Александр Григорьевич Звягинцев

На веки вечные

В оформлении книги использованы кадры из сериала «Нюрнберг. Контригра». В ролях: Артем Михалков, Юлия Снигирь, Сергей Астахов, Мария Порошина, Галина Польских, Михаил Пореченков, Сергей Гармаш и другие.

© Звягинцев А. Г., 2000-2011

© ОЛМА Медиа Групп, 2012

© ФГУП «ВГТРК» (фотоматериалы), 2011

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Книга I. Свидание с привкусом разлуки

В страшном послевоенном Нюрнберге должен начать работу небывалый в истории судебный процесс над главарями поверженного рейха. Именно здесь наши контрразведчики ведут тайную войну с теми, кто намерен любой ценой не допустить вынесения справедливого приговора, которого ждет весь мир.

Практически снесенный с лица земли Нюрнберг становится ареной безжалостной борьбы, тайных и открытых схваток. Тут орудуют скрывшиеся в подполье нацисты, плетут интриги спецслужбы, торгуются политики и дипломаты, блистают кинозвезды. Громадная работа по разоблачению злодеяний фашистов, проделанная нашей делегацией во главе с Главным обвинителем от Советского Союза Романом Руденко, находится под угрозой.

И именно здесь, на территории, оккупированной американскими войсками, самоотверженно действует майор нашей контрразведки Денис Ребров – ему поставлена задача особой государственной важности.

Но причудлива судьба человеческая. В этом же старинном имперском городе, где среди развалин обитают тени людей, готовых на все ради пачки сигарет и куска хлеба, откуда на человечество ежедневно обрушивается правда о немыслимых преступлениях, которые невозможно представить, Денис Ребров встречает женщину своей жизни – княжну Ирину Куракину из семьи российских аристократов-эмигрантов. Но между ними пропасти, которые грозят гибелью обоим, ведь они принадлежат разным частям трагически расколовшегося русского мира…

На страницах романа кроме Главных обвинителей от СССР – Романа Руденко и его коллеги из США – Роберта Джексона, читатель встретит немало и других реальных исторических персонажей – главарей Третьего Рейха Геринга и Риббентропа, Гесса и Кальтенбруннера, кинодиву Ольгу Чехову, которую называли любимой актрисой Гитлера, и саму Марлен Дитрих, «вождя народов» – Сталина и его ближайших соратников: Молотова, Берию и Вышинского…

В основу романа положены неизвестные доселе факты и данные, которые автор, посвятивший изучению Нюрнбергского процесса многие годы, получил от его участников и свидетелей.

Часть первая

Игры профессионалов

Глава I

И помни обо мне!

Все газеты Америки взахлеб рассказывали о том, что происходит в побежденной нацистской Германии, о толпах пленных, которых уже не знали куда девать, о поисках Гитлера и остальных фашистских бонз, которые то ли скрылись, то ли истребили сами себя. С фашистской Германией было покончено, оставалось только разобраться с ее смердящими останками и понять, что может и должно быть на ее месте. И теперь не было недостатка в героях, готовых на самые крайние меры. «Перебейте их всех! Оставите хотя бы одного – они расплодятся снова, и вам придется начинать все с самого начала. Это ведь все равно что выпустить кроликов на молоденькую травку», – писал о немцах, разгорячившись, даже вполне умеренный в прошлом один государственный деятель. Более хитроумные и хладнокровные привычно хотели сделать все чужими руками: «Пусть русские делают грязную работу, мы не будем иметь к этому никакого отношения».

Мужчина лет тридцати отложил в сторону газеты и погрузился в размышления. За окном его нью-йоркской квартиры шумел и веселился огромный город, торжествующий победу. Ни в Нью-Йорке, ни где бы то ни было еще, никто не знал, что человек, изучавший американскую прессу, был глубоко законспирированным советским агентом в Америке под оперативной кличкой «Гектор». Да и в Москве о нем знали всего лишь несколько человек.

Гектор, как это часто случалось с ним в последние дни, думал о своем отце, который умер еще до начала войны.

Рос Гектор совершенно американским парнем – колледж, американский футбол, университет, вольная самостоятельная жизнь в университетском кампусе со всеми вытекающими из этого последствиями. Мать его погибла в автомобильной катастрофе, когда ему исполнилось двенадцать, отец всегда был занят на работе – он трудился в госдепартаменте, поэтому вечно торчал в Вашингтоне и редко появлялся в доме, расположенном в пригороде. Так что Гектор всегда чувствовал себя в этой жизни одиноким охотником, который может положиться лишь на самого себя.

Но отца он уважал и любил – в нем чувствовалась некая серьезная напряженная внутренняя жизнь и убежденность в существовании неких ценностей, которые надо отстаивать, чем бы это ни грозило. О том, что это за ценности, Гектор догадывался во время нечастых серьезных разговоров, которые им довелось вести. Отец никогда не призывал его к чему-то и не поучал, он лишь говорил о своем видении того или иного события, предоставляя сыну самому делать выводы. Так Гектор узнал, что отец презирает классовые различия, разделение на бедных и богатых, что он не любит крайностей конкуренции, когда люди идут на что угодно, лишь бы превзойти других, поставить их ниже себя. Национальное американское увлечение бизнесом он считал крысиными гонками, где тебя, если ты не преуспел, могут выкинуть на свалку, как мусор. А бесконечная погоня за деньгами, по мнению отца, не оставляет времени ни на что другое – даже на удовольствие от их траты. Что-то из этих разговоров забывалось, а что-то откладывалось в сознании Гектора и уже не пропадало.

Отца особенно волновало все, что творилось в Германии с приходом Гитлера к власти. Он считал, что это самое настоящее исчадие ада способно ввергнуть весь мир в чудовищную катастрофу. И что его надо остановить любой ценой. Из некоторых его слов Гектор мог сделать вывод, что в Америке есть люди, которые не только помогли Гитлеру захватить власть, но и помогают ему вооружаться, создавать самую современную и оснащенную армию.

В конце тридцатых Гектор, уже получивший университетский диплом, отправился в Европу посмотреть на Старый Свет, откуда были родом его предки. Неожиданно пришла телеграмма с известием, что отец тяжело болен и надо возвращаться. Отца он просто не узнал – рак печени пожирал его ненасытно и неумолимо. Когда они остались вдвоем, отец, тяжело дыша, сказал:

– Хочу, чтобы ты узнал от меня то, что может слишком потрясти тебя, если ты узнаешь это от других… Вот уже несколько лет я сотрудничаю с русскими… Я сообщаю им сведения, которые могут помочь им в борьбе с Гитлером.

Гектор молчал ошеломленный. В голове его была звонкая пустота. Понимая, что с ним происходит, отец какое-то время тоже молчал, тяжело дыша. Потом продолжил:

– Ты знаешь, что я считаю Германию в руках Гитлера самой большой опасностью всему миру. Но дело не только в этом. Я убежден, что остановить его могут только русские. Больше некому. Французы просто не хотят воевать, англичане одержимы мыслью натравить его на русских и больше ничего не хотят видеть. Мы, американцы, считаем себя в полной безопасности и потому не будем вмешиваться в надежде загрести жар чужими руками. У нас многие готовятся с удовольствием наблюдать, как русские и немцы будут истекать кровью. На мой взгляд это ошибка и подлость…

Гектор молча смотрел на отца.

– Вот почему я решил, что русским надо помогать… Я знаю, что они не ангелы и мне не нравится многое из того, что творит Сталин, но… Только он может раздавить Гитлера, только Россия с ее необъятными силами. А победив Гитлера, они неминуемо изменятся…

Отец задыхался. На его желтом лбу с выпуклыми синими венами выступили крупные пятна пота.

– Вот и все, теперь ты знаешь это… Надеюсь, что ты поймешь мое решение. Деньги меня не интересовали. Я просто делал то, что считал нужным. На столе бумага, там написано, как связаться с русским, если ты… Поступай как сочтешь нужным.

Отец умер в тот же вечер. Гектор полгода провел в бесконечных раздумьях и сомнениях. Но жизнь постоянно подбрасывала информацию, подтверждавшую правоту отца. Запад хладнокровно вел дело к войне, рассчитывая, что Германия и Советский Союз уничтожат друг друга. Все попытки русских создать коалицию против Гитлера хладнокровно и методично разваливались. В это время в Америке было уже множество беженцев из Германии, и Гектор из первых рук узнавал о том, что такое гитлеровский порядок. Было понятно, что Европа не выдержит столкновения с германскими силами, что немцы просто пройдут по ней парадным маршем. Русские были последней надеждой. Чуть ли не случайно он узнал в это время, что «Форд» и «Дженерал моторе» через свои заводы-филиалы в Германии самым активным образом участвуют в создании моторизованных частей гитлеровской армии. Советский Союз был обречен на страшную войну. Видимо, к тому времени решение уже созрело в нем окончательно, и он воспользовался запиской отца, чтобы выйти на русских…

И вот теперь, когда прошло уже столько лет со дня смерти отца, когда Гитлер ценой ужасающих жертв, прежде всего, русских, повержен, он думал о том, что отец был прав. И он сам сделал правильный выбор, когда решил помогать им. Но вот что теперь, когда война закончилась? Превращаться в шпиона, выведывающего тайны своей страны?

Нью-Йорк за окном продолжал беспечно веселиться.

Постскриптум

27 апреля 1942 года Правительство СССР вручило послам и посланникам всех стран ноту «О чудовищных злодеяниях, зверствах и насилиях немецко-фашистских захватчиков в оккупированных советских районах и об ответственности германского правительства и командования за эти преступления». Сообщение ТАСС.

2 ноября 1942 года принят Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об образовании Чрезвычайной Государственной Комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР».

Глава II

Лабиринты ада

– И чего мы тут ищем?

– Правду, мы ищем, правду… Чего же еще?

– А если конкретно?

– Ну, а если конкретно, ищем доказательства, что господин Гитлер действительно кончил жизнь самоубийством, а не бежал на подводной лодке куда-нибудь в Австралию… – Так вроде уже два трупа нашли!

– В том-то и дело… В том-то и дело, что два. А должен быть один! Один, но настоящий! Самый что ни на есть! Двойников нам не надо…

От долгого пребывания в затхлых подземных катакомбах гитлеровского бункера у них ломило голову и появилась резь в усталых глазах. Бесконечные коридоры, похожие на лабиринт, темные закоулки, потайные комнаты… Казалось им не будет конца. Кое-где горел свет, и тут же – зловонная мгла.

Всюду следы торопливого бегства – полы завалены бумагой, растрепанными книгами, фотографиями и открытками с отпечатками подошв, сброшенной второпях офицерской формой, разноразмерными сапогами, щегольскими парадными фуражками со свастикой и солдатскими пилотками… В одной из комнат они нашли множество красных бархатных футляров, внутри которых были Железные кресты. В другой горы книг «Майн кампф». Сверху лежала переносная аптечка в футляре из дорогой толстой коричневой кожи и белый металлический ящик, осторожно открыв который, они определили, что это был прибор для определения газового состава воздуха – загнанные под землю обитатели бункера боялись, что их будут выкуривать из бункера, как затравленных зверей.

– Запах тут, – поморщился капитан Карпович.

– Нормальный запах для преисподней, – усмехнулся в ответ майор Ребров. – Логово фашистского зверя как-никак. А ты хотел, чтобы тебе здесь розами пахло?

Майор Денис Ребров и капитан Михаил Карпович входили в одну из оперативно-розыскных групп, которые были созданы по приказу Москвы сразу после вступления советских войск в Германию специально для розыска и захвата фашистских главарей. Когда ворвались в Берлин, их спецгруппу, подчинявшуюся напрямую генералу Филину, переориентировали непосредственно на поиски самого Гитлера либо его трупа в подземном бункере под рейхсканцелярией.

Ребров и Карпович были еще молоды, но за плечами у обоих были уже годы войны, оперативной работы, сложнейших разведопераций. В их слаженном дуэте Ребров всегда был ведущим, но добродушного и исполнительного Карповича это ничуть не задевало. Ребров успел буквально в день начала войны закончить университет, владел немецким, начальство ценило его за аналитические способности, умение быстро соображать и принимать неожиданные самостоятельные решения. Все знали, что начальник управления разведки генерал Филин питает к нему особые симпатии. И правильно делает, считал Карпович, таких, как Ребров, поискать надо. Быть ему генералом. Сам же Карпович не мог дождаться, когда сможет вернуться к своим гражданским делам – до войны он начал преподавать автодело в техникуме, обзавелся невестой…

Ударом ноги Карпович распахнул очередную дверь, заглянул в небольшое помещение и невольно отшатнулся.

Посреди комнаты стоял стол, накрытый белой скатертью. Прямо на скатерти лежал покойник в черной парадной форме эсэсовского офицера. Его начищенные сапоги сияли мертвенным блеском.

– Не трогай, – предупредил Ребров, заглядывая в комнату через плечо Карповича. – Может быть заминирован. Уж больно хорош…

Они осторожно обошли труп.

– Пулевое отверстие в виске, – заметил Карпович.

– Вижу. Черт его знает, кто это, но точно не Гитлер… Давай отметь дверь, потом предупредим саперов.

– Да уж, помирать после войны никому неохота, – пробормотал Карпович, рисуя на двери мелом огромный крест.

– Когда же нас с тобой домой отпустят, а? – уже в который раз спросил Карпович, отбрасывая ногой в сторону валявшийся по полу парадный френч какого-то фашистского бонзы. – Неужели пока всех Гиммлеров не переловим, будем тут торчать?

– Ты же сам всю войну мечтал до них добраться…

– Мечтал, а теперь что-то домой потянуло. Да как!

Карпович вдруг оживился:

– Слушай, а что бы ты с ним сделал, если бы мы его нашли? Представляешь – открываем вот эту дверь – а там Гитлер сидит… Живой. Собственный персоной! Вот что бы ты с ним сделал, а? Только честно!

– Вот найдем – увидишь, – отмахнулся Ребров. – Давай открывай.

Карпович привычным ударом ноги распахнул очередную дверь, и в свете лучей фонариков они увидели сидящего на полу мужчину в немецкой форме. Он закрывал лицо руками от слепящих лучей.

– Руки вверх! – свирепо проорал Карпович, наставив на немца автомат.

Тот, не вставая, послушно поднял руки. Видно было, как его колотит от страха. Потом он неуклюже встал на четвереньки, а затем на колени. И застыл так – на коленях с поднятыми руками.

– Не стреляйте! Я без оружия. Только не стреляйте!

Ребров быстро оглядел комнату и невольно поморщился.

– Ну и дух тут у тебя! Давно тут сидишь?

– Не знаю, несколько дней…

– Миш, веди его в другую комнату, пока мы тут не задохнулись…

Заведя немца в комнату, где сохранилось несколько стульев и стол, Карпович усадил немца на стул посреди комнаты. Сам сел по-начальственному за стол, смахнул с него брезгливо на пол бумаги и какие-то фотографии, положил перед собой автомат и тяжело уставился на пленного. Ребров скромно пристроился на стуле у двери. В их действиях чувствовалась четкая слаженность, за которой были уже десятки допросов, которые они провели вместе.

– Ты кто? – грубо спросил Карпович.

– Рядовой Иохим Фиш, господин офицер.

– Где служил?

– Бегляйткоммандо СС «Адольф Гитлер»…

Карпович и Ребров многозначительно переглянулись.

– Значит, ты был телохранителем Гитлера? – уточнил Ребров.

Фиш повернулся к нему. На его заросшем щетиной, грязном лице было написано желание отвечать на вопросы как можно более подробно и толково.

– Я занимался связью – передавал депеши, письма, газеты… Выполнял какие-то личные поручения… Последнее время я был телефонистом, работал на коммутаторе…

– Где сейчас Гитлер? Куда он бежал? Как? Кто ему помогал? – резко оборвал его Карпович.

– Гитлер застрелился, господин офицер!

– Лжешь! Всем известно, что в бункере был двойник Гитлера, а сам он бежал из Берлина. Куда?.. Мы задержали его личного пилота, он сказал, что ты все знаешь!.. Ганс Баур, личный пилот Гитлера, его ты знаешь?

– Конечно, я знаю Ганса Баура, но…

– Никаких но! Или ты признаешься, или мы тебя просто расстреляем! Прямо сейчас, здесь!.. Как Гитлер бежал из Берлина? Кто ему помогал? Кто был вместе с ним?

Немец, послушно державший руки на коленях, задрожал. Было слышно, как он судорожно, мелкими глотками втягивает в пересохшее горло воздух.

Ребров встал и подошел к немцу. Тот боязливо втянул голову в плечи и закрыл глаза.

– Да, а что за труп лежит в комнате у пожарного крана? – негромко спросил Ребров.

– Это Трушке, господин офицер. Он застрелился.

– От страха? Или был слишком идейный – не мог пережить гибели тысячелетнего рейха?

– Нет, из-за жены.

– Из-за чего? – не смог сдержать изумления Карпович.

– Из-за жены. Она у него беременна, должна рожать скоро, а он вдруг узнал, что ребенок не от него. Что жена ему изменила… Он надел парадный мундир и…

– Ничего себе история из жизни эсэсовца, – помотал головой Карпович. – Прямо романс какой-то.

– Пошли, – приказал Ребров немцу.

Тот попытался встать и не смог.

– Вы меня расстреляете?

– Мы – нет, – отмахнулся Ребров.

– Зажарим и съедим, – хохотнул Карпович. – Слушай, Ребров, пошли наверх! Там допросим. Не могу я уже тут находиться! Мутит!

Они вышли в коридор и успели сделать всего несколько шагов, когда по ним лупанула автоматная очередь. В узком коридоре грохот выстрелов разрывал уши.

Фиш, который шел впереди, схватился за плечо и рухнул на пол. Ребров и Карпович упали рядом. Коридор сотрясла еще одна длинная очередь. А потом наступила тишина.

Из-за угла появилась полусогнутая фигура с немецким автоматом в руке. Крадучись и приседая, она направилась в их сторону. Когда до Фиша оставалось несколько шагов, грохнули выстрелы. Стрелял Ребров, перевернувшись на спину и держа пистолет двумя руками.

Фигура дернулась, завалилась на бок и замерла на полу.

Ребров, не переворачиваясь, спросил:

– Карпович! Мишка, ты как?

Карпович едва слышно простонал в ответ.

Ребров, не прекращая стрельбы, перевернулся на живот, потом привстал, продолжая сажать одну пулю за другой в нападавшего. Когда патроны кончились, он бросился к Карповичу. Тот лежал на спине, уставившись померкшими уже глазами в протолок, на губах у него пузырилась кровавая пена.

– Достали, гады… после войны… – чуть слышно прошептал он, уже не в силах разлепить запекшиеся губы. – Не увижу…

Пошатываясь и жмурясь от дневного света, из подвального окна во дворе разрушенной до основания рейхсканцелярии с трудом выбрался трясущийся Фиш. Какое-то время он просто стоял и, щуря глаза, глубоко дышал. Вскоре в окне показалось застывшее лицо Реброва. Увидев его, Фиш бросился к Реброву и, пытаясь помочь ему выбраться из подвала, стал протягивать руки, торопливо бормоча:

– Я здесь, господин офицер! Я не собираюсь никуда бежать! Я не знаю, кто там стрелял… Не убивайте меня! У меня жена и маленькая дочь!..

Ребров обвел глазами горящий, перепаханный снарядами и бомбами двор, разрушенные стены. Он словно не понимал, где находится.

Из подъехавшего пыльного «виллиса» выскочил немолодой уже мужчина в офицерской форме, которая не могла скрыть совершенно гражданской конституции его узкоплечей и нескладной на вид фигуры. Это был генерал Филин. Суровое лицо, изрезанное глубокими морщинами, с загадочным взглядом почти прозрачных серых глаз, очень диссонировало с его неловкой внешностью.

– Денис!

Ребров обернулся. Губы его дергались. Он с трудом выговорил:

– Мишку… Карповича… убили…

– Кто?

– В подвале рейхсканцелярии… Придурок какой-то вдруг выскочил…

– Этот? – поднял Филин глаза на Фиша.

Немец съежился от ужаса, поднял руки и отчаянно замотал головой.

– Нет, – опустил голову Ребров. – Этот сдался… Он сидел там несколько дней один, боялся высунуться. Он из «Бегляйкоммандо», был с Гитлером до самого конца…

– Ну!.. Значит, есть о чем поговорить…

Ребров вяло пожал плечами.

– Товарищ генерал… Мишку надо вытащить оттуда, я пойду за ним…

– Погоди, я тебе солдат дам, – крикнул ему вслед Филин.

Ребров, словно не слыша, молча полез в подвальное окно.

– Быстро за ним, – скомандовал Филин двум автоматчикам, сопровождавшим его. – И осторожнее там!

Постскриптум

«Точка зрения британского правительства о нецелесообразности организации формальных судебных процессов в отношении главных преступников войны остается неизменной. Однако, если США и СССР держатся другой точки зрения и считают целесообразным применение такого порядка ответственности, британское правительство готово с этим согласиться.

Однако необходимо иметь в виду, что на оккупированной территории Германии должны быть созданы военные суды для разбора дел рядовых нацистских преступников, совершавших преступления на территории Германии».

Из материалов Совещания по вопросу о наказании военных преступников, 3 мая 1945 года, отель «Фермонт», Сан-Франциско.

Глава III

Пасьянс дьявола

Фиш, привычно уже приняв стойку «смирно», поедал глазами сидящего за столом Филина, как поедал еще несколько дней назад Гитлера, Геббельса, Гиммлера…

Филин, подняв на него свои прозрачные глаза, неожиданно мягко спросил:

– Год рождения?

– Тысяча девятьсот двадцатый! – молодцевато отрапортовал Фиш.

– Двадцатый… Совсем молодой. Зачем тебе погибать, солдат? У тебя вся жизнь впереди. Ты должен быть счастлив, что остался жив в этой мясорубке. У тебя есть семья? – Жена и дочь, господин генерал…

– Жена и дочь… Ты должен чувствовать свою ответственность перед ними.

– Так точно. Я чувствую, господин генерал. Я готов на все, чтобы увидеть их!

– Ну, вот и хорошо. Итак, ты был с Гитлером до самого конца в его бункере и готов поклясться, что это был именно Адольф Гитлер, а не его двойник?

– Так точно, господин генерал. Он, конечно, сильно сдал в последнее время, но это был он.

– Сколько лет ты провел рядом с ним?

– С мая тысяча девятьсот сорокового.

– Ну что ж, вполне достаточно, чтобы отличить настоящего Гитлера от двойника, не правда ли?

– Так точно!

– Значит, ты не мог ошибиться? И если вдруг выяснится, что Гитлер все-таки бежал, скрылся, получится, ты солгал и покрываешь его… Ты понимаешь это? Понимаешь, что тебе за это будет?

– Так точно.

– И…

– Он покончил с собой. Это было 30 апреля. Мы с ним встретились случайно в коридоре. Они прошел мимо, ничего не сказав… Через какое-то время они с Евой Браун попрощались с самыми близкими людьми и удалились в комнату. А в коридоре раздался крик: «Линге! По-моему, все!»

– Кто такой Линге?

– Камердинер Гитлера.

– Ты сам слышал выстрелы?

– Нет.

– Где ты находился в это время?

– В помещении коммутатора.

– Один?

– С Хентштелем и Рецлавом.

– Кто это.

– Гражданские работники бункера. Потом была мертвая тишина. Не выдержав, я выглянул в коридор и увидел, как Линге и Гюнше, адъютант Гитлера, вошли в гостиную, где находился фюрер. Гитлер сидел на диванчике возле стола, уронив голову на грудь. Рядом с ним сидела Ева Браун, поджав ноги и склонив голову к самым коленям. На ней было синее платье с белым воротничком в форме цветочков…

– Пфеточки, значит… Ты заходил внутрь комнаты?

– Нет.

– Как далеко ты находился от тела Гитлера?

– Метрах в шести.

– Что было потом?

– Мне стало не по себе, я хотел уйти, но потом вернулся. Тело Гитлера уже лежало на полу. Рядом стояли люди из его охраны. Они подняли его и завернули в серое одеяло. Потом они вынесли его через запасной выход. Из-под одеяла торчали его ботинки… Потом ко мне подбежал Рецлав и сказал: «Шефа жгут! Пошли, поднимемся, посмотрим!» Он был очень возбужден, как безумный… Мы все были в таком состоянии…

– И?

– Я отказался наотрез.

– Почему?

– Я… я не хотел это видеть. А потом… Мы там все были просто парализованы страхом. Мы ничего не соображали. Я только помню, что боялся, что «гестапо Мюллер», как мы его называли, пристрелит нас на месте, чтобы не оставалось свидетелей.

– То есть шеф гестапо Генрих Мюллер был в это время там? В бункере?

– Да, я его видел там незадолго до всего этого… Я же говорю, мы в бункере вообще боялись, что секретные службы нас всех перебьют, чтобы замести все следы.

Филин задумчиво помолчал.

– В бункере после смерти оставался еще и Геббельс…

– Да, господин генерал, он жил там с семьей и его дети – их шестеро – бегали по бункеру, смеялись, шалили, и в той обстановке это было жутко… 26 апреля, я хорошо помню этот день, Ханне Райч, она летчик-испытатель, удалось посадить легкий самолет прямо у Бранденбургских ворот на Унтер-ден-Линден…

– Ну да, именно для этого оттуда убрали фонари…

– Я слышал, как Ханна Райч уговоривала жену Геббельса отпустить с ней детей. «Если хотите оставайтесь здесь, – говорила она. – Но при чем здесь дети!» Но Магда сказала, что они с мужем все решили. Что у них есть свои представления о будущем детей… А дети в это время шалили в соседней комнате…

– Когда вы видели Геббельса последний раз? При каких обстоятельствах?

– Мы знали, что он решил покончить жизнь самоубийством в бункере вместе с женой и детьми.

– Убив собственных детей.

– Да, наверное, так будет правильнее. Потому что дети были от четырех до двенадцати лет и ничего еще не понимали. Я же говорю, они все время шалили… Первого мая вечером Магда вышла из своей комнаты, прошла мимо меня, а я сидел у коммутатора с открытой дверью, на глазах у нее были слезы. Потом она села и стала раскладывать пасьянс. А потом из ее комнаты вышел Геббельс… Он стоял и смотрел на свою жену… Спросил: «Что ты делаешь?» Она, не глядя на него, ответила: «Раскладываю пасьянс».

– А перед этим она отравила своих детей. Всех шестерых…

– Да, господин майор. Я не представляю себе, как это можно было сделать!.. А потом к ним зашел Артур Аксман, шеф Гитлерюгенда, и они просто болтали, вспоминали прошлое… А Магда готовила кофе… А дети…

– Дети лежали в соседней комнате, отравленные собственной матерью.

– Да… И тогда я решил уходить. Ко мне подошел Геббельс, и я сказал ему об этом. Он сказал, что все кончено. И пожал мне руку. Первый раз в жизни, раньше такого с ним никогда не случалось.

– Я не стал бы этим гордиться.

– Просто я хочу, чтобы вы мне поверили, господин генерал. Поверили, что я ничего не скрываю и рассказываю только правду… Я попрощался с ним молча. Я был последним солдатом, который покинул это настоящее царство смерти.

– То есть при самоубийстве Геббельса ты не присутствовал и трупов их не видел…

– Нет.

– А Борман? Ведь он тоже был там до самого конца.

– Да. Он собрал группу людей, и они решили пробиваться из Берлина на запад. Там было несколько офицеров, но я не пошел с ними… Я все равно был для них никто – кто я такой? Господин генерал, поверьте, я просто передавал депеши, письма, газеты, работал телефонистом… Мои обязанности заключались в том, чтобы быть под рукой, но всегда незаметно. Я не был членом партии, не входил в гитлерюгенд, я просто выполнял свою работу солдата. Выполнял честно…

– А если бы тебе приказали кого-то убить? – усмехнулся Филин. – Расстрелять?

– Мне не могли приказать такое. Для этого были другие люди. Я же выполнял иные обязанности. Например, разносил рождественские подарки от Гитлера знаменитым людям. Боксеру Максу Шмеллингу, актрисе Ольге Чеховой… Удивительно красивая женщина. Гитлер ее очень ценил…

– А где она живет?

– Кладов, это пригород Берлина, там у нее особняк…

«Вряд ли врет, – устало подумал Филин, – слишком напуган, очень хочет жить. Да и ума в нем не палата, чтобы лгать. Говорит о том, что видел. Другое дело, что видел он далеко не все. Кто знает, что там, в комнате Гитлера, произошло, и чьи ботинки торчали из-под одеяла…»

«Виллис» генерала Филина, пропетляв по разрушенному дымящемуся Берлину, вырвался на прямое шоссе и вскоре остановился у группы наших солдат, лениво покуривавших на солнце. В нескольких шагах от них, прямо на земле, опустив голову, сидел немец средних лет в гражданской одежде.

Филин и Ребров, выбравшись из машины, направились к ним. Увидев офицеров, солдаты побросали самокрутки и папиросы.

– Ну, что тут у вас? – нетерпеливо спросил Филин.

– Товарищ генерал, разрешите доложить, – бросился к нему навстречу молодой сержант с усиками, явно кавказец. – Вот задержали тут этого фрица. Обратили внимание, что он тут крутится уже не первый день. Вроде что-то высматривает… Подозрительный очень… Явно бывший военный…

Филин повернулся к Реброву.

– Поговори с ним, Денис.

Пока Ребров допрашивал немца, Филин рассеянно смотрел по сторонам, думая о чем-то своем.

– Товарищ генерал! – подошел к нему поближе сержант-кавказец. – Разрешите обратиться?

– Да, сержант, что у вас? – вздохнул Филин.

– Скажите, а Гитлер действительно застрелился? Или отравился? А то говорят, что он улетел на самолете, а вместо него охрана его двойника застрелила и сожгла…

– Говорят, – устало кивает Филин.

Солдаты внимательно прислушивались к их разговору.

– А еще говорят, он добрался до моря, там его ждала подлодка, и его увезли в Антарктиду, где ему логово приготовили…

– В Антарктиду, значит? – усмехается Филин. – К пингвинам?

– Говорят, товарищ генерал.

– Знаю, что говорят. Слышал. Пока обнаружено несколько трупов, среди которых должен быть и труп Гитлера. Устанавливают, какой именно его.

– Понятно, товарищ генерал. Не дай бог, сбежал, сволочь!

– Да не должен был…

Подошел Ребров.

– Ну? – подняв брови посмотрел на него Филин.

– Черт его знает! Говорит, что ему здесь назначил встречу знакомый, хотел сообщить что-то важное, но не явился… Что именно хотел сообщить, он не знает.

Ребров огляделся.

– Место какое-то странное для встречи – рядом с дорогой… А это что за штуковина?

Ребров отошел в сторону и ткнул носком сапога в торчащий из земли среди развалин какой-то небольшой постройки металлический рычаг.

– Рычаг какой-то!

Он несколько раз сильно дернул зарычат. Сначала одной рукой, потом двумя.

– Осторожно, Денис! – остановил его Филин. – А если мины?

Но было уже поздно. За их спинами раздался нарастающий скрежет, и часть асфальтового покрытия дороги стала медленно сдвигаться в сторону, открывая темный тоннель, ведущий под землю. Солдаты, раскрыв рты, с изумлением уставились в открывшуюся дыру. Ребров вскочил и бросился к немцу.

– Что там? Что там, я тебя спрашиваю?

– Я не знаю! Не знаю! Генрих мне ничего не говорил… – стал отчаянно оправдываться немец. – Я не знаю!

– Ну, давайте посмотрим, – спокойно сказал Филин. – Это может быть подземный аэродром, вчера о таком говорил на допросе человек из охраны Гитлера. Да и не только он… Только внимательно – не хватает наткнуться на придурков с автоматами…

Спустившись по идущему наклонно вниз тоннелю, они попали в огромное подземное помещение, где стояли три легких самолета.

– Ну точно для Гитлера готовили! – ахнул кто-то из солдат.

– Взлетать они, видимо, должны были с шоссе, используя его как в взлетную полосу, – прикинул Филин.

Солдаты продолжали спорить о Гитлере.

– Точно, отсюда Гитлер мог улететь!

– А сюда-то он как попал? Из своего бункера? На карачках что ли?

– А по подземному ходу! Там этих ходов – видимо-невидимо. Я-то там был, знаю…

Прервав их разговор, Филин подозвал к себе сержанта и спокойно сказал:

– Так, сержант, остаешься за главного. Никого не пускать. Сейчас сюда приедет группа из «Смерш» с саперами, они все осмотрят… Пусть ищут и подземные ходы. Этого, – он кивает на немца, – отдадите им.

– Есть, товарищ генерал!

– Поехали, Денис. Живых здесь нет. А с остальным без нас разберутся…

Постскриптум

Согласно оперативным данным, полученным разведывательно-поисковыми группами, обслуживающий персонал аэродрома Травемюнде в последние недели войны получил приказание постоянно держать в полной готовности четырехмоторный самолет, способный вместить большое количество горючего. Самолет мог быть предназначен для бегства Гитлера в Японию. На нем могли поместиться только три пассажира. Очевидно, Гитлер с Евой Браун и кто-то из самых близких ему людей. Кроме этого самолета, на тайном аэродроме в полной готовности находились еще три гидроплана…

Глава IV

Дешевые фокусы

Несколько солдат 110 американской парашютной дивизии под командованием офицера с усиками как у Кларка Гейбла и с теми же ухватками южного джентльмена медленно продвигались на двух джипах по петляющей горной дороге в Баварских Альпах. Путь им указывал пожилой немец в баварской шляпе. Положив руки на колени, он сидел на заднем сиденье переднего джипа между двумя солдатами. Баварец был любезен и услужлив до приторности, но американцам это нравилось. К тому же они уже привыкли к тому, что немцы ведут себя так.

– Мы уже почти добрались, господин офицер, – доложил баварец. – Вон за тем поворотом этот дом.

– Он там один? – поинтересовался американец.

– Не могу знать, господин офицер, я не входил внутрь.

– А оружие? У него есть оружие?

– Простите, господин офицер, но я этого тоже не знаю. Наконец, дорога уперлась в одноэтажный деревянный дом. Солдаты выпрыгнули из машин, негромко переговариваясь, окружили дом, держа наготове автоматы.

Из дома не доносилось ни звука. Офицер подал знак и двое солдат вышибли дверь и ворвались в дом.

В полутемной комнате на деревянной кровати лежал мужчина в гражданской одежде, заросший бородой. Он просто лежал с открытыми глазами, тупо уставившись в потолок.

– Руки вверх! Оружие! Оружие есть?

Бородатый с трудом сел и испуганно поднял руки. Потом отчаянно затряс головой. Его то ли била нервная дрожь, то ли трясло жуткое похмелье – на столе, на полу всюду стояли и валялись пустые бутылки.

– Это все ваша работа? – кивнул с недоверчивой ухмылкой на бутылки офицер.

Бородатый смотрел на него, открыв рот, совершенно бессмысленными глазами. Похоже, он просто не понимал, о чем его спрашивают.

– Это он? – кивнул американец на бородатого, обращаясь к проводнику-баварцу.

– Яволь, господин офицер, – вытянулся тот. – Так точно.

Американец повернулся к бородатому. У того устало упали вниз плохо слушавшиеся его руки.

– Ладно, руки можете не поднимать, – смилостивился офицер. – Вы доктор Роберт Лей?

Бородатый пьяно замотал головой.

– Это ошибка.

– Ошибка, значит. А кто же вы?

– Я… доктор Эрнст Достельмайер. Вы ошибаетесь… Я не знаю никакого доктора Лея!

Офицер повернулся к проводнику. Тот опять вытянулся по команде «смирно».

– Не верьте ему, господин офицер! Это он, доктор Лей! Тот самый… Как вам не стыдно, доктор Лей, найдите в себе мужество!

Но бородач только тупо мотал головой.

– Я доктор Достельмайер. У меня есть документы.

– О кей, – завершил бессмысленную дискуссию американец. – Доктор как вы там… Следуйте за нами!

– Вы заблуждаетесь, господин офицер, – жалостливо забормотал бородатый.

– Ладно, разберемся, когда протрезвеете…

В штабе американской дивизии уже другой офицер брезгливо слушал несколько протрезвевшего, но продолжавшего стоять на своем бородача.

– Вы ошибаетесь, – монотонно твердил он. – У меня есть документы. Я доктор Достельмайер. Почему вы мне не верите?

– Потому что вы лжете! – взорвался американец. – У нас есть все основания, считать, что вы Роберт Лей – генерал войск СА, руководитель Центральной инспекции по наблюдению за иностранными рабочими. Один из самых близких к Гитлеру людей. Вы пользовались особым доверием своего фюрера!

– Это какая-то чудовищная ошибка! Чудовищная…

– Господи, – не выдерживает американец, – и такие люди держали за горло весь мир! Не будьте слизняком! Неужели вы надеетесь так дешево провести нас? У вашего друга Гиммлера тоже были замечательные документы на имя какого-то там Генриха Хицингера… Вся разница между вами только в том, что вы отпустили бороду, а Гиммлер сбрил свои поганые усишки и нацепил на один глаз черную повязку… Неужели вы думаете, что такие дешевые фокусы позволят вам скрыться?

– Это ошибка, это ошибка, – как заведенный, раскачиваясь взад-вперед, бормотал Лей. – Это все очень большая ошибка. Очень большая ошибка.

– Ну-ну…

Американец встал, распахнул дверь и впустил в комнату аккуратно одетого старичка-немца, державшего в руке шляпу. Лей затравленно посмотрел на него и отвернулся.

– Доктор Лей! И вы тут! – воскликнул старик. – Что вы тут делаете?

– Хороший вопрос, – засмеялся офицер. – Валяет дурака наш доктор Лей. Неизвестно на что надеясь. Разрешите представить, доктор Лей. Перед вами Франц Шварц, бывший казначей вашей национал-социалистской партии, знакомый с вами много лет. А там за дверью еще и его сын, с которым вы вместе работали…

Лей схватился обеими руками за виски, что-то забормотал.

– Ну, будете продолжать? Или закончим этот дерьмовый спектакль? Вы же генерал, так ведите себя соответственно.

– Все, – выдохнул Лей. – Все. Хватит. Я действительно доктор Лей…

– Так-то лучше, – презрительно бросил американец. – Вы арестованы, доктор Лей. Американское командование решит, что с вами делать. Кстати, на прощание вам мой совет. Когда в тюрьме вы окончательно протрезвеете, подумайте над ним. Подумайте хорошенько. А совет мой таков… Скоро вам зададут много вопросов, так отвечайте на них честно. Абсолютно на все вопросы. Абсолютно все. Прекратите валять дурака и помните, что ваша жизнь целиком в наших руках. И нам решать, что с нею делать. Вам остается только отвечать на наши вопросы.

Постскриптум

Как сообщил агент советской разведки в США Гектор, в Германию из США направлена специальная группа медиков и ученых, которые должны тщательно и подробно (не раскрывая при этом интереса перед другими союзниками) фиксировать все, что относится к экспериментам медиков СС и гестапо с применением препарата мескалина, получаемого из эссенции пейотового кактуса. Опыты проводились над заключенными, в первую очередь русскими, в концентрационном лагере Дахау. Цель – найти средство подавить волю, парализовать психику человека, изменить его поведение в нужном направлении.

В Америке создано особое «Подразделение 19», которое должно, используя полученные немцами результаты, создать всевозможные препараты для особо засекреченной американской агентуры, находившейся за пределами США. Речь об оружии специального назначения – химических, биологических и психологических средств воздействия.

Глава V

Выход королевы

Ребров выбрался из большого черного «хорьха», на котором еще недавно разъезжала какая-то гитлеровская шишка, и оглядел симпатичный двухэтажный особняк, возвышавшийся среди небольшого аккуратного садика. Дом совершенно не пострадал ни во время бомбежек, ни во время штурма и выглядел как-то даже несуразно мирно и добропорядочно на фоне разнесенного в щебень и пыль Берлина. Впрочем в Кладове, этом отдаленном районе немецкой столицы, таких домиков сохранилось немало.

Удивлял только довольно глубокий окоп метра три в длину, отрытый в саду рядом с невысоким забором. Ребров с некоторым изумлением оглядел его, потом направился к дому.

Дверь почему-то была открыта. На всякий случай Ребров все-таки постучал, а потом решительно вошел внутрь.

В большой комнате спиной к окну, обхватив плечи руками, стояла высокая стройная женщина со светлыми волосами. Свет, лившийся из окна, придавал картине некоторую нереальность – женщина словно была на сцене театра, а Ребров с восхищением смотрел на нее из тьмы зрительного зала.

Какое-то время женщина молчала, словно давая восхититься собой. Восхититься и впрямь было чем. Ребров вдруг почувствовал не то чтобы робость, а некое смущение, и разозлился на себя – нашел время и место! Она всю сцену наверняка уже не раз отрепетировала и позицию подобрала самую выигрышную.

– Добрый день, – неприятным сухим голосом сказал он. – Майор Ребров…

– Очень приятно. А я…

– Я знаю, кто вы.

– Вот как?

– Вы – Ольга Чехова… Актриса.

Чехова с улыбкой наклонила голову.

– Вы что же – всегда живете с открытой дверью? – все так же неприязненно поинтересовался Ребров. – Не боитесь?

– Боюсь. Очень боюсь. Вы не представляете, как страшно было в Берлине в последнее время… Но я увидела, как подъезжает ваша машина, вот и приготовилась.

Ребров огляделся. На книжных полках на самом видном месте он неожиданно разглядел несколько русских икон.

– Они что всегда стояли у вас на самом видном месте? И при Гитлере тоже?

– Если честно, при Гитлере нет. Когда я ставила их, у меня была вполне определенная мысль: «Придут русские, они не станут сразу стрелять, увидев их», – призналась Чехова.

– А окоп в саду – это тоже для встречи русских? Собирались отстреливаться?

Чехова покачала головой.

– Его выкопали сумасшедшие из фольксштурма, которые в последние дни ходили тут в поисках трусов, предателей и дезертиров. А из этого окопа они действительно собирались обстреливать русские танки…

– Видимо, Гитлер действительно обладал даром обращать людей в сумасшедших, – скривился Ребров.

– Пожалуй, – мягко согласилась Чехова. – Можете себе представить, еще несколько дней назад все в Берлине верили, что приближается армия генерала Венка, которая должна всех спасти, применив какое-то «чудо-оружие»… И русские сразу будут «обращены в бегство»! Сейчас даже странно это вспоминать… Странное было время. Нереальное.

– Никак не могу понять только, чем же вас, немцев, Гитлер очаровал… Может, вы, любимая актриса Гитлера, объясните? Говорят, вы были с ним близки. Он присылал вам подарки.

– С чего вы это взяли?

– В нашей ситуации в ответ обычно говорят: вопросы здесь задаю я.

– Ну, как вам будет угодно, – легко согласилась Чехова. – А что касается Гитлера… Когда я первый раз его увидела, он наговорил мне комплиментов за фильм «Пылающая граница». Я играла там польскую революционерку. Мое первое впечатление о нем?.. Робкий, неловкий, хотя держит себя с дамами с церемонной австрийской любезностью. В общем, ничего «демонического», завораживающего или величественного. Кстати, это впечатление разделяли многие, кто сталкивался с Гитлером в узком кругу.

– А как же толпы людей со слезами на глазах мечтающих поцеловать ему руку? Готовые отдать жизнь за него? Способные на любые преступления по его приказу?

– В том-то и дело… Я думала об этом, – призналась Чехова. – Поразительно, почти непостижимо его превращение из разглагольствующего зануды в фанатичного вождя, когда он оказывался перед людьми и начинал говорить. Что-то там пылало у него внутри, что-то безумное, не поддающееся нормальному объяснению. Он и впрямь буквально воспламенял людей.

– Немцев. Только немцев. Я видел его в хронике, мне было только смешно и противно. Он в это время актерствовал? Притворялся?

– Нет. Ему бы тогда никто не поверил. Такое нельзя сыграть. Это я вам говорю как актриса. Какая-то темная сила вселялась в него в эти мгновения. Откуда она бралась, я не знаю. Но мне казалось, что он впадал в состояние транса…

– Он мог застрелиться? Сам? Убить себя?

– Не знаю… Я не знаю, что с ним происходило в последнее время. Говорили, что он сильно изменился.

– Понятно.

Ребров побарабанил пальцами по столу.

– А теперь, госпожа Чехова, предлагаю вам немного прокатиться…

– Насколько я понимаю, возможности отказаться у меня нет… Что ж, я даже не буду спрашивать, куда вы меня повезете. Ведь вопросы тут, в моем доме, теперь задаете вы.

– Вы все правильно понимаете.

– Я вообще, в отличие от многих актрис, неглупая женщина.

– Именно это меня и настораживает, – признался Ребров.

Чехова прошла мимо него к двери. Легкий, но кружащий голову запах ее духов обдал его словно порыв свежего морского ветра.

Постскриптум

Из письма американского юриста, находившегося в Германии: «Под внешней видимостью смирения и покорности, в особенности когда их не было необходимости проявлять, встречавшиеся нам на улицах немцы вели себя не просто оскорбительно высокомерно, но даже зачастую дерзко по отношению к своим победителям. Когда американцы спрашивают у них, как пройти по какому-то адресу, чаще всего в ответ они слышат что-нибудь вроде: Это где-то там, за развалинами…

Глава VI

Мистические обстоятельства

Филин сидел за столом в своем просторном кабинете в пригороде Берлина Карлхорсте, где расположилось командование советских войск, и читал «Правду». Вернее, в который раз перечитывал хорошо уже знакомый текст.

«Вчера вечером германское командование распространило сообщение так называемой Главной ставки фюрера, в котором утверждается, что 1 мая после полудня умер Гитлер… Указанные сообщения германского радио, по-видимому, представляют собой новый фашистский трюк: распространением утверждения о смерти Гитлера германские фашисты, очевидно, надеются предоставить Гитлеру возможность сойти со сцены и перейти на нелегальное положение…»

Н-да, понимай как хочешь… Ясно, что текст согласован на самом верху и продиктован хитроумными политическими соображениями. При этом Филин знал, что Сталину доложили о самоубийстве Гитлера рано утром 1 мая ровно в четыре часа… Доложил маршал Жуков, и Сталин сказал: «Доигрался, подлец! Жаль, что не удалось взять его живым. Где труп Гитлера?» Ему доложили, что труп сожжен.

