргарита) 433

Масса (принц де) 177

Матиас (император) 153

Матиньон (граф де) 375

Мопу (Мари де) 418

Маццарини (Анна-Мария, сестра Мазарини) 432, 434, 435

Маццарини (Клерия, сестра Мазарини) 433

Маццарини (Франческо, племянник Мазарини) 31, 33

Маццарини (Микеле, брат Мазарини) 431, 432

Маццарини (Пьетро, отец Мазарини) 18, 20

Маццарини (Тадео, племянник Мазарини) 31

Медичи (семейство) 96, 333, 445

Медичи Екатерина (королева Франции) 142, 147, 293, 333, 427, 445

Медичи Мария (королева Франции) 35, 122, 134, 138, 147, 266, 339, 427, 445

Мело или Мелло (Франсиско

Мануэль де) 62

Мем (семейство де) 203

Меньеле (маркиз де) 145

Меркер (см. Вандом, Луи де) Мерси (Франц, барон фон, маршал Австрии) 170, 171

Мехмет IV (султан) 411

Мирамьон (мадам де) 421

Мити (супруг Клерии Маццарини) 432

Моле (Матье, сеньор де Шамплатре, судья) 245, 251, 252, 264, 291, 313, 325, 326

Мольер (Жан-Батист Поклен) 109, 355, 462, 486

Монбазон (герцогиня) 360

Монлор (маркиза де) 201

Монморанси-Лаваль (семейство де) 138, 202

Моннеро (финансист) 419, 420, 422

Монтегю (Уолтер) 49, 55, 71

Монпасье (Анна Мария Луиза Орлеанская, герцогиня де, называемая Старшая Мадемуазель) Монтеспан (Франсуаза Атенаис де Рошешуар де Мортемар, герцогиня де) 463

Монтеверди (Клаудио, композитор) 451

Морло (Клод, печатник) 288, 289

Морней (Филипп де, называемый Дюплесси-Морней) 326, 375

Морозини (посол Венеции) 294

Моттевиль (Франсуаза Берто де) 11, 55, 223, 260, 478, 479

Мулен-Шапель 376

Невер (Шарль, герцог де) 391

Немон (президент парламента) 203

Немур (Шарль Амадей Савойский, герцог де) 318, 332, 336

Немур (герцогиня) 308

Новьон (см. Потье де Новьон. Новьон) Нуармутье (герцог де, фрондер) 266, 296

Оксенстьерна (Аксель Густафссон, граф де Сёдермере, канцлер Швеции) 151

Оксенстьерна (Эрик Аксельсон, канцлер Швеции, сын предыдущего) 151, 195

Олье (Жан-Жак, называемый господин) 149, 397

Ондедеи (Зонго, епископ Фрежюса, друг Мазарини) 225, 305, 308, 324, 461

Оппед (судья) 365

Орлеанская (Мария-Луиза, герцогиня д', Мадемуазель) 303, 329, 356

Орлеанский (Гастон, герцог д, Мсье) 48, 61, 66, 81, 82, 119, 192, 315, 344, 355, 484

Ормессон (семейство д') 199

Ормессон (Оливье III Лефевр д’ судья) 123, 251, 257, 477

Орнано (Жан-Батист д', граф де Монлор, маршал Франции) 201

Оттавиани (римский золотильщик) 440, 443

Павел V (Камилл Боргезе, Папа) 18, 434

Паган (Блез Франсуа де, граф де Мервей, инженер) 162

Партичелли (Микеле Парти-челли д'Эмери, президент в парламенте) 196, 245, 254, 256-258, 260, 262

Партичелли (сын предыдущего) 261

Паскаль (Блез) 403, 407

Патен (Ги, врач и писатель) 249, 367, 390, 410, 411

Пенгре (прелат) 207

Пикон (финансист) 452

Пимантель (дон Антонио, посол Филиппа IV Испанского) 401

Плесси-Прален или Дюплесси-Прален (см. Шуазель)

Поле (финансист) 126

Полен (отец, исповедник, иезуит) 322, 357

Поль (Поль де Сомюр, называемый Шевалье, моряк) 412

Поммерей (любовница Гонди) 144

Портай (советник парламента) 203

Потье (Огюстен, епископ Бове) 122, 370

Потье де Бланмениль (Никола, судья) 203, 249, 256

Потье де Новьон (Никола, судья) 201, 203, 256

Пуссен (Никола, художник) 439, 442

Пьервив (Мария де) 142

Равайяк (Франсуа) 264

Рамбуйе (Никола де) 420

Расин (Жан, поэт) 142, 379

Рец (Жан-Франсуа Поль де Гонди, кардинал де) 296, 328, 330, 354

Ришелье (Арман Жан Дюплесси, кардинал де) 9, 10, 26, 29, 30, 34-36, 38, 40, 46, 50-64, 67, 76, 78, 82, 83, 88, 102, 114, 119, 121-128, 130, 133, 146, 155-159, 161-163, 165, 166, 168, 170, 171, 173-176, 183, 185, 186, 188, 195, 196, 202, 208, 209, 213, 222, 230, 235, 244, 247, 255, 264, 273, 275, 298, 334, 366, 380, 383, 406, 417, 422, 430, 438, 446, 447, 458, 459, 461-463, 466, 477, 486