То есть и Сталин, и Жуков были уверены, что Гитлер мертв и теперь остается только найти труп. И вот после этого в «Правде» такие заявления… А через несколько дней, отвечая на вопрос американского журналиста о том, что случилось с Гитлером, Жуков сказал: «Обстоятельства просто мистические. Мы пока не идентифицировали труп Гитлера. Не нашли его. Поэтому я не могу сказать ничего определенного о его судьбе. Он мог в последний момент улететь из Берлина, так как взлетные полосы позволяли это сделать». А комендант Берлина генерал Берзарин добавил: «Мы нашли всевозможные трупы, среди которых, может быть, находится и труп Гитлера. Но не можем точно утверждать, мертв ли он…»

Сам Филин, перед которым в последние дни прошли десятки людей из окружения Гитлера, от высших офицеров и врачей до курьеров и водителей, был уверен, что Гитлер мертв и сожжен. Он был абсолютно убежден, что Гитлер пребывал в последние дни в таком состоянии, что просто не мог физически покинуть свой подземный бункер, да еще окруженный нашими войсками и поливаемый морем огня. Как сказал один из допрошенных, даже если бы для него расчистили дорогу к свободе, то у него не было сил ею воспользоваться. Этот человек уже не мог жить…

Но Филин понимал и другое – Гитлер фигура такого масштаба, что вокруг нее не может не клубиться множество самых фантастических слухов. И Москва не могла не требовать «тщательной и жесткой проверки всей группы фактов о судьбе Гитлера». А с другой стороны, Москва не могла отказаться от политической игры вокруг смерти фюрера. Надо было посмотреть, какие силы постараются играть на возможном бегстве Гитлера, как поведут себя в этой ситуации союзники, которые вели свою многомудрую и сложную, запутанную игру.

Судя по донесениям наших агентов в американском и английском правительстве и военном аппарате было значительное число тех, кто был против суда над германскими генералами и промышленниками, свалив всю вину на мертвого Гитлера. Эти люди выступали за «гуманный» и «милостивый» суд, призывали отказаться от «мести» своим бывшим врагам… Конечно, им нужен был только мертвый Гитлер. История с Гиммлером, которому захватившие его американцы позволили отравиться, на многие размышления наводит. Обыскали, раздели, нашли одну ампулу с ядом, а в рот заглянуть, видите ли, не догадались! Хотя всем давно известно, что фашистские главари себе ампулы именно в зубы врезали. Может, просто не хотели, чтобы Гиммлер рассказал о тайных переговорах в конце войны…

В этот момент в дверь постучали, и вошел Денис Ребров.

– Вызывали, товарищ генерал?

– Садись, разговор есть.

У генерала Филина действительно было особое отношение к Реброву. Во-первых, он присматривался к нему еще в те времена, когда Ребров учился в ленинградском университете. Поиски людей, способных работать в разведке, шли постоянно, и Филин в свое время отыскал немало способных ребят, которые потом пошли в разведшколы. А во-вторых, Филин считал, что поколение, к которому принадлежал Ребров, поколение тех, кто родился сразу после революции, поколение особое, выдающееся. Это были молодые люди действительно с горящими сердцами, свято уверенные, что лучше никто на белом свете не умеет смеяться и любить, действительно готовые на подвиг и на труд, верные самым высоким идеалам. Сам Филин, родившийся за двадцать лет до революции, испытал и пережил слишком многое и многих, чтобы быть похожим на них.

Но именно в появлении такого поколения, таких ребят, он видел оправдание тому кровавому ужасу, что принесла революция и гражданская война… Эти люди и впрямь, думал он, способны построить новую жизнь. И потому с отчаянием видел он, как они, такие молодые и прекрасные, те, с кем связаны были все его надежды, первыми гибнут в мясорубке войны. Ведь так погиб под Москвой и его собственный сын, в самые первые дни войны записавшийся в добровольцы…

– Сергей Иванович, мне бы в Ленинград съездить, – прервал его мысли Ребров. – На несколько дней хотя бы…

Филин отодвинул бумаги в сторону. Вздохнул.

– Могилу родителей хочешь найти?

– Хочу.

– Трудно это. Там в блокаду такое творилось…

– Я знаю. Но попробовать-то я должен. Иначе как мне жить потом?

– Должен, – согласился Филин. – Конечно, должен. Завтра выполнишь одно деликатное поручение, поступившее из Москвы, и попробую тебе помочь с Ленинградом…

– А почему я? Может, другой кто?

– Завтра и узнаешь, почему именно ты. Там, знаешь, особый подход нужен. А у меня с таким подходом ты один под рукой.

Постскриптум

Газета «Нью-Йорк пост»: «Мы хотим, чтобы позиции американцев в отношении военных преступников была известна всем – мы ждем расстрела Германа Геринга и передачи немецких генералов в руки судей-союзников. Не пытается ли посол Роберт Мерфи спасти немецкую промышленность, немецких генералов и немецких клерикалов, как он уже спас однажды своих имеющих дурную репутацию французских друзей».

Глава VII

Обязательный визит

Июньская Москва 1945 года была словно туманом окутана чистой и яркой зеленью. Скрывая в ней полученные в войну раны, она, казалось, как никогда ранее была желанной и красивой. Город был украшен и прибран в честь прошедшего накануне Парада Победы.

Расположившийся на переднем сиденье машины рядом с шофером и совершенно расслабившись от увиденной красоты, Ребров, провожая внимательными глазами девушек в легких летних платьях, невольно думал, что это свидание с Москвой с большим привкусом разлуки.

Сидевший сзади генерал Филин был погружен в свои мысли. Новое задание, поступившее с самого верха, оказалось весьма неожиданным, и означало, что отдохнуть теперь можно будет нескоро. Но приказы не обсуждаются…

Шофер остановил машину во дворе дома на Большой Полянке.

– Приехали, товарищ генерал.

Выбравшись из машины, Филин несколько раз вдохнул пьянящий весенний и главное – мирный воздух. Вдруг пришла в голову странная мысль, что не так уж он и стар и впереди наверное еще немалая жизнь.

Стоявший рядом Ребров хмуро глядел себе под ноги. Они оба были в штатском. Но Ребров в новеньком костюме выглядел как герой из появившихся еще перед войной, американских комиксов о супермене, а сам Филин в гражданском если кого и напоминал, так неловкого ученого Паганеля из фильма «Дети капитана Гранта» в исполнении народного артиста СССР Черкасова. Только вот без всяких чудачеств и забывчивости. Филин, в отличие от кинематографического близнеца, никогда ничего не забывал и уж, тем более, не путал.

– Ну, майор Ребров, вы готовы к встрече с любимой актрисой Гитлера? – неожиданно весело спросил Филин. – Поджилки не трясутся? Ладони не потеют?

– Я бы предпочел Марлен Дитрих, товарищ генерал, – отшутился Ребров.

– Ишь ты, какие мы привередливые, – покачал головой Филин. – Марлен Дитрих ему подавай! Где ж я тебе ее возьму? Она ведь не в зоне нашей оккупации оказалась… А что она больше нравится тебе как женщина?

– Просто Марлен Дитрих быть любимицей Гитлера не захотела. И послала его куда подальше вместе с его ухаживаниями.

– Между прочим, я вас не на свидание приглашаю, товарищ майор, – посуровел Филин. – Мы прибыли для выполнения чрезвычайно ответственного задания… И Ольга Константиновна Чехова нам здесь гораздо полезнее, чем ваша обожаемая Марлен Дитрих. Которая, хочу напомнить, работает не на нас, а на американцев.

– Понял.

– Надеюсь. А женщина она, эта самая Ольга Константиновна Чехова, все-таки поразительная… Да-да, и не смотри на меня так! Кое-что в этом вопросе я понимаю…

Дверь в двухкомнатную квартиру открыл молодой офицер. Отдал честь, проводил в комнату. И тут же вышел.

У окна стояла Ольга Чехова в той же позе, что и в Берлине, когда Ребров приехал за ней. На столе рядом с вазой с фруктами лежала шахматная доска с расставленными фигурами.

Чехова медленно обернулась. По-актерски выдержала паузу, словно давая полюбоваться на себя.

– Добрый день, генерал. Вы сегодня не один…

– Да, Ольга Константиновна, это ваш старый знакомый майор Ребров, – кивнул Филин.

– Да-да, как же помню – человек, который доставил меня сюда… В Москву…

Денис, задержавшийся у входа, сухо кивнул. Чехова посмотрела на него внимательно. Чуть заметно пожала плечами – мол, ваша воля быть таким букой. Повернулась к Филину.

– О чем будем сплетничать сегодня, Сергей Иванович? Или о ком?

– Ну, для начала я хочу вас обрадовать… Принято решение о вашем возвращении в Берлин… А вы-то, наверное, боялись, что в Сибирь? – рассмеялся Филин.

Чехова буквально застыла от неожиданности. Справившись с собой, спокойно спросила:

– Когда?

– Через несколько дней вас доставят туда на самолете. Вас будет сопровождать майор Ребров. Так сказать, по старой памяти, – с легкой иронией сказал Филин.

Чехова с улыбкой повернулась к Реброву, но тот демонстративно смотрел в сторону.

– В Берлин. В Берлин… Что меня там ждет? Боюсь, что не аплодисменты, – задумчиво проговорила Чехова, присаживаясь к столу.

Филин сел напротив и, понимая, что Чеховой надо осознать известие, стал изучать положение фигур на шахматной доске. Даже сделал какой-то ход ферзем…

– Скажите, Сергей Иванович, мне так и не разрешат в Москве ни с кем встретиться? Ведь я никого тут и не увидела – ни тетю, ни брата…

– Увы, такие встречи признаны пока нецелесообразными.

– Странно.

– Этот вопрос не ко мне, Ольга Константиновна, – мягко, успокаивающе произнес Филин. – Вы могли осведомиться об этом во время встречи с товарищами Берией и Абакумовым.

– Я осведомилась. Мне обещали…

Сергей Иванович развел руками. После паузы все так же мягко сказал:

– Видимо, что-то не сложилось. А пока мне бы хотелось поговорить вот о чем… Ольга Константиновна, как, на ваш взгляд, будут вести себя главари Германии во время суда над ними?..

– Суда? – искренне удивилась Чехова. – А что их будут судить?

– Да, решение о создании Международного трибунала принято. Уже началась подготовительная работа.

– Как странно… Судить уродов за то, что они уроды?

– Их будут судить не за уродство, а за преступления, которые они совершили, – объяснил Филин.

– Да-да… Интересно, какой он сегодня, Берлин?

Судя по всему, Чеховой было не до трибунала и поведения на нем фашистской верхушки. Мысли ее были заняты другим.

– Скоро увидите, – заверил ее Филин. – Он вряд ли сильно изменился с тех пор, как вы сидели под бомбежками в подвале. Так что обстановка не для слабонервных. Впрочем, в ваших нервах, Ольга Константиновна, сомневаться не приходится.

– Вы так хорошо меня изучили? – чуть кокетливо спросила Чехова.

– Для того, чтобы убедиться, какая вы сильная женщина, не надо много усилий. В Берлине вам будут помогать наши люди, так что с голода вам умирать не придется. Но, Ольга Константиновна, мы рассчитываем на вашу помощь и в дальнейшем. Если она понадобится…

Чехова кивнула. Взгляд ее снова остановился на Денисе. Лицо того было непроницаемо.

– Ваш сотрудник, генерал, вряд ли испытывает ко мне какую-то симпатию…

– Как и другие советские люди! – не сдержался Денис. – Вы служили фашистам! Вы с Гитлером и Геббельсом…

– Геббельс относился ко мне весьма своеобразно. А Гиммлер мечтал упрятать меня за решетку, мой юный друг.

– Я вам не друг! – выпалил Денис.

– Майор Ребров, держите себя в руках! – резко оборвал его Филин.

Чехова, ни к кому не обращаясь, сказала:

– Боюсь, теперь меня будут ненавидеть еще и немцы. О, я их знаю!.. Они теперь окажутся, все окажутся антифашистами и противниками Гитлера… А я стану его пособницей…

– Не надо преувеличивать, Ольга Константиновна, – успокоил ее Филин. – Мы не дадим вас в обиду.

Чехова выпрямилась. Упрямо вскинула подбородок.

– Но я ко всему готова. Уж как-нибудь…

– Вернемся к теме нашего разговора, Ольга Константиновна, – отодвинул в сторону шахматы Филин. – Итак, гитлеровские главари… На что они будут рассчитывать во время суда? Как станут себя вести? Будут ли они держаться вместе или начнут топить друг друга?.. Ну, скажем, тот же Геринг?.. Что от него ждать?

Постскриптум

«Нет сомнения в том, что Гитлер получает значительную финансовую поддержку от крупных промышленников. В последнее время складывается впечатление, что влиятельные финансовые круги оказывали и оказывают на канцлера Гинденбурга давление, чтобы предпринять эксперимент и допустить нацистов к власти… Как раз сегодня получены сведения из обычно хорошо информированных источников, что представленные здесь различные американские финансовые круги проявляют большую активность именно в этом направлении».

Из шифровки посольства США в Берлине, направленной в Госдепартамент 23 сентября 1930 года

Глава VIII

Соблюдение церемоний

Отпустив машину, Филин и Ребров, никуда не торопясь, шли по Красной площади мимо Кремля в сторону Исторического музея, все еще украшенного красными стягами, которые повесили перед Парадом Победы.

– И все-таки, Сергей Иванович, я до конца так и не понимаю, зачем он вообще нужен этот процесс? – упрямо, явно продолжая начатый спор, стоял на своем Ребров. – После всего, что они натворили, судить, соблюдая все церемонии! С адвокатами! С презумпцией невиновности! Что-то еще им доказывать!.. Зачитать приговор, и дело с концом.

– Ты прямо как Черчилль, – устало усмехнулся Филин.

– А что Черчилль?

– Он тоже еще в сорок втором говорил, что всех нацистов до определенного звания надо просто перестрелять. А Рузвельт год назад в одном разговоре и вовсе предлагал всех немцев кастрировать…

– Да? Я не знал.

– И тем не менее…

– Во дает! – по-мальчишески покрутил головой Ребров. – Молодец!

– Думаешь?

Все последние годы по прямому заданию из Кремля генерал Филин отслеживал и систематизировал данные о намерениях союзников в отношении Германии и гитлеровской верхушки после войны.

Планы Советского Союза на сей счет были ясно сформулированы Сталиным: «Что бы ни произошло, на это должно быть соответствующее судебное решение. Иначе люди скажут, что Черчилль, Рузвельт и Сталин просто отомстили своим политическим врагам!» Больше того, когда в октябре 1944 года в Кремле Черчилль заявил: «Мы должны сделать так, чтобы даже нашим внукам не довелось увидеть, как поверженная Германия поднимается с колен!» – Сталин возразил: «Слишком жесткие меры возбудят жажду мести».

Так что Сталину постоянно приходилось настаивать на позиции СССР, потому что Черчилль носился с идеей просто составить списки подлежащих уничтожению и обязать всех офицеров союзных войск после их опознания расстреливать на месте без всякого суда и следствия. Он даже предлагал Сталину, когда был в Кремле, подписать документ на сей счет, но тот решительно отказался. Хотя Черчилль и подчеркивал, что обговорил уже все с президентом Рузвельтом.

Надо сказать, англичане так пылали жаждой мести, что были в состоянии обсуждать, как заметил один из наших тайных агентов, лишь место, где поставить виселицы, и длину веревок для повешения. Ну, еще количество часов, которое должно пройти между опознанием преступника и его казнью. Главное, чтобы таких часов было не больше шести. При этом командиру расстрельной команды не должно быть никакой нужды обращаться за разрешением к вышестоящему командиру… Тот же Черчилль, правда, выражал беспокойство, что «англичане в любом случае не смогли бы справиться с практическим приведением в исполнение всех этих многочисленных казней, даже если бы им предоставлено было для этого любое необходимое время…»

Американцы тоже не желали церемоний. В марте 1943 года госсекретарь США Халл заявил на обеде, где присутствовал посол Великобритании в США лорд Галифакс, прямо сказав, что предпочитает «расстрелять и уничтожить физически все нацистское руководство вплоть до самых низших его звеньев». Генерал Дуайт Эйзенхауэр считал необходимым просто расстреливать представителей немецкого руководства, а людям особо чувствительным или обремененным излишними юридическими знаниями объяснять расстрелы «попытками к бегству». И вообще – не стоит путать возмездие с правосудием.

Схожими были и настроения президента Рузвельта. 19 августа 1944 года он заметил: «Мы должны быть по-настоящему жесткими с Германией. И я имею в виду весь германский народ, а не только нацистов. Немцев нужно либо кастрировать, либо обращаться с ними таким образом, чтобы они забыли и думать о возможности появления среди них людей, которые хотели бы вернуть старые времена и снова продолжить то, что они вытворяли в прошлом».

Так что идея международного процесса возникла и утверждалась тяжело. Уже в 1945 году, когда вся мировая печать была заполнена открывшимися после поражения Германии фактами чудовищных злодеяний, 67 процентов граждан США выступили за скорую внесудебную расправу над нацистскими преступниками, фактически за линчевание. Одновременно предлагалось уничтожить Германию как промышленное государство. Министр финансов США Генри Моргентау выдвинул «Программу по предотвращению развязывания Германией третьей мировой войны». Предполагались расчленение и децентрализация единой страны, полное уничтожение тяжелой промышленности и авиации, и фактически превращение ее в аграрную территорию под жестким контролем США и Великобритании. Как выразился Моргентау, Германия отныне должна представлять из себя «одно большое картофельное поле». Или «территорию-призрак». Что кому больше нравится.

Но среди американцев были и люди думавшие иначе. Министр обороны Стимсон говорил своим доверенным людям: «Англичане выступают решительно против проведения суда и хотят убивать бесцеремонно и незамедлительно – беспрецедентная позиция!» В Америке к этому времени был уже новый президент – умершего Рузвельта сменил Трумен – посчитавший, что суд все-таки необходим. Он был довольно простым американским человеком и потому выражался прямо: их надо судить законным судом, а потом повесить…

– Видишь ли, Денис, если всю гитлеровскую верхушку просто перебить, передавить, как скорпионов, то пройдет немного времени, и начнут говорить, что это была просто месть победителей… Будут утверждать, что преступления преувеличены, факты подтасованы, документы подделаны.

– После всего, что было! – недоверчиво воскликнул Ребров.

– После всего, что было, – спокойно подтвердил Филин. – Желающие найдутся. Их уже и сейчас достаточно.

А пройдет время… Все поставят с ног на голову. Станут говорить, что это мы напали…

– Мы? На фашистов? Бред какой-то!

– Не бред, а политические игры. Поэтому и нужен процесс. Законный, юридически безупречный. И именно международный. Процесс, который вынесет приговор, не подлежащий отмене и пересмотру. Окончательный. Приговор на веки вечные. Чтобы нашим детям не пришлось все доказывать снова… Чтобы их не вынуждали объяснять, что это на нас напали, и не требовали от них извинений.

– Вы это серьезно? Или шутите?

Филин только прищурившись посмотрел на стены Кремля. Потом сказал:

– Это тебе сегодня кажется невозможным. А завтра появятся провокаторы, просто откровенные враги, обнаружатся всякие «правдоискатели», которые начнут обвинять нас в агрессии, а то и в разных злодеяниях.

– Да мы кровью захлебывались!..

– Филин искоса взглянул на Дениса, который выглядел взбешенным. Помедлив, поинтересовался:

– Кстати, там, у Чеховой, ты на самом деле сорвался? Или решил просто надавить на нее? Сыграть в злого и доброго следователя?

– Сорвался, – признался Денис. И уже совсем по-детски обиженно пробурчал: – Уж больно она… Чего мы с ней носимся?

– Это плохо. Плохо, что сорвался. Очень плохо. Надеюсь, впредь ты будешь держать себя в руках. У нас очень тяжелая работа впереди. Неприятная. И надо будет постоянно себя контролировать не то что каждый поступок. А каждое слово. Ты меня понял?

Ребров виновато кивнул.

– А что касается Чеховой…

Филин вдруг улыбнулся.

– Она – актриса. До кончиков ногтей. В каждом своем жесте, в каждом поступке. А актеры – совсем иные существа. Не то что мы с тобой. Они устроены по-другому, понимаешь?

– Не знаю.

– А раз не знаешь, поверь мне на слово…

Ребров быстро взглянул на Филина, и ничего не сказал. Он просто вспомнил, что актрисой была жена Филина. Она не смогла пережить смерть сына в первом же бою под Москвой и умерла, зачахла после тяжелой болезни. Для Филина это был страшный удар, с которым он стоически справился, но о котором никогда не говорил.

– Кстати, ты помнишь, что она сказала о Геринге? – перебил его мысли Филин.

– Сказала, что он актер и будет играть на суде роль великого исторического деятеля, героя, но может играть и простачка…

– Нет, Денис, она сказала не совсем так. Она сказала, что он – дурной актер. А точнее – позер. Что он будет умирать от страха, но все равно думать, о позе, которую он в это время принимает… Но при этом он еще сильный и хитрый зверь, который будет защищать свою жизнь до конца.

– Про зверя она не говорила.

– Ну, это я уже от себя. Для наглядности… Ты, я вижу, на меня обиделся за то, что я вызвал тебя из Ленинграда пораньше?

– Да нет, просто… Просто я там ничего не успел сделать. Про родителей так ничего и не узнал… И на тебе – отзывают. Любезничать с госпожой Чеховой…

– Не любезничать, а работать, – поправил его Филин.

– А теперь еще в Берлин с ней лететь. И надолго?

– Там видно будет.

Постскриптум

«На советскую разведку работала подруга Евы Браун, киноактриса Ольга Чехова… Дневала и ночевала в доме Гитлера.

Меня нисколько не удивляет, что органы государственной безопасности бывшего Союза, а ныне России, не смогли подтвердить причастность Ольги Чеховой к деятельности советской разведки. Наверняка таких документов нет. Объяснение простое: мой отец ни тогда, в сорок пятом, ни позднее решил ее не раскрывать. Случай довольно типичный.

По картотекам органов государственной безопасности не проходили – знаю это совершенно точно – сотни фамилий. Отец считал, что „настоящего нелегала через аппарат пропускать нельзя“. Эта была общепринятая система советской стратегической разведки, которую в течение 15 лет возглавлял отец…»

Из воспоминаний сына Берии Серго Гегечкори

Глава IX

Идите по мосту, который может рухнуть

Генерал Филин работал в своем московском кабинете, где он практически не бывал последнее время, особенно после вступления советских войск на территорию Германии. Он предпочитал трудиться поближе к фронту – удобнее и эффективнее. Изредка приезжая в Москву, он практически жил в этом кабинете, отсыпаясь на диванчике в небольшой комнате отдыха. Домой, где все напоминало о жене и сыне, он заглядывал только по крайней необходимости. Его старый друг и начальник генерал Гресь принимал во внимание и это обстоятельство, поручив Филину заниматься предстоящим процессом над фашистскими главарями. Процесс обещал быть долгим, а значит, Филину придется много времени проводить в Германии…

Из донесений агентов и официальной информации следовало, что президент Трумэн сделал свой выбор и главным обвинителем от США на процессе будет судья Роберт Джексон, который уже лично подбирает многочисленный штат юристов, секретарей и разведчиков. Все они будут на него работать.

Джексону было пятьдесят три года. Он начинал как периферийный юрист в штате Пенсильвания, сделал себе имя на защите профсоюзных работников, был искренним сторонником «нового курса» президента Рузвельта. Еще более головокружительную карьеру он продолжил в Вашингтоне, став министром юстиции. Газеты даже писали о нем как о будущем президенте. Он был прямым и честным человеком, отстаивавшим свою линию даже тогда, когда она не совпадала с официальной. Многие называли его идеалистом, но идеалистом именно американского толка – он верил, что американская демократия выше всего и весь остальной мир должен равняться на нее и принять превосходство Америки как данность. Как многие американские провинциалы, он был человеком с довольно ограниченным кругозором, практически не выезжал за пределы Америки. Он даже потерял за ненадобностью несколько лет назад свой паспорт, который был необходим для выезда за границу, и после назначения главным обвинителем ему пришлось срочно делать новый.

Джексон веровал в правосудие и жестко критиковал тех, кто считал, что суды над военными преступниками должны быть лишь ширмой для физического уничтожения врагов. «Если мы хотим просто расстреливать немцев и избираем это своей политикой, то пусть так и будет, – говорил он. – Но тогда не прячьте это злодеяние под видом вершения правосудия». Воинственный идеалист, Джексон видел предстоящий процесс как суд над зловещими силами всемирного масштаба, во время которого он лично поразит их и предстанет перед всем миром в роли настоящего американского героя. При этом Джексон плохо представлял себе, с кем ему придется иметь дело. Желая самого настоящего судебного процесса, он не допускал мысли, что подсудимые посмеют вступить с ним в спор. В этой связи агент Гектор напомнил, что, будучи министром юстиции, Джексон запретил ФБР прослушивание телефонных разговоров и был очень горд этим решением. Однако прослушивание все равно продолжалось. Так что между идеальными представлениями Джексона и реальной жизнью всегда существовал вполне определенный зазор…

Филин побарабанил пальцами по столу. Идеалисты, особенно воинствующие, народ непростой. Имея с ними дело, надо всегда быть готовым к сюрпризу. Идеалист может быть способен на подвиг, а может не понимать элементарных вещей.

Надо было признать, что работу по поиску документов гитлеровского государства американцы поставили на широкую ногу. Каждой армии был придан специальный персонал, предназначенный для захвата и охранения вражеских архивов. Этот персонал насчитывал сотни специалистов. Такая забота о вражеской документации объяснялась не только желанием тщательно подготовить обвинение против главных военных преступников, но в гораздо большей степени стремлением получить ценную информацию военного, экономического и разведывательного характера. Обнаруженные документы, иногда сразу на нескольких грузовых машинах, свозились в специальные центры, созданные в каждой армии. Здесь документы сортировались, регистрировались, систематизировались.

В штаб-квартирах армии, в правительственных зданиях и резиденциях нацистских главарей было обнаружено огромное количество правительственной, партийной, военной, личной и другой документации. Их находили зарытыми в землю, спрятанными за фальшивыми стенами, в соляных копях, шахтах, колодцах и других тайниках. По сообщениям агентов во Фленсбурге был захвачен архив Верховного командования германских вооруженных сил с директивами по плану «Барбаросса», в Марбурге – архив МИДа, в Фешенгайме – архив верховного командования вермахта. В Баварских Альпах были найдены документы главного командования воздушным флотом, которым руководил Геринг. В Восточной Баварии в одном из старых замков за фальшивыми стенами был найден архив Розенберга, включая его дневники и переписку по делам нацистской партии. В подвалах Платерхофа в Оберзальцбурге был обнаружен архив адъютанта Гитлера Шмутца с планом операции «Грюн» по захвату Чехословакии… В подвалах Государственного банка в Кёльне среди бумаг банкира фон Шредера были найдены его письма на имя Гиммлера, изобличающие немецких промышленников в соучастии в военных преступлениях…

Сотрудники Джексона, сообщал все тот же Гектор, уже приступили к просмотру документов, собранных в главных армейских центрах их сбора. Там заранее были созданы специальные полевые команды и назначены связные офицеры. Тонны немецких документов сортировали, а потом те, которые казались наиболее важными, пересылались в главный аппарат обвинения США, который пока размещался в Париже. Там документы регистрировались и передавались в аналитическую группу отдела документации, где решался вопрос, будут ли они представляться в качестве доказательств на предполагаемом судебном процессе. Отобранные документы передавались в специальный документальный центр коллегии обвинителей США. Здесь они переводились на английский язык, подробным образом описывались, с них снимались фотокопии, а подлинники запирались в сейф.

Американцы работали серьезно. Вот только рассчитывать, что они будут делиться всеми своими находками не приходилось, усмехнулся Филин. Вернее, делится будут, но со временем и если сочтут, что им это выгодно или во всяком случае не повредит…

В коридоре послышался шум, дверь широко распахнулась и в кабинет ввалился генерал Гресь. Большой, с блестящей лысой головой, громовым голосом и тяжелым, пристальным взглядом, он выглядел настолько же типичным генералом, насколько Филин нетипичным. При этом Гресь был осторожным и хитрым контрразведчиком, способным выжидать, строить хитроумные комбинации и при необходимости спокойно идти на компромиссы. И даже на попятный.

Тяжело опустившись на обтянутый черным дерматином диван, Гресь с ходу продолжил прерванный разговор:

– Значит, тебе там, на процессе, нужен именно Ребров? Объясни – почему? Почему именно он? Ты в нем так уверен?

– Я его знаю много лет. Доверяю ему целиком и полностью. Говорит по-немецки, как настоящий немец. А также по-английски. Высшее юридическое образование. Служил в «Смерше», выявлял диверсантов, участвовал в их задержании. Занимался перевербовкой немецких агентов… Знает приемы рукопашного боя. Хорошо стреляет.

– Это, конечно, хорошо, что стреляет, но для нас не самое главное. Думать он умеет? Наблюдательный? Нервы в порядке?

– Ну, нервы после войны у всех немного расшатаны…

– Немного? Или…

– Немного. У него в блокаду умерли родители. Невеста погибла во время бомбежки… Он один. И делать ему на гражданке нечего.

Гресь быстро взглянул на Филина, лицо того было бесстрастно.

– Я уверен, он должен остаться у нас. Сейчас наступают новые времена, нам именно такие люди понадобятся… Среди западной публики, которой там будет невпроворот, он будет выглядеть вполне уместно.

– Ладно, наши правила тебе известны.

– Под мою личную ответственность.

– Вот именно.

Генералы помолчали.

– В общем, Сергей, ты переключаешься на процесс, – хлопнул ладонью по колену Гресь. – Целиком и полностью. Процесс должен состояться. Любой ценой. Вопрос важнейший. Ситуация, сам знаешь…

– Как написала одна английская газета, «„Медовый месяц“ антигитлеровской коалиции подошел к концу».

– А был ли он, этот самый медовый месяц? Тут еще вопрос. Исходить надо из того, что на Западе полно тех, кому Международный трибунал ни к чему. Им нужны германские тайны, германские ресурсы, германская агентура, но не разоблачения, которыми грозит такой процесс… А вдруг станет известно, кто вел Гитлера к власти? Кто помогал ему вооружаться, кто прощал долги? Они, эти люди, и сейчас, между прочим, там рулят.

После паузы Гресь продолжил.

– Ну и в Германии, сам понимаешь, такой процесс восторга не вызывает. С фашистами бывшими все понятно – они на все пойдут, чтобы процесс не состоялся. Но и те, кто фашистами не был, боятся, что процесс превратится в суд над Германией и немцами. А раз боятся, значит, против. Вот такие дела. Врагов у тебя там будет – полно. Только успевай поворачиваться.

– Мне кажется, что отменить процесс уже нельзя, – возразил Филин. – Соглашение подписано на высочайшем уровне, машина заработала… Да и общественное мнение на нашей стороне.

– Ну, на общественное мнение надеяться… Отменить, пожалуй, и нельзя, зато можно отложить, отодвинуть, а там и забыть потихоньку. Одна хорошая провокация, и сразу пойдут разговоры, что надо подождать. А там… Мы этого допустить не можем. Так что работа там у тебя будет сложная.

– Место уже определено окончательно?

– Да, Нюрнберг. Американская зона оккупации. Они там сейчас полные хозяева. Сам понимаешь, там будут работать все разведки мира, лучшие силы. Разумеется, они будут искать возможности иметь свои глаза и уши в нашей делегации, среди наших людей… Будут попытки завербовать. Тебе предстоит заниматься и этим.

– Понятно.

– И вот еще что…. Принято решение привлечь для работы в Нюрнберге нашего агента в Америке Гектора. Ты знаешь, сколько в него вложено сил и средств. Ценнейший кадр! Ценнейший! Поэтому не дай вам бог его засветить!

Гресь встал. Подошел к столу, за которым сидел Филин, положил на него ручищи и наклонился вперед. Сказал, стараясь быть как можно убедительнее:

– И вот еще что, Сергей… Верховный придает процессу огромное значение. Чрезвычайное! Будет следить и контролировать лично. Сам понимаешь, что это значит. И еще. Курировать всю работу нашей делегации из Москвы будет Вышинский лично! Он же будет докладывать обо всем Верховному. Ты меня понял?

– Значит, будем идти по краю пропасти. Или по мосту, который в любой момент под тобой рухнет.

– Философ ты…

– Значит, конкретной задачи у нас с Ребровым пока нет?

– Конкретная задача – обеспечивать нормальную работу трибунала, помогать нашим следователям и юристам, выявлять врагов, предотвращать нежелательные события. А действовать будете по обстановке. Сами решите, что делать, по ходу дела. Не маленькие.

– Наши контакты с американцами, англичанами?

– Сугубо официальные. Рабочие. Вы с Ребровым – члены нашей делегации. Ну, в неформальной обстановке, если придется… Но вы там на чужой территории…

– Давненько я не был в роли шпиона, – потянулся Филин, зажмурив глаза.

– А тебе шпионить и не потребуется. Ты будешь думать и руководить. Зато Ребров твой может и постараться при случае… Как он, мотет?

– Поэтому я его и выбрал. У него диапазон широкий.

– Диапазон… Ишь, какие вы слова знаете, – хохотнул Гресь. – Европейцы, блин!

Постскриптум

Потсдамская (Берлинская) проходила с 17 июля по 2 августа 1945 года. В ней участвовало руководство трех крупнейших держав антигитлеровской коалиции. Это была третья и последняя встреча «большой тройки».

На конференции были приняты политические и экономические принципы, которыми должны были руководствоваться в начальный период при обращении с побежденной Германией. Основу этих принципов составили пункты, нацеленные на демилитаризацию, демократизацию и денацификацию побежденной фашистской Германии с тем, чтобы угроза агрессии уже никогда не исходила с немецкой земли. Было принято решение о полном разоружении Германии и ликвидации всей германской военной промышленности. Наряду с этим уничтожалась национал-социалистская партия и запрещалась всякая нацистская и милитаристская пропаганда, отменялись все нацистские законы, предусматривались меры по наказанию военных преступников.

По настоянию советской делегации на Потсдамской конференции было принято решение опубликовать списки нацистских военных преступников и подтверждено решение подвергнуть их суду Международного трибунала.

Глава X

Что делать с трупом врага?

Сталин стоял у окна в рабочем кабинете советской делегации во дворце Цицилиенхоф, где когда-то проживал германский кронпринц, и, сосредоточенно посасывая трубку, разглядывал по-немецки аккуратный цветник, разбитый во внутреннем дворе. Накануне ему рассказали, что американская делегация работает в бывшем салоне кронпринца, а вот советская – в бывшем кабинете, и он с усмешкой сказал, что это правильное распределение, хорошо продуманное. Разумеется, он шутил, но как всегда с неким серьезным умыслом. Наконец, не оборачиваясь, Сталин спросил:

– У вас все по Гитлеру, товарищ Абакумов?

Генерал Абакумов, стоявший навытяжку у стола и уже уставший от затянувшегося молчания вождя, отрапортовал:

– Так точно, товарищ Сталин. Труп тайно захоронен после проведения необходимых экспертиз и оперативных мероприятий по опознанию… Закопанная яма глубиной 1, 7 метра сровнена с землей. На поверхности высажены мелкие сосновые деревья. Числом – 111 штук…

– Так много? – удивился Сталин.

– Чтобы случайно не обнаружили.

– Вот как. Ну что ж…

– Товарищ Сталин, – неуверенно сказал Абакумов, – если вы сочтете нужным, труп Гитлера можно осмотреть… Тут недалеко.

– Зачем? – недоуменно, медленно повернувшись, уставился на него своими тигриными газами Сталин. – Я вам доверяю. Уверен, что все обстоит именно так, как вы доложили.

Абакумов молодцевато вытянулся.

– Но каждый день в западных газетах появляются сообщения, что Гитлер сбежал, скрылся. Что мы провели опознание непрофессионально и что-то скрываем…

– А-а… – отмахнулся Сталин трубкой. – И пусть беспокоятся. Что нам политически выгоднее? Чтобы американцы и англичане точно знали, что Гитлер мертв? Или чтобы они боялись, что Гитлер жив и может объявиться в любой момент? Или чтобы они боялись, что он в наших руках и дает показания? Особенно теперь, когда они с таким удовольствием пугают нас атомной бомбой…

Абакумов молчал, догадавшись, что Сталину и не нужен его ответ.

– А смотреть на труп… Зачем? Нам сегодня и живых врагов хватает. Вот их вам теперь и нужно выявлять. А о Гитлере пусть теперь американцы и англичане беспокоятся, если их это так заботит. И вот еще что, товарищ Абакумов… Здесь, в Потсдаме, я еще раз убедился, как важен для нас процесс над главными немецкими преступниками в Нюрнберге. Мы должна предпринять все, привлечь наши лучшие кадры, чтобы этот процесс прошел успешно. Так, как нам это нужно.

Постскриптум

«В районе рейхсканцелярии Гитлера, юго-восточнее здания 100 п/метров, на месте ранее найденных трупов Геббельса и его жены обнаружены и изъяты две умерщвленные собаки… Трупы собак и обнаруженные рядом предметы сфотографированы и хранятся при ОКР „Смерш“ корпуса, на что составлен настоящий акт.

Пом. Нач. Отдела контразведки „Смерш“…»

Глава XI

Город падших

Поверженный Берлин летом 1945 года походил на средневековую гравюру, изображающую страшный мор или чуму. Среди развалин, разнесенных в прах домов и искореженного железа бесцельно бродили голодные люди с опущенными глазами. Огромные очереди тянулись к полевым кухням и за водой. Большей частью это были доведенные до отчаяния женщины с детьми и старики, немецкие мужчины либо лежали в бесчисленных могилах, разбросанных во всех концах света, либо сидели в лагерях для военнопленных, не зная, что их ждет впереди, либо скрывались в лесах и подвалах в надежде сохранить жизнь. Мимо стихийных толкучек, вдруг возникавших на свободных пятачках, где продавали все, что угодно, на машинах проносились вооруженные лихие патрули победителей…

Ольга Чехова с застывшим лицом, как завороженная, смотрела из окна автомобиля на превратившийся в призрак город, в котором она когда-то блистала на сцене, который был когда-то украшен киноафишами с ее изображением.

Рядом с ней на заднем сиденье с каменным лицом сидел Ребров. Его призраки и тени столицы рейха мало трогали.

– Запах, – вдруг сказала Чехова. – Какой странный тяжелый запах…

– Трупный, – спокойно объяснил хитроглазый водитель с погонами старшины. – Не успевают хоронить. До всех подвалов не добраться, входы завалило, а там столько трупов…

– Какой ужас, – прикрыла глаза Чехова.

– Вам бы в Сталинград, – то ли насмешливо, то ли издевательски сказал водитель. – Вот там был ужас. Настоящий.

– Но эти люди, – Чехова кивает на женщин с детьми за стеклом, – они же не виноваты…

– А те, кто в Освенциме сидел, виноваты? – зло закусил губу водитель. – Я когда там эти ходячие трупы увидел, думал у меня галлюцинации – не могут люди в таком состоянии оставаться живыми… А горы костей тех, кого в печах сжигали? Горы, понимаете?

– А вы как в лагерь попали, старшина? – спросил Денис.

– Так мы их освобождали, товарищ майор.

Чехова закрыла глаза.

– Мы тогда такого наслушались, что после этого жить не хочется. Что там с ними делали… В газовые печи загоняли целыми эшелонами… Детей в костры бросали… А сейчас если с немцами разговариваешь – никто ничего не знал, не видел, не подозревал… Никто и ничего.

Ребров невольно покосился на Чехову. Ее прекрасный, словно заледенелый профиль выглядел на фоне разбитого города совершенно неуместным.

Пух из вспоротых перин разлетался по всему дому, и справиться с ним не было никакой возможности. Мелкие перья потом обнаруживались и на втором этаже, и в подвале, и страшно раздражали Чехову во всем и всегда по-немецки аккуратную. Из перин они с племянницей делали подушки и шли с ними на толкучки – меняли на еду. Так получалось выгоднее. В саду вместо цветов посадили капусту и свеклу, но когда они еще вырастут. От настоящего голода спасала известность – солдаты и служащие оккупационной администрации, с которыми приходилось сталкиваться, узнав, кто перед ними, иногда помогали продуктами. Русские дарили водку, сахар или перловку, американцы обычно сигареты. Блок сигарет на черном рынке, где можно было найти почти все, оценивался дороже золота… Ребров, который в первые дни выручал с продуктами, неожиданно пропал и выкручиваться приходилось самой.

Пришла мысль собрать небольшую труппу актеров и ездить со спектаклями по городам…

Она как раз думала о том, кто из оставшихся в живых и не бежавших из Германии актеров согласится рискнуть на такую работу, когда в доме появился фатоватого вида мужчина в шляпе, которую он не подумал даже почему-то снять.

– Фрейзер, – представился он. – Называйте меня просто господин Фрейзер.

– И чем я обязана вашему появлению? – удивилась Чехова. В былые времена она вряд ли пустилась в разговоры с незнакомым и неприятным на взгляд человеком, но то в иные времена, а сейчас она была в отчаянном положении, когда надо было просто выживать. А значит, пользоваться любой возможностью…

– Госпожа Чехова, я представляю в Германии кинокомпанию «Парамаунт», – развязано и многозначительно сказал мужчина. – Вот доверенности, которые уполномочивают меня на ведение переговоров с вами…

Фрейзер достал какие-то бумаги и помахал ими в воздухе.

– В Голливуде о вас не забыли, госпожа Чехова. «Парамаунт» хотел бы заключить с вами договор на участие в съемках нескольких фильмов…

Чехова была настолько поражена, что даже не смогла сразу что-то ответить. Господи, Голливуд! Сказка, рай на земле… И съемки…

– О чем вы думаете, госпожа Чехова? – с недоумением уставился на нее Фрейзер. – Вы же еще помните, что такое Голливуд? Или бомбежки и русские солдаты отшибли вам память?..

Послушайте, никаких карточек, пайков, голода, поисков приличной одежды… Никаких развалин, оккупантов, патрулей, бандитов… Никакой стрельбы, обысков и угроз… Я слышал, вы собираетесь сколотить здесь какой-то маленький театрик… Зачем он вам?

– Чтобы не умереть с голода.

– Забудьте о голоде! У вас будет все!

– Но здесь у меня родные, друзья, коллеги…

– Бросьте уговаривать себя, – уже раздражаясь, отмахнулся Фрейзер. – Вы же прекрасно понимаете, что не сможете жить в Германии!

– Почему вы так считаете?

– Потому что одни будут вас ненавидеть за личные связи с Гитлером и Геббельсом, другие за шпионаж в пользу русских… Вас будут ненавидеть не только в Германии, а во всей Европе.

– Это все ложь! Ложь! Никакая я не шпионка!

Фрейзер снисходительно усмехнулся:

– Да? Что вы говорите!.. А какая разница! Кто будет в этом разбираться?

Чехова прикрыла глаза. Этот неприятный человек был прав – разбираться никто не будет.

– Послушайте, я еще понимаю ваши колебания насчет кино… Все-таки возраст берет свое, роковых героинь вам уже играть тяжело…

– Это уже хамство! – выпрямилась Чехова.

– Да бросьте! – отмахнулся Фрейзер. – Это всего лишь правда. К тому же английский язык вы подзабыли, и ваш немецкий акцент вряд ли понравится американцам – они теперь всех немцев считают фашистами…

– Зачем же вы предлагаете мне договор?

– Но мы готовы рискнуть, – засмеялся Фрейзер. – Мы, американцы, широкие люди. И знаем, что бизнеса без риска не бывает. Хорошего бизнеса. К тому же у нас есть запасной вариант.

– Вот как. И что же это за вариант?

Фрейзер вполне по-хозяйски прошелся по комнате. Остановился у русских икон, ухмыльнулся.

– В Америке из того, что здесь, в побежденной и раздавленной Германии, доставляет вам одни заботы и неприятности, можно запросто составить приличный капитал и обеспечить себя на всю жизнь… Без проблем, госпожа Чехова! – поднял указательный палец Фрейзер. – Уверяю вас – без всяких проблем…

– Я не понимаю, что вы имеете в виду? – беспомощно сказала она. И тут же страшно разозлилась на себя за эти жалкие интонации. Надо взять себя в руки, в конце концов. Этот тип и так слишком много себе позволяет.

– Мемуары, – щелкнул пальцами Фрейзер. – Ваши мемуары, госпожа Чехова. Студия готова закупить и права на их издание, и права на экранизацию… А это уже серьезные деньги!

– Вы считаете, что мои воспоминания будут так интересны?

– Уверен. Даже если то, что было в действительности, не так захватывающе, чтобы увлечь американского читателя, можно со спокойной совестью упомянуть об интимных контактах с высшими должностными лицами Третьего рейха… Лучше всего с теми, кто уже мертв, чтобы нам не докучали потом назойливыми опровержениями…

– Вы с ума сошли! Ничего подобного я «вспоминать» не собираюсь!

– Ну-ну, не отказывайтесь сразу… К чему такая спешка? И спокойнее, спокойнее. Вам нужно быть рассудительнее… Я ухожу, но скоро вернусь. А вы подумайте. Хорошо подумайте. Тем более, у вас нет другого выхода.

– Почему это?

– Потому что отказа мы не примем, – с вполне очевидной угрозой сказал Фрейзер. – Запомните это.

Постскриптум

В Черч-хаусе (Вестминстер) продолжаются заседания Лондонской конференции стран-победительниц, на которой должен был быть разработан Устав Международного военного Трибунала. Трибунал обещает стать грандиозным мировым событием, расследующим небывалый масштаб преступлений. Страницы газет, журналов, кадры кинохроники переполнены документами о преступлениях фашистов. Газеты сообщают, что многотомные свидетельства преступлений вызывают растерянность даже опытных юристов.

И тем не менее, обсуждаемый Устав трибунала предусмотрит процессуальные гарантии подсудимым – в частности право защищаться лично или при помощи адвокатов, давать объяснение, допрашивать свидетелей, обращаться к суду с последним словом…

Глава XII

Вход запрещен

«Немцам вход запрещен» гласила надпись на немецком языке, небрежно намалеванная белой краской прямо на двери под вывеской «BAR». Молодой мужчина, высокий, светловолосый в скромном гражданском костюме, который был явно с чужого плеча, невольно замедлил шаг и какое-то время смотрел на надпись, словно пытаясь сообразить, где он находится. Он даже оглянулся, словно не веря своим глазам.

Перед ним была обычная улица послевоенного немецкого города, подвергшегося массированным бомбардировкам союзников – развалины, горы кирпичей, несколько случайно уцелевших домов, в одном из которых и расположился бар для оккупационных войск и куда-то бредущие люди, слишком тепло одетые для жаркого летнего дня, с чемоданами и узлами в руках…

У молодого мужчины были светло-серые, почти прозрачные глаза. Многодневная щетина на лице подчеркивала худобу и усталость, но в отличие от бредущих мимо него людей он не выглядел изможденным и тупо безразличным ко всему происходящему.

К бару подкатил военный джип, набитый американскими солдатами, что-то весело галдящими. Вывалившись из машины, солдаты, небрежно отпихнув мужчину, загораживавшего им путь, скрылись в баре. Он опустил голову и двинулся было дальше, но в темной арке дома вдруг увидел совсем юную немку и темнокожего американского сержанта у стены. Девушка деловито поправляла юбку, а американец, ничего и никого не стесняясь, не торопясь, застегивал штаны.

Приведя себя в порядок, сержант с ухмылкой протянул девушке пакет. Та тут же радостно развернула его и обнаружила в нем один чулок. Она недоуменно посмотрела на него, потом робко сказала на ломаном английском:

– Это только один, Джон! Один. А нужно два… Два, – показала она растопыренными пальцами.

– Завтра, – заржал страшно довольный собой американец. – Завтра здесь же мой друг даст тебе второй. И будет два. Но сначала…

Американец наглядно показал, что будет сначала.

– А потом второй чулок… От моего друга. Понятно?

Немка послушно кивнула, хотя глаза ее налились слезами. Американец снисходительно потрепал ее по щеке. И вдруг увидел мужчину, давно уже наблюдающего за этой сценой.

– Пошел отсюда, фашистская свинья! – проорал американец и, угрожающе сжав кулаки, двинулся на светлоглазого мужчину в тесноватом костюме.

Но тот, совершенно не изменившись в лице, вдруг коротко, незаметно размахнулся и въехал кулаком американцу в живот. Тот ахнул, выпучив глаза, и согнулся пополам. Таким же коротким рубящим ударом по шее светлоглазый свалил американца на землю. Повернувшись к девушке он схватил ее за руку и потащил за собой по улице прочь от арки, в которой лежал, схватившись за живот, американец.

– Пошли отсюда!

Он торопливо шел прочь, таща девушку за собой. Та все время оборачивалась, а потом вдруг решительно вырвала руку и остановилась. Светлоглазый, тоже остановившись, хотел что-то сказать, но не успел.

– Что ты наделал? Кто тебя просил? – возмущенно спросила девушка, и лицо ее исказилось самой настоящей ненавистью. – Мы с сестрой теперь подохнем с голоду! Нам придется бежать отсюда. Куда? Подыхать?

Светлоглазый смотрел на нее, ничего не понимая.

– Он был наш постоянный клиент! Приводил к нам своих друзей! Он давал нам сигареты, а мы меняли их на хлеб, – рыдала девушка. – А теперь нам не на что будет жить! А если ты его убил, американцы нас найдут и расстреляют. Ты понимаешь, что ты наделал, идиот!

– Ты же немка, – сдавленно пробормотал светлоглазый.

– Да, я немка, а ты кто? Эсэсовец? Или гестаповец? Это вы довели нас до этого, проклятые ублюдки! Это все из-за вас!.. Я сейчас вызову патруль, и пусть они расстреляют тебя, гитлеровская скотина! Я скажу, что ты напал на нас с Джоном!

Она вцепилась в молодого человека и принялась вопить:

– Помогите! Патруль!

Светлоглазый какое-то мгновение смотрел на жалкое и злобное личико, еще совсем юное, а потом таким же коротким рубящим ударом по шее свалил девушку на землю.

– Твари! Продажные твари, – пробормотал он. – Грязные ничтожества!

Девушка, лежавшая неподвижно, вдруг зашевелилась, потом поднялась на колени, мотая головой, и обеими руками схватила его за ногу. Она что-то хрипела, а на губах у нее выступила кровавая пена.

Светлоглазый медленно протянул к ней руку, взял за горло, чуть сжал пальцы. Потом немного поднял руку вверх, шея девушки вытянулась, подбородок обострился… Мужчина, глядя прямо в ее омертвевшее лицо, чуть заметно встряхнул легонькое тело. Девушка сразу обмякла, глаза ее закатились. Затем он разжал пальцы, и тело тряпичной куклой свалилось на землю. Брезгливо отпихнув его от себя ногой, сероглазый достал платок, болезненно морщась, тщательно вытер руки, бросил платок на лицо девушки и быстро ушел, не оглядываясь.

Постскриптум

«Наш шофер-немец тут же заявил, что может сегодня же познакомить нас с молоденькими и вполне порядочными девочками и что сделает это он вполне бескорыстно „из уважения к доблестным русским офицерам“.

– Очень люксусные фрейлен! Шик-модерн!

Стоить это будет недорого, и расчеты можно будет провести не только в марках, но и продуктами…»

Из «Нюрнбергских дневников» Бориса Полевого

Глава XIII

Девушка для выстрелов

Ребров сидел рядом с шофером, закрыв глаза. Он чувствовал себя безумно усталым.

За несколько последних месяцев в тюрьмах и лагерях перед ним прошли сотни, если не тысячи пленных немцев – от рядовых солдат и телефонистов до генералов и министров. Среди них были раздавленные, обезумевшие от страха тени и затаившие злобу и ненависть лютые враги, психи и расчетливые циники, жертвы и идейные палачи… Со всеми надо было разбираться, пытаться понять, где они лгут, где ничего не помнят, где действительно ничего не знают. И все это под страшным давлением из Москвы, которая требовала точных отчетов о том, что произошло с гитлеровской верхушкой, с каждым конкретно…

Ребров мог утешаться только мыслью, что генералу Филину достается куда сильнее, но он держится спокойно и даже дает Реброву возможность иногда перевести дух.

Они добрались до Кладова, остановились у особняка Чехова. Водитель достал из багажника большую картонную коробку.

Дверь открыла сама Чехова. Выглядела она спокойной, разве что чуть похудевшей. Обрадованно сказала:

– Это вы? Слава богу, а я уже подумала, что это опять…

Ребров, не слушая ее, скомандовал шоферу:

– Неси это в дом. А потом подожди меня в машине.

– Что это? – спросила Чехова, показывая на ящик, когда они остались вдвоем.

– Еда, – коротко ответил Ребров. – Крупа, хлеб, тушенка, сахар… И даже водка.

– Господи, по нынешним временам это целое богатство!

– Ну, это, конечно, не то, что вам присылал Гитлер на рождество…

– Вы и это уже знаете! А что я должна была швырнуть подарки ему в лицо и отправиться в концлагерь?

– Это был ваш выбор. Вам за него и расплачиваться.

– Почему вы меня ненавидите? Я же вижу.

– Просто, я любезничаю здесь с вами, хотя…

– Что хотя?

– Хотя я должен был сейчас искать могилу своих родителей. Понимаете?

Наверное, сказались усталость и напряжение последних дней, потому что Ребров понимал, что ему не следует говорить это здесь и сейчас, но и понимая, не мог остановиться.

– Искать могилу моих родителей, пока еще есть возможность ее найти. Потому что потом это будет уже невозможно.

– Они погибли?

– Да, умерли в блокаду в Лениграде от голода и холода. Когда сил уже не осталось, они обнялись и умерли вместе… Хотя кто-то, наверное, умер первым, а второй лежал рядом с ним, потому что уже не было сил встать. Их и похоронили вместе… А я до сих пор не знаю, где… А я выясняю, где пристрелили одного гада, куда мог деться другой, как поведет себя на суде третий…

– Но это не я держу вас здесь, – негромко произнесла Чехова.

– Это я понимаю.

– Вам хочется отомстить всем немцам?

– Нет. Всем – нет. Но есть такие, которых надо покарать. Во что бы то ни стало. Ладно, извините, я сорвался, это от усталости. Забудьте – я не должен был вам это говорить.

Какое-то время они молчали. А потом Чехова вдруг совершенно искренне сказала:

– Вокруг меня в последнее время творятся какие-то странные вещи… В Москве я была уверена, что все немцы теперь обратятся в антифашистов и будут меня третировать за то, что я виделась с Гитлером. Но сегодня немцы ненавидят меня не за это. Они ненавидят меня за то, что якобы я была тогда советским агентом. И якобы недавно лично Сталин вручил мне в Кремле высокий русский орден.

– Наверное, они перепутали вас с вашей тетей Ольгой Леонардовной Книппер-Чеховой. Ее действительно наградили к юбилею орденом…

– Я тоже об этом подумала, но… Я получаю письма с угрозами, обо мне говорят и пишут всякую чушь… Фантастические вещи. Будто у меня была записная книжка из золота, в которую я заносила донесения карандашиком, украшенным бриллиантами… Представляете себе? Карандашик с бриллиантами!.. А потом я будто бы отдавала записи своему шоферу, который переправлял их в Москву! А затем его арестовало гестапо!.. Но у меня несколько лет вообще не было шофера, потому что Геббельс отобрал у меня машину.

– Почему?

– Чтобы немецкий народ видел, что и известные люди в трудные времена тоже ходят пешком.

Ребров напряженно смотрел на Чехову. Он чувствовал, что нервный срыв словно схлынул и он опять в привычном рабочем состоянии.

– Скажите, а вы могли себе представить, что Геббельс и его жена способны на такое – своими руками отравить своих детей? Кстати, ему и его жене Магде предлагали вывезти детей из Берлина, но она отказалась… Она что была такой фанатичкой? Это же даже не людоедство…

– Геббельс полностью подавил ее психику. Подчинил ее себе без остатка. Как всякий параноик, он мог влиять на психически неуравновешенных людей. А Магда, она была из тех, кто ищет, кому подчиниться.

– Но вы перед ним устояли…

– Что вы имеете в виду?

– Ну, его наверняка тянуло к такой красивой женщине, как вы, Ольга Константиновна.

– Ого, вы, оказывается, способны на комплименты…

Чехова по-женски улыбнулась Реброву, так же по-женски хорошо отработанным жестом поправила волосы.

– А что касается Геббельса… Он всегда был покрыт кварцевым загаром, что ему не очень помогало. Он выглядел так, будто только из преисподней, где грелся у адского огня. Колченогий калека с лицом обезумевшего фанатика. Сначала он поддерживал меня как актрису, но потом наши отношения испортились… Хотя я и актриса, но не могла скрыть, что он противен мне.

Чехова передернула плечами.

– Знаете, через месяц после нападения на Россию у Геббельса был прием. Там праздновали предстоящее взятие Москвы. Геббельс сказал во всеуслышание: «У нас есть эксперт из России – фрау Чехова. Я думаю, она подтвердит мое твердое убеждение, что война окончится к зиме, и рождество мы будем праздновать в Кремле. На Красной площади. А поможет нам русская революция. Я уверен – русские после наших побед взбунтуются против большевиков. И Советский Союз распадется, как империя царя».

Чехова победно усмехнулась.

– Знаете, что я ему ответила? «Революции не будет, герр министр. Перед внешним врагом русские сплотятся и будут сражаться до конца».

– И что же герр министр?

– Он позеленел, а потом прошипел: «Ну что ж, мы обеспечим им такой конец!»

Ребров прошелся по комнате.

– Все это любопытно, конечно, но…

– Но?

– Но я по другому поводу. Не для того, чтобы слушать ваши воспоминания, пусть и любопытные…

Ребров проговорил это сердитым голосом, словно раскаиваясь, что позволил Чеховой вести разговор так, как того хотелось ей.

– Ольга Константиновна, давайте вернемся в день сегодняшний. У нас есть сведения, что вы встречаетесь с американцами.

– И это вы знаете! Вы следите за мной?

– Наблюдаем, – поправил ее Ребров. – Для вашей же безопасности. Кто они, эти люди? Что им от вас надо?

– Тот, кто был у меня, назвался Фрейзером, представителем киностудии «Парамаунт». Предлагал подписать с ними контракт и уехать в Америку.

– Это все?

– Все. И он обещал появиться снова. И сказал, что отказа они не потерпят. Кто такие они – я не знаю.

– Признаться, мне хотелось бы взглянуть на мистера Фрейзера. Сдается, на студии «Парамаунт» не очень-то осведомлены о его деятельности…

– Вы думаете?

– Берлин сегодня кишит сомнительной публикой всех сортов. Когда он появится в следующий раз – задвиньте шторы на окнах. Якобы для того, чтобы вас никто не видел. Для нас это будет сигнал. А сейчас мне пора.

– Я провожу вас. Как это принято по-русски…

Они подошли к калитке, вышли на улицу. Метрах в двадцати стояла машина Реброва. Шофер уже сидел за рулем.

– До свидания? – спокойно спросила Чехова.

– До свидания. И обязательно сообщите, как только появится Фрейзер.

– Яволь, – рассмеялась Чехова. – Не извольте беспокоиться, товарищ майор. Ваше задание будет выполнено.

Ребров невольно улыбнулся и направился к машине. Чехова с грустной улыбкой смотрела ему вслед.

В этот момент к ней вдруг решительно подошла молодая высокая немка, неизвестно, откуда появившаяся.

– Вы Ольга Чехова? – резко спросила она.

– Да. А в чем дело?

– Грязная шпионка! Предательница!

Выкрикивая ругательства она наклонилась к Чеховой так близко, словно хотела укусить ее.

– Ты предала фюрера и весь немецкий народ! Вот тебе!

Девушка неожиданно смачно плюнула Чеховой прямо в лицо. Та невольно отшатнулась, а немка в это время вдруг достала из сумочки, которую держала в руках, пистолет.

Ребров, услышавший голоса, обернулся. И тут же бросился к Чеховой, вытаскивая из кобуры пистолет.

– Бросай оружие! – заорал он, чтобы привлечь внимание немки к себе.

Та повернулась в его сторону, прищурилась и совершенно спокойно, вполне профессионально держа оружие двумя руками, хладнокровно направила пистолет на Реброва, который не мог стрелять, потому что вполне мог попасть в Чехову.

Немка, на лице которой было по-прежнему удивительное спокойствие, уже нажимала на спусковой крючок, когда Чехова обеими руками изо всех сил толкнула ее. И только поэтому выпущенная девушкой пуля не задела Реброва. Теперь между Чеховой и немкой было достаточное расстояние, чтобы Ребров мог стрелять…

Он свалил ее первым же выстрелом.

Подбежав к ним, он прежде всего подобрал выпавший из рук немки пистолет. Потом нагнулся над девушкой – она не дышала. Ребров тяжело вздохнул, повернулся к Чеховой.

– Как вы?

Та молча достала платок и тщательно вытерла бледное лицо.

– Вы ее знаете? – спросил Ребров.

Чехова, комкая дрожащими пальцами платок, покачала головой.

– Первый раз вижу. Какая-нибудь фанатичная поклонница фюрера…

Ребров присел и перевернул убитую на спину.

– Совсем молодая, – прошептала Чехова, глядя на тело девушки.

– Судя по тому, как она управляется с оружием, какая-нибудь «блицмедхен», – поморщился Ребров.

– А кто это? – удивилась Чехова. – Я не знаю.

– Молодые немки, которых специально обучали быстрой стрельбе и использовали во время расстрелов…

– Какой кошмар!

– Их тренировали на живых людях. Так что они привыкли убивать.

Ребров встал, посмотрел на Чехову.

– Вы спасли мне жизнь.

– А вы мне… Она бы просто пристрелила меня. В ней было столько ненависти.

Постскриптум

«Чехова Ольга Константиновна переселена в Восточную часть Берлина – Фридрихсхаген. Переселение произведено силами и средствами управления контрразведки СМЕРШ. Чехова выражает большое удовлетворение нашей заботой и вниманием в ней».

Из доклада в Москву начальника контрразведки советских оккупационных войск

Глава XIV

Горе побежденным

Уютный, нереально чистенький немецкий пригород с аккуратными коттеджами среди садов и цветов в американской зоне оккупации радовал глаз и наводил на мысли о том, какой простой и разумной может быть жизнь, если бы люди не превращали ее в постоянный кошмар.

У одного из домов стоял военный джип. Двое американских солдат, привычно задрав ноги нежились, как коты на солнце, весело хохоча время от времени над какими-то своими незамысловатыми шутками.

Сероглазый молодой человек, спрятавшись за раскидистым деревом, закусив губу, слушал их веселый гогот. Он стоял, прислонившись спиной к стволу дерева, запрокинув голову. Глаза его были устремлены на безоблачное небо, лицо страдальчески искажено.

Когда из дома вышел американский офицер и направился к джипу, сероглазый напрягся и по-охотничьи подобрался. Но предпринимать ничего не стал. Дождался, когда джип с американцами укатил, и, убедившись, что вокруг никого нет, быстро направился к дому.

Постучав в дверь, он пригладил волосы и одернул свой тесноватый пиджак.

Дверь открыл пожилой горбоносый мужчина с седыми волосами, тщательно расчесанными на прямой пробор.

– Олаф, дорогой мой, наконец-то!

Мужчина обнял сероглазого и повел в дом.

– Я, признаться, уже стал беспокоиться, не случилось ли что с тобой? Куда ты пропал? Почему так долго добирался?

– Я в порядке, господин барон. Просто я довольно долго ждал, прячась за углом. Не мог же я появиться, пока у вас тут были эти… новые хозяева.

Человек, которого назвали бароном, внимательно посмотрел на Олафа.

– Ты чем-то угнетен? – заботливо спросил он.

– Чем-то?

Олаф прошел в просторный кабинет, привычно сел в массивное кожаное кресло. Он явно чувствовал себя у барона как дома.

– Вы еще спрашиваете! Во что превратилась Германия! Что стало с немцами? На ресторанах предупреждение – немцам вход запрещен. Немки открыто продают себя за американские сигареты и чулки. Да еще стоят при этом в очереди…

– Vae victis, мой мальчик, – спокойно произнес барон. – Горе побежденным. В случае поражения победители убивают мужчин, женщин берут в наложницы, а в святых местах побежденных устраивают бордели или конюшни. Так было всегда. И тем идиотам, которые довели Германию до такого состояния, надо было помнить об этом, когда они затевали весь этот бедлам.

Барон усмехнулся и еще раз повторил:

– Vae victis. Вы не смогли победить, так что опуститесь на колени и надейтесь на милость победителей… Именно это только что сказал мне американец, которого ты, наверное, видел.

Барон прошелся по комнате, встал напротив Олафа и сказал:

– Но мы можем рассчитывать не только на милость.

– На что же еще? На жалость? Или их плохую память?

– На их хорошую память! Они должны вспомнить, что это Германия, а не Россия, часть западного мира. И именно Германия может защитить их от коммунистического нашествия. И только Германия. И, знаешь, они уже вспомнили… А еще у них есть интерес к нашим достижениям. Германия слишком серьезная сила, чтобы Запад мог уступить ее русским. А его разногласия с Россией слишком фундаментальны. Там очень это хорошо понимают.

– Если они понимают, то почему согласились на суд, который навсегда превратит немцев в проклятый народ?

– Потому что те идиоты, которых будут судить, наворотили слишком много мерзостей, – наставительно сказал барон. – Слишком много, чтобы можно было просто закрыть глаза. У этих глупцов даже не хватило духа, чтобы самим отправиться на тот свет до того, как их выставят на потеху всему миру… Я всегда презирал Гитлера, Геббельса, Гиммлера, но они хотя бы покончили с собой.

– Вы в этом уверены?

– Очень на это надеюсь. А эта жирная свинья Геринг, спившийся Лей, сумасшедший Гесс – на что рассчитывают они? Что им удастся отвертеться от петли? Что они смогут доказать свою непричастность к лагерям смерти, газовым камерам?.. Идиоты, и еще раз идиоты!

Барон пожевал узкими бескровными губами.

– Будь моя воля, я бы сбросил бомбу на тюрьму, где их содержат, как скотов перед бойней. Вы клялись в любви великой Германии, так сумейте сдохнуть ради нее!.. Но, как ты понимаешь, бомбы у меня сегодня нет.

Он подошел к Олафу и положил ему руку на плечо.

– Не надо отчаиваться, мой мальчик! Всего двадцать пять лет назад Германия тоже лежала в развалинах, и многим казалось, что ей уже никогда не очнуться. Но очень скоро она снова встала во весь свой исполинский рост. Да, благодаря Гитлеру, тут надо отдать ему должное… Но он был параноик и мистик, помешанный на ненависти к евреям и теории расового превосходства… Носился со своим Копьем Судьбы, через которое получает сигналы из космоса… Я думаю, он так сидел в своем бункере в Берлине, потому что был уверен, что хозяева Копья придут и спасут его…

Барон едко усмехнулся.

– «Я, как сомнамбула, иду туда, куда мне приписывает идти Провидение. Я верю в магию Копья… Приобщитесь к тайне и вы получите весь мир!» Это все его откровения. Нашел, чем хвастаться. Сомнамбула и параноик во главе государства! Разумеется, это могло кончиться только катастрофой.

– Но ему верили миллионы немцев, – напомнил Олаф.

– Да, и за это им теперь придется расплатиться. Но это не значит, что нам с тобой надо встать на колени перед американцами и ждать от них милости.

– А что же нам делать?

– Делать все, чтобы плата за поражение не была чрезмерной, чтобы она не подорвала дух немецкого народа, не легла позорной плитой на немецкую молодежь… И прежде всего, нам надо сорвать этот постыдный процесс… Любой ценой. И я надеюсь на твое участие в этом деле. Для этого я и вызвал тебя. У меня на тебя большие планы и надежды.

Олаф непонимающе посмотрел на барона.

– А что мне надо делать?

– Пока тебе надо легализоваться. Тебе сделают настоящие документы, включая справки из американской комендатуры… С ними ты будешь в полной безопасности.

– А вы можете это сделать?

– Скоро ты увидишь, что мы можем очень многое. Ты даже не представляешь себе – сколько. Просто нужно ясно понимать, что нужно делать. Тебе придется забыть, что ты входил в группу особого назначения для проведения разведывательных и диверсионных операций в тылу противника. Что твоим командиром был сам Отто Скорцени… Все эти операции «Дуб», «Длинный прыжок», «Ход конем» остались в прошлом. Теперь тебя ждет операция «Процесс», где тебе не понадобится стрелять и взрывать. Хотя… Кто знает…

Постскриптум

На конференции в Лондоне главные обвинители от четырех стран-победительниц собрались на первое совместное заседание для согласованного списка подсудимых. Предлагалось судить 10–12 человек из разных властных структур нацистов. СССР потребовал, чтобы среди подсудимых находились промышленники, вооружавшие Гитлера, на что не соглашались союзники.

После долгих споров список был утвержден. Суду будут преданы 24 военных преступника из всех властных структур.

Глава XV

Будь моя воля!

Жалобно играла шарманка, которую крутил оборванный старик в нелепой шляпе. В нескольких шагах от него люди, как кочевники, устроившись прямо на земле, варили на костре какую-то еду. На двери бара в нескольких метрах от них красовалось объявление «Ночное кабаре! Масса удовольствий! Только для военнослужащих войск союзников! Лучшие немецкие девушки без предрассудков».

– Боже мой, где мы! – невольно покачал головой Олаф. Они с бароном проезжали мимо на внушительном «хорьхе». Олаф, сидевший за рулем, на сей раз был в шикарном темно-синем костюме, который сидел на нем как влитой. Вымытый, выбритый, отоспавшийся и отдохнувший он теперь был слишком даже похож на ту «белокурую бестию», которую так любили изображать на своих плакатах гитлеровские пропагандисты превосходства арийской нации.

– Где мы? – переспросил с насмешкой барон. – В Германии, которая проиграла войну. Кто-то сказал о нас: «Бойтесь побежденных немцев. Если им не удалось затопить мир в крови, они затопят его своими слезами!» Хватит вздыхать и охать, Олаф. Займемся делом.

– Я слушаю.

– Итак, ты теперь юрист, участвующий в работе Международного трибунала…

– Надеюсь, мне не придется заниматься крючкотворством на самом деле?

– Посмотрим…

– Не пугайте меня, господин барон.

– Думаю, после всего, что ты пережил, испугать тебя не так-то просто.

– Сейчас меня мог бы напугать только русский патруль. Слава богу, здесь их нет – только американцы.

– С русскими тебе предстоит столкнуться и очень скоро.

– Где?

– На процессе. Подсудимых уже отобрали. Из тех, кто не смог свести счеты с жизнью или пасть смертью храбрых. В списках есть даже Борман, пропавший без вести. Его будут судить заочно.

– Говорят, он скрылся.

– Надеюсь, что только на тот свет. Хотя… Его могли завербовать американцы.

Олаф удивленно посмотрел на барона.

– Да-да, а что тут такого? Пообещали сохранить жизнь в обмен на все тайны, в которые он посвящен. Во всяком случае, я бы на их месте так и поступил. Ладно, забудем о Бормане. Даже если он жив, он никогда уже не появится на людях.

– А чем я должен заниматься на этом процессе?

– Ты будешь числиться помощником адвоката и выполнять мои поручения.

– Адвоката?

– Да, американцы сейчас ищут для обвиняемых адвокатов. Дело нелегкое, поэтому я им помогаю, – засмеялся барон. – Кстати, американцы назначили вполне приличные гонорары, так что желающие в конце-концов найдутся. А с твоей помощью я надеюсь знать все, что будет твориться на процессе. Как в зале суда, так и за его пределами.

– Уже известно, где будет проходить суд?

– Да, сначала господа союзники спорили. Американцы предлагали Мюнхен. Русские хотели, чтобы суд проходил в Берлине. Как они выражаются, в своих газетах – в самом логове фашистского зверя. Кстати, очень образно сказано. И выразительно.

– Вы читаете русские газеты?

– Разумеется. Я должен понимать своего противника. Так вот потом они остановились на Нюрнберге.

– Нюрнберг… Старый добрый Нюрнберг.

– Где германские императоры проводили имперские сеймы, а Гитлер устраивал свои парады и, если верить слухам, хранил в соборе Святой Екатерины то самое Копье Судьбы…

– В силу которого вы не верите.

– Я верю в иронию истории. В снесенном с лица земли центре Нюрнберга, словно специально для такого процесса, остался в целости и сохранности старинный Дворец юстиции и тюрьма совсем под боком. Очень удобно. И безопасно – не надо никуда перевозить подсудимых, никакого риска. Почему бомбы пощадили Дворец? Ведь центр Нюрнберга бомбили безжалостно… Может, тут надо искать божий промысел? И господь тем самым посылает нам какую-то весть? Осталось только разгадать – какую именно?

На перекрестке дорогу машине преградил американский патруль. Барон протянул какое-то удостоверение, которое произвело на американского сержанта впечатление, хотя поначалу он был демонстративно груб.

В это время по дороге потянулась группа пленных немцев в сопровождении американского конвоя.

– Куда их ведут? – спросил Олаф.

Сержант покосился на него и, не прекращая жевать резинку, буркнул:

– Смотреть раскопанные рвы, в которых зарывали трупы из концлагеря. Их там столько…

Помолчав, сержант нашел нужным добавить:

– Будут отворачиваться, прятать глаза и твердить, что они ничего не знали. Мы, за тысячи миль от Германии, знали, что тут творится, а вы, немцы, не видели, что творится у вас под носом!..

Олаф изо всех сил сжал руль. Сержант заметил это и усмехнулся. Ему явно нравилось показывать, кто тут теперь хозяин.

– По указанию генерала Эйзенхауэра немцы получают продуктовые карточки только в том случае, если могут предъявить использованный билет на просмотр документального фильма о том, что творили нацисты в концлагерях… Пусть посмотрят на себя! Эх, будь моя воля!..

Колонна пленных, наконец, освободила путь. Олаф дал газ. Сержант посмотрел машине вслед и смачно сплюнул жвачку.

Уютные кирпичные дома в два-три этажа окружали небольшую площадку для машин, на которой высился флагшток с американским флагом.

– И что тут находится? – поинтересовался Олаф, заруливая на площадку.

– Концлагерь, – невозмутимо сказал барон.

– Концлагерь?

– Именно. Только для высшего германского офицерства. Подожди меня здесь, – сказал барон, выходя из машины.

Он скрылся в одном из домов, а Олаф, положив руки на руль и глядя на американский флаг, вспомнил лагерь, в котором довелось провести несколько дней ему… Это было пустое поле, обнесенное столбами с колючей проволокой, куда сгоняли всех пленных без разбора. Свирепствовала дизентерия. Спали, как звери, прижавшись друг к другу. Охрана забавлялась тем, что швыряла за ограду окурки и наблюдала за драками, которые вспыхивали тут же… Олаф бежал оттуда через два дня, не желая ждать, когда этот лагерь обустроят…

Рядом с ним лихо затормозил джип, из которого выпрыгнул молодой мужчина с сигаретой во рту, в шляпе, сдвинутой на затылок. Типичный американец, каких Олаф уже насмотрелся достаточно.

– Привет, где тут начальство? – поинтересовался, блестя ослепительно белыми зубами американец.

– Не знаю. Я немец, – угрюмо ответил Олаф.

– Я тоже, – залился смехом американец. – Только мои родители уехали из Германии лет этак сто назад.

– А я здесь родился.

– Не повезло. Надеюсь, вы не из гестапо? И не из СС?

– Нет, я юрист.

– Ого! Быть юристом при Гитлере… Видимо, увлекательное занятие! – покачал головой американец. – Ладно, пойду на разведку. Мне сказали, что тут немецких генералов – видимо-невидимо. Не знаете, чем они тут занимаются?

– Видимо, дают показания.

– Интересно было бы послушать. Наверное, это неплохой товар по нынешним временам… Думаю, его можно будет выгодно продать…

Олаф пожал плечами – кому это нужно?

– Я издатель, – пояснил американец. – Покупаю и продаю лучшие воспоминания о тысячелетнем рейхе, который просуществовал всего десяток лет… Кстати, нет желания поделиться воспоминаниями «Как я осуществлял правосудие при Гитлере»?

Американец, довольный своей дурацкой шуткой, насвистывая, пошел к домам. Олаф со свинцовой ненавистью смотрел ему вслед.

Где-то через час из дома вышли барон и мужчина в военной немецкой форме без погон. Какое-то время они еще прогуливались по асфальтовой дорожке, наконец, распрощались.

Когда выехали за территорию лагеря, Олаф спросил:

– По-моему, это был генерал Цейтцлер из генерального штаба.

– Он самый.

– Могу я спросить, чем они тут занимаются?

– Они составляют отчеты о ходе военных кампаний вермахта. Причем преимущественно на Восточном фронте.

– И кому такие отчеты понадобились?

– Американцам, разумеется. Хочешь спросить – зачем? Думаю, они хотят избежать тех ошибок, что мы допустили на Восточном фронте.

Олаф удивленно посмотрел на барона:

– Не хотите же вы сказать, что они готовятся воевать с русскими?

– А тебя тут что-то смущает? – невозмутимо спросил барон. – Ты не представляешь себе, как все могло перевернуться еще в апреле… Тогда господин Черчилль заявил, что новое время требует создания новых ситуаций. Английские войска получили приказ складировать трофейное немецкое оружие, а сдавшихся в плен немецких солдат и офицеров размещать в Шлезвиг-Гольштейне и Южной Дании целыми дивизиями. То есть они могли в любой момент превратиться в боеспособные части. Поначалу мы не могли понять смысла этих действий господина премьер-министра, но после смерти президента Рузвельта цель стала ясна. Черчилль предложил новому американскому президенту жестко остановить продвижение русских войск. Угрожая силой и новой войной. Операция была уже разработана британским штабом и носила кодовое название «Немыслимое». В ней должны были принять участие как раз те самые расформированные немецкие дивизии, о которых я говорил. Была даже назначена дата начала новой войны – 1 июля…

– Звучит как сказка, – не поверил Олаф. – Действительно «Немыслимое».

– И, тем не менее, это реальная политика. Черчилль хотел любой ценой остановить русских. Любой ценой не пустить их в Европу.

– И что же ему помешало?

– Американцы не решились. Их генералы слишком хорошо представляли себе, что значит воевать сегодня с русскими. Кроме того, они очень рассчитывают на помощь русских в войне с японцами. Без русских они могут воевать с японцами еще годы и нести огромные потери. А президент Трумэн в свою очередь очень надеется, что русские испугаются атомной бомбы, которую они взорвали в Японии.

Олаф помолчал, потом сказал с усмешкой:

– Мне даже стало жалко русских – получить от союзников такой удар в спину.

– Что ты хочешь от англичанина?

– Интересно, знали ли об этом русские? Об этом самом «Немыслимом»?

– Думаю, кое-какая информация на сей счет у них была. Поэтому они и решили взять Берлин как можно быстрее. И чего бы им это ни стоило. Чтобы продемонстрировать своим добрым союзникам, на что они способны. Американцы и англичане на такие битвы не годятся. Так воевать могут только два народа в мире – русские и немцы. И если бы они воевали вместе, перед ними никто бы не устоял. Но они почему-то все время воюют друг с другом…

Машина катила по лесной дороге, когда прямо перед ней вдруг обрушилось дерево. Олаф едва успел затормозить. Затем с шумом рухнуло дерево сзади. Все пути оказались отрезаны. На какое-то время наступила абсолютная тишина.

Олаф сунул руку под сиденье и достал пистолет.

– Кто это может быть? – спросил барон.

– Это не американцы. И вряд ли русские, – спокойно сказал Олаф. – Или это какой-то сброд из тех, кого завозили сюда на работы, или голодные немцы…

– Черт, какая глупость! Не хватало еще погибнуть от рук каких-то голодранцев.

– Я выйду, господин барон. Вы оставайтесь пока в машине и пригнитесь. Дверь не закрывайте. Если начнут стрелять по машине, постарайтесь выбраться…

Олаф приоткрыл дверцу и крикнул:

– Не стрелять! Мы немцы! Можем поговорить.

Тишина была ему ответом. Он выскользнул из машины и, напряженно оглядываясь по сторонам, пытался понять, откуда может грозить опасность.

Наконец, впереди качнулись ветки и на дорогу вышел человек в защитной униформе со «шмайсером» в руке. Он держал автомат за рукоятку дулом вниз и неторопливо шел к машине. Перепрыгнув через ствол, загораживавший дорогу, он подошел совсем близко.

– Господи, Гюнтер! – закричал Олаф. – Это ты!

– А кто же еще? – засмеялся Гюнтер. – Какой ты стал важный и богатый. Может, сигаретой угостишь?

– Сейчас.

Олаф вернулся к машине и взял лежавший на заднем сиденье блок сигарет.

– Кто это? – осведомился барон.

– Мой сослуживец Гюнтер Тилковски. Еще месяц назад мы вместе прятались в лесах. Минуту, господин барон, одну минуту.

Вручив Гюнтеру сигареты, Олаф спросил:

– А ты все скрываешься?

– Да, знаешь, не тянет в лагерь на американскую баланду, – насупившись сказал Гюнтер и закурил.

– Вас тут много?

– Несколько групп. Но ты же знаешь, нам не нужны полки. Десяток таких ребят, как ты и я, могут многое. Кстати, сегодня вечером мы перебазируемся, поэтому немного спешим.

– Далеко?

– В Нюрнберг.

– В Нюрнберг?

– Да, говорят, там будет серьезное дело.

– Не буду тебя задерживать. Я тоже еду в Нюрнберг. Там и увидимся.

– Надеюсь, мы будем на одной стороне? Мне не хотелось бы воевать с тобой, дружище.

– Мне тоже. Только я буду работать под прикрытием.

– Ну, тебя-то я ни с кем не спутаю.

Они обнялись. Гюнтер помахал рукой, и несколько парней в камуфляже убрали дерево с дороги.

Когда отъехали достаточно далеко, Олаф задумчиво сказал:

– Гюнтер говорит, что они перебираются в Нюрнберг.

– Я слышал, – кивнул барон.

– Что это значит?

– Это значит, что есть люди, которые хотят организовать нападение на трибунал, освободить заключенных и переправить их в какой-нибудь Парагвай…

– Вы думаете, это возможно?

– Сначала хорошо бы понять, какой будет охрана на процессе и какие силы потребуются для такой операции… Но ты знаешь мою позицию. Если бы мне даже удалось их спасти, до Парагвая я бы их не довез… Они уже отработанный историей материал и могут в живом виде только мешать. К сожалению, решения принимаю не я один.

Постскриптум

Посольство США в Буэнос-Айресе выясняет обстоятельства, связанные с сообщением о том, что Гитлер и Ева Браун высадились с подводной лодки № 530 на острове Куин Мауд в Антарктике, близ Южного полюса.

Вскоре после этого подводная лодка № 530 сдалась аргентинцам.

Газеты сообщают, что на острове было создано немецкое поселение «Берхстесгаден» еще во время германской экспедиции в 1938-39 годах. Возможно, подводная лодка № 530 является одной из группы подводных лодок, которые вышли в самом конце войны из немецких портов, направляясь в Антарктику.

Глава XVI

«Альпийское» золото

В своей берлинской резиденции генерал Филин сочинял очередное донесение в Москву, когда вошел Ребров.

– Вызывали, Сергей Иванович?

– Да. Мы перебираемся в Нюрнберг. Так что готовься к отъезду. Кстати, ты будешь аккредитован на процессе в качестве эксперта нашей делегации.

– По каким вопросам?

– По историческим, юридическим, международным… Выбирай на вкус! Помнишь, у Маяковского? – улыбнулся Филин.

– Кем работать мне тогда, чем заниматься?

– Ну, чем заниматься, я тебе подскажу. В общем, в Нюрнберге станешь практически человеком свободной профессии. Чувствуй себя вольно, но не зарывайся. Там будет работать специальная бригада Главного управления контрразведки «Смерш» – решать оперативные вопросы. Возглавит ее полковник Косачев. А этот человек имеет обыкновения решать вопросы самыми грубыми способами.

– Есть не зарываться, товарищ генерал.

– А теперь самое важное. В Нюрнберге будет работать наш агент. Его кличка – Гектор. Надо разработать надежную схему получения информации от него. Учитывая, сколько там будет американских, английских и прочих спецслужб, надо придумать что-нибудь необычное. Засветить этого агента мы не имеем с тобой права. Это абсолютно исключается. Вот, кстати, его последнее сообщение. Оно пришло из Москвы:

«В лагерь, где под присмотром и по заданию американцев немецкие генералы анализируют ход войны на Восточном фронте, свозится огромное количество документов. Не исключено, что в ходе ознакомления с ними немцы смогут уничтожать некоторые документы, которые могли быть использованы против них. И в первую очередь, доказывающие, что они долго и тщательно готовились к нападению на Советский Союз. На предстоящем процессе они собираются это всячески отрицать».

– Это что же, будут доказывать, что это мы на них напали?

– Они, понимаешь ли, были вынуждены напасть на нас. Превентивный такой удар нанесли. Из самых лучших побуждений. Чтобы защитить Запад, форпостом которого от большевистской агрессии, как выясняется, они были и остаются…

– Да кто им поверит!

– Кому надо, тот и поверит. Или сделает вид, что верит. Кстати, обо всем этом ты можешь лично расспросить господина Геринга.

– Кого? – изумленно уставился Ребров на Филина.

– Рейхсмаршала Геринга, – невозмутимо повторил тот. – Слышал о таком? Американцы, наконец, разрешили нам допросить его, а все наши следователи еще в Москве. А тебе, кстати, и переводчик не нужен. Так что не будем упускать шанс – поработаешь пока немного следователем. Дело нехитрое. Задашь ему несколько вопросов. Разогреешь его перед тем, как за него возьмутся наши следопыты. Собирайся в Мондорф, это в Люксембурге. В общем, поговоришь с Герингом по душам. Кстати, спросишь его про «альпийское золото». Тот же Гектор сообщает, что американцы этим страшно интересуются. С вопросами я тебе помогу.

– А что мы о нем знаем? Об этом самом золоте?

– Ну, что… Что еще до начала войны Гитлер заложил в Альпийских горах восемь секретных, тщательно замаскированных шахт, в которых хранились золотые и платиновые слитки. Это был запас на черный день. Во время войны таких шахт стало тринадцать. Все заключенные, которые вели работы, были уничтожены эсэсовцами. Потом уничтожались и те, кто уничтожал их. Американцы думают, что, кроме Гитлера, знать, где золото было спрятано, могли Гиммлер, Геббельс, Борман, Геринг и Лей, как один из самых близких к Гитлеру людей. Гиммлер и Геббельс мертвы, Борман исчез… Остались Геринг и Лей… Оба они в руках американцев. Лея американцы, кстати, допросить нам не позволили, говорят, он очень плох – то ли болен, то ли свихнулся от пьянства. А вот Герингу вопрос про золото задай…

– Думаете, он сразу все и расскажет?

– Не думаю. Но за реакцией понаблюдай.

– А может, не стоит про золото спрашивать?

– Это почему?

– Ну, американцы будут все писать, зачем им знать, что мы знаем про «альпийское золото»?

Филин наставительно сказал:

– Как раз для этого ты и спросишь. Пусть знают, что мы знаем. И захапать золото втихаря не получится.

Постскриптум

«6 апреля 1945 года 12-й корпус американской армии генерала Паттона обнаружил в подземных хранилищах соляного рудника в Меркерсе (Германия) золотые слитки, золотые монеты, ящики с почти тремя миллиардами рейхсмарок и саквояжи с добром, конфискованным немцами у жертв концлагерей. А также предметы искусства, которые, по более поздним оценкам, составляли четверть того, что содержалось в Музее искусств в Берлине. Обеспокоенный тем, чтобы вывезти все сокровища до прихода советских войск, Паттон обеспечил грузовики, танки, воздушное прикрытие и дал батальон рейнджеров».

Из воспоминаний Хэпа Гея – начальника штаба армии Паттона

Глава XVII

Голубые чемоданы

Ребров в сопровождении молоденького американского офицера шел по коридору гостиницы «Гранд-отель» в люксембургском городке Бад-Мондорф. – Мы их свозим сюда со всей Германии, – охотно рассказывал на ходу американец. – Ждем, когда отремонтируют тюрьму в Нюрнберге, тогда отправим их туда. Мы их тут приводим в чувство. Вот камера Роберта Лея. Хотите взглянуть на этого героя?

Американец подозвал часового, разгуливавшего по коридору, и тот открыл дверь камеры.

Лей встретил их стоящим по стойке «смирно». Он выглядел уже протрезвевшим. Смотреть на этого немолодого уже человека, стоящего навытяжку и пожирающего вошедших глазами, было даже неловко.

Когда дверь снова закрыли, Ребров спросил:

– Таковы тюремные правила – встречать входящих по стойке смирно?

– Нет, они сами вытягиваются так, что кости трещат. Немцы, что вы хотите? Порядок и дисциплина у них в крови. Кстати, тюрьма многим из них идет на пользу. Вот Лей, когда его сюда доставили, ничего не соображал. От него разило, как от пивной бочки. Зато теперь все время просит бумагу и чернила и что-то там сочиняет.

– Вы читаете?

– Нет. Для этого здесь есть специальные люди. Целая команда, – засмеялся американец.

– Понятно.

– А Геринг! Видели бы вы, сколько чемоданов он привез с собой! Причем все они были из нежно-голубой кожи. Представляете себе? Голубые чемоданы! Чего в них только не было!.. Мешки крестов и золотых перстней! Только золотых маршальских жезлов с бриллиантами несколько штук. Но при этом он еще канючил, что у него сперли жезл рейхсмаршала! Вы не представляете эту гору барахла. Нам просто некуда было их девать. Еще там были чемоданы со жратвой на все вкусы… А потом мы нашли кучу таблеток, как выяснилось, заменителей морфина. Он трескал их горстями утром и вечером. Мы хотели отобрать их у него, но врачи сказали, что если он резко прекратит прием, то просто немедленно свихнется. Поэтому сейчас мы потихоньку уменьшаем ему дозы. Делаем из законченного наркомана человека. Так что благодаря этой чистке его уже можно допрашивать… А вот и комната для допросов. Устраивайтесь, его сейчас приведут.

В небольшой комнате стояли два стола. За тем, что был в углу, сидели американский офицер с небольшими аккуратными усиками и две девицы в военной форме, жующие резинку.

– Это наш следователь, переводчица и стенографистка. Они будут присутствовать на допросе, вести стенограмму, – объяснил Реброву его словоохотливый спутник.

Когда он ушел, Ребров устроился за пустым столом у окна. Положил перед собой бумаги и карандаш, принесенные с собой, пригладил волосы. Девицы, не скрываясь, разглядывали его, и, прыская, обменивались впечатлениями.

– Вам уже приходилось допрашивать Геринга? – спросил Ребров усатого следователя.

Он слегка волновался – все-таки Геринг как-никак! Можно ли было представить себе такое пару лет назад.

– Да, и не раз, – вдруг откровенно зевнул тот.

Видимо, для него это была уже поднадоевшая рутина.

– И что вы можете о нем сказать?

– Это весьма странный и злобный человек. А кроме того, он мастер притворяться, ломать комедию. Каждый раз он ведет себя по-разному… А вообще-то, по-моему, он профессиональный лжец и фантастический сукин сын.

В этот момент двое солдат завели в комнату Геринга. На нем был мешковатый китель без погон и слишком просторные даже для этого толстяка брюки. Геринг по сравнению с кадрами кинохроники, на которых его видел Ребров, выглядел сильно похудевшим, осунувшимся, каким-то обветшалым. Усевшись на указанный ему стул, он улыбнулся и доброжелательно уставился на Реброва. Он словно демонстрировал, что совершенно готов к сотрудничеству. И был совершенно не похож на «фантастического сукина сына». Американец в углу наблюдал за ним с саркастической усмешкой.

Представившись просто майором, Ребров задал заранее придуманный неожиданный вопрос, чтобы сбить Геринга с толка:

– Владеете ли вы русским языком?

Геринг на какое-то время и впрямь опешил, а потом любезно сообщил:

– Нет, я знаю только одно русское слово – «великий».

– Чем же это слово оказалось для вас столь примечательно?

– Под Великими Луками мы столкнулись с большими затруднениями в военных действиях. Тогда я потребовал разъяснить мне, что означает слово «великие».

Похоже, Геринг был непрочь пуститься в воспоминания, но Ребров, тезисно записывая ответы Геринга, резко перебил его:

– Как вы отнеслись к факту нападения Германии на Советский Союз?

– Когда я узнал о военных планах Гитлера, я просто пришел в ужас. Я неоднократно пытался отговорить фюрера от его намерений воевать с русскими. Но фюрер буквально носился с мыслью войны против России, и разубедить его я не мог. Он говорил, что это указание свыше, – Геринг с усмешкой показал на потолок. – Он же был большой мистик. Ездил в Нюрнберг, чтобы беседовать с духами древних германских воинов…

– Почему в Нюрнберг?