Роган (семейство де) 135, 143

Роган (герцог де) 326

Роган-Шабо 279

Романелли (Джованни Франческо, художник) 439, 440, 443

Рювиньи 263, 306

Рюйтер (Михель Адрианзон де, голландский адмирал) 395

Савойский (дом) 390

Савойский-Кариньяно (Фома, принц) 176

Саккетти (семейство) 30, 31

Саккетти (Жан-Франсуа, нунций в Милане) 30

Сакссн-Веймарский (Бернар, герцог) 158, 169

Салуччи (художник) 440

Сасси (Пьетро) 439, 443

Севинье (Мари де Рабютен-Шанталь, маркиза де) 141

Сегье (Пьер, граф де Жьен, канцлер Франции) 63, 132, 201, 217, 221, 252, 365, 421, 439

Сексби (вождь английской революции) 360

Сент-Эвремон (писатель) 376

Сент-Эньян (см. Бовилье) Сервьен (Абель, маркиз де Сабле и де Буадофен, министр) 39, 180, 202, 307, 370, 415, 418, 423, 437

Сикст V (Феличе Перетти, Папа) 57

Симмерн (Балтазар де) 318

Скаррон (семейство) 199, 421

Скарчеллино (художник) 440

Скюдери (Мадлен де) 122

Спинола (Амбросио, маркиз де) 35

Суассон (герцог де) 406

Сулье (переводчик Пьетро Мазарини) 20

Сурди (Франсуа д'Эскубло де, архиепископ Бордо) 149

Сюбле де Нуайе (Франсуа, министр) 63, 64, 439

Сюлли Максимильен де Бетюн, герцог де, министр Генриха IV 201

Сюлли (герцог де, сын министра Генриха IV) 159

Сюффрен (отец) 384

Табуре (финансист) 199, 245

Таванн (семейство де) 295

Таванн (маркиз де) 295

Талон (Омер, судья) 232, 239, 240

Тальман (семейство) 420, 456

Тальман (Пьер, банкир) 454

Тальман де Рео (Гедеон, мемуарист) 139, 144

Тамбонно (судья) 202 Тенье (Жак, финансист) 201

Торстенсон (Леннарт, маршал Швеции) 171

Тревиль или Труаниль (Арман, Жан де Пейр, граф де, капитан гвардейцев) 64

Тромп (Корнелиус, голландский адмирал) 154, 168, 391

Туара (Жан Дюсейлан де Сен-Бонне, маркиз де, маршал Франции) 34-36, 167

Турхан (мать Мехмета IV и регентша Османской империи) 411

Тюбеф (финансист) 439

Тюренн (Анри де Латур д'Овернь, виконт де, маршал Франции) 10, 62, 105, 158-160, 165, 167, 169-173, 202, 205, 247, 262, 263, 266, 271, 292, 294, 295, 298, 301, 320, 336, 342, 343, 344, 346, 348, 356, 370, 385, 406, 409

Тюркан (судья) 202

Урбан VIII (Маттео Барбери-ни, Папа) 30-32, 36, 40, 44-46, 48, 56, 57, 117, 152, 175, 178, 224

Фабер (Абраам, маршал Франции) 62, 167, 202, 304, 321

Фелипо (семейство) 202, 322

Фенелон (Франсуа де Салиньяк де Ламот) 149, 332, 474

Фердинанд III Габсбург (император) 403, 404

Фейдо (финансист) 203

Фериа (герцог де) 28

Филипп II (король Испании) 402

Филипп III (король Испании) 24

Филипп IV (король Испании) 61, 154, 306, 393, 395, 396, 400, 403, 405

Франциск I (король Франции) 230, 412, 445

Фридрих-Вильгельм (курфюрст Бранденбургский) 409

Фуке (Никола, виконт де Во, маркиз де Бель-Иль, суперинтендант финансов) 149, 190, 306, 330, 335, 349, 350, 353, 366, 384, 414-419, 422, 459, 462-464