– Потому что именно там в храме Святой Екатерины вроде бы было хранилище так называемого Копья Судьбы. Он был уверен, что Копье хранит его от краха… Гесс объяснял мне, что для Гитлера поход на Восток был санкционирован каким-то там Центром космических контактов на Земле… И потому должен был состояться во что бы то ни стало.

– Но в своих публичных выступлениях вы тоже говорили о своей ненависти к Советскому Союзу, о том, что «Советский Союз будет раздавлен»?

Геринг удивленно посмотрел на Реброва. Затем удивление сменилось мягкой укоризной.

– Я был бы очень удивлен, если бы вы могли предъявить мне хотя бы одну мою речь, сказанную в этом духе, – аккуратно выбирая слова, сказал он. – Вопрос стоял не о ненависти или любви к Советскому Союзу, а о целесообразности войны с ним. Я считал, что воевать с СССР нецелесообразно, но вместе с тем я всегда был противником вашего мировоззрения. Мне тут нечего скрывать. Мои мысли известны всему миру.

– Насколько Гитлер доверял вам государственные секреты в последнее время?

– С тех пор как пост секретаря партийной канцелярии занял Мартин Борман, мой главный противник, меня старались не допускать к ним. Никогда в жизни я не пользовался таким влиянием на Гитлера, как Борман за последние годы. Знаете, как в узком кругу мы называли Бормана? «Маленький секретарь, большой интриган и грязная свинья», – с удовольствием доложил Геринг.

– Каковы были ваши личные взаимоотношения с Гитлером?

– Мои отношения с фюрером были отличными до 1941 года, – гордо выпрямился Геринг. – В ходе войны они все время ухудшались, пока не дошли до полного краха. Гитлер снял меня с должности, исключил из партии и приговорил к смерти. 22 апреля Гитлер заявил, что он остается в Берлине и умрет там. Они там, в бункере, посходили с ума… Если бы вы знали, что там происходило!

– Расскажите об обстановке в Ставке Гитлера непосредственно перед капитуляцией.

– Говорить о капитуляции в Ставке запрещалось. Еще 20 апреля Гитлер говорил о возможности победоносного окончания войны. О каком-то оружии возмездия и тайных силах, которые спасут его… Когда я видел его последний раз, это была развалина – голова у него болталась, руки дрожали, голос невнятный. Однако при этом он без колебаний выносил смертные приговоры, никому не доверял. Он как будто действительно слышал голоса и внимал только им… В общем, это был конец.

– Как относились вы лично к расовой теории Гитлера, которую он ставил в основу своей политики?

– В такой резкой форме, как она ставилась Гитлером, я ее никогда не разделял. В то, что мы полубоги, я никогда не верил.

– А Гитлер?

– Для Гитлера это было несомненно. Полубог с Копьем Судьбы наперевес, – хмыкнул Геринг и даже вроде бы подмигнул Реброву.

– Вы понимаете, что вам предстоит предстать перед Международным трибуналом, который оценит ваши действия и их последствия для народов разных стран.

– Понимаю. Но я не верю в справедливый суд победителей над побежденными. Это политическая затея с предрешенным исходом и я заранее готов к последствиям.

Геринг вдруг резко изменился. Он приосанился, принял величественную позу, а в голосе его появились властные интонации.

– За то, что на моей совести, я готов нести ответственность. Но уж никак не за то, что на совести других.

– Не только победители, но и немцы сейчас считают, что на вашей совести вполне достаточно, – решил сбить с него спесь Ребров.

– Поменьше слушайте, что сейчас болтают немцы. Они сейчас раздавлены и лижут сапоги победителей. А что они говорят обо мне… На это мне в высшей степени наплевать. Я отлично помню, что они говорили еще совсем недавно и как рыдали от счастья, увидев фюрера. Пока все шло как по маслу они обожали и боготворили нас. Не беспокойтесь, я наш народ знаю!

– Интересное признание, – заметил Ребров.

Геринг самодовольно усмехнулся.

– Вы уверены в самоубийстве Гитлера? И не считаете ли это трусостью – то, что он повел себя так?

– Трусость? Нет. Гитлер заранее объявил близким людям, что они с Евой Браун уйдут из жизни. Сами. Он был фюрером великого Германского рейха. Не могу себе представить, чтобы он сидел в камере и ожидал суда над собой как над военным преступником. Суда иностранцев! Он был слишком велик для этого!

– Но ведь в конце войны он хотел вас расстрелять?

– Это ничего не меняет. Он был символом Германии. Нет, я ни за что на свете не хотел бы видеть фюрера перед судом победителей. А вот на Гиммлера посмотрел бы с удовольствием. Пусть бы ответил за себя и своих подручных!.. Мне никогда не понять, как он и его эсэсовские генералы творили все эти ужасы! Как они могли при этом оставаться в ладах со своей совестью?!.. Непонятно.

Ребров с изумлением заметил, что Геринг говорит все это чуть ли не с искренним возмущением. Можно было и впрямь подумать, что сам он ни о чем не догадывался. Он посмотрел на американского офицера, и тот выразительно развел руками – мол, я предупреждал. Ребров внимательно посмотрел на Геринга – сейчас, когда он такой искренний, самое время задать вопрос поострее.

– Что вы можете сказать о так называемом «альпийском золоте»? Вы знаете, где его спрятали?

Американский офицер тут же насторожился. Ребров заметил это краем глаза, но продолжал гнуть свое.

– Я говорю о золоте, которое было награблено в захваченных странах и спрятано в горных шахтах?

Геринг прикрыл глаза. Теперь он стал сразу похож на воздушный шар, в который ткнули иглой.

– Я устал. У меня болит сердце. Ведь меня лишили необходимых лекарств…

Лицо его действительно посерело и покрылось каплями пота. Было ясно, что разговор продолжать дальше бессмысленно.

Когда его вывели, усатый следователь проворчал вслед:

– Борман, видите ли, грязная свинья! А сам ты кто? Его послушаешь, так лучше друга у евреев, чем он, не было.

– Его в окружении Гитлера называли «жирной свиньей», – усмехнулся Ребров.

– Все они там были свиньи. Зато считали себя хозяевами мира! С космическими связями. Скорее бы их всех повесили!

– Все на сегодня? – потянулся американец. – А то, может, пропустим по стаканчику? Смочим глотку?

– Я бы хотел еще поговорить с Кейтелем.

– Кейтель так Кейтель, – махнул рукой американец. – Сейчас его приведут.

– А что представляет из себя этот… фельдмаршал?

– Этот тихий и послушный. Со всеми раскланивается и убеждает каждого, какой малозначительной фигурой он был. Просто начальник Генерального штаба. Всего-навсего. Никаких полномочий, никакой власти. Просто передавал приказы Гитлера в войска и следил за их исполнением… Такой вот тихий чиновник. Хотя и фельдмаршал.

Фельдмаршал Вильгельм Кейтель внешне представлял из себя типичного прусского офицера – сухой, прямой, про таких говорят – аршин проглотил. Аккуратнейший пробор в седых желтоватых волосах, небольшие сивые усики. Как и у всех остальных пленных, на мундире его не было ни погон, ни каких-либо других знаков различия. С ним Ребров решил говорить сухо и по-деловому.

– Вы – генерал-фельдмаршал, начальник Генерального штаба вооруженных сил Германии, – жестко начал Ребров. – Прошу вас ясно и четко ответить на вопрос, с какого времени Германия начала подготовку к войне против Советского Союза и какое участие вы принимали в этой подготовке?

Кейтель прокашлялся и доложил:

– Генштаб располагал данными, что с ранней весны 1941 года Советский Союз приступил к массовому сосредоточению своих сил в приграничных районах, что свидетельствовало о подготовке СССР если не к открытию военных действий, то, по крайней мере, к оказанию открытого военного давления на внешнюю политику Германии. Все подготовительные мероприятия, проводившиеся нами до весны 1941 года, носили характер оборонительных приготовлений на случай возможного нападения Красной армии. Конечно, при подготовке этих мероприятий мы решили избрать более эффективный способ, а именно – предупредить нападение Советской России и неожиданным ударом разгромить ее вооруженные силы.

Я должен подчеркнуть, что в наши расчеты не входило полное завоевание России.

Очевидно было, что Кейтель отвечает на вопросы хорошо продуманными и отточенными от долгого повторения формулировками. Видимо, только этим он в заключении и занимался.

– А какими же были ваши расчеты? – невозмутимо поинтересовался Ребров, хотя внутри у него все клокотало – оказывается они просто хотели предупредить нападение! Всего-навсего!

– Мероприятия в отношении России после разгрома Красной армии намечались только в форме создания военной администрации. О том, что предполагалось сделать позже, мне неизвестно. По крайней мере, я знаю, что при разработке планов войны на Западе немецкое командование и политическое руководство никогда не задавалось определенными политическими формами, которые должны были быть установлены в государствах после их оккупации.

– И вам неизвестны планы расчленения СССР? Превращения славян в рабов? Уничтожения евреев и коммунистов?

– Разумеется, нет, – еще больше вытянулся Кейтель на своем стуле. – Я ничего не слышал о таких планах. Ничего и никогда.

– Понятно. Тогда как вы объясните это?..

Ребров достал из папки подготовленные Филиным документы.

– 16 сентября 1941 года вы издали распоряжение немецким войскам, в котором говорится: «Человеческая жизнь, в странах, которых это касается, абсолютно ничего не стоит… Устрашающее воздействие на противника возможно лишь путем применения необычайной жестокости».

Кейтель прикрыл глаза и пробормотал:

– Я не помню такого распоряжения. Я солдат, а не каратель.

– Ну-ну…

Углубляться в тему Ребров не стал, потому что пора было задать главный вопрос, который поручил ему поставить генерал Филин именно перед Кейтелем.

– Что вам известно о так называемой армии Власова? Какую роль предназначало германское командование для самого Власова?

– Насколько мне известно, генерал Власов был взят в плен в районе 18-й армии. Армейская рота пропаганды начала распространять листовки за его подписью. Отсюда и берет начало вся история с власовскими войсками. Я точно не помню, но мне кажется, что сначала Власова заметило министерство иностранных дел… Серьезное внимание Власову Генеральный штаб сухопутной армии уделил весной 1943 года.

– После разгрома ваших войск под Сталинградом и пленения фельдмаршала Паулюса.

– Так точно. Генштаб сухопутных войск предложил сформировать и вооружить русские части под командованием генерала Власова. Однако Гитлер самым решительным образом запретил формирование вооруженных русских частей, и отдал мне приказание проследить за выполнением его директивы. После этого Власов был взят мною под домашний арест и содержался в одном из районов Берлина. Гиммлер также выступал против формирования русских частей под эгидой Генштаба сухопутной армии.

– Как же они оказались на фронте, если все были против?

– В октябре-ноябре 1944 года Гиммлер изменил свое отношение к Власову. Он специально посетил меня, чтобы узнать, где находится Власов, и переговорить с ним. Он предложил мне доложить фюреру о необходимости формирования русских частей и использования генерала Власова. Я от этого решительно отказался. Но в дальнейшем Гиммлеру удалось получить разрешение фюрера на создание русской дивизии, которая, насколько я знаю, была брошена в бой в апреле 1945 года южнее Франкфурта-на-Одере. Покровительство Власову оказывали только Гиммлер и СС… И вообще я должен заявить, что германская армия была воспитана на благородных принципах прусских воинов, а все безобразия творили войска СС.

Когда Кейтеля увели, американец взорвался:

– Нельзя верить ни одному их слову! Даже когда им предъявляют документы, они все отрицают. Как эти мелкие людишки могли натворить столько зла?

Постскриптум

Молодой датчанин нашел близ Роскильде запечатанную бутылку с немецкой этикеткой, в которой находилось письмо немецкого моряка. Письмо написано готическим шрифтом. Сама бутылка сделана по заказу на одном из гольштейнских пивоваренных заводов.

В письме говорится:

«Это последние строки одного из оставшихся в живых на подводной лодке „Хауцилус“, на которой скрывался фюрер немецкого народа Адольф Гитлер. Лодка находилась на пути из Финляндии в Испанию, натолкнулась на потонувший корабль и дала течь. Мы могли выдержать еще приблизительно 15 часов под водой, и за это время я написал это сообщение…

Фюрер в момент катастрофы находился в (неразборчивое слово, оканчивающееся на „…каммер“), которая была задраена, поэтому оказался отделен от нас, остальных.

Я огласил это, чтобы опровергнуть слухи, будто фюрер сгорел в имперской канцелярии…

С троекратным „Хайль“ за нашего любимого фюрера покидаю судно. Скоро мы опять будем свободны! Мы вернем Германии ее прежнюю силу и величие!»

Подпись: Ганс Рутенбюргер

Глава XVIII

Не забудьте задернуть шторы!

Чехова сидела в кресле, а перед ней по-хозяйски расхаживал суровый господин Фрейзер. Он ворвался в дом пару минут назад так неожиданно, что она даже не успела задернуть шторы, о чем договаривалась с Ребровым. Теперь она ломала голову над тем, как это сделать. Летний вечер был слишком светел, чтобы ее решение задернуть шторы не выглядело подозрительным для Фрейзера, который и так постоянно подходил к окну и настороженно оглядывал двор.

Фрейзер подошел к телефону и, не спрашивая позволения, набрал номер.

– Попросите майора Брэдли… Да, я у нее… Надеюсь, сегодня она будет понятливее, – нагло глядя прямо на Чехову, сказал он.

– Что это все значит, мистер Фрейзер? – спокойно поинтересовалась Чехова, когда он очередной раз выглянул в окно. – Вы сегодня выглядите чрезмерно взволнованным. У вас появились конкуренты по части интереса к моим интимным отношениям с Гитлером?.. Может, вы еще и шторы задерните, чтобы нас никто не видел?

Фрейзер задумчиво посмотрел на нее, потом решительно задернул шторы. Чехова даже вздохнула с облегчением – удалось.

Тем временем Фрейзер взял стул и уселся прямо напротив нее. Взгляд его был злым и холодным.

– Госпожа Чехова, оставьте свою иронию. Будем говорить серьезно. Все предложения, которые я вам делал относительно контрактов и мемуаров, были и остаются реальными. Это настоящие американские деловые предложения. Но они вступят в силу, если вы примите еще одно наше предложение. Так сказать, секретное дополнение к ним, – криво усмехнулся он.

– И что же это за секреты?

– Вы работаете на русских… Да-да, и не надо возражать! Причем я не имею в виду годы войны. Я имею в виду сегодняшний день. Вы летали в Москву, где провели достаточно много времени. Слишком много времени, чтобы считать это случайностью. Вы встречались там с руководством российских спецслужб. Здесь вы живете под присмотром русских и регулярно общаетесь с русскими офицерами… Не надо уверять меня, что вы просто болтаете с ними о жизни и чувствах.

Чехова молчала. А что она могла возразить? Встречается, разговаривает.

– Мы не предлагаем вам прекратить эти отношения, – успокоил ее Фрейзер. – Ради бога – это ваш бизнес. Но мы хотим, во-первых, быть полностью в курсе ваших дел с русскими. А во-вторых, желали бы, чтобы вы сообщали русским кое-какую информацию, которую мы вам будем доставлять. Все это совершенно безопасно для вас. При этом голливудские контракты будут ждать вас…

– Господи, вы заблуждаетесь на мой счет!

– Не думаю. Если же вы не согласитесь, то мы просто выведем вас из игры, – жестко сказал Фрейзер.

– Каким образом? – выпрямилась Чехова. – Убьете?

– Зачем нам пачкать руки? – отмахнулся Фрейзер. – Мы просто подбросим русским информацию о ваших связях с современным гитлеровским подпольем, которое собирается любой ценой сорвать судебный процесс над фашистскими главарями в Нюрнберге… А так как вы консультируете русских по этому вопросу, они поверят, что вы выдаете немцам их секреты. И тогда вас увезут отсюда. Но на сей раз не в Москву, а прямиком в Сибирь…

Чехова закрыла глаза.

– У вас нет выбора, госпожа Чехова, – настойчиво сказал Фрейзер. – Поймите это, наконец, и прекратите свое дурацкое упрямство!

В этот момент раздался стук в дверь. Фрейзер замер.

– Кто это? – шепотом спросил он.

Чехова покачала головой. Она действительно не знала.

– Ольга Константиновна, это я, Ребров! – донесся голос из-за двери.

Фрейзер встал, вынул из внутреннего кармана пиджака пистолет и навел его на Чехову.

– Откройте, но не вздумайте предупредить его. Я вас просто пристрелю!

Фрейзер неслышно подошел к двери, встал сбоку. Пистолет был по-прежнему направлен на Чехову.

Она поправила прическу, глубоко вздохнула и открыла дверь.

Ребров, который на сей раз был в штатском, улыбаясь смотрел на нее. В руках у него был картонный ящик.

– Вот приехал попрощаться, Ольга Константиновна…

Чехова, не зная, что делать, смотрела на него отчаянными глазами. Ребров чуть заметно кивнул.

– А что случилось? – по возможности спокойно спросила Чехова. – Почему – попрощаться?

– Я уезжаю. Вот и решил сам завезти вам продукты, кто знает, когда увидимся. Можно войти?

Чехова растерянно отошла в сторону, и Ребров шагнул внутрь. Фрейзер, которого он не заметил, размахнувшись, профессионально ударил его сзади рукояткой пистолета по голове. Ребров рухнул на пол. Чехова, ахнув, бросилась к нему.

– Это ваш русский резидент? – осведомился Фрейзер.

– Он просто русский офицер. Совсем молодой мальчик…

– Значит, просто поклонник?

– Если вы его убили… – Чехова лихорадочно ощупывала голову Реброва. – Русские найдут вас!

– Не найдут, – усмехнулся Фрейзер. – Скоро я уже буду в американской зоне… А вашему мальчику ничего не будет. Я просто отключил его ненадолго. Не волнуйтесь – скоро он придет в себя. Только не вздумайте рассказать русским о наших планах… Для своего же блага. Иначе мы вас накажем.

– Хватит меня пугать! Вы сейчас уйдете, а что я скажу русским? Как объясню, кто напал на него?

– Скажите, что на вас напали поклонники Гитлера, которые вас ненавидят. Тем более, их сейчас половина Германии, – засмеялся Фрейзер.

Чехова смотрела на мертвенно-бледное лицо Реброва, не обращая внимания на Фрейзера, который направился к двери.

И в это же мгновение в комнату ворвались советские автоматчики…

Денис, время от времени прикладывая руку к затылку, допрашивал Фрейзера, усадив его в то самое глубокое кресло, где еще недавно сидела Чехова.

– Итак, кто вы? Только не надо мне рассказывать сказки про студию «Парамаунт»…

Фрейзер пожал плечами.

– Кстати, насчет мемуаров – полная правда. Интимные мемуары госпожи Чеховой могут принести в Америке хорошие деньги.

– Но вы не литературный агент.

– Да-да, это так – мое хобби. Вы должны знать, что каждый американец интересуется бизнесом.

– Кто вы на самом деле?

– Мне бы хотелось, чтобы нас оставили наедине, – кивнул Фрейзер на автоматчиков. – Не бойтесь, больше я бить вас по голове не собираюсь.

– Теперь моя очередь бить, так что имейте это в виду. У меня есть полное право на ответный удар. И я тоже умею дать, если надо, по голове. К тому же это наша зона оккупации. Не забывайте об этом.

– Я все понимаю.

Когда автоматчики вышли, Ребров еще раз спросил:

– Итак? Кто вы и что вам надо от Чеховой?

– Мы с вами коллеги, – улыбнулся Фрейзер. – И, хочу напомнить, союзники… Так что вам все равно придется отпустить меня.

– То есть вы представитель американской разведки?

– Скажем так – спецслужб.

– А что, американские спецслужбы занимаются изданием мемуаров актрис?

– Если актриса общалась с высшим руководством Германии и Советского Союза, то… Сами понимаете. Что же касается информации, которой располагает госпожа Чехова… Мы хотели выяснить, какие вопросы будут особо интересовать советских обвинителей на процессе в Нюрнберге. Ведь вы задавали ей такие вопросы, коллега?..

Когда Ребров и Чехова прощались, они вдруг оба почувствовали, что события последних дней незаметно, но довольно прочно сблизили их. Но оба они понимали и другое – что близость эта случайна, что называется, ситуативна, и никакого продолжения иметь не может. Но, тем не менее, в этот момент она была чрезвычайно важна и нужна для обоих. И запомнится надолго, если не навсегда.

– А вы разве не заметили, что шторы задернуты? – спросила Чехова.

– Заметил. Просто решил, что не стоит брать ваш дом штурмом, – неловко пошутил Ребров. – Надеялся сделать все тихо и обойтись своими силами…

– А что будет с этим господином Фрейзером?

– Думаю, что ничего особенного. Выяснят, кто же он есть на самом деле, как он сюда попал, чем занимается. Потом свяжутся с американцами и будут договариваться. А куда вы уезжаете? Или это тайна?

– Я перебираюсь в Нюрнберг.

– A-а… Будете судить всех этих…

– Ну, я не судья, так что судить будут другие. Я буду только наблюдать.

– Интересно, мы еще увидимся?

– Надеюсь.

Постскриптум

«Совершенно секретно. Принято по ВЧ, экз. 1.

Москва, НКВД СССР, тов. Берия

Газета „Курьер“, издаваемая в Берлине под контролем французских военных властей, 14 ноября с. г. года поместила заметку „Орден для Ольги Чеховой“. Как сообщает газета, киноактрисе Ольге Чеховой был вручен лично Сталиным высокий русский орден за храбрость. С первых дней войны, как сообщает газета, Ольга Чехова… имела в своем распоряжении комнату в ставке Гитлера. Который ради нее устраивал большие приемы… Много лет она вела опасную игру. Не будучи разоблаченной со стороны гестапо. Только последние дни, когда Красная Армия сражалась в пределах Берлина, ее куратор был арестован, а ей самой удалось избежать расстрела».

Резолюция: «…тов. Абакумову, тов. Меркулову. Что предполагаете делать в отношении Чеховой?

Л. Берия. 22.11.45»

Часть вторая

Турбулентная осень

Глава I

Вы – преступники. И только!

Два американских военных транспортных самолета вынырнули из пелены облаков один за другим и тяжело приземлились в аэропорту Нюрнберга. Их тут же окружили джипы и грузовики с вооруженными американскими солдатами.

По подогнанным трапам из самолетов с трудом выбралась группа пожилых, помятых мужчины. Одеты они были кто во что горазд – одни в гражданском, другие в военной форме без погон. На некоторых были натуральные обноски – заношенные рубахи, непонятного происхождения френчи. Сквозь строй солдат пленные прошли в автобус с зарешеченными окнами. Из самолета выбросили какие-то чемоданы и мешки, которые солдаты закинули в один из грузовиков.

Кортеж медленно двигался по разрушенному Нюрнбергу, а люди в автобусе молча и угрюмо разглядывали город. От обломков были расчищены только некоторые улицы. Среди руин вдруг можно было увидеть дымки от костров, вокруг которых сидели ни на что не обращающие внимание люди. Судя по всему, они там и жили. Проломы и дыры в стенах кое-где были небрежно заложены досками. В холле первого этажа одного из массивных зданий стояло искореженное зенитное орудие…

Проехав по широкой и прямой Фюртсштрассе, кортеж вдруг оказался перед кварталом практически невредимых старинных зданий, в центре которого высился четырехэтажный Дворец юстиции за большими двойными чугунными воротами.

Кортеж обогнул Дворец, проехал вдоль длинного корпуса, расположенного перпендикулярно. Корпус выглядел совсем невесело – холодные старинные стены, ряды маленьких зарешеченных окон.

– Заключенные, вы – в тюрьме, – обратился к выстроившимся перед ним мужчинам начальник тюрьмы полковник Эндрюс.

Это был крепкий человек с короткой стрижкой, похожий на типичного американского шерифа, но в очках, из-за которых он больше смахивал на непробиваемого бюрократа. Полковник был профессиональным военным, который все в жизни делал по приказу или согласно уставу, на него невозможно было повлиять ни уговорами, ни лестью, ни мольбами, ни угрозами. Так как Эндрюс раньше служил в кавалерии, он всегда ходил со стеком в руках, которым во время разговора постукивал по сапогу.

– Здесь установлены жесткие правила, которые будут соблюдаться неукоснительно. Никаких поблажек. Вы были в Мондорфе и должны понимать, что упрашивать меня о поблажках, угрожать мне, пугать жалобами – бесполезно. Вы можете жаловаться только господу Богу, но он не захочет протянуть руку помощи таким преступникам, как вы.

Выдержав многозначительную паузу, полковник Эндрюс продолжил.

– Скоро вы увидите свои камеры. Вам разрешается иметь карандаши, бумагу, семейные фотографии, табак и туалетные принадлежности. Все.

Эндрюс опять дал заключенным время усвоить услышанное.

– Охрана будет следить за каждым из вас круглые сутки. Когда заключенный ложится на койку, его голова и руки должны оставаться на виду. Брить вас будет тюремный парикмахер. Очки выдаются на день и отбираются на ночь. Свет в камеры подается снаружи, в них нет электропроводки. Так что самоубийство током исключается. Несколько раз в неделю – обыск без предупреждения. И не дай бог будет найдено что-то запрещенное. Мытье – раз в неделю… Каждое утро – уборка своей камеры.

– Позвольте, но мы – военнопленные, – не выдержал Кейтель. – Есть Женевская конвенция об обращении с военнопленными…

– Плевать мне на конвенцию, – отрезал Эндрюс. – Здесь вы – только преступники, находящиеся под судом, и подчиняетесь тюремным законам.

– Не забывайте, с кем вы имеете дело, полковник! – вскипел вдруг еще больше похудевший Геринг. – Вам еще придется устыдиться той роли, которую вы сейчас играете!

– Вот уже чего я точно не забуду ни на секунду, так это – кто передо мной, – осклабился полковник.

– Я требую, чтобы в моей камере постоянно находились лекарства, – не унимался Геринг. – Я не могу без них. Или вы хотите довести меня до смерти?

– Вы будете получать только те лекарства, которые пропишет тюремный врач. Что касается наркотических средств, которые вы прятали в ваших бесчисленных чемоданах, вы будет получать их как в Мондорфе – в том количестве, которое позволит вас сохранить живым до вынесения приговора.

Геринг на глазах становился пунцовым. Кое-кто из заключенных смотрел на него с откровенной усмешкой, кто-то стоял с отвлеченным видом. Было ясно, что эти люди ничем не объединены, что каждый из них занят только собственной судьбой.

– Не забывайте, полковник, что вы имеете дело с историческими личностями, в чем бы нас ни обвиняли, – продолжал тем не менее кипятиться Геринг. – А вы – никто!

Эндрюс демонстративно засмеялся в ответ.

– Еще раз повторяю – это тюрьма для преступников. Запомните это. Все протесты против условий содержания являются не только необоснованными, но и неправомерными. Ваше представление о собственном статусе ошибочно.

Брезгливо посмотрев на заключенных, полковник объяснил еще раз:

– Повторяю еще раз для тех, кто не понял. Вы не являетесь ни пленными офицерами, ни даже просто военнопленными. Вы из тех, кто относился к международным договорам и праву, как к макулатуре. Вы полагали, что их можно использовать только для собственной выгоды. Что их можно безнаказанно нарушать, когда дело касается других, особенно «неарийских рас». Поэтому вы сами поставили себя вне закона и стали преступниками. А сейчас вас отведут в камеры. На каждой указан номер и фамилия заключенного.

Геринг, желая, чтобы последнее слово было за ним, и было ясно, что он не сломлен, громко спросил:

– Так как я тут главное лицо, надеюсь, у меня будет камера номер один?

Эндрюс сплюнул, хлопнул стеком по сапогу.

– В какую посадят, в той и будешь сидеть.

Бывшие хозяева тысячелетнего рейха с удовлетворением наблюдали, как американец ставит на место толстого Германа. Они даже не представляли себе, какое жалкое зрелище представляют собой со стороны.

Постскриптум

Из правил внутреннего распорядка для заключенных Нюрнбергской тюрьмы:

К окнам не разрешается подходить ближе, чем на четыре фута (около 1 метра).

Любое использование ножей и других колюще-режущих предметов строжайше запрещается.

Любая пища измельчается до состояния, чтобы ее можно было есть, не используя ложку.

Заключенных бреет тюремный парикмахер безопасной бритвой и только в присутствии надзирателя.

При пользовании очками, авторучками и карандашами для работы с документами по судебным делам присутствие надзирателя обязательно.

Заключенным и тюремному персоналу запрещается приветствовать друг друга иначе, как кивком головы…

Глава II

«Экспериментаторы»

Камера Роберта Лея ничем не отличалась от остальных камер в тюрьме. Размер – три на четыре метра. На высоте человеческого роста – небольшое окно, выходящее в тюремный двор. В двери – другое окошко, постоянно открытое, за которым часовой. В углу – унитаз. Рядом столик, жесткое кресло без ручек, напротив застеленная тонким грубым одеялом койка.

Лей, жалко скрючившись, сидел на кровати, а в кресле, высоко задрав одну ногу на другую, расположился мужчина в гражданском плаще и шляпе, которую он даже не потрудился снять. Выглядел он как типичный представитель американских спецслужб. У двери, закрывая окошко, скромно стоял судебный психиатр майор Дуглас Келли.

– Доктор Лей, – негромко сказал Келли, – перед вами представитель американской военной администрации. Он наделен весьма серьезными полномочиями. Вы можете называть его мистер Смит.

Лей с готовностью кивнул. Все его лицо выражало неподдельную радость. В мятой застиранной американской военной робе и войлочных шлепанцах он выглядел никому не нужным бродягой.

– Мистер Смит пошел навстречу вашим просьбам и согласился выслушать ваши мысли о нынешнем и будущем положении Германии. И в случае необходимости донести их до самых высоких инстанций, – внушительно подчеркнул Келли.

– В случае, если сочту ваши мысли перспективными и полезными для Америки и Германии, – внес ясность мистер Смит, продемонстрировав заодно свои завидно белые зубы.

– Беседуйте, а я пока навещу других заключенных, – сказал выходя Келли.

Едва он вышел, как Лей, крупноголовый, с выпуклым лбом и тревожно раскрытыми глазами, заикаясь, принялся торопливо говорить, словно он только и ждал этого момента.

– Мы были экспериментаторами, сэр. Но, экспериментируя с человеческим материалом, мы кое-где в документах оставили после себя неправильные слова – «уничтожение», «устранение», «отсекновение»… Пусть даже речь идет о гнилых тканях, в документации всегда должны фигурировать только правильные слова – «созидание», «строительство», «решение вопроса»… Тогда никто не потянет вас к ответу на каком-то там трибунале, даже если в ходе опыта вы отсекли гораздо больше живых тканей, чем это сделали мы. А потому правильные слова и сильная армия и… Америка превыше всего, не так ли?!

– А какими «правильными» словами вы собирались прикрыть Дахау, Освенцим? – Испанцы вырезали индейцев Южной Америки, вы, американцы, Северной! И человечество это проглотило. Оно проглотило бы все освенцимы, если бы мы выиграли эту войну! А слова… Слова всегда найдутся, когда армия сильная.

– Давайте исходить из того, что вы проиграли, – прерывает его Смит. – Вы разгромлены. Вы капитулировали без всяких условий. И находитесь в полной власти победителей, которые могут сделать с вами все, что соблаговолят. Вот о чем вы должны помнить каждое мгновение.

– Америка должна понять главное, победа Советского Союза над Германией – это победа марксизма, которая опасна для Запада. Не только марксизма! Это азиатское наступление на Европу. Германия всегда была дамбой против азиатского, а потом и большевистского потока. Ныне эта дамба разрушена. И немецкий народ не способен восстановить ее сам. Ему надо помочь в этом историческом деле.

– И кто же должен это сделать?

– Америка должна восстановить эту дамбу, если сама хочет жить. Для немецкого народа и для Америки нет другого пути!

– И какой будет эта Германия?

– Национал-социализм, к сожалению, запятнал себя крайностями, которое американское общество не приемлет. Я и сам не принимал их. Но, к сожалению, Гитлера окружали не те люди. Национал-социалистская идея, очищенная от антисемитизма и соединенная с разумной демократией – вот, что Германия может предоставить нашему общему делу.

Мистер Смит помолчал, словно прикидывая что-то про себя. Лей смотрел на него умоляюще.

– Это теория, – наконец, сказал мистер Смит. – А есть практика. В жизни все решают люди, конкретные люди. Кто они? Те, кто сможет построить новую Германию?

– Это наиболее уважаемые и активные граждане страны – гауляйтеры, крейслейтеры, ортсгруппенлейтеры…

– Если я правильно понял, это руководители нацисткой партии – районные, окружные и так далее…

– Да. Потому что это были самые организованные и способные люди Германии. Германия держалась на них.

– Это была Германия Гитлера, – напомнил Смит.

– Гитлера уже нет, а Германия осталась, – с восторженной горячностью воскликнул Лей. – И она нужна Америке. Есть еще руководители армии, разведки, промышленности… Это хребет страны. Их надо освободить из лагерей и тюрем. Освободить и привлечь к возрождению германского духа. Но без крайностей, без крайностей! Тех самых, которые погубили Гитлера.

– Но вы должны понимать, что после всего, что произошло, это вызовет взрыв общественного негодования во всем мире. В том числе и в Америке.

– Понимаю, – с готовностью закивал Лей. – Эта акция должна быть осуществлена в полной тайне. Без всякой публичности. Американские руки не должны быть слишком видны. Просто эти люди должны тихо вернуться и занять руководящие позиции. Ибо других нет. Поверьте, я знаю, что говорю! Других вы не найдете.

– А как вы видите свое будущее, доктор Лей? – поинтересовался Смит.

– Я думаю, мой опыт организационной работы тоже пригодится. Я написал письмо господину Генри Форду, где предлагаю использовать мой опыт сооружения автомобильных заводов «Фольксваген». С американской помощью мы создадим абсолютно лучшую автомобильную промышленность в мире.

Мистер Смит встал.

– Ну что ж, я вас внимательно выслушал, доктор Лей. Но для того, чтобы мы могли сотрудничать с вами, нам нужно быть уверенными в вашей искренности.

– Я готов ее доказать! Чем? – По-собачьи, снизу вверх посмотрел на мистера Смита своими выпуклыми влажными от возбуждения глазами Лей.

– Например, нас интересует информация об «альпийском золоте»… Ведь у вас есть что сказать на сей счет?

Лей понуро опустил голову и ничего не сказал.

– Вот видите, доктор Лей, – с укором сказал Смит. – Вы сразу пошли на попятный. Выходит, вы не искренни, вы ведете с нами игру. Надеетесь обмануть нас, подсунуть самый дешевый товар – слова, на которые вы все большие мастаки. В вашем положении, я бы не стал этого делать. Если дело дойдет до суда…Вернее, до трибунала… Вы понимаете разницу, доктор? Суд судит, а трибунал осуждает. Так вот, вы должны отдавать себе отчет: спасти всю вашу теплую компанию, собранную здесь, уже никому не по силам. Хотя некоторые еще могут спасти свою шею от петли… Но для этого нужны веские основания.

– Я ничего не знаю… про золото… – дрожащими губами выговорил Лей.

– Не знаете, – усмехнулся Смит. – Как переустроить мир, знаете, а где золото – нет.

– Я не знаю… Не я…

– Вот видите, вы до сих юлите и надеетесь провести нас… Кстати, в ваших мыслях есть разумные вещи. Но вы должны усвоить одну простую вещь – их можно проводить в жизнь и без вашего участия. Лично вы не нужны для этого, доктор Лей. Как и ваши подельники в соседних камерах. С вашей репутацией палачей и садистов вас нельзя использовать в открытой политической игре.

– Лей опустил голову. Он плакал.

– Да, а еще скоро за вас примутся русские следователи… Вы все плачете о большевистской угрозе, о необходимости ее остановить, а сами помогаете большевикам.

– Я?..

– Мартин Борман, о судьбе которого бродит столько слухов, вполне может оказаться живым. Ведь труп его не найден… А так как он пропал на территории русских, значит, он может оказаться в их руках. И уж он не станет молчать. Русские или уже выбили из него все секреты, или он спокойно пошел на сотрудничество с ними. Борман в отличие от вас человек практический и не живет химерами. Значит золото попадет в руки русских, и тогда…

Смит сунул руки в карманы плаща.

– Тогда ваши слова о наших совместных действиях гроша ломаного не стоят. Хуже того, ваше молчание, нежелание честно сотрудничать с нами, означает, что вы работаете на русских… Волей или неволей. Но какая нам разница! Пока вы тут читаете нам проповеди, русские выясняют, где хранится золото. Спасайте свою жизнь, доктор Лей. Я сказал вам, как это можно попробовать сделать. Если надумаете, сообщите…

Смит вышел. Лей смотрел ему вслед совершенно безумными глазами. Потом вскочил и заметался по крохотной камере:

Постскриптум

Американская разведка прятала от международного правосудия десятки нацистских военных преступников и их пособников – свидетельствует шестисотстраничный доклад Министерства юстиции США, содержание которого долго скрывали. Одним из военных преступников, с которым сотрудничало ЦРУ, оказался Отто фон Болшвинг, который непосредственно участвовал в разработке плана чистки Германии от евреев. Среди укрытых ЦРУ фашистов оказались многие деятели Третьего рейха. Например, Артур Рудольф, который руководил заводом боеприпасов. На этой должности он организовывал использование подневольного труда угнанных в Германию рабочих и военнопленных. На это закрыли глаза и доставили его в Америку, ведь он знал очень многое о производстве ракет. Позднее его называли отцом американской ракеты Saturn 5.

Глава III

Нас ждут мраморные гробы!

– Ничтожества! – раздраженно произнес барон. – Какого черта их спасать? Зачем они нужны? Им наплевать на все, лишь бы спасти свои никчемные жизни. Все их громкие признания в любви к Германии – обычная ложь. Вы знаете, что сказал перед тем, как прикончить своих детей, этот приволакивавший ногу уродец Геббельс?.. Германский народ оказался недостоин своих вождей, объявил он, и потому пусть гибнет вместе с ними… Как вам это нравится, господин советник?

Подтянутый мужчина, стоявший у окна, заложив руки за спину, пожал плечами.

– Мне это не нравится, господин барон. Но я знаю и другое – Геббельс был гением пропаганды. И его уроки нам еще понадобятся.

– Неужели вы надеетесь, что немцы еще раз клюнут на идеологию нацизма?

– На идеологию, в которой не будет крайностей, которые позволили себе Гитлер и Гиммлер. Уж мы-то с вами знаем, что в так называемом гитлеризме было многое, что существовало в сознании немцев и до него. И будет существовать дальше. Тут не о чем даже спорить.

Барон решительным жестом пресек разговор.

– Это все теории и философские дебри. Давайте отложим их для лучших времен. А сейчас надо заниматься вещами практическими. Например, «альпийским золотом».

Человек, которого барон назвал советником, не стал спорить.

– Вы хотите его найти и вывезти из Германии?

– Боюсь, сейчас нам не удастся это сделать. А я не фантазер. Поэтому наша задача – не допустить, чтобы оно попало в руки русских и американцев. Согласны?

– Что мы имеем? О золоте из оставшихся в живых могут знать Борман, Геринг, Лей… Борман исчез и хорошо, если он мертв, а не находится в руках русских или американцев. Геринг… Если бы он знал, то он бы не утерпел и давно уже торговался с американцами, но этого, по нашим сведениям, не происходит. Значит, он просто не знает. И это объяснимо – все-таки Гитлер ему не доверял в последнее время.

– Он что-то мог знать до их ссоры с фюрером.

– Его сведения просто устарели. Золото перепрятывали последний раз, когда между ним и Гитлером пробежала черная кошка. А теперь – Лей… Мне сообщают, что в тюрьме он мучается проектами послевоенного устройства мира, как будто его кто-то об этом спросит! Но американцам нужно от него совсем другое. Пока он молчит, но психика хронического алкоголика особенно после того, как ему не дают пить, вещь ненадежная.

– Конечно. Самое разумное в этой ситуации – нейтрализовать его, – спокойно сказал советник и спросил: – Как охраняется тюрьма?

– Неплохо, хотя… Американцы достаточно беспечны. Чувство победителя расслабляет. А зачем вам это? Неужели вы все-таки хотите попытаться освободить их?

– Господин барон, я знаю о вашем отношении к осужденным. Но, не буду скрывать от вас, на Тайном совете, в который я вхожу, принято решение попытаться вытащить кое-кого из тюрьмы. Мы уже нашли находящихся на свободе людей из группы Отто Скорцени, это лучшие специалисты по диверсиям. К тому же во Дворце юстиции и тюрьме работает довольно много немцев – пленных и гражданских. Если ими заняться… Да, а совсем рядом с Нюрнбергом несколько лагерей с пленными из частей СС.

– Вы знаете мое отношение к этим людям в тюрьме, – непримиримо сказал барон. – Я считаю большой ошибкой всякую попытку спасти их. Пусть отвечают. Они должны стать искупительной жертвой.

– Мы все знаем, – пожал плечами советник. – Больше того, некоторые члены Тайного совета разделяют вашу позицию. Но решение принято.

– Ну да, в дело вступает знаменитая немецкая дисциплина! Но ответьте мне – зачем они нам на свободе? Что с ними делать? Они вовсе не Наполеоны… Вспомните, советник, большинство из них выдали американцам сами немцы. Они не нужны никому! Неужели вы думаете, что найдутся желающие воевать за них?

– В том-то и дело, что найдутся.

– Наверное, наверное, найдутся отчаянные головы. Но как только вы вылезете, союзники введут военное положение и разнесут все, что еще не успели разнести.

– Но зато мы не допустим процесса, который переломит хребет Германии. Мы продемонстрируем силу нашего духа. Это главное!

– Господи, опять эта мистика! Вы еще расскажите мне, что надо вернуть Копье Судьбы, потрясти им и мир снова будет у наших ног.

– Но ведь он был у наших ног, барон, – напомнил советник. – Люди верили Гитлеру, потому что он сам верил в свое предназначение. И сегодня, когда немцы деморализованы и сходят с ума им нужен новый символ веры… Нужно продемонстрировать, что у нас есть силы и возможности, что мы не бараны, которых гонят на бойню или собираются кастрировать.

Барон тяжело вздохнул.

– О’кей, как говорят наши друзья американцы. Не буду вас и ваш Тайный совет разубеждать. Вперед, и пусть Копье принесет вам удачу.

– Хорошо бы его найти для начала, – засмеялся советник.

– Ах, у вас его и нет еще!.. А где же оно?

– Похоже, у американцев. Но мы попробуем его достать. Нужны символы, господин барон, символы! Вы слишком материалистичны, а общаясь с американцами, и вовсе превратитесь в бизнесмена. А немцам нужны символы духа. Так уж они устроены. Нам нужен не сам Гитлер, который в конце превратился в дряхлую развалину, а та сила, которая вознесла его на вершину. И отвернулась от него, когда он перестал слушать ее.

– Ох уж эти мне немцы!

– А чем же собираетесь заниматься вы, господин барон?

– Думаю, самое реальное, что мы можем предпринять, – дискредитация самого процесса. Немцы, весь мир должны увидеть, что это не настоящий и справедливый суд, а просто сведение счетов и месть победителей.

– Вы тоже немецкий мечтатель, господин барон. Найдете адвокатов, которые докажут, что Кальтенбруннер и Геринг – ангелы во плоти? Вы представляете, какие документы будут предъявлены? Чьи свидетельства? Какое впечатление они произведут?

– Представляю. Но у союзников на совести тоже масса грехов. И если в них покопаться, взять хороших адвокатов, доказать, что победители и побежденные одним миром мазаны… Процесс можно затянуть и профанировать.

– Вряд ли это нам позволят сделать, но попытаться можно, – согласился советник. – Давайте будем действовать с двух сторон.

Советник прошелся по кабинету. Улыбнулся каким-то своим мыслям.

– Кстати, Геринг говорит, что через пятьдесят лет германский народ признает его и всех остальных подсудимых героями, перенесет полуистлевшие кости в мраморных гробах из могил в национальный храм и будет молиться на них.

– Ого, толстый и жадный Герман записался в святые! Его надо было упрятать в тюрьму гораздо раньше, чтобы на его совести было поменьше грехов. А что касается их костей… Он ошибается, после того, как их повесят, союзники позаботятся, чтобы их трухлявые кости не нашел никто и никогда. Их просто уничтожат.

Советник засмеялся.

– Герингу сказали то же самое. И знаете, что он ответил? Что тогда возьмут чьи-нибудь кости, выдадут за кости Геринга и все равно возложат в мраморные гробы. И потекут миллионы паломников, чтобы приложиться к мощам великомучеников…

– О господи, кем себя вообразил этот толстяк!

– Сейчас он худ, как чучело. Кожа висит складками, как у слона. В них можно даже устроить тайник.

– Б-р-р… Какая мерзость! – передернул плечами барон. – Хорош символ нации!

Проводив гостя, барон вернулся в дом. Сверху по лестнице навстречу ему спустился Олаф.

– Ну, ты слышал? – поинтересовался барон.

– Да, и теперь мне понятно, зачем и от кого Гюнтер Тилковски получил команду перебазироваться со своими людьми ближе к Нюрнбергу…

– Думаешь, его хотят использовать?

– Ясное дело – они готовят нападение на Дворец юстиции. Именно этому их и учили. А каковы будут наши действия, господин барон?

– Наши действия? Наблюдать.

– И только?

– Пока да. Там видно будет. Посмотрим, что у них получится. Хотя я уверен, что у них не получится ничего.

– Осмелюсь заметить, господин барон, вы не знаете, на что способен Гюнтер и его люди.

Барон изучающе посмотрел на Олафа.

– Тебе что – хочется еще поиграть в войну? И получить от американцев пулю?

Олаф виновато опустил голову.

– Надо трезво и серьезно смотреть на вещи, мой мальчик.

– Но надо и что-то делать…

– Дело для тебя есть. Меня сейчас больше всего занимает старый пьяница Лей. Этот любитель витать в облаках и мастер высокопарных речей ни о чем… Американцы могут вытащить из него сведения о золоте, пообещав ему участие в каком-нибудь химерическом проекте. Его просто обведут вокруг пальца. Или применят к нему какие-нибудь спецсредства, которые развяжут ему язык помимо воли.

– И что же нам надо делать?

– Нам надо лишить его всех иллюзий. Прежде всего – относительно его собственной судьбы. Тогда он замкнется в себе и уйдет в свои мечтания, а там… Мы можем это сделать?

– Мне нужно подумать.

– Начинай прямо сейчас.

Постскриптум

«Немецкий народ периодически производит на свет агрессивных лидеров, а затем слепо следует за ними. Детальное изучение личностей этих лидеров позволит получить больше информации о характерных и привычных устремлениях народа Германии, которая может оказаться полезной для тех, кто будет заниматься реорганизацией и преобразованием Германии.

Рекомендуем расстреливать осужденных не в голову, а в грудь, поскольку для изучения желательно получить минимально поврежденные тела, а в особенности – совершенно неповрежденный мозг».

Из обращения Комитета американских психиатров и неврологов

Глава IV

Почему Руденко?

На нюрнбергское кладбище Святого Иоганна вели кованные металлические ворота. За ними – тесно приставленные друг к другу старинные могильные плиты, кресты, редкие деревья, кирпичный забор. Неподалеку на полметра над землей возвышалась надгробная плита с двумя металлическими гербами, украшенная надписью, из которой следовало, что это могила великого немецкого художника Альбрехта Дюрера…

Постояв у самой знаменитой могилы Нюрнберга и несколько раз оглядевшись вокруг, Ребров подошел к дереву, росшему у могилы напротив и запустил руку в дупло. Нащупав там что-то, он быстро сунул сжатую в кулак руку в карман. Еще какое-то время проведя у дюреровского надгробия, быстро ушел.

Старинный Дворец юстиции, отделенный от улицы железной оградой, напоминал гигантский офис – бесконечные коридоры со стенами из холодного серого камня и бесчисленные двери кабинетов по обе стороны. По коридорам сновало множество людей с бумагами, папками, тяжелыми портфелями. Только в отличие от обычного гражданского учреждения здесь было много военных в мундирах разных стран, американских солдат из «МР» – военной полиции. Особое своеобразие этой толпе придавали молодые мужчины с носилками, метлами, кистями, одетые в зеленовато-коричневые маскировочные комбинезоны, на спинах у которых желтой краской было крупно выведено – PW. На английском это означало сокращение от «военнопленный». Американцы широко использовали для подготовки Дворца к суду над нацистскими главарями пленных эсэсовцев.

Надо признать, что янки не поскупились на траты: армия прислала целый полк для обеспечения работы трибунала – шоферов, шифровальщиков, телефонистов, копировальщиков, охранников… Во Дворце открыли пункт почтовой и телефонной международной связи, пункт обмена валют, ателье по ремонту и пошиву одежды, парикмахерскую, несколько баров и даже ночной клуб. Американцы не желали отказывать себе ни в каких удобствах и радостях жизни.

Советская делегация занимала отдельную секцию, при входе в которую красовалась внушительная табличка с надписью «Делегация СССР».

В одном из кабинетов Ребров колдовал над доставленной с кладбища Святого Иоганна шифровкой.

– Ну, закончил? – нетерпеливо спросил ворвавшийся в кабинет Филин.

– Да, Сергей Иванович, практически расшифровал…

– Так давай читай!

– Заключенных в тюрьме слушают и записывают круглосуточно – в камерах, в столовой, во время свиданий. Сведения о них спецслужбам и следователям так же поставляют работающий с заключенными тюремный психолог Келли. В последнее время американцы особенно активно работают с Робертом Леем. Они считают, что он может знать, где спрятано золото нацистской партии. В обмен на «альпийское золото» Лею намекают на свободу и жизнь в Южной Америке.

Ребров поднял голову.

– Все, товарищ генерал.

– Значит, они трясут Лея…

Филин прошелся по кабинету. Потом направился к двери.

– Будут спрашивать, я у Александрова.

Возглавлявший следственную часть российской делегации Георгий Николаевич Александров вполне мог сойти за родного брата Филина. Худой, лысоватый мужчина с внешностью классического русского интеллигента так же мало походил на военного человека, как и Филин. Они явно испытывали друг к другу симпатию, и потому между ними сразу установились вполне дружеские отношения.

– Что, еще не погиб под горами бумаг? – улыбнулся Филин, входя в кабинет. – Ты над ними тут как Кощей чахнешь.

– Скорее, как Скупой рыцарь, который ощущает всю мощь находящегося перед ним богатства, – привычно отшутился Александров.

Вид у него был усталый, но несомненно приподнятый. Филин это тут же отметил.

– Ну, давай хвались – я же вижу, ты весь аж светишься от радости. Чего нашел? Чего раскопал во глубине фашистских руд?

– От тебя ничего не утаишь! Мы нашли «Барбароссу» – план войны против СССР… Причем во всех деталях!

– Поздравляю. Здорово. Если учесть, что они будут доказывать, что это мы готовились напасть на них, вся их защита рушится… Ты в Москву уже сообщил?

– Готовлю донесение. А у тебя что?

– Американцы затеяли какую-то возню с Леем.

– На предмет?

– Считают, что он может знать секрет «альпийского золота». Лей сейчас выглядит самым подходящим для разработки на сей счет.

– А Геринг?

– Геринг по их мнению пребывает в сумеречно-агрессивном состоянии, с ним потребуется много возни. Неизвестно, сколько времени на это уйдет, что он потребует взамен… Его не так-то легко запугать. А Лея легко сломить, обмануть. Алкоголик с переломанной психикой. К тому же он уверен в возможности сотрудничества с американцами.

– Ну, знаешь, в этом они все уверены! Теперь они себя представляют не иначе как светлыми воинами Запада, оборонявшими его от коммунистической угрозы… Ну и какие предложения?

– Вы можете потребовать допроса Лея и задать ему вопрос о золоте?

– Прямо при американцах? – удивился Александров. – Ведь все допросы проходят по их разрешению и в их присутствии…

– Именно при них. Пусть знают, что у нас тоже есть информация на сей счет… Правда, я уверен, что нас к нему сейчас не допустят. Он сейчас даже не в камере, а в тюремном госпитале, куда они его поместили. Когда дело доходит до золота, все ворота закрываются…

– Да они их вообще открывают со скрипом. Первый раз позволили нашим допросить кое-кого из этой шайки только в конце июня. А сами их допрашивали с начала мая, сразу после интернирования…

– Союзники. Одно слово – второй фронт… Наш агент раздобыл текст послания Госдепартамента английскому послу Галифаксу. Там прямо было сказано: «До тех пор, пока информация, полученная от пленных, представляет ценность, допросы должны производиться исключительно английскими или американскими офицерами. В интересах США заключенные, взятые в плен американской армией, не должны допрашиваться в этот период ни польскими, ни советскими офицерами…» Вот так.

– Ну, мы тоже не все свои тайны демонстрируем. Есть еще новости? – прищурился Александров. – Ты же не только ради пьянчуги Лея пожаловал.

– Есть новости… Главным государственным обвинителем от Советского Союза назначен Роман Андреевич Руденко, прокурор Украины.

– То есть не Вышинский…

– Вышинский будет руководить работой советской делегации из Москвы, как председатель Комиссии при Политбюро. Ну, разумеется, будет наведываться и сюда.

– Значит, Руденко, – задумчиво произнес Александров. – Как думаешь, почему? В тридцать восемь лет – Главный обвинитель от Советского Союза? На небывалом в истории процессе!

Тут такой масштаб! Вон американский обвинитель Джексон считает, что для него это прямой путь к президентскому креслу…

– Руденко так считать не будет. Ему такое и в голову не придет. Никогда. Хочешь знать мое мнение? Решение политически очень грамотное. Появление Вышинского сразу вызвало бы ненужные ассоциации с процессами перед войной. Я думаю, в Москве это учитывали. А что касается Руденко… Что он видел, этот твой Джексон? Своими глазами? Читал в Америке газеты, да хронику смотрел. А Руденко всю войну был рядом с передовой. Он сам видел, что творили фашисты. Своими глазами. К тому же уже участвовал в судебных процессах над нацистами и их пособниками. Уже есть опыт, представляет, как они себя могут вести…

Постскриптум

«Нужно сделать так, чтобы жизнь немцев на колонизируемых восточных землях как можно меньше соприкасалась с жизнью местного населения… учитывая, сколько там в каждой семье детей, нам будет только на руку, если их девушки и женщины будут употреблять как можно больше противозачаточных средств. Нужно не только разрешать неограниченную торговлю ими, но и всячески поощрять ее, ибо мы ни в малейшей степени не заинтересованы в росте численности местного населения»

Адольф Гитлер, фюрер германского народа

Глава V

Светлость и сиятельство

Хотя до начала процесса оставался еще месяц, работа во Дворце правосудия кипела. Большей частью она заключалась в обработке бесчисленного числа документов и переводе их на языки стран-победительниц.

Ребров с сотрудником советского секретариата Аркадием Гавриком, черноволосым южанином с быстрой речью и вечно встревоженными глазами, шли по узкому коридору в русскую секцию бюро переводов, где переводчики из Америки и Франции, переводили с русского и на русский документы, отобранные следствием.

– Попробую договориться, чтобы перевели наш доклад быстрее, – озабоченно сказал Гаврик. – Но не знаю, что получится…

Когда до двери кабинета оставалось несколько шагов, Гаврик остановился и чуть ли не шепотом спросил:

– Ты знаешь, кто у них там главный?

– Еще нет.

– Ее светлость княгиня Татьяна Владимировна Трубецкая, – сделав значительное лицо доложил Гаврик. – Представляешь себе? Ее светлость…

– Ты уверен, что светлость, а не сиятельство? – улыбнулся Ребров.

– А что есть разница?

– Сдается мне, светлость поглавнее будет… Впрочем я в титулах небольшой специалист. И вообще мне все равно – граф или князь. Это все из прошлой жизни. Мы же с тобой советские люди.

В секции за столом, заваленным бумагами, сидела молодая женщина, кутаясь в теплый платок, и что-то увлеченно читала. Она подняла свои лучистые глаза, и Ребров вдруг подумал, что он где-то уже видел это чистое и милое девичье лицо…

– Простите, у нас вот тут текст один, очень важный, мы хотели бы попросить вас перевести его побыстрее, – затараторил явно смутившийся Гаврик. – Это можно сделать? Я понимаю, что у вас много работы, но…

В кабинет вошел пожилой мужчина в форме американского офицера. Поздоровавшись, заговорил с девушкой по-английски. Та что-то ответила. Мужчина повернулся к Гаврику и Реброву с недовольным видом и произнес несколько энергичных слов по-английски, чем окончательно смутил бедного Гаврика.

– Что он говорит? – обернулся Гаврик к Реброву. – Ты понял?

– Говорит, что сделать этот перевод оперативно совершенно невозможно, – перевел Ребров. – Они просто перегружены срочной работой. Он говорит это как начальник бюро.

Девушка с улыбкой сказала что-то грозному военному. Тот удивленно посмотрел на нее.

– Она говорит: позвольте нам, русским, самим договориться между собой, – шепнул Ребров на ухо Гаврику.

Мужчина в форме пожал плечами и ушел, что-то бормоча про себя.

– Он сказал, что не сможет выплатить ей деньги за срочность, – перевел Денис.

– Давайте ваш текст, – протянула руку девушка. У нее были тонкие красивые пальцы.

– Простите, вы та самая княгиня Трубецкая? – спросил Ребров.

– Нет, что вы! Татьяна Владимировна обедает, – и, посмотрев на часы, добавила: – До конца обеденного перерыва еще пять минут. А меня зовут Ирина. Ирина Юрьевна Куракина.

– Куракина… – повторил Ребров.

– Вы тоже княгиня? – поинтересовался Гаврик. – Ваша светлость? Или ваше сиятельство?

– Нет, – засмеялась Ирина, – я, правда, княжна, но… Но это не имеет ровно никакого значения.

Гаврик потянул Реброва за рукав.

– Ну что, пошли? А то еще увидят…

– Иди, я догоню, – отмахнулся тот. Ребров понял, что он не может так просто взять и уйти.

Гаврик, неодобрительно пожав плечами, исчез. Куракина со своей милой улыбкой смотрела на Реброва.

– А что вы так увлеченно читали? – спросил он. – Неужели какой-нибудь Устав международного трибунала? Или протокол допроса какого-нибудь группенфюрера?

Ирина покачала головой.

– Бунина, новый рассказ Ивана Алексеевича в журнале. Называется «Чистый понедельник». Левочка ездил в Париж и привез с собой. У нас на него, – Ирина показал на журнал, – целая очередь…

– А кто это Левочка?

– Левочка Толстой. Внучатый племянник Льва Николаевича. Он работает переводчиком во французской делегации.

– Понятно. А мне вы дадите почитать Бунина?

– С одним условием.

– Каким?

– Если вы скажете, как вас зовут.

– О господи, я не представился! Денис Ребров. Просто Денис. Не князь и даже не граф.

– Ну и что? Знаете, это у грузин каждый второй – князь. Иван Алексеевич Бунин тоже не князь. И даже не барон. А вы – из советской делегации?

– Да. Я… эксперт.

Ребров вдруг почувствовал необходимость осмыслить, что с ним случилось. То, что случилось, не подлежало никакому сомнению.

– Так я загляну вечером? За журналом?

Княжна Куракина молча кивнула в ответ. В этот момент в комнату быстро вошел молодой светловолосый мужчина с оживленным лицом. Увидев Реброва, он сразу перестал улыбаться, сухо кивнул, и усевшись за стол, демонстративно погрузился в чтение.

Вечером, пробравшись сквозь строительные леса по щелястым настилам из досок в свой единственный уже отремонтированный этаж «Гранд-отеля», Ребров долго лежал одетый на кровати, не обращая внимания на обычный гостиничный шум, доносящийся из коридора.

Что-то в его жизни случилось. Произошло нечто очень важное. Он чувствовал это совершенно ясно, неопровержимо. И это что-то – глаза Ирины Юрьевны Куракиной, ее милое русское лицо, озябшие плечи под теплым платком, тонкие пальцы, голос… Неужто это и есть то, что случается однажды. И остается с тобой навсегда – на веки вечные…

Он вскочил, подошел к окну. Даже в ночной темноте угадывались уродливые нагромождения камней и железа, но сейчас он словно не замечал их.

Постскриптум

«Необычайно важно следить за тем, чтобы не пробудить в местном населении чувство собственного достоинства. Тут нужно быть особенно осторожным – ведь именно полное отсутствие чувства собственного достоинства у покоренных народов есть одна из основных предпосылок нашей работы».

Адольф Гитлер, фюрер германского народа

Глава VI

От таких обвинений нет защиты!

На улицах Нюрнберга ему то и дело попадались люди с дровами и хворостом. Их везли на каких-то тележках, багажниках велосипедов, чудных самодельных прицепах. С задрипанного грузовика сгружали картошку, привезенную, видимо, из ближней деревни, люди торопливо рассовывали ее в мешки и рюкзаки, совали крестьянам в руки не деньги, а какие-то вещи. В центре города из груд камней словно руки скелетов тянулись к нему то ли в мольбе, то ли в проклятии остатки железных конструкций…

Олаф в темных очках с приклеенными усами спустился в подвал разрушенного дома, постучал в дверь. Ему открыл немолодой мужчина с испуганным лицом. Из темного помещения за его спиной слышался детский плач.

– Господин Хольценбайн? – тяжело глядя ему в глаза, осведомился Олаф.

– Да, это я, – испуганно кивнул мужчина. – Простите, а с кем я говорю?

– Неважно. Вы работаете в госпитале Дворца юстиции?

– В тюремном госпитале. Но откуда вы знаете?

– И это неважно. Молчите и слушайте. Вы убираете в больничных палатах. В одной из них сейчас лежит доктор Роберт Лей…

– Но…

– Никаких но! – зло перебил его Олаф. – Сейчас я дам вам записку, которую вы передадите сегодня Лею. Сделаете это незаметно, когда будете убираться в его палате…

– Я не могу! – замотал головой Хольценбайн. Глаза его налились слезами, он умоляюще сложил руки на груди. – Меня сразу уволят, и мои дети умрут с голода! Эта работа единственное, что у меня есть! Мои дети, жена, больная мать… Сжальтесь, я вас умоляю! Ведь война уже закончилась, зачем все это? Зачем? Все уже закончилось…

Олаф одной рукой в перчатке взял мужчину за горло, как когда-то девушку на улице. Глядя ему в лицо холодными глазами, с бесстрастным выражением лица слегка сжал пальцы. Взгляд мужчины сделался бессмысленным.

– Это приказ, – говорит Олаф. – Приказ, который не обсуждается, который надо выполнять. Если ты еще будешь канючить, я на твоих глазах брошу вот эту гранату в вашу вонючую конуру. И тогда тебе придется отскребать от стены кровавые остатки своих детей и своей старухи.

Взгляд Олафа был по-настоящему страшен. Мужчина, покрывшийся испариной, в бессилии негромко заскулил от отчаяния.

– Заткнись. И не вздумай меня обмануть, – брезгливо сказал Олаф. – Тогда я вернусь за тобой и твоим выводком.

В это время Лей лежал на кровати в крохотной палате тюремного госпиталя, уставившись в потолок. Лицо его походило на застывшую маску.

Американский солдат открыл дверь и впустил в камеру Хольценбайна со шваброй и ведром воды. Сам солдат остался в коридоре. Что-то насвистывая, он крутил головой по сторонам, подкидывая вверх какую-то монету. Хольценбайн суетливо начал прибираться и в тот момент, когда солдат отвернулся, сунул Лею в руку крохотный комочек бумаги и тут же кинулся к двери, чуть не вылив воду из ведра на ботинки американца.

Через несколько дней Лея перевели из госпиталя обратно в камеру. Именно там полковник Эндрюс, появившись в сопровождении двух охранников, непривычно торжественно объявил ему:

– Заключенный Роберт Лей! Я, полковник американской армии Бертон Эндрюс, уполномочен вручить вам Обвинительное заключение Международного военного трибунала…

Полковник протянул Лею довольно внушительный машинописный том, которые ему передал один из охранников.

Лей с каким-то ужасом взял его в руки.

– Вот список адвокатов, согласившихся работать на процессе. Вы можете выбрать себе для защиты любого из них по своему усмотрению.

Лей завороженно смотрел на список.

Когда Эндрюс отбыл, Лей упал на кровать и закрыл лицо руками.

– Ты права! – в отчаянии зашептал он. – Ты права, моя дорогая… Они все подготовили заранее, а я еще на что-то надеялся…

В таком состоянии его застали майор Келли и недавно назначенный тюремным психологом-экспертом Густав Джилберт, бывший одновременно офицером военной разведки США.

– Добрый вечер, доктор Лей, – наигранно улыбаясь, приветливо сказал Джилберт, пристально глядя на Лея. – Мы хотели бы узнать, как вы себя чувствуете после предъявления вам обвинения?

– Как я себя чувствую? – театрально возопил Лей. – А как я могу себя чувствовать, если меня обвиняют в преступлениях, о которых я не имел ни малейшего понятия?

– Ну, так уж и ни малейшего, – мягко возразил Келли.

– Именно ни малейшего! – упрямо подтвердил Лей. – Но если после всего, что было, нужны новые жертвы… Что же, я готов!

Лей вскочил с кровати, подошел к стене, прижался к ней спиной и, раскинув руки в стороны, принял позу распятого Христа.

– Вам нужна месть! Вам нужно удовлетворить свое чувство победителя! Что же, поставьте меня к стенке и расстреляйте – победителям можно все.

Лей нелепо застыл у стены. Келли и Джилберт понимающе переглянулись.

– Сядьте доктор Лей, сядьте. И успокойтесь.

Лей послушно отошел от стены, сел на топчан.

– Давайте лучше обсудим, как вы будете защищаться от выдвинутых против вас обвинений? – ласково, как настоящий адвокат, спросил Джилберт.

– Защищаться? А как можно защищаться от таких обвинений? От таких обвинений нет защиты!.. Зачем терзать меня и тащить на этот суд как… как…

– Вас предают суду как преступника. Неужели вы рассчитывали, что вам все простят? – удивился Келли. – Вы же разумный человек, крупный руководитель государства, вы должны были понимать, к чему все идет.

Лей заткнул уши.

– Обман! – бормотал он. – Сплошной обман!

– Отдохните, доктор Лей. Мы еще придем к вам и обсудим ваше положение. А пока мы навестим других обвиняемых.

Постскриптум

Из комментариев обвиняемых на полях предъявленного им обвинения.

Герман Геринг, рейхсмаршал, преемник Гитлера, член Тайного совета:

«Победитель – всегда будет судьей, а побежденный – обвиняемым!»

Рудольф Гесс, заместитель фюрера, член Тайного совета:

«Я ни о чем не сожалею».

Иоахим фон Риббентроп, имперский министр иностранных дел, член Тайного совета:

«Обвинение предъявлено не тем людям».

Вильгельм Кейтель, фельдмаршал, начальник Верховного командования Вооруженных сил Германии, член Тайного совета:

«Приказ для солдата – есть всегда приказ!»

Эрнст Кальтенбруннер, начальник Имперского Главного управления безопасности:

– «Я не несу ответственности за военные преступления, я лишь выполнял свой долг как руководитель разведывательных органов, и отказываюсь служить неким эрзацем Гиммлера».

Альфред Розенберг, Имперский руководитель нацисткой партии по вопросам идеологии, министр Восточных оккупированных территорий:

«Я отвергаю обвинение в „заговоре”. Антисемитизм являлся лишь необходимой оборонительной мерой».

Ганс Франк, генерал-губернатор оккупированных польских территорий:

– «Я рассматриваю данный процесс как угодный Богу высший суд, призванный разобраться в ужасном периоде правления Гитлера и завершить его».

Вильгельм Фрик, министр внутренних дел: «Всё обвинение основано на предположении об участии в заговоре».

Юлиус Штрайхер, главный редактор нацистской газеты «Дер Штюрмер», гаулейтер Франконии:

«Данный процесс – триумф мирового еврейства».

Ялмар Шахт, министр экономики, президент Германского банка:

– «Я вообще не понимаю, почему мне предъявлено обвинение».

Вальтер Функ, министр экономики, член Совета министров по обороне:

– «Никогда в жизни я ни сознательно, ни по неведению не предпринимал ничего, что давало бы основания для подобных обвинений. Если я по неведению или вследствие заблуждений и совершил деяния, перечисленные в обвинительном заключении, то следует рассматривать мою вину в ракурсе моей личной трагедии, но не как преступление».

Денниц, гросс-адмирал, командующий военно-морскими силами, преемник Гитлера:

«Ни один из пунктов обвинения не имеет ко мне ни малейшего отношения. Выдумки американцев!»

Бальдур фон Ширах, глава гитлеровской молодежи:

«Все беды – от расовой политики».

Фриц Заукель, Генеральный уполномоченный по использованию рабочей силы:

«Пропасть между идеалом социалистического общества, вынашиваемым и защищаемым мною, в прошлом моряком и рабочим, и этими ужасными событиями – концентрационными лагерями – глубоко потрясла меня».

Альфред Йодль, генерал-полковник, начальник Штаба оперативного руководства Верховного командования:

«Вызывает сожаление смесь справедливых обвинений и политической пропаганды».

Франц фон Папен, вице-канцлер:

«Обвинение ужаснуло меня, во-первых, осознанием безответственности, в результате которой Германия оказалась ввергнута в эту войну, обернувшейся мировой катастрофой. А во-вторых, теми преступлениями, которые были совершены некоторыми из моих соотечественников. Последние необъяснимы с психологической точки зрения. Мне кажется, во всем виноваты годы безбожия и тоталитаризма. Именно они и превратили Гитлера в патологического лжеца».

Артур Зейс-Инкварт, канцлер Австрии, комиссар оккупированной Голландии:

«Хочется надеяться, что это – последний акт трагедии Второй мировой войны».

Альберт Шпеер, министр вооружения и боеприпасов:

«Процесс необходим. Даже авторитарное государство не снимает ответственности с каждого в отдельности за содеянные ужасные преступления».

Константин фон Нейрат, президент Тайного совета, протектор Богемии и Моравии:

«Я всегда был против обвинений без возможной защиты».

Ганс Фриче, глава радиослужбы и отдела прессы министерства пропаганды:

«Это самое ужасное обвинение всех времен. Ужаснее может быть лишь одно: грядущее обвинение, которое предъявит нам немецкий народ за злоупотребление его идеализмом…»

Глава VII

Зов с того света

По коридорам тюрьмы расхаживали американские часовые в касках, время от времени заглядывая в камеры, которые освещались через дверное окошко лучом прикрепленного снаружи к двери фонаря. Заглянув в камеру Лея, часовой увидел, что тот не спит, а мечется в беспокойстве по камере и что-то непрерывно бормочет про себя.

– Schlafen! – по-немецки приказал часовой. И добавил по-английски: – Sleep!

Лей обернулся, безумными глазами уставился сквозь окошко на часового.

– Спать?.. Спать! Как я могу спать?

Еще раз приказав Лею лечь в кровать, часовой отправился к другим камерам. Остальные заключенные уже спали, послушно, как положено по распорядку, положив руки поверх одеяла. Лишь Кейтель спал, натянув одеяло на голову. Часовой постучал в дверь и строго прикрикнул: «Hand!»

Кейтель понятливо перевернулся на спину, положил руки поверх одеяла и снова закрыл глаза.

Часовой, удостоверившись, что все в порядке, двинулся дальше. Оказавшись рядом с напарником, который ходил по другой стороне коридора, лениво спросил:

– Как твои? У меня один скачет по камере, как наскипидаренный!

– Господи, как они мне надоели, эти рожи! – выругался напарник. – Какого черта нас сюда загнали? Ребята давно уже дома, в Америке, купаются в славе, все девчонки виснут им на шею, а мы следим за этими уродами!..

– Зато потом будем рассказывать, как пасли всю фашистскую шайку, – успокоил его первый охранник. – Эх, жалко Гитлера здесь нет! Было бы забавно понаблюдать за этой обезьяной. Обязательно нашел бы возможность плюнуть ему в рожу. А потом бы рассказывал об этом всем в Кентукки, представляешь!

– Да, это было бы здорово.

Посмеявшись, часовые разошлись. Дойдя до камеры Лея, часовой заглянул в окошко и не увидел заключенного – кровать была пуста. Пошарив фонарем по камере, часовой обнаружил Лея сидящим на унитазе. Брезгливо сплюнув, американец двинулся дальше.

Вернувшись через какое-то время к камере Лея, он обнаружил того по-прежнему сидящим на унитазе.

– У моего, похоже, понос, – криво усмехнувшись, сообщил часовой напарнику. – Видать, обделался от страха.

– Эй, заключенный! – крикнул часовой в окошко. – Отправляйся спать!

Ответа не последовало. Лей сидел, не шелохнувшись с запрокинутой головой. Изо рта у него что-то торчало.

– Что-то случилось! Зови капитана! Срочно!

Через минуту в коридор вбежал дежурный офицер. Отчаянно ругаясь, он открыл дверь камеры Лея. Тот все так же сидел на стульчаке, изо рта у него торчали какие-то тряпки, а шея была обмотана еще влажным полотенцем, которое при высыхании сжалось и удушило его. Расталкивая солдат, в камеру ворвался взъерошенный полковник Эндрюс…

Проснувшиеся из-за шума и топота в коридоре заключенные лежали в своих камерах, напряженно вслушиваясь в каждый звук.

Утром не выспавшийся, раздосадованный полковник Эндрюс, уже получивший нагоняй от начальства, держал ответ перед толпой взбудораженных сенсацией журналистов, которых в Нюрнберге с каждым днем становилось все больше. Кулаки, которыми он сжимал свой любимый стек, даже побелели от напряжения.

– Отныне за каждой камерой будет круглосуточно следить персональный часовой, – рассказывал Эндрюс об изменениях в режиме содержания, которые он разработал после самоубийства Лея. – Заключенный будет все время на наших глазах. Повторение инцидента с Леем абсолютно исключается. Наблюдать за камерой непрерывно крайне утомительно, поэтому наши солдаты будут меняться чаще, чем обычно.

– Говорят, вы ввели слишком жестокие правила?

– Задайте этот вопрос оставшимся в живых узникам Освенцима, – зло парировал полковник. А моих клиентов регулярно осматривают военные хирурги, медсестры, стоматологи. Среди них не только американцы, но и четыре немца. Что же касается условий нахождения в тюрьме… Брат Геринга, этого главного преступника, который находился здесь в качестве свидетеля и был отпущен, официально обратился ко мне с просьбой вернуть его в тюрьму, настолько условия здесь лучше тех, в которых живут немцы за ее стенами.

– Вы разрешили ему вернуться?

– Вопрос этот решаю не я. Но со своей стороны, я рекомендовал отказать ему – пусть живет так, как живут сейчас те, кем он помыкал и кого довел до нынешнего состояния.

– Полковник, вы никогда не называете своих подопечных военнопленными. Почему?

– Статус военнопленных в тюрьме сохраняется за теми немцами, кто работает в тюрьме и не проходит в качестве обвиняемых. Остальные для нас только заключенные, обвиняемые в самых страшных преступлениях в истории человечества.

– Другие заключенные уже знают о самоубийстве Лея?

– Разумеется, такое событие не утаишь.

– И как они отреагировали?

– Как? Геринг сказал: «Слава богу!»

– Неужели он так именно сказал?

– Да, именно так. И добавил: «Этот придурок нас только осрамил бы!» Вот присутствующий здесь мистер Джилберт может рассказать об этом подробнее.

Джилберт, стоявший за спиной Эндрюса, шагнул вперед.

– Геринг сказал: «Это хорошо, что Лей мертв. Я очень опасался за его поведение на суде. Лей всегда был таким рассеянным и выступал с какими-то напыщенными речами… Не сомневаюсь, что и на допросах он выставлял себя на посмешище. Так что я не удивлен его самоубийством. В нормальных условиях он спился бы до смерти». Вот, собственно, все. Действительно ничего героического.

– Когда начнется суд, вы еще увидите, как они относятся друг к другу, – заключил полковник Эндрюс. – Они ненавидят и презирают друг друга, готовы перегрызть друг другу глотки.

Пока полковник Эндрюс отбивался от наседавших на него журналистов, мистер Смит разбирал в пустой камере Лея оставшиеся от него бумаги. За этим занятием его застал доктор Джилберт.

– Вы меня искали?

– Да, проходите, доктор. Может, вы поможете разобраться мне в этой чертовщине, которая осталась от нашего героя-самоубийцы… Вы же хорошо знаете немецкий.

– А что случилось?

– Что вы знаете о его жене – Инге Лей?

– Совсем немного. Это была очень красивая женщина, которую Лей довел до отчаяния своим беспутством и бесстыдством. Она кончила жизнь самоубийством несколько лет назад еще во время войны…

– Все верно. Тогда как вы объясните это, доктор?

– Что именно?

– Письмо, которое я нашел в бумагах Лея… Вот почитайте. Может, я с моим немецким что-то неправильно понял?

Джилберт стал читать, тут же переводя текст на английский:

– Моя дорогая Инга, получив весть от тебя, я буквально проглотил ее… Ты права, предупреждая, что меня заманивают в ловушку… Я даже не мог надеяться, что ты ждешь меня, что ты простишь меня… Теперь я знаю, что должен делать…

Джилберт изумленно посмотрел на Смита.

– Что это?

Смит криво усмехнулся.

– Насколько я понимаю, это ответ на письмо от женщины, которая кончила жизнь самоубийством три года назад? У вас есть другое объяснение?

– Только одно – это письмо психически больного человека. Такие люди живут в своем особом мире, который они придумали. Они часто беседуют с теми, кого нет или кого вообще никогда не было. Лей действительно мог представить или внушить себе, что получил письмо от жены. Видимо, какой-то комплекс вины перед ней жил в нем всегда, а события вчерашнего дня, предъявление обвинения и крушение надежд избежать суда подстегнули процесс…

Мистер Смит спрятал письмо в папку.

– Что-то в этой истории мне не нравится… Не могу понять, что именно… Но самое главное, что этот прохвост улизнул от нас. Улизнул, так ничего и не сказав.

А в доме барона в это время слуга разливал по бокалам лучшее вино из того, что нашлось в винном погребе хозяина.

– Твое здоровье, мой мальчик! – сказал барон, поднимая бокал. – Блестящая операция! Написать письмо Лею от имени его покойной жены, которую он довел до самоубийства, и призвать его к себе на тот свет… Придумать такое! Я всегда знал, что ты способен на то, что дано не многим!

– Спасибо, господин барон. Ведь вы сами учили меня, прежде всего, тщательно готовиться к делу и искать неожиданные решения.

Постскриптум

Как сообщил агент советской разведки Гектор, под давлением американцев Запад решил отказаться от принятого ранее соглашения о разделе захваченного нацистского золота между четырьмя странами-победительницами. Решено направить его на укрепление Международного валютного фонда, Всемирного банка, в которых верховодят американцы, и поддержку «международного доллара». Пока не ясна в связи с этим позиция СССР, тайна золота будет сохраняться от Москвы.

Глава VIII

Избиение блудниц

На центральной трибуне нюрнбергского стадиона, где в дни съездов Национал-социалистической рабочей партии Германии собирались десятки тысяч людей, где проходили грандиозные парады и ночные факельные шествия, американские туристы с хохотом и ужимками пародировали фюрера и фотографировали друг друга, забираясь по очереди на место отведенное Гитлеру. На него указывала своим острием рассекавшая махину трибуны напополам широкая темно-синяя стрела.

– Хорошо быть американцем, – глядя на туристов, сказала Ирина. – В отличие от нас, русских, они умеют радоваться жизни.

– Просто они мало о ней знают, – заметил Ребров. – Во всяком случае, меньше нас.

На «территорию партийных съездов», как она называлась при Гитлере, они с Ириной заехали, чтобы побыть подальше от чьих-либо глаз. Ребров понимал, что знакомство и встречи с княжной Куракиной чреваты для него самыми суровыми последствиями, но уже не мог ничего с собой сделать. Его влекло к Ирине неудержимо. Не просто как мужчину к женщине. За этой хрупкой девушкой он, человек совершенно советский по мыслям и взглядам, ощущал огромный и необыкновенный мир, который доселе считал давно уже канувшим в далекое прошлое, невозвратно ушедшим, не существующим. Но мир этот, оказывается, существовал, жил и был невыразимо притягателен.

– А вам понятно, почему героиня «Чистого понедельника», молодая, вызывающе красивая, богатая, любимая, так мается и страдает? – спросил он.

Ирина подняла на него глаза.

– А вам разве нет?

– Честно говоря, эта жизнь, которую описывает Бунин, она так далека… Как царство какого-нибудь Ивана Грозного или даже Ивана Калиты.

– Ивана Грозного… А вы помните, кого они встречают во время капустника в Художественном театре? Артиста Качалова! Между прочим, он до сих пор жив. И, по-моему, даже стал народным артистом СССР. А вы говорите, Иван Грозный…

Ирина обвела глазами стадион.

– Какой странный разговор для этого жуткого места… Типично русский.

– Ирина, а что вас занесло в Нюрнберг? Все эти развалины, трупы, фашисты, жуткие документы… Зачем вам все это? Жили бы в Париже. Я слышал, он совсем не пострадал.

– Ну, в какой-то степени это возможность заработать.

– А для вас это важно?

– Вы, наверное, думаете, раз княжна, значит как сыр в масле катается? – грустно улыбнулась Ирина. – Мой папа до смерти работал таксистом – он и умер за рулем. А мама долгие годы была прислугой… У очень разных людей. Нам часто было просто нечего есть… А здесь предложили действительно неплохие деньги. И потом, я вдруг почувствовала, что мне надо уехать из Парижа, из Франции…

– Почему?

– Вы знаете, что такое «горизонтальный коллаборационизм»?

Денис покачал головой.

– Мне кажется, вся Франция сошла с ума. Там сейчас травят женщин, которые сожительствовали с немцами… Проституток и просто тех, кто таким образом пытался выжить. Их стригут наголо, раздевают догола и гоняют по улицам, избивая и оплевывая… Представляете, мальчишки избивают жен и матерей на глазах мужчин… Ужасно! Страна измывается над своими беззащитными женщинами… Некоторые не выдерживают, сходят с ума или кончают жизнь самоубийством.

– Но зачем?

– Мне кажется, они таким образом смывают грех предательства с себя. Ведь не так много французов ушли в «маки», в партизаны, бежали к генералу де Голлю. Было же и немало таких, кто служил немцам, сотрудничал с ними, тихо жил… А теперь им тоже хочется почувствовать себя героями и победителями, которые сражались с врагом. Я не могла больше это видеть. Поэтому когда мне предложили, я сразу согласилась. Все-таки людей, владеющих русским, французским, английским и немецким оказалось не так много. Но я не думала, что здесь будет так тяжело.

– Вы слышали про Ольгу Чехову?

– Актрису, которую любил Гитлер? Про нее сейчас ходит так много странных слухов…

– Да, слухов много, но я не об этом. Так вот она боялась, что немцы после войны все поголовно станут антифашистами и не простят ей прошлого – пребывания рядом с Гитлером. А оказалось, немцы не могут простить ей настоящего. Ей плюют в лицо и называют предательницей…

Особенно сильный на пустом пространстве стадиона порыв ветра заставил их повернуться к нему спиной и чуть ли не прижаться друг к другу.

– Кстати, а что там за молодой человек сидит с вами в комнате? – спросил Ребров, когда ветер так же внезапно, как и налетел, стих. – Он смотрел на меня, я бы так сказал, с неприязнью. Если не сказать хуже.

– Это барон Павел Розен. Он тоже переводчик.

– Розен? Он что – немец?

– Да какой там немец! Павлик православный уже в третьем поколении, совершенно русский человек, хотя и из остзейцев. Но…

– Что?

– Он ненавидит Советский Союз. Называет только Совдепией. Говорит, что там и сейчас, после войны с Гитлером, ничего не изменилось… Его отца после революции расстреляли пьяные матросы в каком-то вокзальном туалете. Мать и сестры умерли от тифа, все имущество конфисковали… В общем, обычная для нашего круга история. После победы над Гитлером у нас многие изменили свое мнение о нынешней России, но только не он.

– Вы давно с ним знакомы?

– С детства. Мы росли вместе. Мама буквально подобрала его на улице в Крыму, его родители погибли… Павлик долго жил у нас, потом нашлись какие-то дальние родственники и забрали его к себе.

– Значит, имеет место быть детско-юношеская влюбленность… Я прав?

– Ну, в какой-то степени… Но…

Ирина запнулась, словно не решаясь сказать что-то важное. Ребров напряженно ждал.

– Честно говоря, это существует только с одной стороны, – наконец, решилась сказать Ирина.

– Надеюсь, с его?

Ответить Ирина не успела – им вдруг преградили путь двое невесть откуда возникших мужиков в темных пальто с поднятыми воротниками и надвинутых на глаза кепках. Намерения у них были явно нехорошие. Ирина испуганно вцепилась в руку Реброва. Он с трудом разжал ее судорожно сжатые пальцы, высвободил руку и тихо сказал:

– Спрячься за мной.

Когда Ирина оказалась за его спиной, спросил по-немецки:

– Was ist los?

– Вас-вас, пидарас! – загоготал один из мужиков и достал нож. – Думаешь, сука краснопузая, я тебя сразу не признал? Я вас, коммуняк, за версту чую. Что тебе дома-то не сидится? В своей эсесерии? Что ты сюда, к американцам, приперся?.. Сейчас мы тебя, большевичок, тут положим с распоротым брюхом, а девку твою с собой возьмем – побалуемся. Она вон какая гладенькая…

– Вас тут только мне и не хватало для полного счастья, – усмехнулся Ребров. Но про себя подумал, что пистолет в данной ситуации совсем не помешал бы. Однако придется обходиться без него. За себя он не боялся. Справиться с двумя громилами, пусть и с ножами, не самая трудная задача. Тем более, судя по всему, никакими специальными навыками эти двое не обладали и не представляли себе, какую подготовку в свое время прошел он.

Мужчина с ножом, смачно харкнув, устрашающе махнул им перед лицом Реброва. Чуть отшатнувшись назад, Денис стремительно перехватил руку противника и одним движением вывернул ее так, что тот сам налетел животом на собственный нож, который вошел в него по самую рукоятку. Мужик охнул, согнулся в три погибели и стал мотать головой, что-то сипя и прижимая руки к животу. Ребров оттолкнул его от себя ногой и, повернувшись ко второму, которого ни на мгновение не упускал из виду, решительно пошел на него. Увидев как его дружок, по-бабьи приседая, корчится и сучит ногами, он взвизгнул и бросился наутек.

Ребров повернулся к Ирине, замершей в ужасе, обнял ее за плечи и повел прочь.

Уже в машине Ирина спросила:

– Кто это был?

– Наверное, полицаи, бежавшие с немцами, – пожал плечами Ребров.

– А нас все время пугают отрядами эсэсовцев, которые бродят вокруг. В страшном сне не могла представить, что пострадаю за Советскую власть, – натянуто улыбнулась Ирина.

Ребров с отсутствующим видом шел по коридору Дворца, когда его нагнал чем-то встревоженный Гаврик.

– Давай пройдемся немного.

– Куда? – не понял Ребров.

– Да просто погуляем, пока светло, – потянул его за руку Гаврик.

Они вышли из Дворца, как раз в тот момент, когда происходила смена караула. Дежурили наши – рослые, сильные ребята с медалями и орденами, желтыми и красными нашивками за ранение в боях, в руках карабины с примкнутыми штыками. Несколько вездесущих американских туристов с фотоаппаратами зааплодировали, когда наши разошлись с подчеркнутым щегольством.

Чуть дальше мялись несколько немецких шуцманов – вновь набранных полицейских в темно-синей униформе. Увидев Гаврика в мундире, шуцманы сразу вытянулись – руки по швам, носки врозь.

Ребров и Гаврик молча дошли до реки Пегниц, старинный мост через которую каким-то чудом остался цел, до обломков собора, среди которых странно высились две поврежденные башни.

– Ну, и что за тайну ты решил мне доверить? – решил прервать затянувшееся молчание Ребров, давно понявший, что вовсе не для прогулок Гаврик вытащил его из Дворца.

– Я тебя, Ребров, предупредить хочу, – серьезно ответил Гаврик. – И очень серьезно предупредить. Как друг.

– Даже так. И о чем же?

Ребров улыбнулся, но на самом деле он уже знал, о чем будет говорить Гаврик. И разговор этот был ему неприятен.

– Смотри, чтобы у тебя не было неприятностей из-за этой княжны…

– При чем тут княжна? – глупо спросил Ребров. Сам понимая, как глупо звучит его вопрос.

– А при том! – упрямо гнул свое Гаврик. – Я что – не вижу, как ты на нее смотришь?

– Не говори ерунду…

– Я тебя как друг предупреждаю. Ты не представляешь, какие тут строгости. Старлей из взвода наружной охраны пару раз встретился с такой же переводчицей-француженкой, так его тут же убрали из Нюрнберга. И больше его никто никогда не видел и даже не слышал о нем… Им категорически запрещено общаться с членами других делегаций и местным населением.

– Ну, это же охрана! – пожал плечами Ребров. – Понятно, что за ними следят в четыре глаза. Извини, но я по другому ведомству.

– Ты, я вижу, совсем голову потерял, – вздохнул Гаврик. – Я тоже не из охраны. Ко мне во время приема подошла англичанка-переводчица. Спросила, откуда я родом, не скучаю ли по дому. Мы с ней говорили-то минут пять, не больше… А на следующий день меня вызвали куда надо и стали спрашивать, о чем была беседа. Я говорю: «Да ни о чем, так, ерунда какая-то!» А мне дяденька в погонах полковника, Косачев его фамилия, и говорит: «Запомните, товарищ Гаврик, я вызываю человека к себе два раза. Первый раз – вот как теперь вас, предупредить. А второй раз – уже последний. Если до второго раза дойдет, то мама будет вас потом очень долго искать…»

– Грубо.

– А ты думал тут все иначе? Тут еще строже – следят, чтобы мы не попали под влияние американцев. Так что будь с этой княжной поосторожнее. Ей-то ничего не будет, а нам с тобой такие встречи не простят…

– Слушай, Гаврюха, а ты не слишком перепугался этого самого Косачева? – разозлился Ребров. – Я знаешь, не старлей из охраны!

– Слушай, Ребров, – передразнил его Гаврик. – Ты с этим Косачевым еще не сталкивался, а он…

– Да знаю я, он – начальник специальной следственной бригады «Смерш».

– Вот именно. И каковы его точные полномочия – никто не знает. И потому предпочитают с ним не связываться. Он и ведет себя соответственно. Это раз.

– А есть еще два?

– Есть. И какое!.. Ты уверен, что она, эта княжна, не агент разведки? Французской или американской? Думаешь, у них в переводчики брали просто так? По желанию? Или согласно происхождению? Ты можешь дать голову на отсечение, что она не собирает информацию? Ну, что молчишь?

– Да не похоже как-то, – вдруг смутился Ребров. Такая мысль, вполне, кстати, разумная и естественная в его положении, даже не приходила ему в голову. Конечно, связывать Ирину со спецслужбами невозможно, но он знал, какие невозможные на первый взгляд комбинации разыгрывают на тайных фронтах.

– Не похоже… – опять передразнил его Гаврик. – Ты как ребенок, честное слово. Забыл, где мы находимся?.. А я, если хочешь знать, не хочу, чтобы меня, как того старлея из охраны, услали. И знаешь почему? Потому что я хочу видеть, как этих гадов на виселицу отправят. Своими глазами видеть. Видеть, как они от страха в штаны наложат. У меня к ним личные счеты! Всех моих просто сожгли – маму, сестер, бабушку… Мы, когда Люблин взяли, оказались в Майданеке. Там в крематориях трупы не успевали сжигать. Немцы складывали их штабелями на землю и поджигали. Мы еще застали дымящиеся костры из человеческих тел… У меня тогда сапоги стали белыми от человеческого пепла…

Гаврик скрипнул зубами.

– Рядом с крематорием был ров. А там – тысячи трупов с дырками от пуль в затылке. А сверху ребенок лежал… с игрушечным мишкой в руке…

Когда подходили к Дворцу, Ребров не удержался:

– Слушай, Гаврюха, неужели так заметно?

– Что именно?

– Ну… то самое…

– С княжной что ли? Знаешь, на месте полковника Косачева я бы даже не стал тебя вызывать второй раз.

– Это почему?

– Хватило бы одного вызова. Он же был бы последний. Кстати, вон его автомобиль едет…

Гаврик кивнул на роскошный черно-белый лимузин с сиденьями из красной кожи, который выглядел среди развалин несколько даже фантастически.

– Говорят, из гаража самого Гитлера.

Постскриптум

Как сообщил агент советской разведки Гектор, в Боварии появились украинские националисты, ранее являющиеся военнослужащими дивизии СС «Галичина». Несколько человек замечено в окрестностях Нюрнберга. Есть все основания считать, что прибыли они в Германию из Римини (Италия), где содержались в лагере для военнопленных. Ватикан рассматривает их как «хороших католиков и преданных антикоммунистов».