Фуке (Базиль, брат Никола) 306

Фурси (советник) 203

Фьеск (мадам де) 355

Христина (королева Швеции) 408

Шавиньи (министр) 221, 256, 257, 307, 311, 480

Шамплатре (сын президента Моле) 311

Шантелу (посланник в Риме) 439

Шаррон (семейство) 307

Шартон (президент в парламенте) 249, 289

Шатийон (мадам де) 355

Шатлен (Клод, финансист) 420, 421

Шатонеф (хранитель печатей) 256, 257, 296, 310

Шеврез (Мари де Роган-Монбазон, герцогиня де) 123, 267, 301, 462

Шеврез (герцогиня де, дочь предыдущей, любовница де Гонди) 144, 298, 319

Шомберг (Карл де, маршал Франции) 35, 172, 229, 241, 406

Шон (герцог де) 205

Шуазель (Сезар, герцог де, граф Дюплесси-Прален, маршал Франции) 266, 294, 301, 312, 325

Эгийон (семейство д') 205

Эгийон (Мари-Мадлен де Виньеро, герцогиня де) 255, 421

Эльбеф (герцог д') 266

Энгиеннский (см. Конде) Эпернон (Бернар де Ногаре де Лавалетт де Фуа, герцог де) 289, 290, 302, 303, 305, 317

Эрва или Эрвар (Бартелеми, финансист) 419

Эрлах (Иоганн Людвиг фон, маршал Франции) 268, 271, 275

Эстиссак (барон д') 325

Эстре (Габриэль д') 135

Эстре (Виктор Мари, граф де Кёвр и герцог д', маршал Франции) 51, 56, 319

Эффиа (Антуан Коэффье де Рюзе, маркиз д') 202, 245, 421

Примечания

1

Франсуаза Берто де Моттвиль, доверенное лицо Анны Австрийской, ее камеристка, написавшая «Мемуары». — Прим. пер.

2

Квиринал — один из семи холмов, на которых возник Древний Рим. — Прим. пер.

3

Жезю — церковь Иисуса, главная церковь иезуитов, построенная в 1568 году. — Прим. пер.

4

Патристика — совокупность теологических, философских и политико-социологических доктрин христианских мыслителей и отцов Церкви. — Прим. пер.

5

Игнаций Лойола — основатель ордена Иисуса, ордена иезуитов. — Прим. пер.

6

Падрони — покровители. — Прим. пер.

7

Бенефиций — значительное владение, пожалованное в пожизненное пользование (без права наследования) при условии несения определенной службы. — Прим. пер.

8

Архитектурный ансамбль в Риме, владение Ватикана: дворец рода Латерани, собор Святого Иоанна Латеранского, Святая лестница в древняя часовня, частное папское владение. — Прим. пер.

9

Владение Ватикана, называемое также Либерийской церковью, основана Папой Либерием (352 год). — Прим. пер.

10

Доход, получаемый с церковного имущества. — Прим. пер.

11

Историческая должность: хранитель печатей и архивов. — Прим. пер.

12

Комменда — доход, получаемый с аббатства или католического монастыря. — Прим. тр.

13

Конта-Вснесен — историческая область с главным городом Авиньоном. — Прим. пер.

14

Цизальпинский — находящийся по ту сторону гор. — Прим. пер.

15

Вольтерра — город в обл. Тоскана; Имола — город в обл. Эмилия-Романа (Италия). — Прим. пер.

16

Валанс — главный город департамента Дром, что на Роне. — Прим. пер.

17

Празднуется 31 декабря. — Прим. тр.

18

Цит. по книге «Людовик XIII» Пьера Шевалье, с. 631.

19

Дофине — историческая область. — Прим. пер.

20

Уаза — правый приток Сены. — Прим. пер.

21

Талья — налог на землю. — Прим. пер.

22

Тридентский собор — Вселенский собор католической церкви, заседал в 1545—1547, 1551—1552, 1562—1563 годах. — Прим. пер.

23

Требник — книга с молитвами. — Прим. пер.

24

Гиень — историческая область Франции. — Прим. пер.

25

Гасконь — историческая область Франции. — Прим. тр.

26

Домб — географическая область Франции. — Прим. пер.

27

Бретань — историческая область Франции. — Прим. тр.

28

Руссильон — историческая область Франции. — Прим. пер.

29

Эскориал — резиденция испанских королей. — Прим. пер.

30

Суржа — смесь пшеницы и ржи. — Прим. пер.

31

Арпан — старая французская земельная мера, равняется 42,21 арон. — Прим. пер.

32

Союз Святой Лиги — Конфедерация французских католиков. — Прим. пер.

33

Овернь и Лимузен — исторические области Франции. — Прим. пер.