Глава IX

Белое и красное

Денис, спустившись из номера в недавно открывшийся в «Гранд-Отеле» ресторан, вдруг увидел за одним из столиков Ирину. Напротив нее сидел молодой мужчина – это был тот самый американец, которого Олаф Тодт встретил в лагере пленных немецких генералов.

– Знакомьтесь, господа, – представила мужчин друг другу Ирина. – Александер Крафт, он американец, из Нью-Йорка…

– Можно просто Алекс, – широко улыбается Крафт.

– Денис Ребров из советской делегации, – говорит Ирина. – Прошу любить и жаловать.

– Вас не смущает, что я немножко немец? – весело обратился Крафт к Денису. – Сразу предупреждаю, что мои предки приплыли в Америку из Германии задолго до появления Гитлера…

– А почему меня это должно смущать?

– Ну, совсем недавно ваш знаменитый писатель Эренбург призывал: «Убей немца!»

– Это было во время войны.

– Месть очень сильное чувство, – рассудительно покачал головой Крафт. – Оно трудно поддается доводам разума.

– А вы что – тоже противник этого процесса? Тоже считаете, что это будет просто суд победителей над побежденными? Месть, но не справедливость?

– Честно? – прищурился Крафт.

– А какой смысл врать?

– Действительно. Я не отрицаю права человека на месть. Как американец, я за честный и непредвзятый суд, в данном случае я готов на многое закрыть глаза и многое пропустить мимо ушей, потому что понимаю – иначе быть не может. Слишком много зла сотворили эти люди. А вы, Ирина, как относитесь к настоящему трибуналу?

– Я благодарю Бога, что победили не они. Потому что тогда… Тогда просто наступил бы конец света.

– Вы желали победы русским? Вернее, советским? Хотя ваши родители были вынуждены покинуть родину? А вас, дворян, объявили паразитическим классом, который надлежит уничтожить?

– Один мой дядя, он был гвардейским офицером, уланом, когда Гитлер напал на Советский Союз, сказал: «На нас напали». Понимаете, Алекс, он сказал именно так: на нас… В Париже мы жили буквально в ста метрах от гестапо. И гестаповцы ходили по нашей улице на работу… На свою работу. Дядя слушал сводки с фронтов по приемнику, хотя немцы запрещали их иметь. За это сажали в тюрьму. И ночью он услышал о победе под Сталинградом. Знаете, что он сделал? Он чем-то выкрасил кусок простыни в красный свет и вывесил на балкон. И со спокойной совестью улегся спать. К счастью мой кузен, возвращаясь домой на рассвете, увидел красный флаг раньше, чем его увидели гестаповцы. Он снял его и спрятал, а дядя полез на него с кулаками.

– Вы, русские, загадочные люди, – вздохнул Крафт. – Нам часто трудно понять вас.

– А чем вы здесь, в Нюрнберге, занимаетесь, господин Крафт? – поинтересовался Ребров. Почему-то вопрос этот прозвучал как-то грубовато, будто Ребров Крафта в чем-то подозревал. Ирина, сразу уловившая это, посмотрела на Реброва с чуть заметным удивлением.

– Алекс! Я же сказал – просто Алекс, – будто и не заметил ничего Крафт. – Чем занимается настоящий американец? Бизнесом, разумеется. Я заключаю договоры о мемуарах со всеми, кто может быть интересен нашей публике. Рассчитываем на этом хорошо заработать.

– С подсудимыми тоже договариваетесь?

– Разумеется! С ними в первую очередь. Это хороший товар сегодня. Не надо тратить деньги на рекламу! Реклама – во всех газетах. Правда, приходится иметь дело с ними только через их адвокатов, а они тоже стараются урвать свой кусок. Но дело не только в деньгах, адвокаты диктуют, что можно писать, а что нельзя. И, как вы сами понимаете, чаще всего нельзя писать самое интересное.

– Неужели американская охрана не может вам посочувствовать?

– Вы не знаете полковника Эндрюса! Это не человек, а камень.

– А если они не успеют написать для вас свои воспоминания? Если их повесят раньше?

– Ну, я почему-то думаю, что процесс, во-первых, затянется… И надолго.

– А во-вторых?

– Во-вторых, повесят не всех. Конечно, тут есть риск. Но бизнес без риска не бывает. Без риска, как это, плановое хозяйство, пятилетка… Или у вас другие есть сведения? Относительно сроков и приговора?

– Нет, никаких сведений у меня, разумеется, нет.

– Понимаю… Кстати, а когда приедет ваш главный государственный обвинитель господин Руденко?

Денис покачал головой.

– Не знаю. Как вы понимаете, этот вопрос не в моей компетенции.

– Черт, о нем ничего невозможно узнать! – сокрушенно сказал Крафт. – Может, вы что-нибудь расскажете? Кстати, не устроите мне потом встречу с ним? Его дневник во время процесса – это было бы весьма интересно… Мы бы могли заплатить хорошо за такой материал. Очень хорошо!

– Алекс, сбавьте скорость, – улыбнулась Ирина, приходя на помощь Реброву, который уже, судя по его поведению, изрядно утомился от напористого Крафта и его бесчисленных бизнес-планов. – Мы не в Америке. Ваш напор в данной ситуации не слишком уместен. И главное – вряд ли принесет успех.

– Жаль, – не стал скрывать разочарования Крафт. – Но вы подумайте, Денис. Все мои предложения остаются в силе. Может быть, у вас возникнут свои. А пока – откланиваюсь. Кстати, за все заплачено, – Крафт обвел стол рукой.

Когда Ребров с Ириной остались вдвоем, он спросил:

– Вы давно с ним знакомы?

– Два дня. А что?

Ирина посмотрела на него ясными внимательными глазами.

– Так… Мне показалось, что значительно больше. Очень прыткий господин. Как там у Бунина? «Змей в естестве человеческом…»

– Вы запомнили.

– Не только это.

– А что еще?

Ребров помолчал, потом, опустив глаза, процитировал:

– «Чем все это должно кончиться, я не знал и старался не думать…»

Ирина помолчала, а потом положила свои легкие тонкие пальцы на его руку.

Входя в кабинет Филина, он чуть не столкнулся в дверях с грузным мужчиной в мундире с погонами полковника, у которого было обрюзгшее и, видимо, привычно недовольное лицо.

– Добрый день, – притормозив, поздоровался Ребров.

– Здравия желаю, – недобро усмехнулся мужчина, смерив Реброва тяжелым взглядом с ног до головы.

Повернувшись к Филину, мужчина с неприятной ухмылкой спросил:

– А это, я так понимаю, наш герой? Хорош… Ну, я пошел, Сергей Иванович. Вроде все уже сказал.

Филин смотрел на Реброва, барабаня пальцами по столу. Выглядел он усталым и задумчивым.

– Товарищ Косачев, видимо, обо всем уже доложил? – спросил Ребров.

– О многом. А все ли это – я не знаю. Ты же не докладывал. Но ты даром времени не теряешь….

– В каком смысле?

– В таком, что у тебя каждый день приключения. На стадионе тебя чуть не убили. В ресторане тебя чуть ли не открыто вербовал некий американский господин. И оба раза с тобой была эта самая Куракина… Как это я должен понимать?

– Совпадение. Простое совпадение.

– Уверен?

– На стадион я предложил отправиться сам. Уверен, что встреча с этими бывшими полицаями была случайной. Возможно, они там просто грабят туристов. Если бы они следили за нами, я бы их засек.

– А в ресторан ты ее тоже сам пригласил?

– Нет. Она сказала, что будет там вечером.

– И ты пошел… Так сказать, на зов. Как ягненок! И там тебя совершенно случайно ждал американский дядя с непонятными намерениями. И просил он тебя всего-навсего устроить встречу с Руденко… Это все? Или ты припас что-нибудь еще?

– Был разговор про Паулюса.

– Про кого? – сразу перестал выбивать дробь Филин.

– Про Паулюса.

– Вот как. И чего вдруг?

– Речь случайно зашла о Сталинграде…

– Случайно, значит, – протянул насмешливо Филин. – И кто же завел сей случайный разговор?

– Завел он, Крафт.

– А она? Скромно молчала?

– Нет… Все началось с того, что она вспомнила про своего дядю, который вывесил в Париже красный флаг, когда узнал о разгроме в Сталинграде.

– Ого, как трогательно. Это в Париже он вывесил наш флаг? Оккупированном немцами? Под носом гестапо?.. Вот это я понимаю – гусар.

– Улан.

– Что улан?

– Этот дядя был уланом.

– Замечательно, – хлопнул обеими ладонями по столу Филин. – Не слишком много ты знаешь про этого дядю?

– Больше ничего.

– А я уж подумал… Так что он хотел знать про Паулюса?

– Не знаю ли я, где он сейчас находится и как себя чувствует… И не собирается ли вернуться в Германию.

– Ага, – прикусил губу Филин. – Ну и что ты ему ответил?

– Сказал, что понятия не имею.

Филин внимательно посмотрел на Реброва. Тяжело вздохнул.

– Думаю, ты понимаешь, что твои встречи с Ириной Куракиной не остались незамеченными?

– Понимаю, – с тоской сказал Ребров.

– И понимаешь, что полковник Косачев говорил со мной о тебе и княжне Куракиной? Как понимаешь и то, что его люди за тобой следят…

– Понимаю.

Филин еще раз вздохнул.

– Денис, я должен тебя предупредить. Косачев и его бригада занимаются здесь очень важной работой. На них – оперативные вопросы, самые разные. Он напрямую докладывает в Москву Абакумову, ему дано такое право… Но он тяжелый и опасный человек. Повторяю – опасный. Я его немного знаю…

– Работали вместе?

– В какой-то мере работали… Он был следователем по моему делу… Да-да, не смотри на меня так! Это было еще до войны. Провалилась сразу целая группа наших агентов за границей. Было ясно, что их сдал кто-то из Москвы, ну, и начали, как у нас заведено, косить направо и налево… Косачев тогда свою карьеру только начинал, так что старался изо всех сил. К моему счастью, предателя нашли до того, как он… В общем до физических мер воздействия не дошло. Ладно, дело прошлое.

Филин четким жестом руки обрубил тему.

– И вы ему простили? – глухо спросил Ребров.

– Что я должен был ему простить? Он выполнял приказ. Не он так другой был бы на его месте. Правда, уж очень он старался. Жалости, я тогда понял, в нем нет ни к кому и ни на грош… Ладно, вернемся к нашим баранам. В общем, так. Я сказал Косачеву, что, встречаясь с Куракиной, ты выполняешь мое задание и пытаешься сделать ее нашим информатором…

– Информатором, – скривился Денис. – Скажите еще агентом.

– Я бы сказал, – повысил голос Филин, – но у меня пока нет для этого оснований. К сожалению. Такой информатор нам бы не помешал. Но смотри, Денис… Смотри, чтобы вы не поменялись ролями.

– В каком смысле.

– Смотри, чтобы ты не стал ее информатором.

– Скажете тоже! Она совсем другой человек. Из другого мира.

– Я знаю, что она из другого мира. Но, Денис, это классика. Классика разведки – работа через красивую женщину.

– Сергей Иванович, неужели вы не допускаете мысли, что она просто русская девушка, которая…

– Я не собираюсь допускать мысли. Я должен точно знать. Точно. А мы пока ничего не знаем! И запомни – мир наступил для других. Наша с тобой война продолжается. Мы с тобой – по-прежнему на войне.

– Мне что – встречаться с Куракиной теперь запрещено?

– Ну, почему… Это как раз было бы подозрительно. Встречайся, но ты должен помнить, что ты здесь выполняешь боевое задание. Очень серьезное. Чрезвычайной важности. Так что первым делом – самолеты. Ну, а девушки потом. Даже такие, как княжна Ирина Куракина. Думаешь, я не вижу, какая это девушка? Еще как вижу. Но не дай тебе Бог потерять голову. И познакомиться с Косачевым поближе… И заруби себе на носу – он жалости не знает!

Постскриптум

«Узнав о разгроме немцев под Сталинградом, мой дед – офицер русской армии, участник Белогвардейского движения Лев Александрович Казем-Бек вывесил на балконе нашей квартиры в Париже, которая располагалась в двух кварталах от гестапо, красный флаг. Это „знамя Победы“ мы обнаружили и сняли только утром. О нем нам сообщил Павел Толстов-Милославский…

Объясняя возмущенным однополчанам мотивацию вывешивания именно красного флага, дед сказал:

– С момента нападения немцев на Россию этот цвет символизирует только кровь, которую проливает наш народ. И так будет вплоть до полного разгрома врага! А народ-победитель сам потом разберется, каким цветом окрасить свой национальный флаг…»

Из воспоминаний князя 3. М. Чавчавадзе

Глава X

Побег из преисподней

Ирина шла с подругой на работу мимо развалин, окружавших Дворец юстиции. Был теплый солнечный осенний день. В пригороде, где жила французская делегация, все было в золоте и багрянце увядающей листвы, цвели осенние, уже без запаха, но все равно прекрасные розы, а здесь все напоминало об ужасах войны, все было словно пропитано запахом беды и уныния.

На развалинах шла неспешная работа. Молодые мужчины в обтрепанной военной форме без погон и шевронов разбирали кирпичи, складывали в кучу искореженное взрывами и огнем железо. Охрана, несколько американских солдат, расположилась в сторонке на каких-то ящиках. Они грелись на солнышке. Лениво переговариваясь и пожевывая резинку, американцы не обращали никакого внимания на пленных, которые были предоставлены сами себе и вовсе не собирались напрягаться.

Пленные эсэсовцы проводили Ирину и ее подругу откровенными мужскими взглядами. Девушки невольно ускорили шаг и втянули головы в плечи.

– Как вам история с этим самым Леем? – поинтересовался Крафт у Ирины, подсев за ее столик в баре Дворца. – Все только о ней говорят. Даже больше, чем о самом процессе.

Ирина сжала, словно в надежде согреться, чашечку кофе ладонями.

– Не знаю даже… Может, его замучила совесть?

– Совесть? – с искренним изумлением посмотрел на нее Крафт. – Вот уж действительно, вы, русские, помешаны на душевных страданиях. Только у вас могли появиться такие писатели, как Толстой и Достоевский. Какая совесть может быть у Лея, который контролировал иностранных рабов, согнанных в Германию? Либо страх, либо безумие – ничего другого.

Ирина ничего не ответила, занятая своими мыслями.

– Что с вами? – участливо спросил Крафт. – Что-то случилось?

– Знаете, Алекс, я вдруг почувствовала себя сегодня практически как в оккупированном Париже…

– Но почему?

– Сломалась машина, которая довозит нас до Дворца, и нам пришлось идти пешком. Мы шли с подругой мимо развалин, а там были пленные эсэсовцы… Понимаете, в Париже всякий раз идти мимо них было мучительно и страшно, потому что они могли сделать с тобой все, что угодно. И вдруг сегодня опять они, и никого, кто может защитить…

– Но там, наверняка, была охрана, – успокоил Ирину Крафт.

– Да, несколько ваших джи-ай грелись на солнце. Но взгляды, которыми эсэсовцы смотрели на нас…

– Да-да, я понимаю. Кстати, русская делегация не раз выражала протест против их присутствия здесь, просила убрать, но… Насколько я знаю, командование 1-й американской дивизии, оккупирующей Нюрнберг, ответило, что война кончилась, а пленные – это только пленные. Существует к тому же Женевская конвенция. И вообще не надо преувеличивать опасность.

– Вы тоже так считаете?

– Я? Черт, я даже как-то не задумывался об этом! Почему-то они меня не пугают. Да и выглядят довольно жалко.

– Просто вы не сталкивались с ними, когда они были хозяевами. А у нас, во французской делегации, все время говорят, что существует заговор с целью освободить подсудимых… И именно с помощью этих эсэсовцев…

– Черт, надо будет как-нибудь познакомить вас с полковником Эндрюсом. Он вас успокоит. Во всяком случае, мне лично он сказал: «Всякая возможность побега для моих клиентов исключена». А вот давайте спросим нашего русского друга, – воскликнул Крафт и призывно замахал рукой, увидев заглянувшего в бар Реброва.

Ребров какое-то время словно размышлял, стоит ли подходить к Крафту и Ирине, потом все-таки направился в их сторону.

– Здравствуйте, Денис! Присаживайтесь к нам. Кстати, может быть, вы успокоите Ирину – ее сегодня здорово перепугали эсэсовцы, которые разбирают развалины. Я успокаиваю ее, как могу, убеждаю, что опасности от них никакой. Не начнут же они новую войну, черт побери! А она говорит про какой-то заговор с целью освобождения заключенных. Что это за заговор, о котором все тут знают! Вы тоже про него слышали? Кофе хотите?

Ребров сухо отказался:

– Спасибо, я спешу.

На Ирину он старался не смотреть.

– Так что за заговор? – не унимался Крафт. – С какой целью? Чего этим можно добиться?

– Можно попытаться сорвать процесс, – не слишком охотно объяснил Ребров.

– Каким образом?

– Например, похитив заключенных. Возникнет такая заваруха, что будет уже не до процесса… Его придется отложить на неопределенное время. А там, глядишь, и навсегда.

Ирина выглядела растерянной, она явно не понимала, что происходит.

– Интересная версия… – задумался Крафт. – Но полковник Эндрюс уверяет, что сделать это невозможно. Что он предусмотрел все варианты. Из тюрьмы, как вы знаете, в зал заседаний заключенные могут попасть только по специальному тоннелю. Оба конца тоннеля строго охраняются, а весь он простреливается. По малейшей тревоге мгновенно перекрываются все выходы…

– Все это так. Но среди эсэсовцев могут быть серьезные специалисты своего дела. Виртуозы. Такие, как диверсанты из группы Скорцени, которым удавались самые рискованные операции, например, похищение Муссолини… Так что на месте полковника я не считал бы, что все предусмотрел. Лея он все-таки проворонил.

Крафт в ответ поджал губы, выпучил глаза и развел руками.

– Извините, мне надо идти, – поднялся Ребров.

Когда он вышел из бара, Крафт не удержался:

– Разрази меня гром, Ирина, но он ревнует! Ревнует меня к вам. Это как дважды два! Да-да, Ирина, он явно влюблен в вас. Ничего себе сюжет! Русская княжна и советский ответственный работник!

Ирина порывисто вскочила и, ничего не сказав, покинула бар.

Крафт допил свой кофе, закурил и задумчиво произнес:

– Бедные русские, у них все так сложно.

Забрав из тайника очередное донесение агента, Ребров вернулся во Дворец, где занялся его расшифровкой. Закончив, отправился докладывать Филину. В шифровке в частности сообщалось, что среди сотрудников американских спецслужб, работающих с заключенными, распространилось мнение, что Лея каким-то образом довели до самоубийства извне. Считают, что это могли сделать или люди из немецкое подполья, или русские агенты, которые не хотели, чтобы Лей открыл американцам тайну золота партии.

– Ну, если учесть, что мы с тобой Лея не травили, – насмешливо проговорил Филин, – остается некое гитлеровское подполье… Которое несомненно существует. Ясно, что они добиваются срыва процесса. Вопрос, на что они пойдут ради этого… И какие у них возможности?

– Здесь, прямо во Дворце, и рядом с ним полно людей, готовых на многое…

– Тебе все эти пленные эсэсовцы покоя не дают?

– А вас они не беспокоят?

– Беспокоят. Но что мы можем сделать? Мы здесь на чужой территории. К американцам мы обращались, они уверены, что тревожиться не о чем. Что прикажешь делать?

Охранять их самим? Это невозможно. Единственное, что реально, выяснить, что они затевают и предупредить наших союзников. Но как это выяснить? Давай-ка попробуем поразмышлять… Какую задачу это самое подполье могло бы поставить перед эсэсовцами? Задачу не фантастическую, а реальную и выполнимую? Все думают, что они могут попробовать освободить всех заключенных… Но это действительно сложно. Пожалуй невыполнимо. А если… просто перебить? Это уже, согласись, гораздо реальнее. Особенно, если поставить задачу перебить не всех, а конкретных людей. Или даже ликвидировать только одного конкретного человека…

– Кого?

– Если отталкиваться от золота, то того, кто может, как и Лей, знать о нем.

– И этот человек – Геринг.

– Получается. А давайте представим себе, что жив Борман, труп которого пока так и не нашли. Борман, который наверняка хочет лично распоряжаться золотом. И к тому же ненавидит Геринга… Так что операция по освобождению, как все думают, на самом деле может быть операцией по уничтожению… Правда, есть еще Рудольф Гесс, который тоже может располагать сведениями на сей счет. И его обещают доставить сюда на днях из Англии.

– Ну, где один труп, там вполне может случится и второй.

– Так-то так, – не стал спорить Филин. – О Гессе, кстати, ходят разные слухи. Говорят, он просто свихнулся.

– Или разыгрывает из себя сумасшедшего.

– Постараемся, это выяснить. Подготовь сообщение для Гектора. Но, Денис, наша с тобой главная задача – любой ценой не допустить срыва процесса… Золото, конечно, тоже не помешает, но первое дело – процесс. Надо подумать, как напрячь американцев так, чтобы они убрали отсюда всю эту эсэсовскую братию. Наши официальные просьбы не действуют, значит надо их как-то напугать. Подумай – как… Я улетаю на несколько дней, сначала в Берлин, потом в Москву. Вернусь, жду от тебя план оперативных действий. Думай, Денис, думай!

Постскриптум

Летом 1945 года Генерал Макдональд отправил в штаб-квартиру ВВС США в Европе список шести подземных заводов, на которые к тому моменту удалось проникнуть. На каждом из них до самого последнего дня войны выпускались авиационные двигатели и другое специальное оборудование для Люфтваффе.

Через несколько месяцев в «Предварительном донесении о подземных заводах и лабораториях Германии и Австрии», направленном в штаб ВВС США, констатировалось, что «выявлено большее количество немецких подземных заводов, чем предполагалось ранее». Подземные сооружения были обнаружены не только в Германии и Австрии, но и во Франции, Италии, Венгрии и Чехословакии. Далее в донесении говорилось: «Хотя немцы до марта 1944 года не занимались масштабным строительством подземных заводов, к концу войны им удалось запустить около ста сорока трех таких заводов». К этому можно прибавить еще 600 пещер и шахт, многие из которых были превращены в конвейеры и лаборатории по выпуску вооружения.

Глава XI

Швырнуть кошку в стаю голубей

Олаф и барон обедали. Все было как в прежние времена – тугая белая скатерть, раритетный сервиз из мейсенского фарфора, изготовленный и расписанный вручную почти два века назад, с известным во всем мире фирменным знаком – двумя скрещенными шпагами, тяжелое столовое серебро, старый вышколенный слуга, лично подающий блюда и подливающий вино в бокалы…

– Итак, день открытия все ближе, – начал серьезную часть разговора барон, когда закончили с первым блюдом. – Но, насколько мне известно, стороны никак не могут договориться по многим вопросам. Я слышал, главный американский обвинитель жаловался, что представления, привычки и образ мысли русских столь отличны от западных, что их бывает трудно понять даже с помощью хорошего переводчика.

– Да, разногласия есть, русские очень упрямы и стоят на своем. Однако… Я думаю, не стоит преувеличивать, они эти противоречия все-таки преодолеют.

– А если мы нарушим эту совместную идиллию? – улыбнулся барон.

– Как?

– Есть документы, которые способны взорвать весь этот суд. И мне обещали представить их копии.

– Кто? Люди из Тайного совета?

– Нет. Их предоставят одни наши американские друзья.

Олаф посмотрел на барона, словно не веря своим ушам.

– Американцы?

– Да-да. Ну, конечно не те, кто воюет с нами в процессе. А те кто против этого процесса…

– И они подтвердят их подлинность?

– Нет, разумеется, нет. Ты хочешь от них слишком многого. Они будут вообще в стороне. Это уже наше дело – швырнуть в стаю этих голубей кошку, как гласит старая немецкая пословица.

– Дохлую кошку?

– Живую! В том-то и дело, что живую, мой мальчик.

Олаф молча ждал, когда барон объяснится.

– Извини, мой мальчик, но пока я не могу сказать тебе, о чем конкретно идет речь. Всему свое время.

– Простите, господин барон, а чего добиваются эти ваши американские друзья? Почему они решили подставить русских?

– Ну, скажем так, они не верят, что с русскими возможен долгосрочный союз. И не хотят, чтобы русские набрали слишком большую силу.

– Понятно. Что требуется от меня?

– Нам надо придумать, как официально представить нашу «кошку» на процессе. Понимаешь, это должен быть не просто где-то всплывший документ. Нам надо попробовать сделать его официальным документом процесса – тогда эффект взрыва будет совсем иной, совсем другой разрушительной силы. Насколько я понимаю, американцы и англичане намерены играть в настоящий судебный процесс, значит, адвокат может потребовать огласить этот документ… И тогда… Тебе надо выяснить, кто из адвокатов решится на это?

– Это потребует особой решительности?

– Я думаю, да. Потому что русские будут в бешенстве. Сам понимаешь, в нынешней ситуации противостоять русским не так просто. Человек должен быть отчаянно смел или чудовищно тщеславен.

– Или получить хорошие деньги.

– Свое он получит.

– Он должен будет скрывать свои источники?

– Нет, зачем же, – усмехнулся барон. – Я думаю, он может сказать, что копия передана ему одним американским офицером, который занимался изучением документов рейха… Передана анонимно. Так сказать под покровом ночи. Пусть русские не забывают, на каком свете живут.

– Я знаю такого адвоката.

– Хорошо. Но не будем спешить. Присмотрись к нему повнимательнее.

– Выпив вина, барон окончательно пришел в благодушное расположение духа.

– А как там вообще обстановка в этом самом Дворце юстиции?

– Американцы называют его «офис». Там полно посторонних, зевак, журналистов, каких-то дельцов… Говорят, на открытие процесса приедет даже Марлен Дитрих.

– Да, американцы любят все превращать в шоу. Тем не менее, воевать с ними не надо было. Впрочем, с русскими тоже. Европы нам вполне хватило бы…

Олаф рассеянно кивает.

– Мне кажется, ты хочешь что-то сказать.

– Там рядом с Дворцом юстиции я видел Гюнтера…

Барон вопросительно поднял брови.

– Гюнтер Тилковски, мой друг по спецподразделению. Помните, они нас остановили в лесу?

– Разумеется, помню. Ну и в чем же дело?

– Он оказался в лагере, где содержат дивизию «Эдельвейс». Их возят трудиться на развалинах рядом с Дворцом. Некоторые работают даже внутри.

– И?

– Гюнтер не тот человек, чтобы просто так сидеть в лагере и разбирать кирпичи.

– Он что – фанатик, для которого самое большое счастье в жизни – орать «Хайль Гитлер»?

– Он профессионал. И как я понял, они готовятся совершить какую-то акцию во Дворце…

– Я знаю. Есть люди, которые хотят с помощью этих солдат провернуть какую-то операцию. Видимо, освободить несколько заключенных. Одного из этих людей ты видел у меня – это господин советник. И что – есть конкретная дата выступления?

– Насколько я понял, пока нет, но речь идет о днях.

– Ну что ж, пусть попробуют… В конце концов, их всегда можно использовать. И в случае успеха, и в случае неудачи.

– Как?

– По-разному, мой мальчик, совершенно по-разному. В конце концов, пусть господа американцы поймут, что не все сегодня в Германии в их руках и под их контролем. А то они чувствуют себя в излишней безопасности… Но запомни – ты в этом деле не участвуешь. Нам только надо подумать, как получить с него свой профит.

На следующий день Олаф рано утром еще до того как пленных привезли на работы ко Дворцу юстиции спрятался в развалинах. Он терпеливо дождался момента, когда шум моторов и ленивые крики американских солдат возвестили, что пленные прибыли. Быть обнаруженным американцами Олаф не боялся – те не совали в развалины нос, потому как не испытывали никакого желания сломать себе ноги или свернуть шею среди воронок, разбитых полов и обрушившихся лестниц.

Пробравшись к выбитому окну он принялся высматривать Гюнтера. Увидев его, наконец, подал ему знак свистнув так, как свистели только в их подразделении.

Через несколько минут Гюнтер Тилковски стоял перед ним. Они обнялись.

– Ты что-то зачастил с посещениями. Только не говори мне, что ты просто соскучился по старому другу, – засмеялся Гюнтер. – Я тебе все равно не поверю, Олаф Тодт. Ты ведешь какую-то игру…

– Это вопрос?

– Нет, уверенность. Заметь, я даже не спрашиваю – какую? Потому что ясное дело – это не твоя игра.

– Скажем так – не только моя.

– И что – я могу тебе помочь? Чем?

– Я просто хочу знать, что именно вы затеяли и когда приметесь за дело.

– Всего-навсего…

Гюнтер смотрел в окно на разрушенные улицы Нюрнберга, размышляя о чем-то своем.

– Слушай, Гюнтер, я не прошу тебя кого-либо выдавать, – серьезно сказал Олаф. – Не прошу потому, что примерно знаю, что вы собираетесь сделать. Я даже знаю, кто вам это поручил…

– Ты всегда знал больше других.

– У вас есть оружие?

– Немного. Хочешь спросить, где оно спрятано? Здесь… Нам нужно еще несколько дней, чтобы доставить сюда еще партию. И тогда…

– Его не могут тут найти?

– Кто? Американцы? Они сюда не лезут.

– Ты уверен, что это стоящее дело? – спросил Олаф. – В том смысле, что тебе стоит в него влезать? Если хочешь знать мое мнение…

– Я не хочу ни о чем думать, дружище, – перебил его Гюнтер. – Германии больше нет. То, что я вижу вокруг, вселяет в меня ужас и стыд. Я не знаю, что здесь будет, но это будет уже не моя Германия… Ты хочешь в ней жить, я – нет. Передо мной поставлена задача. Мне обещали, что после ее выполнения, меня переправят куда-нибудь в Южную Америку. Все. Больше я ничего не хочу знать. Тех, кого мне предстоит вытащить из тюрьмы, я презираю. Людей, которые предложили мне этим заняться, я знаю. И знаю, что они способны на все. В том числе и продать меня американцам в случае неудачи или просто надуть… Но у меня нет другого выбора. Или я сыграю в эту игру, или сойду с ума. Или разнесу себе башку.

– Мне бы не хотелось, чтобы это случилось, Гюнтер. Давай, я помогу тебе выбраться и залечь на дно на какое-то время.

– Ты можешь сделать для меня только одно – не мешать мне. Я не прошу тебя о помощи. Просто не мешай. А там видно будет.

Постскриптум

Вместе с завещанием Гитлера найдена фотография 12-летнего мальчика, которая заставила американские власти предположить, что у Гитлера был сын. На фотографии видно большое сходство между чертами лица Гитлера и изображенного на снимке мальчика… Сотрудники американской разведки проверяют все материалы, касающиеся личной жизни Гитлера, в надежде найти указания по поводу этого таинственного мальчика.

Офицер 3-й американской армии заявил, что «сходство между мальчиком и Гитлером поразительно».

Глава XII

Явление Пегги

Ребров вышел из ворот Дворца, не зная куда себя деть. Генерал Филин улетел в Берлин, и он был практически предоставлен самому себе. Идти в отель не хотелось. Было уже совсем темно, шел мелкий, практически незаметный снежок. И в этом раннем для здешних мест снеге чудилось предзнаменование каких-то новых времен, предстоящих перемен.

– Новый год скоро. Новый год без войны…

Ребров резко обернулся – перед ним стояла Ирина. Они не виделись уже несколько дней. После той встречи в баре, когда он делал вид, что демонстративно не замечает ее, ему казалось, что между ними уже ничего быть не может.

– Ничего, что нас могут увидеть вместе? – спросила Ирина. – Вам это не повредит?

Он не успел ничего ответить. Рядом с ними резко затормозил открытый джип. В нем сидел Крафт, а за рулем обнаружилась рыжеволосая красавица в форме солдата американской армии. На ней была толстая военная куртка, перепоясанная широким ремнем, брюки, заправленные в белые гетры, башмаки на толстой подошве. Пилотка каким-то чудом держалась на ее роскошной гриве.

– Привет, – замахал рукой улыбающийся Крафт. – Знакомьтесь, это Пегги. Пегги Батчер. Она корреспондент нескольких нью-йоркских журналов. Человек, для которого нет никаких секретов. Наша Пегги способна проникнуть за любую дверь.

Пегги весело расхохоталась.

– Мы едем в пресс-кемп – отмечать завтрашнее начало процесса. Надоело ждать! Поехали с нами!

Ирина и Денис стояли молча, не зная, что сказать.

– Поехали-поехали, – заторопил Крафт. – Если вам нужны какие-то нюрнбергские секреты, то никто не знает их больше, чем Пегги.

Ирина решительно уселась на заднее сиденье. Ребров, чуть помедлив, устроился рядом.

Пегги, азартно прикусив губу, рванула так, что машину чуть не занесло. Трудно было понять, как она ориентируется среди развалин, которые возвышались со всех сторон как черные холмы.

На одной из расчищенных площадей она притормозила у странного памятника – на коричневом пьедестале, посреди площади, был установлен джип, побывавший в какой-то особенно лихой аварии и походящий на раздавленную консервную банку. Надпись на четырех языках огибала этот своеобразный памятник. Она гласила: «Я обгонял!»

– Памятник-предостережение для слишком лихих водителей, – пояснил Крафт.

– Для плохих водителей, – фыркнула Пегги.

– Я слышал, военная полиция, получила приказ вылавливать и строго наказывать всех, кто едет быстрее 50 миль, – с подначкой напомнил Ребров.

– Ты слышала это, Пегги? – усмехнулся Крафт.

– Краем уха, – отмахнулась та. – Но чтобы наказать, надо сначала догнать.

– А вот и они, – кивнул Крафт.

В их сторону действительно направлялся, отчаянно сигналя, джип военной полиции.

Завидев его, Пегги тут же дала по газам.

– Держитесь крепче, – прокричала она. – Если они нас догонят, плачу за ужин.

– Если нет, то плачу я, – рассмеялся Крафт. – Тебе придется постараться, дорогуша!

– Доставай свои денежки, малыш!

Пегги выжимала из машины все. Волосы ее развевались, хлестали по плечам, лицо пылало, глаза безумно горели. Но при этом она вела машину с холодным расчетом… В какое-то мгновение ей удается уйти от погони, запутавшейся среди развалин.

– Ну, вот и все, малыш, – повернулась она к Крафту. – А вы, ребята, заказывайте самые дорогие блюда сегодня. Наш дорогой Алекс платит за все. Это ему наказание за то, что он плохо подумал о крошке Пегги!

– Не спеши, детка, – азартно предупредил Крафт. – Ты забыла, что у них есть рации. И сейчас они займутся тобой по-настоящему.

Джип уже катил по хорошо сохранившейся дороге, ведущей в пресс-кемп, когда сзади раздались сигналы другой патрульной машины.

– Ага, попалась, бэби! – возликовал Крафт. – На сей раз тебе не уйти.

– Но Пегги, сделав крутой поворот, притормозила, затем сдала назад и заползла в полную темноту за какую-то развалину. Два джипа военной полиции пронеслись мимо. Выждав немного, Пегги выбралась на дорогу, ведущую к пресс-кемпу. Больше их никто уже не преследовал.

Ворвавшись на охраняемую территорию пресс-кемпа, Пегги затормозила у главного подъезда.

– Встретимся в ресторане. Мне надо переодеться. На сегодня мне надоело быть солдатом.

Сделав заказ, Крафт улыбаясь спросил:

– Ну, как вам малышка Пегги?

– Она действительно журналистка? – уточнил Ребров.

– Да, и очень хорошая. Во всяком случае, что касается добывания информации. Тем более, что здесь она не стесняется. Например, ей ничего не стоит заявить, что она готова переспать с тем, кто предоставит ей нужные сведения.

– И что – она исполняет обещание? – поразилась Ирина.

– Не знаю, – развел руками Крафт. – Я не принадлежу к ее источникам.

– Какое удивительно чувство свободы, – вздохнула Ирина. – Завидую. Эта независимость от мнений и предрассудков других.

– Мне кажется, вы тоже очень свободный человек, – серьезно сказал Крафт. – Только вы не демонстрируете свою свободу, как Пегги. Но она есть внутри вас. Что скажете, Денис?

Ребров согласно кивнул.

– А вот вы, советские, словно бережете какую-то военную тайну все время, – прищурился Крафт. – Даже ваши журналисты держатся эдакой сплоченной стайкой – вместе ходят в бар, вместе уходят оттуда… Мне рассказывали, что один из ваших, знакомясь с иностранцами, всякий раз называет другую фамилию. Видимо, свою собственную он считает великой государственной тайной!

– Ну, чудаков в любом народе хватает, – отбился Ребров.

И тут появилась Пегги. Она была в коротком, каком-то девчоночьем платьице со скромным бантом на шее. Волосы гладко зачесаны в пучок. В общем, теперь она была пай-девочка.

– Мылышка, ты уже сделала уроки? – строго осведомился Крафт. – Но на шампанское не рассчитывай – я не хочу угодить в тюрьму за растление малолетних.

Пегги только загадочно улыбнулась. Теперь она была вся погружена в себя, в свой отдельный мир.

– Вы давно водите машину? – поинтересовался Денис.

– Всегда. Мне кажется, я в машине и родилась, – отчеканила Пегги. – А вы давно из Москвы? Вот где я обязательно должна побывать. У вас хорошие дороги?

– Разные. Есть так называемые проселки, думаю, вам было бы интересно по ним прокатиться. Особенно зимой.

– Договорились! Скажите, а фельдмаршал Паулюс, который сдался под Сталинградом, еще жив?

– Насколько я знаю, да. А почему вы о нем вспомнили?

– Я знакома с его женой Еленой-Констанцией фон Паулюс. Вы, наверное, знаете, она – урожденная румынская графиня Розетти-Золеску. Когда Паулюс выступил против Гитлера, ей предложили публично осудить его, отречься от мужа и сменить фамилию. Она отказалась, и ее отправили в лагерь, арестовали сына, дочь…

– Она прямо как эти русские женщины, которые ехали за мужьями в Сибирь, – вспомнил Крафт.

– Декабристки, – тихо напомнила Ирина.

– Да-да, очень похоже.

– А по-моему, нет, – все так же тихо, но упрямо возразила Ирина. – Декабристы подняли восстание в своей стране против царя. А Паулюс попал в плен за тысячи километров от своей родины. В волжских степях, куда его отправили убивать русских… Вы представляете себе, что было бы, если бы он победил?

– Однако его нет в числе преступников, которые предстанут перед судом. Россия не представила его в качестве обвиняемого, – напомнил Крафт.

– Американцы тоже не судят всех, кто попал к ним в плен, – вмешался Ребров.

– Что поделаешь, в Америке, в отличие от Советского Союза, существуют разные точки зрения на происходящее здесь, в Нюрнберге. На днях «Нью-Йорк таймс» опубликовала высказывания известных боевых генералов Америки… Они принципиально против обвинения солдат в том, что они выполняли приказания, исходившие от политиков. А обвинения германского Верховного командования они считают попыткой дискредитировать профессию военнослужащего как таковую… Вряд ли в России возможны такие высказывания? – с вызовом спросил Крафт.

– Если бы немцы прошли по Америке и совершили там то, что они творили в России, вряд ли в Америке нашлись бы люди, думающие так, – хмуро сказал Ребров.

– Пожалуй, – согласился Крафт. – Кстати, почти семьдесят процентов американцев считают, что того же Геринга нужно расстрелять без всякого суда. Ну, или повесить…

– Алекс, давай хоть сейчас обойдемся без этой жирной свиньи, – оборвала его Пегги. – Кстати, скоро все журналисты в Нюрнберге выстроятся в очередь у моей комнаты.

– Ого! – хмыкнул Крафт. – И с какой целью?

– Я нашла среди часовых, которые будут охранять этих нацистов в зале суда, одного парня… Он раньше работал в цирке. У него феноменальная память. Во время представления зрители читали ему страницу любого текста, на любом из европейских языков, и он воспроизводил этот незнакомый текст слово в слово. Даже если он этого языка и не знал… За кое-какую плату он будет рассказывать мне, о чем переговариваются Геринг с Гессом. Хотя и не знает немецкого языка.

– Пегги, ты – ангел. Или дьявол. Не знаю, кто именно, – улыбается Крафт. – Но давай выпьем за здоровье наших русских друзей. Мне кажется, что между ними произошло какое-то недоразумение. Извините, ребята, я лезу не в свое дело, но, черт меня побери, вы очень подходите друг другу. Честное слово. Это даже очень символично. Глядя на вас, я думаю, что те две России, которые вы представляете, вполне могут объединиться…

Весь вечер Ребров думал о том, как ему объяснить Ирине свое поведение, но ничего так придумать и не успел. А потом она уехала со своими знакомыми из французской делегации.

Постскриптум

Чехословацкая полиция арестовала в Богемии 12-летнего мальчика, который возможно является сыном Гитлера. У мальчика найдены подложные документы, в которых он именовался Фридрихом Шульцем. Арестованный мальчик прибыл в Богемию из Берлина два месяца назад. Он поразительно похож на Гитлера.

Глава XIII

За несколько минут страха

После ужина в ресторане пресс-кемпа Ребров и Ирина не виделись. Не то чтобы они старались избегать друг друга, скорее, просто не искали встречи. Им обоим было ясно, что их отношения подошли к некоему очень важному рубежу, за который им предстояло переступить. И они это хорошо понимали. Понимали, что последствия сделанного шага могут быть очень серьезными. От этого рубежа можно было и отступить назад к своей прежней жизни. Однако они прислушивались к себе, пытаясь разгадать, какое из этих двух действий неизбежность. Противостоять развивающемуся процессу у них не было ни сил, ни желания. Но еще надо было исполнять свои обязанности, которые с приближением начала работы трибунала становилось все неохватнее и тяжелее.

Раздумывая над заданием Филина как придумать что-то, что могло бы подвинуть американцев убрать пленных эсэсовцев из Дворца, Ребров вдруг вспомнил о бесстрашной рыжеволосой Пегги, которую Крафт представил как корреспондента многих американских изданий. Наведя аккуратно справки, он установил, что Пегги действительно очень известный и авторитетный журналист. Ее скандальные материалы уже не раз вызывали весьма серьезные последствия.

Пегги он нашел в пресс-руме – огромном помещении, где десятки журналистов из самых разных стран непрерывно строчили свои репортажи. Шум и треск от пишущих машинок стоял там невероятный, но журналисты просто не замечали его, увлеченные работой.

Подойдя к Пегги, Ребров что-то сказал ей на ухо. Пегги согласно кивнула. Ребров отправился в бар, где заказал две чашки кофе. Скоро туда влетела разрумянившаяся, еще не остывшая от работы Пегги, уселась напротив Реброва, удивленно покачивая головой.

– Честно говоря, не ожидала такого приглашения. Я просто сгораю от нетерпения!

– Пегги, вам нужна сенсация?

– Сколько?

– Что?

– Сколько это будет стоить?

– Несколько минут страха.

– Ну, это почти даром.

– Сочтемся. Предлагаю вам небольшое путешествие…

– Куда?

– В один из кругов ада. Устраивает?

– Любопытно. А это далеко?

– Ад и Нюрнберг сегодня практически одно и то же.

– И то верно. Когда отправляемся?

– Завтра утром. Вооружитесь только всеми своими удостоверениями… В аду их очень уважают.

– Мне давно уже не было так интересно! – Пегги плотоядно облизнула свои густо накрашенные губы.

Утром на джипе Пегги они выбрались из Нюрнберга и покатили по великолепному рейхавтобану, построенному совсем недавно, до войны. Автобан был странно пуст, лишь изредка на обочине появлялась подвода на толстых шинах, которую тянула лошадь, или велосипедисты, которые старались не смотреть в сторону джипа. Да и вся местность казалась будто вымершей.

Неожиданно в нескольких метрах от дороги они увидели пивную, возле которой стояло несколько автомобилей. Перед входом красовался большой самодельный плакат. На нем была изображена огромная рука, указующая на дверь пивной, и красовалась надпись на английском и немецком: «Здесь никогда не останавливались ни Фридрих Великий, ни Бисмарк, ни Гитлер, ни Рузвельт, ни Черчилль, ни Сталин. Но здесь всегда хорошее пиво и много веселых людей. Зайдите и убедитесь!»

– Может, зайдем? – кивнула на плакат Пегги. – Убедимся, что есть еще в Германии веселые люди.

– Давайте на обратном пути, Пегги.

– Договорились. Долго нам еще?

– Да нет. Насколько я понимаю, мы практически приехали.

У ближайшего поворота путь им преградил сложенный из мешков четырехугольный дзот с амбразурами, из которых торчали пулеметные стволы. Дот окутывали проволочные заграждения из спирали Бруно.

– Переговоры придется вести вам, Пегги, – развел руками Ребров. – Помните нашу легенду?

– Наизусть, – заверила его Пегги. – Вы не представляете себе, как я обожала в детстве играть в индейцев и разведчиков.

Из дота, потягиваясь, вышел явно заспанный конопатый американский офицер. Чем ближе он подходил к машине, тем более бравым и подтянутым становился его вид. Вид Пегги, как уже не раз мог убедиться Ребров, действовал на американцев магически.

– Господи, разрази меня гром, да это же сама Пегги Батчер! – расплылся в улыбке офицер. – Я читаю все ваши репортажи, мэм. Здорово вы пишите!.. А кто это с вами?

– Это сотрудник Международного военного трибунала. Он русский, но здорово говорит по-немецки. Генерал Донован разрешил мне взять его с собой в качестве переводчика и представителя союзников. У вас же тут нет никаких секретов, которые он мог бы разнюхать?

– Кроме толпы пленных разбойников в черном, у нас тут никого нет.

– Вот как раз на них я и хочу посмотреть. Они не очень страшные?

– Сейчас они тихие, мэм. Хотя черт его знает, что у них на уме! Секундочку, мэм, я позвоню коменданту лагеря, предупрежу его о вашем приезде.

Офицер отправился в дзот, а Ребров с подчеркнутым почтением посмотрел на Пегги.

– С вами действительно открыты все двери.

– Американцы любят знаменитостей и очень уважают прессу, – объяснила Пегги. – А у меня есть имя. Но, уверяю вас, мне пришлось потрудиться, чтобы его заработать.

Рыжий офицер вылетел из дзота и, взяв под козырек, доложил, глядя на Пегги влюбленными глазами:

– Можете следовать, мэм, комендант ждет вас.

В лагерь вели тяжелые ворота, сделанные из толстых металлических листов. Проверяя документы, часовые с удовольствием перебрасывались с Пегги незамысловатыми американкими шуточками. Оставив машину у ворот, Пегги и Ребров вступили на территорию лагеря для военнопленных. Навстречу им уже спешил полноватый офицер с добродушным, красным от восторженного усердия лицом.

– Мисс Батчер! Бог мой! Комендант лагеря майор Стивен Макбрайд. Для меня большая честь видеть вас у себя в гостях.

– Зовите меня просто Пегги, майор, – Пегги была по-королевски великодушна и снисходительна. – Знаете, а ведь я еще никогда не была в лагере для военнопленных…

– Я вам сейчас все покажу, мэм. Тут есть что посмотреть. Эти чертовы тевтоны умели наводить порядок.

– Здесь ведь был во время войны немецкий концлагерь, – уточнил Ребров. – Для советских пленных…

– Не только советских. Они сгоняли сюда всех. Собственно, с тех пор тут мало что изменилось. Вот дом, в котором я работаю и живу. Тут же жил мой предшественник немец. Скотина, каких поискать.

Они вошли в большой кабинет, обставленный солидной мебелью.

– Я тут ничего практически не трогал, – обвел руками кабинет комендант. – Все так и было при Гитлере. Я только выкинул на помойку портрет этого сумасшедшего и повесил вместо него портрет президента Трумэна… Ну и наш флаг, разумеется…

В углу комнаты, на специальной подставке действительно возвышался звездно-полосатый флаг.

– Чай? Кофе? Виски? Джин? – комендант посмотрел на Реброва и добавил: – Водки?

– Виски, – усмехнулся Ребров. – С содовой и льдом.

– А мне кофе, – приказала, вальяжно раскинувшись на кожаном диване Пегги. – И кто же сейчас содержится в вашем лагере, майор?

– Сейчас преимущественно эсэсовцы, мэм. Дивизия «Эдельвейс». Их оказалось видимо-невидимо поблизости. Их вылавливают в лесах, подвалах и привозят к нам. Мы их тут охраняем.

– И много их тут?

– К сожалению, не могу назвать совершенно точные цифры… Мы просто не успеваем вести точный учет. Но много. Честно говоря, удивляюсь, откуда их столько берется!

– Вы не боитесь, что они могут сбежать?

– Сбегут? Куда? Зачем? Чтобы голодать, как шакалы, в лесу?.. А тут у нас приличное питание, согласно Женевской конвенции им выдается солдатский рацион. Есть врачи, которые лечат раненых и больных…

– Тоже немцы?

– Разумеется. Где я возьму для них американцев? Администрация лагеря заботится о времяпрепровождении заключенных, – бодро докладывал майор. – По субботам и воскресеньям – концерты, которые они устраивают собственными силами. Три раза в неделю кино…

– И что вы им показываете?

– Американские фильмы. А перед ними, как положено, документальные ленты о преступлениях фашистов. Жуткое зрелище. Я сам не могу это видеть.

– И как они на них действуют?

– Честно говоря, не производят особого впечатления, – удрученно сказал комендант. – Многие в это время смотрят по сторонам или в пол… И трудно понять, о чем они в это время думают… Но только не о побеге. Можете спросить любого из них, он скажет, что доволен и ни на что не жалуется… Могу поручиться.

– Но ведь это эсэсовцы, майор! Профессиональные убийцы! – напомнила ему Пегги. – Вряд ли они так быстро забыли свое ремесло.

– Я понимаю, мэм, но… Ведь они были солдатами и выполняли приказы. Америка – демократическая, гуманная страна, она заботится о всех военнопленных. Мы не можем уподобляться немцам, которые здесь убивали людей.

– А если они все-таки решат сбежать?

– Уверяю вас, никто из них не выражает такого желания. Во всяком случае, в настоящее время.

– Скажите, это от вас их возят на работы в Нюрнберг? – решил вступить в разговор Ребров.

– Да, – повернулся к нему комендант. – Они работали во Дворце юстиции, занимались ремонтом. Сейчас разбирают развалины. Никаких происшествий и нареканий не поступало.

– У вас тут как в лагере скаутов – тишина и благодать, – усмехнулась Пегги. – Неужели нет ничего необычного? Из ряда вон? Вы же понимаете, майор, мне для репортажа нужно что-то, что пробрало бы американских читателей до печенок.

– Понимаю, мэм! Давайте пройдем по лагерю, и я вам покажу кое-что, – галантно предложил комендант.

На территории лагеря царили подлинно немецкие чистота, порядок. При приближении коменданта пленные, попадавшиеся навстречу, расправляли плечи, вытягивались по стойке «смирно». Многие были в своей черной форме, только без знаков отличия, да и некогда щегольские сапоги их явно поизносились. Комендант отвечал на приветствия, механически поднося руку к фуражке. Со стороны казалось, будто некий начальник встречается со своими подчиненными, с которыми они заняты одним делом, – подумал Ребров. Во время разговора Пегги с комендантом он молчал, потому что Пегги работала профессионально и задавала именно те вопросы, которые его интересовали.

Пленные, разумеется, не могли отвести взглядов от соблазнительной фигуры Пегги. Тщательно подогнанный военный мундир сидел на ней как влитой и как нельзя лучше подчеркивал все ее формы. Она же, чувствуя себя объектом вожделения множества здоровых, изголодавшихся по женским ласкам молодых мужчин, ничуть не стеснялась этого. Наоборот, это ее даже возбуждало.

– Тут есть один парень… – многозначительно сказал комендант. – Сейчас скажу, чтобы его привели.

Он приказал что-то сопровождавшему их солдату, и тот привел из небольшого домика, стоявшего чуть в стороне от бараков, пятнадцатилетнего подростка. Это был угловатый, нескладный еще юноша в мешковатом костюме с невыразительным, даже анемичным лицом и жидкими светлыми волосами.

– Сын бывшего коменданта лагеря, – объяснил майор Макбрайд. – Зовут его Макс. Отец закалял его дух и воспитывал истинным арийцем. В день рождения перед поеданием торта со свечами он позволял сыну расстрелять из пулемета соответствующее количество пленных – одиннадцать, двенадцать, тринадцать…

Макс слушал совершенно безучастно. Казалось, его вообще ничего не беспокоило.

– Как это было? – спросил его по-немецки Ребров? – Как ты это делал?

– Вон у той стены, – показал рукой Макс. Видно было, что он уже привык отвечать на этот вопрос. – Их ставили у стены, а пулемет устанавливали вон там… прямо на земле… Стелили ковер, я ложился и стрелял…

– Ты видел их лица?

– Нет, у меня не очень хорошее зрение. Так далеко без очков я ничего не вижу. А потом они все были одинаковые – худые, в полосатых робах и колпаках на голове. Было уже тепло – у меня день рождения в мае. Потом с ними разбирались охранники, потому что я не мог стрелять точно – у пулемета очень сильная отдача, у меня не хватало сил верно прицелиться. А потом их уносили в ров… Вон туда… Последний раз это было в прошлом году, когда мне исполнилось четырнадцать. В этом году должно было быть пятнадцать.

– Пятнадцать человек расстрелять ему не удалось – в лагерь вошли наши войска, – тут же объяснил майор.

– А когда это началось? – помедлив, поинтересовалась Пегги. – Когда ты стрелял в первый раз?

– Первый раз? Мне исполнилось тогда десять лет. Папа сказал, что это придаст мне сил. У меня было очень слабое здоровье, и меня обижали в школе. Папа сказал, что надо учиться быть сильным.

– Все! – выдохнула Пегги. – Уведите его. Я больше не могу.

Американский солдат чуть подтолкнул Макса, тот так же безучастно сказал «До свидания» и поплелся к домику, путаясь в собственных ногах, болтая длинными тонкими руками.

– Его отец пропал, а он остался, – объяснил майор. – Мы держим его в отдельном помещении. И не знаем, что с ним делать. Судить? Но он несовершеннолетний. Отпустить его тоже нельзя. О его «подарках» знает слишком много людей. Не думаю, что он смог бы среди них жить.

Они стояли и смотрели, как Макс поднялся на крыльцо, оглянулся, а потом скрылся в доме.

Пегги молча гнала свой джип по пустынному автобану. Увидев веселую пивную, она резко затормозила.

– После всего того, что вы мне показали, мне надо срочно что-нибудь выпить, – честно сказала она. – Если я напьюсь, вам придется вести машину.

В пивной было чисто и пусто. Они устроились в углу, официант, ни о чем не спрашивая, принес две большие кружки пива.

Пегги жадно выпила, а потом безапелляционно объявила:

– А пиво у них дерьмовое.

– Ну, с пивом они быстро разберутся, – сказал Ребров. – Немцу без пива нельзя. Скоро у них будет настоящее немецкое пиво. А вот как они будут разбираться с собой?

Пегги закурила.

– Ну, ради этого маленького чудовища вы и заманили бедняжку Пегги в такую даль?

– Признаться, я и не знал о его существовании.

– Тогда каковы же ваши истинные цели? Давайте-давайте, я же вижу, что вы что-то затеяли. Только я не люблю, когда меня используют или подставляют. Имейте в виду – с Пегги нужно играть по-честному.

– Я об этом сразу догадался. Так вот, я хотел, чтобы вы своими глазами увидели, в каких условиях содержатся сегодня головорезы из дивизии СС. И убедились, что им ничего не стоит при желании бежать из этого так называемого лагеря.

– Допустим. Я увидела. И что теперь?

– Пегги, вчера в развалинах рядом с Дворцом юстиции нашли оружие. Совершенно случайно. Сказали, что оно лежит там с войны. Но кто знает, так ли это? И сколько еще оружия может находиться в тайниках рядом с Дворцом?

– Погодите, вы хотите сказать, что…

– Я хочу сказать, что если господа эсэсовцы задумают напасть на Дворец и попытаться освободить подсудимых, они смогут с легкостью это сделать. До начала работы Трибунала осталось несколько дней… И если такое случится, то именно в эти несколько дней, чтобы не дать суду начаться.

Пегги слушала, глядя на кончик своей сигареты.

– Советская делегация обращала внимание полковника Эндрюса на опасность, но он даже не допускает мысли, что такое возможно. Кстати, до самоубийства Лея он тоже считал, что это невозможно.

– А что же вы хотите от меня? Чтобы я сама пошла к Эндрюсу и поделилась своими впечатлениями от посещения лагеря?

– Нет, я хочу, чтобы вы просто исполнили свою работу журналиста. Если вы напишите о том, что видели собственными глазами, а ваша газета опубликует такой материал, и полковник Эндрюс, и его командование будут вынуждены как-то реагировать. В Америке очень уважают прессу. А уж репортаж самой Пегги Батчер!

– Вообще-то это может потянуть на сенсацию, – задумчиво сказала Пегги. – А это оружие в развалинах… Его действительно нашли?

– Насколько я знаю – да.

Какое-то время они молча смотрели в глаза друг другу.

– Пегги, я играю честно. Я хочу, чтобы преступников судили.

Пегги отхлебнула пиво, уже не обращая внимания на его вкус. Похоже, она уже сочиняла мысленно сенсационный материал.

Постскриптум

Генрих Гофман, фотограф Гитлера, допрошенный союзными офицерами разведки, заявил, что, по его мнению, арестованный в Чехословакии 12-летний мальчик, поразительно похожий на Гитлера и имевший фальшивые документы на имя Фридриха Шульца, не сын Гитлера. По его убеждению, у Евы Браун, на которой Гитлер женился 29 апреля 1945 года перед самоубийством, никогда не было детей. Сын был у пропавшего без вести Мартина Бормана, ближайшего сподвижника Гитлера. Он очень похож на описание мальчика на фотографии, найденной с документами Гитлера.

Глава XIV

Из мира галлюцинаций

После «экскурсии» в лагерь Пегги пропала, Ребров не видел ее несколько дней. Встреченный случайно в коридорах Дворца Крафт с улыбкой сообщил, что Пегги ушла с головой в работу, пишет какой-то сенсационный материал и никому не рассказывает, чем она готовится потрясти мир.

Другие журналисты, истомленные ожиданием начала процесса, пытали в одном из залов Дворца начальника следственного отдела Дэвида Эмена, невысокого, плотного, лысоватого мужчину, похожего на отставного боксера-средневеса. Ребров решил послушать, прежде чем идти в следственный отдел советской делегации.

– Где ведутся допросы обвиняемых?

– На втором этаже выделена специальная секция из восьми специально оборудованных для проведения допросов кабинетов. Для обеспечения полной безопасности они связаны системой сигнализации с внешней охраной.

– Как туда доставляются подсудимые?

– По подземному ходу, ведущему прямо из тюрьмы.

– Как работают следователи?

– По специальному графику. Поэтому заключенные могут попадать к разным следователям. Время допросов не должно превышать шесть часов. Поэтому допросы ведутся в быстром темпе, очень интенсивно.

– Как относятся к допросам подсудимые?

– Им нравится ходить на допросы, – усмехнулся Эмен. – Они все хотят высказаться, правда, не всегда о том, о чем их спрашивали… Кстати, вернувшись в камеры, многие начинают писать докладные записки следователям.

– С жалобами?

– Нет, выкладывают то, что они забыли сказать на допросе.

– Все эти показания будут использоваться в суде?

– Нет. Те из них, что обвинители будут использовать в суде, составляются в виде письменного заявления, сделанного под присягой. Их подписывает лицо, дававшее показания, и лицо, принявшее присягу.

– Допросы будут продолжаться после предъявления обвинительного заключения?

– Только с их согласия.

– Советские следователи сами проводят допросы?

– Нет. Только через американских следователей. Они получают ответы в письменной форме в виде протокола.

– Но это несправедливо!

– Существует договоренность на сей счет. То же относится к обвинителям от Англии и Франции, – пожал плечами Эмен.

Александров, с которым Филин разрешил советоваться в случае острой необходимости, выглядел утомленным и расстроенным. Ребров знал, что может быть тому причиной – Гаврик сообщил ему, что полковник Косачев написал на Александрова рапорт в Москву. Что точно было в рапорте, Гаврик не знал, но ясно, что не похвалы. Но деликатничать было некогда. Он хотел напроситься на допрос Геринга, чтобы задать несколько вопросов, которые они обговорили с Филиным перед отлетом того в Москву. Правда, теперь, после услышанного от Эмена, он понимал, что сделать это будет трудно. Во всяком случае, в ближайшее время.

– Мы уже много раз требовали, чтобы нам разрешили допрашивать их самим, но… – Александров раздраженно передернул плечами, когда Ребров спросил, не может ли он присутствовать на допросах. – Американцы только обещают… У нас есть перечень вопросов, утвержденный Москвой на самом верху, которые мы должны прояснить, но пока американцы ведут допросы так, что ответов на них нет… У них вообще к этому отношение свое. Подсудимые распределены между следователями без всякой системы. Следователи часто меняются. Для них главное – выдержать установленный график. Сыплют вопрос за вопросом, даже не вникая в суть ответов. Дополнительных и уточняющих вопросов практически не задают. Все время смотрят на часы. Как только обед или конец рабочего дня, тут же все заканчивается. Перерабатывать они не любят.

Было впечатление, что Александров объясняет обстановку не столько Реброву, а кому-то иному. Скорее всего людям с большими звездами на погонах, которым накатал рапорт Косачев.

– Честно говоря, – покачал головой Александров, – мне даже иногда кажется, они не совсем понимают, о чем речь… Получается не допрос, а так – формальный опрос для получения кое-какой информации.

– Им что – неинтересно?

– У них заведено так. Предварительного следствия до суда, в отличие от нас, практически не ведется. Все решается в суде во время битвы прокурора и адвоката. А некоторые люди не хотят этого понимать!

– Я хотел напроситься на допрос Геринга… Кстати, я уже с ним беседовал – в Мондорфе.

– Может, позже удастся. Сейчас американцы выбивают из них то, что нужно им самим. Вот выбьют, тогда… Милости просим!

– Георгий Николаевич, а вопрос о золоте во время допросов не возникал?

– В нашем присутствии нет.

– И сами мы этот вопрос не ставили?

– Генерал Филин считает, что это пока нецелесообразно.

Звонок телефона не дал ему договорить. Александров снял трубку.

– Да, это я. А что случилось?.. Вот как. Спасибо за приглашение. Идем. Я буду с переводчиком господином Ребровым.

Ребров недоуменно посмотрел на Александрова.

– Полковник Эмен приглашает нас в свой кабинет, – объяснил тот. – Говорит, там должно происходить нечто не совсем обычное.

В особой секции для допросов заключенных на втором этаже Дворца, куда их проводили прямо из тюрьмы по тоннелю, Александров и Ребров предъявили свои пропуска американской охране и прошли в кабинет полковника Эмена.

Хозяин кабинета сидел за столом у окна прямо напротив двери. Справа от него располагался стенографист в форме американского солдата, записывавший ход допроса на специальной стенографической машинке. С другой стороны сидел переводчик и помощник Эмена.

Вдоль стены до самой двери стоял ряд стульев. На крайнем сидел солдат в белом шлеме, белых перчатках и с белой кобурой. Александров и Ребров устроились на стульях, через некоторое время рядом с ними расположились еще несколько человек в гражданском и военном, которые вели себя как на представлении в театре.

– У американцев на допросах полно посторонних – ходят из кабинета в кабинет, просто глазеют, – шепнул на ухо Реброву Александров. – Как в зоопарке.

Полковник Эмен обвел присутствующих глазами и весьма торжественно объявил:

– Господа, вчера в Нюрнберг был конвоирован из Англии Рудольф Гесс… Я пригласил вас присутствовать на его первом допросе. Сейчас его доставят.

В последнее время Ребров навидался пленных в самом разном состоянии, но явление Рудольфа Гесса, заместителя Гитлера по партии, рейхсминистра, рейхсляйтера, обер-группенфюрера СС и СА, считавшегося третьим человеком в государстве, произвело на него впечатление.

Два американских солдата ввели странное существо в наручниках, присоединенных цепочкой к одному из конвоиров. У него были нечеловечески длинные, болтающиеся как на шарнирах руки, ушедший в плечи облезлый череп, шаркающая походка, несгибающиеся колени, и необыкновенно глубоко запавшие, почти невидимые между густыми бровями и патологически выдающимися скулами глазки, крохотный, как щель, безгубый рот.

Усевшись на стул, стоявший прямо против следователя, Гесс угрюмо уставился на свои ноги в огромных разбитых ботинках.

– Ваше имя? – начал допрос Эмен.

Гесс, насупившись, молчал.

– Заключенный, вы слышали мой вопрос? – повысил голос Эмен.

Гесс, наконец, пробулькал в ответ:

– Не помню.

– Ваша должность в руководстве Германии?

Гесс зашевелил бровями. Он тяжело, прерывисто дышал.

– Не знаю.

– Вы женаты?

Скривив отсутствующие губы, Гесс промычал:

– Не знаю.

– У вас есть дети?

Гесс мотнул головой.

– Кто такой Гитлер?

– Не знаком с таким.

– Вы были его заместителем в национал-социалистской партии!

– Не могу знать.

– Что такое «Майн кампф»? Извольте ответить!

– Не понимаю.

– Это книга Гитлера, которую вы записывали за ним! Гитлер доверял вам во всем!

Гесс неожиданно с силой ударил кулаком по колену.

Солдат у двери и помощники Эмена вскочили, собираясь наброситься на него, но он опять погрузился в полную прострацию.

– Довольно на сегодня, – решил Эмен и приказал: – Уведите!

Гесс уходил, волоча ноги так, словно это были протезы. Глаз его вообще не было видно за насупленными бровями.

– А вы что скажите, господин Александров? – спросил Эмен, когда вслед за Гессом ушла и пораженная представлением публика. – Он действительно псих или притворяется?

– Очень похож на психопата, – осторожно ответил Александров. – Я встречал немало таких типов среди уголовников… Но возможно и симулирует.

– Психопат или настоящий сумасшедший? – решил уточнить Эмен. – Ненормальный?

– Мы в таких случаях прибегаем к судебно-психиатрической экспертизе. Она легко и практически безошибочно ставит диагноз.

– Возможно, вы и правы, – согласился Эмен. Подумав, хлопнул ладонью по столу. – Ладно, прежде чем идти к докторам, я хочу поставить следственный эксперимент. Приходите сюда завтра в два часа. Будет очень интересно. Обещаю вам.

За чаем в кабинете Александрова они, разумеется, вспомнили невероятную историю пленения Гесса.

– В мае 1941 года заместитель фюрера по партии Рудольф Гесс, который во время Первой мировой был летчиком эскадрильи «Рихтгофен», возглавляемой, кстати, Германом Герингом, вылетел с аэродрома в Аугсбурге на самолете Мессершмитт 110 с запасом топлива в один конец. Гесс был одет в форму лейтенанта люфтваффе, имел при себе карту с намеченным маршрутом. Он намеревался посадить самолет неподалеку от поместья члена королевской семьи лорда Гамильтона, с которым познакомился во время Олимпийских игр в Берлине в 1936 году. Не обнаружив подходящего места для посадки, он, когда закончился бензин, выпрыгнул с парашютом и сдался в плен местным фермерам. Поначалу он назвался вымышленным именем, но затем признался, кто он есть на самом деле.

Вел себя Гесс довольно странно – его весьма обескуражило то обстоятельство, что английские должностные лица долго не могли взять в толк, чего он добивается, а также то, что они отказываются встретиться с ним. Наконец, один из чиновников министерства иностранных дел согласился выслушать Гесса. Тот представил документ с условиями, на которых Гитлер мог бы заключить с Великобританией мирный договор, прекратить боевые действия и направить совместные усилия на борьбу с большевистской Россией. При этом Гесс заявил, что, поскольку фюрер не намерен вести переговоры с премьер-министром Черчиллем, тот должен уйти в отставку. Гесс считал немцев и англичан «братьями-арийцами по крови», а то, что они воюют друг с другом считал трагедией и ошибкой. Он намеревался с помощью лорда Гамильтона выступить с этими идеями в английском парламенте. Однако по личному распоряжению Черчилля Гесса отправили в Тауэр, где он пробыл как высокопоставленная интернированная персона до конца войны и отправления в Нюрнберг.

После того, как англичане объявили по радио об аресте Гесса, взбешенный Гитлер приказал министру пропаганды Геббельсу объявить его на весь мир сумасшедшим.

И тот объявил: «Видимо, член партии Гесс жил в мире галлюцинаций, в результате чего он возомнил, что способен найти взаимопонимание между Англией и Германией… Национал-социалистическая партия считает, что он пал жертвой умопомешательства. И таким образом его поступок не оказывает никакого воздействия на продолжение войны, к которой Германию вынудили».

Однако поверить в это было трудно. Генерал Филин, с которым Ребров несколько раз обсуждал эту историю, был уверен, что за предложениями Гесса стояли реальные желания Гитлера. Он, готовясь к войне с СССР, вовсе не собирался воевать на два фронта. И если бы англичане приняли эти предложения, Гесса объявили бы не сумасшедшим, а героем. Больше того, у него были вполне реальные основания рассчитывать, что англичане готовы на союз с Гитлером. Кто знает, что случилось, если бы Гесс благополучно и незаметно добрался до лорда Гамильтона? И не вылетел ли он по приглашению английских секретных служб? Причем англичане всячески уходят от обсуждения этой таинственной истории и засекретили все документы, к ней относящиеся.

– Да, господин Черчилль способен разыгрывать самые сложные партии, – заключил разговор Александров. – Сначала натравил Гитлера на нас, потом стал помогать нам…

– А что ждать от него теперь? – поинтересовался Ребров.

– Думаю, скоро узнаем.

На следующий день в два часа Александров и Ребров снова пришли в кабинет Эмена. Гесс уже сидел на своем месте, его обезьяньи руки, скованные наручниками, болтались где-то у самого пола. А потом конвоиры ввели самого Геринга. Тот внимательно оглядев присутствующих, и чуть задержав взгляд на Реброве, смирно уселся на указанный ему конвоиром стул.

– Рудольф Гесс, вам знаком рейхсмаршал Герман Геринг? – начал допрос Эмен.

– Нет! – неожиданно резко выкрикнул Гесс.

– Повторяю еще раз: рейхсмаршал Геринг, – медленно повторил Эмен.

– Не знаю такого! – хрипло прокаркал Гесс.

Геринг, молча наблюдавший за происходящим и, видимо, не собиравшийся помогать Эмену, все-таки не выдержал. Неужели кто-то смеет не знать его, самого Германа Геринга!

– Гесс, это я – Геринг! Посмотри на меня, открой свои глаза! Или ты там ослеп, в своей Анлии?

Гесс, не глядя на него, лишь промычал что-то невнятное.

– Хватит валять дурака! – разволновался Геринг. Видимо, поведение Гесса его изрядно взбесило. – Довольно разыгрывать из себя сумасшедшего, не думай, что тебе тут кто-то поверит!

Гесс блеснул на Геринга своими крохотными глазками, но ничего не сказал.

– А кто такой Гитлер, вы знаете? – вмешался в разговор старых партийных товарищей Эмен.

Гесс мотнул головой.

– Ты же молился на Гитлера! Ползал перед ним на коленях! – взвился Геринг. – Считал, что у него есть дар свыше, который сделает его хозяином мира! Ты сам миллион раз говорил мне это.

– Ничего не знаю, – тупо буркнул Гесс.

– Не знает он! – как-то совсем по-бабьи обиженно всплеснул руками Геринг. – Ты что, на самом деле не помнишь фюрера?

– Какой-то портрет висел у меня в комнате…

– Какой-то портрет! Это был Гитлер! Ты помнишь, что он говорил о предназначении рейха и германской нации?

– Но ведь портрет не разговаривал со мной, – усмехнулся Гесс. И в этот момент он не выглядел сумасшедшим.

– Ты еще издеваешься надо мной! – подскочил от ярости Геринг.

Солдат положил ему руку на плечо, и он плюхнулся на стул.

– Вместо того, чтобы корчить из себя сумасшедшего, ты бы лучше подумал, как нам всем вести себя тут! Как не опозориться! А ты просто решил спрятаться в свою нору! Но тебе это не поможет, придурок!

Геринг махнул рукой и демонстративно отвернулся, бормоча про себя проклятья.

– Ладно, довольно, – оборвал допрос Эмен. – Уведите заключенных.

Когда Геринга и Гесса увели, он устало вздохнул.

– Знаете, в присутствии такого психопата чувствуешь себя все время в опасности. Да еще когда у него такая рожа! Ужасно утомляет.

– Думаю, без специальной психиатрической экспертизы тут все-таки не обойтись, – спокойно напомнил о своем предложении Александров.

– Пожалуй, – соглашается Эмен. – И все-таки не могу понять: как такие слизняки поставили на колени всю Европу?..

Александров не согласился с ним.

– Это сейчас они выглядят такими. К тому же, в Германии было много других, гораздо более сильных и способных людей. Просто эти оказались на первом плане.

Постскриптум

«После падения Франции в 1940 году Англия в одиночестве противостояла Германии. Черчилль знал, что если Германия сконцентрирует свои силы на борьбе с Англией, последняя будет разбита. Все, что ему оставалось, это затягивать время, искать союзников и создавать второй фронт. Он хотел, чтобы его союзниками стали две страны – Соединенные Штаты и Советы. Но для Советов, которые сотрудничали тогда с Германией, было бы слишком опасно идти на риск войны с Гитлером. Вот почему Черчилль оказался перед необходимостью сделать так, чтобы Гитлер сам объявил войну Советам.

Британская разведка в Берлине установила контакт с Рудольфом Гессом и с его помощью нашла выход на самого Гитлера. Гессу было сказано, что если Германия объявит войну Советам, Англия прекратит военные действия. Гесс убедил Гитлера, что всему этому можно верить. Британская разведка сфабриковала приглашение за подписью Черчилля и переправила его Гессу. Гесс оказался в Шотландии после своего тайного перелета и получил возможность встретиться с английскими официальными лицами. Он заявил, что Гитлер нападет на Россию. Ему же в ответ было сказано, что Англия свою часть договоренности также выполнит. Были сделаны записи этой встречи, которые затем были переправлены в Москву… „Кот удрал из мешка“. Война началась».

Ален Даллес. Из выступления перед закрытой аудиторией сторонников республиканской партии США

Глава XV

Настоящий советский человек

Главный обвинитель от СССР Роман Андреевич Руденко говорил с небольшим украинским акцентом. Если судью Роберта Г. Джексона называли самым типичным американцем из всех типичных американцев, то Руденко можно было с той же уверенностью назвать настоящим советским человеком.

Он родился в многодетной семье украинского батрака, но советская власть предоставила ему необыкновенные возможности для того, чтобы переменить судьбу. Простой крестьянский сын, активный комсомолец, молодой коммунист, он был попросту мобилизован на работу в советскую прокуратуру, которая тогда только рождалась, и быстро продвигался по карьерной лестнице. Перед самой войной был момент, когда судьба его буквально висела на волоске. Он получил партийный выговор, был снят с номенклатурной и очень престижной должности прокурора Донецкой области. За этим, по законам того времени, должен был последовать арест, а там – либо серьезный срок в лагерях, либо расстрел. Больше года он ждал, куда качнутся весы, на одной из чаш которых лежала его судьба. Спасла начавшаяся война – остро понадобились профессионально подготовленные люди. Вспомнили о Руденко. Он попросился на фронт. Его направили работать в прокуратуру Украинской СССР. Уже в июне 1943 года он стал прокурором Украины. Так вот складывались в те годы судьбы.

Как Джексон верил в то, что Америка лучшая страна на свете, а быть американцем – самое большое счастье, так Руденко был убежден, что Советский Союз – самое справедливое общество и надежда всего человечества. И результаты войны только подкрепляли его убеждения. Будучи от природы настоящим украинским крестьянином, который был всегда сам себе на уме, он мало что принимал на веру. Руденко, конечно же, видел многое, что не укладывалось в его коммунистическую веру, но искренне считал, что это лишь эксцессы на большом пути в светлое будущее. И свое назначение на пост главного обвинителя он воспринял без страха, как очередное поручение партии, которое надо выполнять. Тем более, что направлять его работу будет сам товарищ Сталин.

В Нюрнберге он чувствовал себя достаточно статусно. Ведь за ним была несокрушимая мощь страны, победившей фашизм. Работать он привык дотошно и аккуратно, не надеясь на то, что все пойдет само собой. К тому же несколько процессов над нацистами в 1945 году, в которых он выступал как обвинитель, многому его научили. Он уже ясно представлял себе, что его ждет вовсе не триумфальная прогулка, а битва с врагом, который надеется выбраться из отчаянного положения и ради этого пойдет на все. И в частности постарается вбить клин между обвинителями держав-победительниц и даже стравить их друг с другом.

Об этом размышлял Руденко, слушая в своем кабине во Дворце правосудия доклад руководителя Следственной группы Александрова.

– Мы хотим до начала процесса выяснить, какую линию поведения будут держать подсудимые, – рассказывал Александров. – А то ведь на суде и оконфузиться можно.

– Нельзя, – перебил его Руденко. – Оконфузиться нам никак нельзя. Москва нам такой конфуз пропишет, что ого-ого!

– Я об этом и говорю. Сейчас они, подсудимые, конечно, выглядят жалко, юлят, в глаза заглядывают, но… Чувствуется, что тот же Геринг такое жало может выпустить, что господину Джексону придется с ним несладко.

– Зверь?

– Зверюга! Матерый. В нем уже сейчас время от времени просыпается настоящий хищник, без всякой жалости.

– Я предупреждал об этом Джексона, – развел руками Руденко. – Но он шибко верит в свою миссию и свое красноречие. Слишком. Не представляет себе, что ему можно будет возражать. А я этих господ в судах уже видел. При любой возможности будут отпираться.

– Да, Роман Андреевич, чтобы справиться с Герингом, красноречия будет мало. При малейшей возможности Геринг сделает из него посмешище.

– Джексон очень упрямый человек, убежденный, что все эти злодеи перед ним на карачках будут ползать с поднятыми руками, – грубовато подвел итог Руденко. – Кто-то, может, и будет, но далеко не все. Он их не знает, он же не сталкивался с такими, а я их уже повидал. Их надо припирать фактами, доказательствами, логикой, если хотите…

– А что насчет допросов, Роман Андреевич? Поставьте перед Джексоном вопрос. Не забудьте…

– Ладно, добро, еще раз потребую у Джексона сегодня, чтобы, наконец, вашим следователям дали возможность допрашивать этих злочинцев напрямую, чтобы задать им наши вопросы. Кстати, как они, эти бывшие хозяева мира, себя ведут на допросах?

– Большей частью смирно и весьма учтиво.

– Ишь ты!

– Да, иной раз любезные до невозможности… Когда входят, раскланиваются и расшаркиваются. Сами не садятся – ждут разрешения. Раз, правда, Франк, когда на него американский следователь вдруг надавил, вспылил и обозвал американца «свиньей»…

– Прямо так? Вот бисов сын! Ну а тот, американец, что? Неужто скушал?

– Нет, сразу удалил из кабинета – отправил в камеру, охладиться. Камеры-то у них без стекол для безопасности, так что теперь там не жарко.

– Но, значит, в душе-то они не смирились…

– Куда там! Иной раз в глазах такая злоба полыхнет! Кстати, на нас, когда видят советский мундир, смотрят, я бы так сказал, с большой опаской.

– Ну, а как им еще на советский мундир смотреть? – засмеялся Руденко. – А? Как еще-то смотреть?

Видимо, разговор Руденко с Джексоном возымел свое действие, и уже на следующий день Александров с Ребровым самостоятельно допрашивали Геринга. Американский следователь с помощниками на сей раз выступали в роли зрителя.

Когда конвоиры доставили Геринга, он с любопытством посмотрел на советских следователей и непринужденно развалился на указанном ему стуле. Реброву даже показалось, что он подмигнул ему, видимо, вспомнив допрос в Мондорфе.

Геринг, судя по всему, пребывал не в депрессии, а, наоборот, в приподнятом и боевом настроении. Отлучение от наркотиков и строгий тюремный режим сказались на нем благоприятно. Выглядел он довольно самоуверенно. Манеры по сравнению с другими заключенными были даже очень развязные. И хотя светло-серый китель с отложным воротником, галифе и даже сапоги болтались на нем как на вешалке, он вовсе не выглядел жалко.

Александров объяснил Герингу, что его допрашивает руководитель Следственной части делегации СССР. Геринг благожелательно кивнул.

– Перечислите посты и должности, которые вы занимали в Германском Рейхе? – начал допрос Александров.

Геринг долго и с видимым удовольствием начал перечислять свои бесчисленные посты и звания, затем в какой-то момент улыбнулся и махнул рукой:

– Кажется, все. А, может быть, и нет…

Остановил взгляд на Реброве и любезно поинтересовался:

– Простите, мы, кажется, с вами уже общались?

– Да, – кивнул Ребров. – В Мондорфе.

– Да-да, помнится, мы говорили про Копье Судьбы и веру Гитлера в его чудодейственную силу… Но вы, русские, материалисты, и не верите в чудеса и высшие силы.

– Ну, вы тоже не большой мистик, как мне кажется, – усмехнулся Ребров.

– Да, я реально стою на земле… А это самое Копье Судьбы наверняка уже сперли американцы. И отправили за океан, – махнул рукой куда-то в сторону Геринг. И, прищурившись, посмотрел на американских следователей, которые сразу зашушукались между собой.

– Вам что-то известно на сей счет? – строго спросил Александров.

– Нет, просто я знаю американцев. Они – ребята не промах. Кстати, если они узнают, где Борман и Гиммлер прятали золото, вряд ли они поставят в известность вас. Просто упрут за океан, – засмеялся Геринг.

Ребров невольно напрягся. Он все время думал о том, когда Геринга можно будет спросить о спрятанном золоте, но тот вдруг заговорил о нем сам. Что из этого следовало? Видимо, этот разговор для него был уже привычен. А вести его с ним могли только американцы. Причем не только во время официальных допросов, но и во время тайных встреч в тюрьме. Так что сообщения агента Гектора, как обычно, подтверждаются.

– Скажите, а Гесс может знать, где спрятано похищенное в захваченных странах золото? – задал заранее подготовленный вопрос Александров.

Геринг снисходительно улыбнулся.

– Я не думал, русские не так охочи до ценностей…

– Это ценности ограбленных Германией государств, и должны быть возвращены им, – сухо напомнил Александров. – Сейчас мы говорим от их лица. Кстати, в распоряжении следствия имеется ваше письмо к Розенбергу, в котором вы пишите: «Теперь я несомненно обладаю ценнейшей в Европе коллекцией полотен великих мастеров».

Геринг вздрогнул, лицо его посерело и озлобилось. Но он быстро взял себя в руки. И решил уйти от опасной для себя темы.

– Вы спрашиваете о Гессе? Так вот Гесс, может быть, что-то и знал, но сейчас он вряд ли что помнит. Все мог знать только Борман – он распоряжался финансами партии и даже финансами Гитлера. А Гесс… Жалуется, что англичане травили его какими-то химическими препаратами, чтобы парализовать волю. Вот он и превратился в сумасшедшего.

– Давайте приступим к вопросам, которые будут обсуждаться на процессе, – прервал его Александров. Было понятно, что ничего нового о золоте Геринг уже не скажет. – Вам знакома книга Адольфа Гитлера «Майн кампф»? Как вы относитесь к изложенным там идеям?

– Гитлер писал ее вместе с Гессом в тюрьме, но я, признаться, никогда не находил времени ее прочесть – она довольно толстая, – осклабился Геринг. – Поэтому не хочу судить о том, что не знаю.

– Но расовая теория, изложенная там, вам знакома?

– Я слышал о ней. Думаю, это неправильная теория.

– А труд Альфреда Розенберга «Миф XX века» вам известен?

– Я слышал и о нем. Но не считал нужным читать. Зачем мне знать все сумасшедшие теории? В конце концов, это творение частного лица.

– Напомню, что Гитлер назначил Розенберга в 1934 году своим «уполномоченным по идеологической работе в партии». Таким образом, из произведения частного лица «Миф XX века» превратился практически в официальное выражение нацистской идеологии. Согласно ему, германская раса извечно противостоит тлетворному влиянию еврейской «противорасы»…

– Похоже, вы знаете о Розенберге побольше меня, – развел руками Геринг. – Но вы не правы, выдавая его идеи за взгляды всей партии. Многие были с ними не согласны. У меня лично были другие представления.

– Вы участвовали в разработке планов нападения на Англию и Советский Союз?

– Я был против войны с Англией. И не имел никакого отношения к войне с Россией. Больше того – я просил Гитлера не начинать войну с Россией. Доказывал ему, что против нас выступят другие страны, прежде всего, Америка, и мы останемся один на один со всем миром. Но Гитлер не хотел меня слушать. Он сказал мне: «Геринг, это будет моя война. Я действую так по указанию высших сил!» Наверное, тогда он накануне съездил в Нюрнберг и опять общался с Копьем Судьбы… Так что он встретился со мной, уже приняв решение. «Теперь уже никто не сможет меня переубедить», – сказал он мне.

Геринг посмотрел на присутствующих и горестно пожал плечами. Мол, что вы от меня хотите.

– Знаете ли вы о масштабах разграбления оккупированных советских территорий?

– Шла война. Захват ценностей – право победителей. Так было со времен сотворения мира. Захваченные ценности – это военная добыча. Что тут нового? Я хорошо себе представляю, что сейчас творится с бедной Германией. Думаю, из нее вывозят все, что только можно вывезти.

– Вы вывозили из СССР даже чернозем, – напомнил Александров.

– Ну, чернозем это не по моей части, – отмахнулся Геринг.

– По вашей части – ценнейшая в Европе коллекция…

– Ну, это было преувеличение. Знаете, как невинно хвастают рыбаки и охотники, – притворяясь простаком, решил объяснить Геринг. – И потом, надо учитывать, что собирая эти полотна, я спасал их от уничтожения. Благодаря мне, они остались достоянием всего человечества… Я уверен, потомки это оценят.

Геринг победно оглядел присутствующих. И вдруг опять подмигнул Реброву.

– Вы не могли не знать о преступлениях германских войск на захваченных территориях, – решил повысить тон Александров. – Об опытах над людьми в концлагерях, о душегубках, об угоне в рабство…

– Да почему я должен был об этом знать? – обиженно спросил Геринг. – Я занимался другими делами.

– После того, как вы с полчаса перечисляли свои должности и посты, невозможно себе представить, что вы не знали о том, что творится в Германии.

– Да, я был значительным лицом. Но, тем не менее, многое делалось без моего участия или согласия. Все было бы иначе, будь я первым лицом…

Сразу после допроса Александров и Ребров отправились в кабинет Руденко, который ждал их.

– Ну, и какие впечатления от «наци номер 2», как его тут называют? – спросил Руденко. – Шо это за зверюга? И с чем его едят?

– Впечатления сложные, – доложил Александров. – Персонаж серьезный. При этом актер – может и под дурачка и под простофилю играть. А может и вождя всей Германии представить. Все зависит от настроения и расчета, что ему выгодно. Надо учитывать, что он из известной семьи, из которой вышли в прошлом и генералы, и важные чиновники. Так что простачком он может только прикидываться. Кстати, у него была специальная служба подслушивания телефонных разговоров всех главарей рейха.

Работала не хуже гестапо. Следили за всеми… И защищать себя он будет до последнего – выворачиваться, лгать, переводить стрелки на других…

Руденко покрутил в пальцах карандаш.

– Добре… И как с ним работать на процессе?

– Без философии и лирики. Он способен разглагольствовать обо всем. Бить его надо фактами и припирать к стене документами. Бить без всякого сожаления. Никакого раскаяния там нет и быть не может. Если вдруг начнет о чем-то сожалеть – значит, врет. Выворачивается. Сожалеет он только о том, что все так закончилось, и они проиграли.

Руденко почесал пальцами заметные уже, несмотря на молодой возраст залысины.

– Хорош. Ишь какой каплун!

– Разрешите, товарищ генерал? – чуть шагнул вперед Ребров. – Геринг, как я заметил, очень тщеславный. На этом можно играть. Если ему дать распустить хвост, встать в героическую позу, он может начать проговариваться.

– Ну что ж, уже кое-что, – кивнул Руденко. – Добре, Георгий Николаевич, вы продолжайте, а я в Москву слетаю на заседание Комиссии по процессу.

– Срочный вызов? – поинтересовался Александров.

– Более чем, – поднял палец Руденко. – Там, чую, нами не очень довольны. А вот почему? Ну да… Знаете… Бог не выдаст…

– Удачи вам, Роман Андреевич.

– Ладно, чего уж там, – Руденко достал объемистый портфель и принялся загружать его бумагами.

Уже в дверях Александров вдруг вспомнил:

– Роман Андреевич, тут такая ерунда, аработать страшно мешает…

– Что еще? – поторопил его Руденко, закрывая портфель.

– Машинки с русским шрифтом у нас никуда не годные. Нужны нормально работающие, да еще бы пару опытных машинисток…

– Да-а… Не было у бабы забот! Подложили ей порося. Ладно, пришлите мне в Москву запрос – поговорю там насчет машинисток.

В коридоре Ребров задумчиво сказал:

– Генерал Филин тоже летит в Москву из Берлина.

– Знаю, – кивнул Александров. – Что-то там надвигается…

Помолчав, остро взглянул на Реброва.

– А что это Геринг тебе все подмигивал, а?

– А черт его знает! Видимо, вспомнил наш разговор в Мондорфе…

– Смотри, узнает полковник Косачев, такой Мондорф пропишет, что себя не узнаешь!

В полупустом самолете, вылетевшем из Берлина в Москву, Руденко встретил Филина.

– Тоже в Москву, – со значением произнес Руденко. – И, разумею, тоже на заседание Комиссии Политбюро.

Филин только вздохнул.

– Вести будет Вышинский, – заметил Руденко, устраиваясь в кресле поудобнее.

– Вышинский?

– Да, Вышинский Андрей Януарьевич, – глядя прямо в глаза Филину, многозначительно сказал Руденко.

У каждого из них были свои отношения с человеком, которого называли «Рука вождя» и «Ягуарович». Для Руденко он еще недавно был большим начальником, грозным государственным обвинителем высшего ранга, человеком очень близким к Сталину. Поэтому все неприглядные стороны его характера он своим крестьянским умом воспринимал как данность, как некое природное явление, к которому надо относиться с опаской и по возможности не попадать под руку. При этом Вышинский вроде бы даже относился к Руденко благосклонно и, поговаривали, что он будто бы предлагал по каким-то своим расчетам его на высокие посты в Москве еще до войны, до того как его освободили от должности. Но Роман Андреевич на этот счет не обольщался, он знал, что «Ягуарович» любил бить своих, чтобы чужие боялись. При этом Руденко хорошо понимал, что Вышинский очень хотел быть Главным обвинителем от СССР на Нюрнбергском процессе, чтобы блистать на весь мир. И назначение на этот пост его, Руденко, не могло не вызвать у «Ягуаровича», нет, не зависть, но досаду, которую он в силу своего характера непременно выразит. Вопрос – как? Открыто, в форме разноса на том же заседании, или во время докладов Сталину?

Отношение Филина к карающей деснице вождя было куда острее. Он считал, что Вышинский, блестящий оратор и юрист, по натуре своей беспринципный авантюрист, способный служить кому угодно и предать кого угодно, чтобы самому остаться на плаву. Филин был убежден, что Вышинский еще и упивался своей властью над людьми, ему нравилось топтать, унижать, доводить до умоисступления. Сталину он был нужен не только из-за своих способностей и готовности раздавить кого угодно, но и потому что его самого ничего не стоило уничтожить в любой момент, вдруг вспомнив, что он подписал в 1917 году ордер на арест Ленина, будучи на службе у Временного правительства… С началом войны Вышинский был несколько отодвинут в тень и мечтал о грандиозном спектакле, который он закатит на весь мир во время трибунала над нацистскими главарями. Однако Сталин понимал, что Вышинского на трибуне международного трибунала в Нюрнберге будут постоянно сравнивать с Вышинским на судебных процессах в Москве до войны. А воспоминания об этих процессах, где очень многое было сфабриковано и заранее срежиссировано, совершенно неуместно и очень опасно для всего этого важнейшего дела. Поэтому Сталин и оставил Вышинского в Москве, за кулисами. И, зная „Ягуаровича“, Филин хорошо представлял себе, как тот доносит вождю о промахах и ошибках советской делегации в Нюрнберге без его, Вышинского, грозного взгляда и окрика.

К тому же Филин знал, что может оказаться предметом разбирательства на заседании Комиссии. Поэтому, когда самолет лег на курс, он достал из портфеля полученный накануне из Нюрнберга документ, и протянул его Руденко.