34

Анвер — Антверпен. — Прим, пер.

35

Галисия — историческая область в Испании. — Прим. пер.

36

Физиократы — последователи физиократии, экономической доктрины, которая рассматривает землю единственным источником богатства и предполагает, что на ней существует «естественный порядок». — Прим. пер.

37

Хаарлем — город на севере Нидерландов. — Прим. пер.

38

Алесский эдикт пощады даровал протестантам свободу отправления культа. — Прим. пер.

39

Вожла (Клод Фавр де) (1585—1650) — французский грамматист. — Прим. пер.

40

Плеяда — группа семи французских поэтов, основанная Ронсаром с целью обогатить и защитить французский язык. — Прим. пер.

41

Кризаль — персонаж из «Ученых женщин» Мольера. — Прим. пер.

42

«Французские» деревни — это район Сены, Лиможа. — Прим. пер.

43

Вийон Франсуа — французский поэт (р. в 1431 или 1432) — Прим. пер.

44

Наихристианнейший король — король Франции. — Прим. пер.

45

Католический король — король Испании. — Прим. пер.

46

Янсенизм — религиозное течение, основанное теологом Янсением, Ипрским епископом. — Прим. пер.

47

Габриэль д'Эстре (1573—1599), любовница Генриха IV, который подарил ей титул герцогини де Бофор и собирался а ней жениться, но она внезапно умерла, родив ему троих Детей, в том числе Сезара Вандомского. — Прим. пер.

48

Гастон Орлеанский, которого называли Мсье, герцог, брат Людовика XIII. — Прим. пер.

49

Брат — Людовик XIII. — Прим. пер.

50

Великий Конде, полководец, Людовик II Бурбон-Конде герцог Энгиенский, позже принц де Конде. — Прим. пер.

51

Анри II де Бурбон-Конде — сын Великого Конде. — Прим. пер.

52

Герцог Сезар Вандомский, бастард Генриха IV, узаконенный. — Прим. пер.

53

Арман Бурбон-Конти, принц де Конти. — Прим. пер.

54

Это имя носили четыре египетские принцессы из Династии Птолемеев. — Прим. пер.

55

Прозвище Генриха Гиза. — Прим. пер.

56

Людовик XIV. — Прим. пер.

57

См. также приложение «Ливр и франк». — Прим. пер.

58

Биллон — низкопробное серебро. — Прим. пер.

59

Джон Ло — шотландский финансист, создал во Франции частный банк, который имел право выпускать бумажные деньги. — Прим. пер.

60

Старинная французская медная монета. — Прим. пер.

61

Домен — владение. — Прим. пер.

62

Апанаж — доходы, получаемые с королевского домена. — Прим. пер.

63

Сантим — мелкая денежная единица, сотая доля франка. — Прим. пер.

64

Су равняется пяти сантимам. — Прим. пер.

65

Туаз — старинная французская мера длины. — Прим. пер.

66

Канун праздника Богоявления, накануне дня святой Эпифании (7 января). — Прим. пер.

67

Старинная мера жидкости и сыпучих тел. — Прим. пер.

68

Историческая область Франции. — Прим. тр.

69

Мен — историческая область Франции. — Прим. пер.

70

Орлеанэ, Берри — исторические области Франции. — Прим. пер.

71

Марш — старинная провинция Франции. — Прим. пер.

72

Лиард — старинная французская медная монета. — Прим. пер.

73

Табарен Антуан Жирар — французский шарлатан, родился в Париже в 1584 году, умер в 1633, выступал в балагане, его называли «королем шутов», от него был в восторге Поклен, будущий Мольер. — Прим. пер.

74

Табарен Антуан Жирар — французский шарлатан, родился в Париже в 1584 году, умер в 1633, выступал в балагане, его называли «королем шутов», от него был в восторге Поклен, будущий Мольер. — Прим. пер

75

Турень — историческая область Франции. — Прим. пер.

76

Дон Луис де Харо — министр испанского королевства. — Прим. пер.

77

Реминагробис — персонаж из басни Лафонтена. — Прим. пер.

78

Минимальная межпрофессиональная зарплата, варьирующаяся в зависимости от изменения цен и экономического роста. — Прим. пер.

79

Составлен Гортензией Сальве-Мартен.

Content

Пьер Губер
МАЗАРИНИ

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Римлянин и королевство. 1602-1642

ГЛАВА ПЕРВАЯ. Портрет честолюбца

Рим и Мазарини Рим, 1600 год

Молодость: Джулио, Треви, Колонна

Кавалер Мазарини: от военной карьеры к дипломатической

Последние римские покровители

1630-й — год открытий

Периоды блеска и безвестности (1631-1639)

От кавалера до Монсиньора, или Рассказ о том, как Мазарини оделся в фиолетовую сутану, и дня не пробыв ни епископом, ни даже священником

Годы в тени (1636—1639)

Мазарини при Людовике XIII (январь 1640 — май 1643)

Решающие недели (декабрь 1642 — май 1643)

ГЛАВА ВТОРАЯ. Портрет королевства (1643)

Формы и очертания

Природа Франции и ее формирование

Люди

Французы за работой: хорошо организованное хозяйство

Неопределенность ситуации

Верования и культура

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Первые пяте лет: 1643-1647

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Множество проблем

О важности «значительных», или О значении одной кабалы

Противники: господа из парламента

Королевские чиновники против комиссаров короля

Высокородные против государства

Противники: «партия благочестивых»

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Мазарини и война

Войны и армии в середине века

1643—1648: Мазарини, стратег и дипломат

«Блеск и нищета» дипломатии: Вестфальский мирный конгресс и Вестфальский мир (1644-1648)

ГЛАВА ПЯТАЯ. Главные финансовые вопросы (до 1648)

О том, что не называли «бюджетом» королевства

Сбор денье

Сложный институционный механизм

Финансисты, опора французской монархии

О тех, кого тогда не называли «налогоплательщиками»

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Ужасные годы. 1648-1652

ГЛАВА ШЕСТАЯ. О том, что называют Фрондой: начало (январь — май 1648)

Финансовый дебют: как заставить парижан платить

Первая атака налоговой администрации

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. Первый тяжелый год: 1648

27 статей (лето 1648): реформы, предложения реформ, улаживание отношений

Лето 48-го: от хорошо испытанных уловок к забытому банкротству

Благодарственный молебен, 600 баррикад, 400 000 парижан и Мазарини

Первый отъезд: Рюэль — Сен-Жермен, 13 сентября — 31 октября

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. Король осаждает свою столицу (январь — март 1649)

О том, что называют Фрондой (продолжение и окончание): беспорядки, путешествия и бунты (лето 1649 — осень 1652)

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. Волнения в провинциях и латентное фрондерство

В Северной Франции

Прованс и Фронда

Бордо и Гиень

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. Путешествие короля и тюрьмы для принцев (лето 1649 — февраль 1651)

Заключение и освобождение Конде (январь 1650 — февраль 1651)

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. Изгнание и совершеннолетие

Париж, февраль—сентябрь 1651 года: интриги, посредственность, разлад среди фрондеров

Совершеннолетие (5—7 сентября 1651 года)

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. Возвращение кардинала и гражданская война Конде

Париж—Бордо: Конде

Париж—Пуатье: король

Брюль — Пуатье: кардинал

Возвращения: Бордо—Париже, Пуатье—Париж (январь—апрель 1652)

Последний эпизод: шестимесячная война (апрель—октябрь 1652)

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. «Обдумывание» Фронды

…Обдумаем поражение Фронды

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. Бедствия тех времен (1648-1652)

Взлет дороговизны в 1650 году

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Успешные годы: дорога к вершине

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. Внутреннее положение: «xвocmы» Фронды, «ползучая» оппозиция и мини-извержения

Уничтожение оппозиции

«Хвосты» Фронды в провинциях

Прованс

Реорганизация власти

Парламенты

Провинции

Коронация: Реймс, 1654

О том, что назвали «третьей Фрондой»: десятилетие ассамблей провинциального дворянства (1649—1659)

«Четвертая Фронда»: «благочестивые», янсенисты, Папа Римский и кардинал, бегущий от Мазарини

«Благочестивые»

Протестанты

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. Война, мир, преимущество (1653-1660)

Затянувшаяся война: Тюренн без Кромвеля (1653—1657)

Решение: Кромвель и инфанта (1656-1659)

Путь к миру (1658—1659)

Мир Мазарини и полученное преимущество (1659 — март 1661)

Мазарини и Север

Восточные горизонты

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. Финансирование войны: Мазарини и Фуке

Фуке

Девятое марта 1661 года

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. След и наследство

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. Воздух Рима

Рим и Париж: «галактика» Мазарини

Рим в Париже, или Мазариниевское «барокко»

Итальянская музыка

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. Золото римлянина

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ. Наследие

Материальное наследство

Политическое наследие: крестный отец и крестник

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ. Надгробные речи

ПРИЛАГАЕМЫЕ ДОКУМЕНТЫ

О Мазарини: портреты и впечатления

Об Анне Австрийской

Несколько мазаринад

Доходы Мазарини с его духовных бенефиций

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

Примечания