– Вот ознакомьтесь, Роман Андреевич. Чтобы быть готовым…

Внимательно прочитав бумаги, Руденко молча вернул их Филину. Потом негромко спросил:

– Что, думаете только из-за этого?

– Не только, но это как спусковой крючок… А там…

Какое-то время они молчали, пытаясь представить, что будет на заседании и чем все может закончиться.

– Ну ладно, чему быть, того не миновать, – словно отмахиваясь от надоевших мыслей, сказал Филин. – Есть дела и поважнее…

Он наклонился к Руденко и чуть слышно произнес:

– Только что поступило донесение от нашего агента… Кто-то подбросил американцам фотокопии оригиналов секретных протоколов к Пакту о ненападении, и сейчас решают, что с ними делать… А это, сами понимаете…

Руденко буквально застыл. Он понимал, чем все может обернуться.

– Думаете, они могут обнародовать их на процессе?

– Пока мы не знаем. Даже не знаем, кто их нашел… Среди американского руководства, которое режиссирует процесс, есть разные люди… Немало и таких, кто готов подложить нам любую свинью и даже сорвать процесс.

– Но ведь у нас есть ясные договоренности с ними на сей счет!.. Не использовать на процессе темы, которые ставят под сомнение право победителей судить преступников.

– Договоренности есть, нет уверенности, что они будут строго соблюдаться.

– Так процесс может закончиться не начавшись. Москва не позволит оглашать протоколы. Вплоть до нашего отказа от участия в процессе. И кому он тогда будет нужен?

– Американцы это понимают. Но некоторым ястребам в США уж очень хочется…

– И что – пойдут на срыв процесса?

– Они могут сделать все чужими руками.

– Например?

– Например, руками немецких адвокатов.

– Как это?

– Адвокаты предъявят их в ходе защиты своих клиентов… Во всяком случае попробуют.

– От ведь!

Постскриптум

Оккупационные власти «очищали» духовную жизнь Германии от наследия национал-социализма. К этому делу активно привлекались сами немцы, которые проявляли большое усердие, иногда доходившее до абсурда. В Берлине была создана специальная комиссия для удаления из библиотек «нацистской литературы». По ее решению в разряд «нацистов» попало около 700 авторов художественных произведений и примерно 1500 авторов политических и научных работ разных времен, не имевших никакого отношения к национал-социализму. Но их книги были «удалены» из библиотек.

Был подготовлен список из 15 тысяч названий книг и 150 наименований журналов «фашистского и милитаристского содержания», которые могли пропагандировать расовые теории или быть направлены против политики союзников. Они подлежали изъятию и уничтожению.

Глава XVI

Наркотики правды

Вышинский заметно нервничал. Его тонкие губы под седыми усами дергались.

– Итак, мы должны сделать вывод, что в ходе подготовки к процессу в Нюрнберге постоянно «вылезают» неприятные для советской стороны вопросы, – резким, неприятным голосом сказал он. – В частности, подвергается сомнению тезис о «внезапности» нападения Германии на СССР, на чем должна делать по поручению товарища Сталина упор советская сторона…

Присутствующие на заседании Комиссии Политбюро сидели с напряженными лицами. Все они, и прокурор СССР Горшенин, и нарком юстиции Рычков, и председатель Верховного суда Голяков, и руководители органов госбезопасности знали, что устами Вышинского к ним обращается сам Сталин, с которым Вышинский в последние дни встречался особенно часто. Знали это и Руденко с Филиным, которые представляли нюрнбергскую делегацию и должны были отвечать за все ее достижения и проколы.

– И если это не удается сделать, – зловеще блеснул очками Вышинский, – то в первую очередь потому, что у Главного обвинителя от Советского Союза Руденко нет четкого и ясного плана проведения процесса…

Присутствующие посмотрели на Руденко. Его лицо заметно побледнело.

– Создается впечатление, что он просто не готов к процессу, не понимает его значимости и важности. Не понимает, как к нему относится товарищ Сталин.

– Это я понимаю, – не глядя на Вышинского, сказал Руденко.

– А вот я, товарищ Руденко, не понимаю, что значит ваш доклад о том, что союзниками подвергается сомнению вероломное нападение фашистской Германии на Советский Союз! Кто победил в войне? Кто сломал хребет фашистскому зверю?.. Как могут не прислушиваться к нашим требованиям? Может, вы просто не так с ними разговариваете? Не умеете объяснить и потребовать?

Руденко молчал, сжав зубы.

– Почему не выполнено наше категорическое требование – получить от Главного обвинителя от США Джексона согласие на передачу советской стороне всех документов, касающихся СССР? Это что – саботаж? Или вы там в своем Нюрнберге перестали подчиняться Кремлю? Обуржуазились?

– Это невозможно, товарищ Вышинский, – стал объяснять Руденко. – Невозможно получить все документы…

– Что значит – невозможно? – грубо перебил его Вышинский. – Во время войны мы не знали такого слова!

– Они не могут передать все документы нам, поскольку тему общего заговора против мира на процессе должна освещать американская делегация. А без этих документов она сделать это не может.

Вышинский яростно прошипел:

– Опять невозможно! Мы слишком часто слышим от вас это объяснение – невозможно!.. А ситуация тем временем накаляется и грозит выйти из-под контроля. Генерал Филин, какую информацию вы хотели довести до сведения Комиссии?

Филин встал. Он понимал, что надо отвести грозу от Руденко.

– По донесениям нашего агента Гектора, представители неких американских кругов, близких к Госдепартаменту, намерены предать огласке именно во время процесса в Нюрнберге копии Секретного протокола к Пакту о ненападении…

У всех присутствующих вытянулись лица.

– Каким образом? – выкрикнул Вышинский. – Кто именно это сделает? Почему? Ведь у нас есть договоренности с союзниками на сей счет!

– Сейчас мы это выясняем, – спокойно и деловито сказал Филин. – Но, судя по всему, этим людям хотелось бы обнародовать протоколы не просто через прессу, а именно в ходе процесса… Чтобы они были включены в официальный протокол.

– Мы категорически не можем допустить этого! Категорически! – ударил кулаком по столу Вышинский. – Вплоть до перенесения процесса! Или даже его отмены!

– А какова юридическая значимость бумаг? – повернулся к Филину прокурор СССР Горшенин. – Что они, собственно, из себя представляют?

– Как сообщает наш агент, речь идет о фотокопии, не заверенной никакими печатями и подписями. И потому подлинность его – вопрос спорный.

– Что и требовалось доказать, – пожал плечами Горшенин. – Может, мы зря паникуем?

– Надо представлять, какой взрыв вызовет появление этой бумаги в ходе процесса. К тому же есть живые свидетельства подписания пакта о ненападении… Их тоже могут выставить на процессе. И еще. Американцы и англичане располагают фотокопиями всех существующих оригиналов документов Министерства иностранных дел Германии. Могут обратиться туда и получить официальное подтверждение. Так что стоит только начать.

Вышинский похлопал ладонями по столу и сказал:

– Все ясно! Так как вступительная речь Главного обвинителя, которую я с поправками послал в Кремль, еще не вернулась, и в виду тех обстоятельств, о которых мы только что услышали, нам следует отложить открытие процесса недели на две, на три… А там посмотрим.

Руденко покачал головой.

– Американцы не согласятся.

– Что значит – не согласятся? Товарищ Руденко, если вы не понимаете, сколь серьезна ситуация и не в силах ничего сделать, мы можем найти другого Главного обвинителя!

Руденко только пожал плечами.

– А пока… Надо изучить материалы, ситуацию. Надо выиграть время, подготовиться. И прежде всего – составить и утвердить перечень вопросов, которые являются недопустимыми для обсуждения на процессе. Надо договориться с другими Главными обвинителями о том, чтобы в ходе суда ни в коем случае не касаться ряда вопросов. Не потому, что мы их боимся, а потому что недопустимо, чтобы СССР, США, Англия, Франция и другие Объединенные нации стали объектом критики со стороны подсудимых. Со стороны этих злостных преступников и их адвокатов! Мир не должен забывать, что мы имеем дело с главными военными преступниками, которым нет прощения.

Они уже признаны виновными. Об этом было объявлено правительствами стран-победителей… Товарищ Руденко, насколько это реально сделать – задержать начало процесса?

– Мы предпримем все возможное, – осторожно сказал Руденко.

Вышинский опять стал наливаться злобой.

– Попытаемся, – вмешался Филин. Он знал, что спорить сейчас с Вышинским бесполезно. – А там будет видно, что можно, а что нельзя предпринять. – Кстати, Главный судья лорд Лоренс недавно прямо заявил буквально следующее: «Мы здесь не для того, чтобы выяснять, допускали или нет другие страны нарушения международного права, совершали ли они военные преступления… Мы здесь для того, чтобы разобраться по этим пунктам с уже имеющимися здесь и присутствующими подсудимыми!» Это его слова. Дословно.

– Ну, молодец, товарищ лорд! – вдруг рассмеялся Вышинский. – Наш человек. Вот этого направления и держитесь там, товарищ Руденко! Торгуйтесь, убеждайте, доказывайте… Но процесс должен идти согласно нашему сценарию. А если мы подсунем адвокатам какие-нибудь документы? У нас что – нечего предъявить союзникам?

– Американцы очень не хотели бы, чтобы обсуждалась их роль в вооружении гитлеровской Германии, – увел разговор в сторону от Руденко Филин. – Потому, кстати, они так не хотели видеть среди подсудимых германских промышленников и финансистов, которые могли много чего рассказать на сей счет. Англичане не хотят, чтобы обсуждались их бессмысленные с военной точки зрения бомбардировки немецких городов и «неограниченная война» на море, когда они топили и добивали из пулеметов пассажирские суда под флагом Красного Креста… Только на «Кап Арконе», стоявшей, кстати, на якоре, погибло сразу больше семи тысяч человек беженцев и бывших заключенных концлагерей… Их тела выбрасывало море на берег все лето… Есть что сказать и о жестокостях французов.

– Ну, разумеется, им не очень хочется, чтобы мир узнал, как именно они воевали с фашистами, – скривился Вышинский. – Так что не чувствуйте там себя мальчиком для битья, товарищ Руденко. За вами Советский Союз. Не забывайте об этом ни на секунду.

– Я только боюсь, товарищ Вышинский, что американский обвинитель Джексон не захочет откладывать начало процесса, – осторожно стоял на своем Руденко. – Он рвется в бой.

– Он бы так рвался в бой, когда речь шла об открытии второго фронта. Сколько они с ним тянули? Годы! Ничего – потерпит. А вы, товарищ Руденко, останетесь пока в Москве. Мы объявим, что вы больны. А ваш заместитель в Нюрнберге пусть добивается отсрочки начала. И пусть попробуют начать без нас!.. Все на сегодня?

Голову поднял грузный генерал Кобулов, заместитель наркома внутренних дел:

– Тут вот какое дело. Наши люди, которые сейчас находятся в Нюрнберге, сообщают о вызывающем поведении обвиняемых на допросах… Геринг, Йодль, Кейтель и другие держат себя при допросах агрессивно. В их ответах часто слышатся антисоветские выпады, а наш следователь Александров слабо парирует их вылазки.

– Попробовали бы они у меня на допросе совершить вылазку! – дернул щекой Вышинский. – Товарищ Руденко, доведите до сведения наших следователей, что они должны, где это надо, срезать обвиняемого. Решительно пресекать антисоветские выпады. В самой жесткой форме, самым решительным образом. Если этот следователь… Александров не может вести допросы, давайте его отзовем. Пусть он жуликов или карманников допрашивает, если Геринга боится!

Филин прокашлялся.

– Разрешите…

– Что еще? – недовольно поморщился Вышинский. – Тут все очевидно.

– Я хотел бы внести некоторую ясность, – мягко, но настойчиво сказал Филин. – Эту информацию из Нюрнберга прислал полковник Косачев из специальной бригады Главного управления контрразведки «СМЕРШ»…

– А вы откуда знаете! – грубо перебив его, взвился Кобулов. – Вы что, следите за нашими людьми?

– Нет, мы за вашими людьми не следим, просто полковник Косачев в пьяном виде сам рассказывал, что написал на Александрова донесение в Москву, после которого ему одна дорога – на Колыму…

– А чем ему этот Александров не угодил? – заинтересовался Вышинский.

– Дело в том, что полковник Косачев сожительствует с молодой переводчицей. Об этом знает вся советская делегация. Александров пытался поговорить с полковником…

– Еще нам не хватало на Комиссии Политбюро разбираться, кто с кем сожительствует? – перебил его Кобулов.

– Дело не в этом, – невозмутимо сказал Филин. – Дело в том, что следователь Александров написал в Комиссию объяснительную записку после угроз полковника Косачева. И попросил меня довести ее до сведения Комиссии.

– Да? – заинтересовался Вышинский. – И что же он там пишет?

– Разрешите зачитать?

Филин снова прокашлялся и ровным голосом прочитал:

– «В связи с поступившими сведениями о том, что будто бы во время производившихся мною в Нюрнберге допросов обвиняемых по делу о главных военных преступниках с их стороны были сделаны выпады против СССР и лично против меня, докладываю следующее. Первое. На допросах, кроме меня, присутствовали полковник юстиции Розенблит и, как правило, полковник юстиции Покровский, эксперт-переводчик Ребров.

Второе. Никаких выпадов против СССР и лично против меня ни со стороны допрошенных обвиняемых, ни со стороны допрошенных свидетелей сделано не было. Третье. Случай, будто бы имевший место со мной, в действительности произошел в моем присутствии во время допроса 18 октября сего года с американским подполковником Хинкелем обвиняемого Ганса Франка. По окончании допроса Франк действительно обозвал Хинкеля «свиньей». На этом допросе я присутствовал в качестве наблюдателя. Я лично приступил к допросам позже.

Считаю, что в данном случае правительственные органы были дезинформированы о действительной обстановке, в которой протекали допросы обвиняемых. Прошу пресечь различного рода кривотолки в связи с производившимися допросами обвиняемых, так как это создает нездоровую обстановку и мешает дальнейшей работе…»

Филин закрыл папку, обвел взглядом присутствующих, но добавлять ничего не стал.

– Мне об этом случае известно, – нарушил тишину Руденко. – Франк действительно обозвал американского следователя во время допроса. За что был сразу водворен в камеру. Надо отметить, американцы такие вещи не прощают. Они вообще ведут себя с подсудимыми весьма жестко и решительно. А наветы на Александрова беспочвенны. Это порядочный человек и высокий профессионал.

– Надо было этому Франку еще морду набить, чтобы не забывался, – хмыкнул Вышинский. – Все, товарищи, на сегодня. А с этим Косачевым, товарищ Кобулов, вы разберитесь. Если он советского следователя от американского отличить не может… Так он и нашего разведчика с американским шпионом перепутает.

Филин и Руденко неторопливо шли мимо собора Василия Блаженного, время от времени поворачиваясь спиной к разгулявшемуся по Красной площади ледяному ветру.

– Думаете, удастся отложить начало процесса? – придерживая фуражку рукой, спросил Филин.

– Трудно будет. Очень трудно, – вздохнул Руденко. – Американцы сильно настаивают на сроках, о которых договорились.

– В общем-то их можно понять – чем больше откладывается процесс, тем меньше интереса к нему. А у Джексона уже вступительная речь давным-давно готова. Он над ней столько трудился… Говорят, он считает ее шедевром и уверен, что она прославит его на весь мир. Он ведь в некотором роде провинциальный американский идеалист…

Руденко невесело улыбнулся:

– Боюсь, я тоже… А что еще говорят сейчас там, в Нюрнберге?

– Говорят, что французский представитель будет стоять на том, чтобы без вашего присутствия не начинать… Но Джексон настроен очень решительно.

– Мне сегодня вечером назначена встреча с товарищем Сталиным, – невольно понизил голос Руденко, словно их мог кто-то слышать. – Думаю, после нее многое станет окончательно ясно.

Вечером, когда Руденко отправился на прием к Сталину, Гресь с Филиным, оба в штатском, на вид совершенно мирные и тихие, уставшие в конце рабочего дня люди, пили чай в просторном кабинете Греся.

– Значит, линия их защиты нам теперь ясна, – заключил Гресь, вытирая вспотевший лоб. – Кстати, а что там за персонажи в защитниках у господ нацистов ходят? Я имею в виду их адвокатов…

– Люди разные. Кстати, были желающие защищать их и среди американских адвокатов, и английских. Но трибунал запретил им это. Так что среди адвокатов только немцы. Встречаются весьма колоритные фигуры. Есть те, кто согласился из-за денег…

– Им и деньги там хорошие платят? – удивился Гресь.

– Для Германии по нынешним временам вполне приличные. Есть среди них авантюристы, есть идейные сторонники нацизма. Есть те, кто боится, что трибунал обвинит всех немцев в преступлении и готовы защищать не столько подсудимых, сколько Германию. Люди, надо признать, все опытные, в юридическом крючкотворстве поднаторевшие…

– И как они себя будут вести на процессе?

– Думаю, работать будут всерьез. Первые страхи после поражения уже прошли, а если они еще почувствуют, что многое дозволено, то справиться с ними будет не просто.

– А это реально, что им много дозволят?

– Вполне. Для Главного судьи Лоренса самое важное, что бы не было сомнений в юридической полноценности процесса. Он больше всего боится, что газеты упрекнут его в необъективности. Поэтому он будет позволять защитникам многое. Нашим обвинителям придется нелегко.

– Но ведь столько документов! Факты неопровержимые!

– У англо-саксов право построено на прецедентах. А в истории такого прецедента еще не было.

– Как там агент Гектор? Информация поступает?

– Регулярно. И очень ценная. Согласно последней, американские спецслужбы всерьез рассматривают вопрос применения к Гессу «химического гипноза».

– Это еще что?

– Введение с помощью укола «наркотика правды», развязывающего подопытному язык. Он помимо своей воли отвечает на задаваемые вопросы. Генерал Донован из Управления оперативных служб считает, что «наркотики правды» надо применить ко всем заключенным для получения нужной информации. Начальник Нюрнбергской тюрьмы полковник Эндрюс пока категорически против. Он боится, что это может привести к летальному исходу…

Подобные инциденты уже случались, когда препараты применялись к неизвестным пациентам. Главный обвинитель Джексон тоже в курсе, но он колеблется. Запросил Вашингтон и ждет ответа оттуда.

Раздался звонок телефона. Гресь взял трубку и без комментариев выслушал собеседника. Заметно помрачнев, положил трубку. Филин молча смотрел на него.

– Да, Сергей Иванович, ты имей в виду вот еще что… – вздохнул Гресь. – У нас тут в Москве тоже агент объявился. Перехватили несколько его шифровок. Удалось расшифровать. Агентурная кличка – Шпиц. Работает целенаправленно по Нюрнбергу. Имеет доступ к информации самой серьезной. Вычислить его пока никак не удается.

– Откуда он взялся?

– Думаю, агент еще немецкий. Видимо, немцы передали его американцам. Или продали. Черт, его радистка вышла в эфир сразу после вчерашнего заседания Комиссии…

– А что радистка? Обнаружили?

– Да толку что! Отравилась при задержании.

– Ну, уже что-то. Вряд ли у него много радисток. Пока найдет новую…

– А если он сам способен выходить в эфир?

– Все равно побережется. Известно, что он сообщил?

– Сообщил, что русские будут пытаться отложить начало процесса. Что нам известно про существование фотокопий секретных протоколов и про планы огласить их на процессе…

– Оперативно работает, – с удивлением протянул Филин. – Заседание было утром, а вечером он уже передавал… Так что американцы будут готовы к нашим предложениям отложить процесс. Сюрпризом для них это не станет.

Постскриптум

«Усилия, предпринимаемые победителями по подготовке к процессу, колоссальны. Собранные ими улики представляют для нас весьма серьезную проблему, поскольку мы, как германская сторона, просто не имеем документов сопоставимой силы, чтобы опровергнуть их. Все, что мы можем – это собирать по крупицам опровергающие улики и складывать их в какую-то замысловатую мозаику».

Доктор Нолте, адвокат фельдмаршала Кейтеля на Нюрнбергском процессе

Глава XVII

Княгиня уехала в Париж

В аэропорту прилетевшего из Москвы Филина встречал Ребров. Когда выбрались на шоссе, спросил:

– Как там Москва?

– Москва, Москва… – вздохнул Филин. – Как всегда Москва – давай-давай! Иди туда, сам знаешь куда, принеси то, сам знаешь что… Ну а ты тут как? Много подвигов совершил? Или не до них было?

– А вот сегодня посмотрим, – весело пообещал Ребров.

Филин подозрительно покосился на него.

– Ты меня только не пугай.

– Да я что – я ничего, – дурашливо помотал головой Ребров.

Когда впереди замаячила громада Дворца юстиции, Филин удивленно спросил:

– Что это там творится?

– Где?

В это время дорогу им преградил джип американского патруля. Солдаты держали автоматы на изготовку и были настроены весьма решительно.

– Ваши документы? – небрежно козырнул подошедший к машине сержант, цепко оглядывая взглядом Филина и Реброва.

Так же внимательно изучив удостоверения, сержант объяснил:

– Дальше ехать запрещено. Вам придется идти пешком.

– А в чем дело?

– Проводится специальная операция. Машину можете пока оставить прямо тут, за ней присмотрят.

У развалин рядом с Дворцом, на которых обычно работали пленные, выстроились один за другим несколько крытых военных грузовиков. Американцы под дулами автоматов выводили по одному из развалин эсэсовцев с поднятыми руками и загоняли в грузовики.

– Что-то, похоже, случилось, – озабоченно сказал Филин.

– Похоже, – согласился Ребров.

В этот момент из развалин показались два эсэсовца, согнувшиеся под тяжестью большого деревянного ящика. Один из них – Гюнтер Тилковски. Оглянувшись, Гюнтер пронзительно свистнул и вместе с напарником бросил ящик на землю. Пронзительно крича: «Бомба! Тут бомбы!» – они вдвоем бросились в развалины и пропали там. Американцы какое-то время в растерянности только смотрели на происходящее, а потом бросились за беглецами. Через мгновение прозвучали несколько автоматных очередей.

Филин и Ребров, переглянувшись, прибавили шагу.

У ворот Дворца юстиции стояли тяжелые бронетранспортеры с белыми американскими звездами на бортах. Во дворе по углам здания темнели несколько танков, развернувших стволы пушек на ближайшие уличные перекрестки. Американские солдаты, все как один жующие резинку, заполнили весь двор и внимательно осматривали всех гражданских, входивших и выходивших из здания.

В громадном вестибюле толклась возбужденная, гомонящая на разных языках толпа, в которой они наткнулись на Гаврика, вертевшего головой во все стороны.

– Гаврик, что тут у вас происходит? – схватил его за руку Ребров.

– Ребров, ты! А черт его знает, что тут! Американцы вдруг с утра переполошились, нагнали солдат и техники. Говорят, из-за эсэсовцев, которые тут работали…

В этот момент на Реброва вдруг налетела Пегги, победно вскинувшая руку с двумя пальцами галочкой – Victory! Пегги что-то возбужденно прокричала ему на ухо и опять убежала.

Филин, хладнокровно наблюдавший за всей этой разноголосой суматохой, решительно повернулся к Реброву:

– Может, наконец, доложите, что происходит, товарищ майор? Кто эта женщина? Что она вам сказала? И почему вы сияете, как жених на свадьбе?

Ребров, действительно, с трудом сдерживавший торжествующую улыбку, весело доложил:

– Это Пегги Батчер, товарищ генерал. Известная американская журналистка. Она опубликовала в своей газете репортаж о том, что во Дворце юстиции и рядом постоянно находятся пленные эсэсовцы, которым при желании ничего не стоит попытаться освободить подсудимых. Необходимое оружие можно хранить в близлежащих развалинах, куда американские солдаты не суются… К тому же в лагере, где эсэсовцев содержат, как она видела собственными глазами, за ними особенно не следят, и сбежать оттуда не составляет труда. Вчера этот материал был напечатан в Америке, тему подхватили другие газеты, сегодня Штаб оккупационных войск накрутил хвост полковнику Эндрюсу, и он решил провести войсковую операцию по предотвращению нападения. И вообще отказаться от присутствия эсэсовцев во Дворце и рядом с ним.

– Что-то ты подозрительно много знаешь про эту самую Пегги, – проворчал Филин. Потом внимательно посмотрел на Реброва. – Твоя работа?

– Я только кое-что подсказал ей и помог с информацией, – скромно сказал Ребров. – Вы же знаете, товарищ генерал, бравый полковник Эндрюс может отмахнуться от протестов, которые ему пишет наша делегация, но от американской прессы он отмахнуться не может.

– А советоваться со старшими ты уже не считаешь нужным? Или хотя бы поставить в известность?

– Обстоятельства так сложились, товарищ генерал. Нужно было действовать, а вы находились в Москве.

– Обстоятельства у него. Ладно, молодец. Я в следственный отдел, а ты тут еще понаблюдай.

Филин выбрался из толпы, и в этот момент в сопровождении нескольких солдат в вестибюле появился полковник Эндрюс, как всегда со стеком в руке. На него набросились журналисты.

– Полковник, это правда, что пленные готовили нападение на тюрьму, чтобы освободить своих бывших главарей?

– Да, вчера стало известно, что из лагеря для военнопленных, которые работали на разборке развалин, сбежало несколько человек, – сухо сказал полковник.

– С оружием?

– Нет. Но информация, что среди них есть люди, желающие добраться до подсудимых, к нам поступала и ранее. Поэтому я принял меры.

– Поэтому или потому что появилась статья Пегги Батчер?

Полковник какое-то время тяжело дышал, успокаивая себя. Справившись с волнением, сказал:

– Госпожа Батчер правильно поставила вопрос о безопасности подсудимых и необходимости более жесткого контроля за военнопленными. И хотя я уверен, что всякая попытка нападения на тюрьму окончилась бы провалом, мы сочли нужным отреагировать на выступления прессы…

– Возможность побега или освобождения все-таки существует?

– Напишите в свои газеты так: «Всякая возможность побега для моих клиентов исключена. Принятые нами меры имеют больше психологическое значение». Если бы вы знали, как мы их охраняем, вы бы, несомненно, со мной согласились.

– А что стало с теми двумя эсэсовцами, которые бежали и скрылись в развалинах? Их удалось задержать?

– Один из них убит во время погони… Может быть, убит и второй. Но тело его пока не обнаружено. Искать его в развалинах очень опасно для моих солдат – там все разрушено бомбардировками, а кое-где можно и подорваться. Я не хочу, чтобы мои солдаты после войны становились калеками и погибали! – яростно закончил Эндрюс. – А теперь прошу прощения, господа, у меня много дел. Но уверяю вас, никаких эсэсовцев вы здесь больше не увидите!

Постскриптум

Будущий эсэсовец сразу должен был понять, что он вступает в святую святых нацистского государства – в элитную организацию. Он должен был уверовать в то, что немцы – элита наций, а эсэсовцы – элита немцев.

В основу отбора был положен расовый принцип. «Родословные» эсэсовцев должны были быть стопроцентно «чистыми». Требование расовой чистоты распространялось также и на жен эсэсовцев. Низшие чины должны были предоставить справку о том, что его предки с 1800 года являлись арийцами, командирам или кандидатам в командиры требовалось засвидетельствовать, что их прямые родственники не имели примеси неарийской крови с 1750 года.

Эсэсовцы были убеждены, что они являются расовой элитой. Вследствие этого они считали и своим долгом, и своим правом решать, имеют ли остальные право на существование.

Пребывание в СС сопровождалось целым рядом ритуалов. Существовавший свод правил ставил эсэсовцев в совершенно особое положение. Значение этих правил заключалось в том, что даже прямые привилегии эсэсовцев – они не проходили обязательной службы в вермахте, им больше платили, нежели всем остальным кадровым военным, – облекалось в форму некой идеологической аскезы: кому больше дано, с того больше и спросится.

Эсэсовцы не подчинялись юрисдикции обычных судов. Для них существовали собственные суды.

Глава XVIII

Я не забуду и не прощу

Вечером в ресторане пресс-кемпа коллеги праздновали успех Пегги. Они, все опытные профессионалы, знали цену таким публикациям, такому успеху. Здесь был, разумеется, неунывающий Крафт. А рядом с ним сидела, по-русски зябко кутаясь в теплый платок, наброшенный на плечи, Ирина.

И среди разноплеменной и разноязыкой толпы, заполнявшей ресторан, это было для Реброва самое дорогое и близкое лицо. А затащила его сюда неугомонная Пегги.

Денис чувствовал, что томительная пауза, наступившая в их отношениях с Ириной в последние дни, должна была вот-вот оборваться, и она должна завершиться каким-то решительным объяснением или поступком, после которого пути назад уже не будет.

Ирина вдруг встала и направилась прочь от стола. Он завороженно смотрел ей вслед, и тут она обернулась. Он поймал ее взгляд, встал и пошел за ней.

В темном парке, окружавшем пресс-кемп, было пустынно. Таинственно колыхались и шумели под порывами неожиданно теплого влажного ветра черные ветви старых деревьев, сплетенные в единую паутину. Свет луны, пробивавшийся сквозь их крону, мерцая, отражался в лужах. Какие-то невнятные звуки, доносившиеся со всех сторон были таинственны и полны неясных предчувствий и тревоги…

– Помнишь рассказ, который я тебе давала? – вдруг спросила Ирина. – Бунина? «Чистый понедельник»?

– Да.

– Уже ближе к концу, когда он и она возвращаются с капустника в Художественном театре… И она говорит ему, чтобы он отпустил шофера… И еще она говорит, что много думала о нем… Я тоже… думала…

Ребров порывисто обнял ее. Она не отстранилась. Только чуть запрокинув голову, прямо посмотрела ему в глаза. И стало ясно, что случилось то, чего важнее нет и не будет уже в его жизни. Случилось навсегда.

Ирина вдруг раскрыла ладонь, и Ребров увидел, что в руке у нее ключ.

– Княгиня… Татьяна Владимировна… уехала в Париж… Она оставила мне ключ от своей комнаты…

На другой день Ребров шел по бесконечным коридорам дворца, ничего не замечая вокруг. Ведь так счастлив он еще не был никогда. Он думал о прошедшей ночи, об Ирине, и не мог до конца поверить, что это было с ним. Ему хотелось, чтобы так было всегда. Но память почему-то неумолимо возвращала его к последним минутам свидания – каким-то особенно трогательным и волнительным. Денису слышался голос Ирины, в котором, как ему показалось в минуты прощания, звучали щемящие нотки тревоги. Эта тревога передавалась ему. И от этого на душе делалось тяжело и беспокойно. А еще ему показалось, что их свидание прошло с неким привкусом разлуки. Неожиданно он буквально наткнулся на кого-то и поднял глаза. Перед ним стоял барон Павел Розен и смотрел на него отчаянными глазами. Лицо его было мертвенно бледно.

– Простите, я задумался, – извинился Ребров и сделал шаг в сторону, пропуская Розена. Вот уж кого ему сейчас не хотелось видеть, так это человека с детства безнадежно влюбленного в Ирину.

Розен продолжал стоять на его пути.

– Сударь, мне надо объясниться с вами, – несколько высокопарно проговорил он.

– Объясниться? – удивленно переспросил Ребров. – А что собственно случилось?

– Давайте отойдем в сторону. Наш разговор должен вестись без посторонних.

Ребров, подумав, согласился. Он понимал, что Розен находится в состоянии, которое может привести к скандалу. Совершенно ненужному.

– Ну что ж, извольте. Вон там в конце коридора есть закуток, где нам никто не помешает…

Когда они скрылись от посторонних глаз, Ребров спокойно и максимально доброжелательно осведомился:

– О чем вы намерены говорить? Я вас слушаю, господин барон.

– Речь идет об Ирине Юрьевне Куракиной… Я намерен потребовать от вас прекратить ваше знакомство с княжной. Оставьте княжну в покое! Вы слышите – оставьте Ирину!

– Простите, а она что – уполномочивала вас для такого разговора?

– Разумеется, нет. И вы сами прекрасно это понимаете!

– Тогда давайте закончим нашу беседу на этом. Все, что Ирина Юрьевна сочтет нужным, она сообщит мне сама. У меня нет желания обсуждать с вами наши с ней отношения. Это касается только нас двоих. Позвольте пройти.

Розен нервно схватил Реброва за руку. Его трясло.

– Нет, вы выслушаете меня! Я заставлю вас!

– Уберите руку. Иначе это плохо кончится для вас…

Розен отдернул руку.

– Ну что ж, я знал, что разговаривать с вами бесполезно. Где вам понять, в какой чудовищной ситуации оказалась Ирина.

Ребров, уже собиравшийся уходить, остановился.

– Что вы имеете в виду?

– Ирина… – Розен запнулся, но потом продолжил: – Она увлеклась вами… Как же – представитель победоносной русской армии! У нас, в эмиграции, многие вдруг поверили, что речь идет именно о русской армии! Глупцы! Они верят, что теперь в России все изменится, что пришла пора забыть старое… Забыть все, что творилось во время революции и потом…

– Вы, как я понимаю, к их числу не принадлежите?

– Не принадлежу. И никогда не буду принадлежать. Я не намерен забывать и прощать. Я не буду предавать память своих близких, которых стерли с лица земли сапогами пьяных пролетариев!

– Хорошо, это я понял. Прошу только заметить, что я родился уже после революции, поэтому странно обвинять меня в том, что случилось тогда.

– Все равно вы – из них. Вы их наследник. А Ирина – она из нашего мира. И у него нет ничего общего с вашим миром. Уже сейчас за ее спиной шепчутся, распространяют чудовищные слухи, что советская разведка ее завербовала, что она работает на вас…. Вы не можете себе представить, что будет с Марией Алексеевной.

– А кто такая Мария Алексеевна? – глухо спросил Денис.

– Это мать Ирины, которая никогда не забудет, что сделала с ее мужем и сестрами ваша революционная матросня… Вы не знаете ничего о том, как они близки с Ириной… Вы не понимаете, что произойдет, если все раскроется о ваших отношениях! Ирина не сможет пойти против воли матери, а если, не дай Бог, решится… кто-нибудь из них непременно наложит на себя руки…

Денис молчал. Что он мог сказать на это? Потом, стараясь быть спокойным, спросил:

– Что вы от меня хотите?

– Черт! – воскликнул Розен. – Я же знал, что делать этого не стоит! Что вам до наших слез!.. Что вы можете понять? Как? Во время революции для всяких там комиссаров особым шиком было попользоваться дворяночками… Все то же самое! Ненавижу!

Розен повернулся на каблуках и пошел прочь, сложив руки за спиной…

Постскриптум

«Письмо, полученное мною недели через две после того, было кратко – ласковая, но твердая просьба не ждать ее больше, не пытаться искать, видеть:…..Не вернусь, пойду пока на послушание, потом, может быть, решусь на постриг… Пусть бог дает сил не отвечать мне – бесполезно длить и увеличивать нашу муку…“»

Из рассказа Ивана Бунина «Чистый понедельник»

Книга II. И воздастся вам…

Охраняется законом РФ об авторском праве.

Воспроизведение книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения правообладателей.

В оформлении книги использованы кадры из сериала «Нюрнберг. Контригра». В ролях: Артем Михалков, Юлия Снигирь, Сергей Астахов, Мария Порошина, Галина Польских, Михаил Пореченков, Сергей Гармаш и другие.

В страшном послевоенном Нюрнберге должен начать работу небывалый в истории судебный процесс над главарями поверженного рейха. Именно здесь наши контрразведчики ведут тайную войну с теми, кто намерен любой ценой не допустить вынесения справедливого приговора, которого ждет весь мир.

Практически снесенный с лица земли Нюрнберг становится ареной безжалостной борьбы, тайных и открытых схваток. Тут орудуют скрывшиеся в подполье нацисты, плетут интриги спецслужбы, торгуются политики и дипломаты, блистают кинозвезды. Громадная работа по разоблачению злодеяний фашистов, проделанная нашей делегацией во главе с Главным обвинителем от Советского Союза Романом Руденко, находится под угрозой.

И именно здесь, на территории, оккупированной американскими войсками, самоотверженно действует майор нашей контрразведки Денис Ребров – ему поставлена задача особой государственной важности.

Но причудлива судьба человеческая. В этом же старинном имперском городе, где среди развалин обитают тени людей, готовых на все ради пачки сигарет и куска хлеба, откуда на человечество ежедневно обрушивается правда о немыслимых преступлениях, которые невозможно представить, Денис Ребров встречает женщину своей жизни – княжну Ирину Куракину из семьи российских аристократов-эмигрантов. Но между ними пропасти, которые грозят гибелью обоим, ведь они принадлежат разным частям трагически расколовшегося русского мира…

На страницах книги кроме Главных обвинителей от СССР – Романа Руденко и его коллеги из США – Роберта Джексона, читатель встретит немало и других реальных исторических персонажей – главарей Третьего Рейха Геринга и Риббентропа, Гесса и Кальтенбруннера, кинодиву Ольгу Чехову, которую называли любимой актрисой Гитлера, и саму Марлен Дитрих, «вождя народов» – Сталина и его ближайших соратников: Молотова, Берию и Вышинского…

В основу романа положены неизвестные доселе факты и данные, которые автор, посвятивший изучению Нюрнбергского процесса многие годы, получил от его участников и свидетелей.

Часть первая

Тайные договоренности

Глава I

Сделай это!

Колоссальный маховик небывалого в истории международного судебного процесса набирал ход, раскручивался все стремительнее.

Он работал со скрипом, ибо был чрезвычайно громоздок и наскоро сконструирован, к тому же у него имелась масса противников, утверждавших, что юридически чистый и непредвзятый процесс в такой ситуации невозможен. И все-таки остановить его было уже практически невозможно – весь мир требовал суда. И даже обозначившиеся серьезные противоречия в подходах к функционированию трибунала двух главных действующих лиц – русских и американцев – не могли похоронить начатое дело.

Советские следователи, наконец, добившиеся согласия американцев на самостоятельные допросы обвиняемых – до этого их допрашивали только американские следователи, в таком же положении были и другие делегации, – занялись «живой» работой. Главный обвинитель от СССР Руденко лично утвердил опросные листы по которым следовало непременно допрашивать обвиняемых.

Кроме того, именно сейчас было очень важно понять, как будут вести себя непосредственно во время процесса фашистские бонзы, чего от них ждать, будут ли они действовать согласованно или каждый будет бороться только за себя и валить вину на других. Именно этим занимался Ребров, участвовавший по приказу генерала Филина практически во всех допросах в роли следователя-ассистента.

Тревожное напряжение в следственной группе, да и во всем аппарате главного обвинителя от СССР после совещания в Москве, где благодаря генералу Филину донос полковника Косачева остался без последствий, спало. Обстановка была вполне рабочей. Однако многомудрый Филин предупредил Реброва, что Косачев своего поражения не простит, и наверняка объектом его ненависти станут именно они – Филин и Ребров…

«Теперь он займется нами, так что не подставляйся, – предупредил Филин. – Намек понял?» Понять было нетрудно – речь шла об Ирине.

После того, что произошло у княгини Трубецкой, Денис и Ирина виделись мало, урывками. И не только потому, что было трудно встречаться без посторонних глаз, что оба оказались загружены навалившимися со всех сторон делами, а и потому, что оба понимали: случившееся у княгини Трубецкой было рубежом, который то ли прекращал их отношения, то ли делал уже совершенно иными. Нужно было каждому что-то решать для себя, причем необыкновенно важное, от чего зависела вся дальнейшая жизнь. И от этой нерешенности любая встреча, даже взгляд казались или последними, прощальными, или обещанием будущего, пусть не ведомого, но от которого нельзя отказаться.

Именно обо всей этой неопределенности, которая неизвестно чем разрешится, неотрывно думал Ребров в кабинете для допросов, где они с Александровым ждали, когда приведут Иоахима фон Риббентропа, бывшего министра иностранных дел Третьего рейха. Рядом с Александровым сидела новая переводчица, на днях прибывшая из Москвы, – очень красивая, ухоженная, модно одетая женщина лет тридцати.

Когда ввели Риббентропа, поразил его внешний вид – на нем, еще недавно щеголявшем в ловко сидящих смокингах и фраках или затянутом в форму эсэсовского генерала, была непонятного цвета жеваная рубашка с обтрепанным воротом, поверх которой болтался бесформенный коричневый пиджак. На ногах грубые башмаки без шнурков, которые им не разрешала иметь американская охрана. Худое лицо Риббентропа с запавшими щеками заросло пегой щетиной. Усевшись на стул посреди комнаты, этот человек, не так давно диктовавший волю Германии и Гитлера целым государствам, весь угодливо подался вперед, изображая абсолютную готовность отвечать на все вопросы.

В кабинете, как это было заведено у американцев, были посторонние люди, которые вели себя так, словно попали на театральное представление. Вслед за Риббентропом неожиданно появился не кто иной, как Крафт. Он устроился на стуле в углу и весело подмигнул Реброву: мол, давно не виделись…

– О, я всегда был верным другом Советского Союза, – преданно глядя в глаза Александрову, заговорил Риббентроп. – Чтобы добиться заключения Пакта о ненападении с Россией мне пришлось преодолеть большое предубеждение, существовавшее в руководящих кругах Германии. Очень большое! – Риббентроп для убедительности поднял указательный палец.

Александров кивнул головой и протянул руку к лежавшей на столе пачке сигарет. Достав сигарету, он рассеянно захлопал ладонью по столу в поисках коробка спичек, лежавшего чуть в стороне. Риббентроп вдруг быстро наклонился вперед, и протянул руку. Схватив коробок, он торопливо зажег спичку и поднес к сигарете Александрова. Тот удивленно посмотрел на него, прикурил и даже кивнул в знак благодарности. Риббентроп радостно улыбнулся.

– Кстати, господин Александров, а не встречались ли мы с вами в Москве? – уже как бы по-свойски спросил он. – Я хорошо помню, что среди русских дипломатов был человек с такой фамилией.

– Нет, – сухо ответил Александров. – Я никогда не работал в МИДе.

– О, как жаль! – расстроился Риббентроп. – У меня остались от визита в Москву самые приятные воспоминания. Вся история могла пойти совсем по-другому, если бы…

Александров хлопнул ладонью по столу.

– Господин Риббентроп, у нас не вечер приятных воспоминаний, а допрос. Какое отношение вы лично и ваше министерство имели к подготовке нападения на Советский Союз?

Риббентроп прикрыл глаза ладонью, слегка наклонился вперед, словно мучительно что-то вспоминая. Такое происходит всякий раз, когда ему нужно продумать свой ответ, потянуть время, отметил для себя Ребров. Но не только поэтому. Риббентроп сломлен морально, истерзан страхами, память действительно зачастую отказывает ему, хотя он готов бесконечно вспоминать какие-то ничего не значащие детали. И вообще, он слабый, зависимый от чужой воли человек.

– Я ничего не знал о планах войны с Россией, – наконец выдавил Риббентроп из себя. – Ровным счетом ничего. Гитлер все решал сам или с узким кругом приближенных, в который я не входил.

– Но ведь шла дипломатическая подготовка войны, обеспечивалось участие в войне союзников Германии…

– Я не принимал в этом участия.

– Как же так? Вы, министр иностранных дел, не принимали участия? – откровенно засмеялся Александров.

Риббентроп по-женски всплеснул руками.

– Уверяю вас, вы не найдете никаких официальных соглашений на сей счет за моей подписью! Никаких! Поддержка обеспечивалась путем устной договоренности между Гитлером и руководством стран-союзников.

– Но в плане «Барбаросса» прямо говорится, что Командование германских вооруженных сил совместно с министерством иностранных дел, которое вы возглавляли, обеспечивает участие в войне союзников…

– Мне не был известен план «Барбаросса»! – глядя прямо в глаза Александрову, произнес Риббентроп. – Он был вне моей компетенции.

Александров только удрученно покачал головой.

– Когда вы узнали, что принято решение напасть на Советский Союз?

Риббентроп опять прикрыл глаза рукой.

– Об этом мне стало известно только 22 июня 1941 года. Буквально за несколько часов до того, как германские войска по приказу Гитлера вступили на вашу территорию… Да-да, я понимаю, это может показаться вам странным, но при том режиме, что существовал в Германии, положение дел было таково, что министр иностранных дел многое – очень многое – не знал! А о многом узнавал последним.

– Слишком о многом! – усмехнулся Александров. – Прямо-таки обо всем.

– Вы правы, – не моргнув глазом, согласился Риббентроп. – Таков был режим.

– Но еще до нападения вы, как министр, созвали совещание различных ведомств рейха и дали пропагандистские установки: войну с СССР, для международного общественного мнения нужно освещать сугубо как превентивную, всячески обвиняя в ней Советский Союз.

Риббентроп вдруг громко шмыгнул носом.

– Я не помню такого совещания.

– Но тому есть документальные подтверждения…

– Возможно, есть документы, в которых что-то такое записано, но это вовсе не означает, что так было в действительности. Я был против войны с Советским Союзом, и потому от меня скрывали подготовку к этой войне.

– Скажите, вы знаете человека по фамилии Багратион-Мухранский?

– А кто это?

– В 1942 году съезд представителей грузинских эмигрантских организаций в Риме признал князя Ираклия Багратиона-Мухранского законным претендентом на престол независимой Грузии. Прошу вас обратить внимание на дату и место —1942 год, Рим, столица государства, где правит ближайший союзник и единомышленник Германии Муссолини… Германские войска рвутся к Сталинграду и Кавказу, самое время строить планы расчленения Советского Союза, и, в частности, посадить на грузинский престол своего царька.

– Не помню такого. Я вообще этими вопросами не занимался.

– Но существовал специальный штаб по отделению Кавказа от СССР после победы. Что, МИД Германии ничего о нем не знал?

– Этими вопросами занимался Розенберг!

– Но Розенберг утверждает, что вы активно помогали ему. Что, согласитесь, логично, учитывая вашу должность.

Риббентроп с мольбой и укором посмотрел на Александрова.

– Зачем вы меня мучаете? Вы не представляете, в каком я был положении… Не представляете! Это было так мучительно…

Ребров, обменявшись взглядами с Александровым, неожиданно спросил:

– Скажите, а если бы сейчас, после всего что произошло, здесь появился Гитлер и сказал: «Сделай это!»…

Риббентроп с изумлением посмотрел на Реброва.

– Господи, как вы догадались? Ведь я часто думаю об этом…

– Так как бы себя повели?

– О, я бы повиновался ему… Да, и после всего, что произошло! В нем была невероятная, поистине дьявольская сила. Вне всякого сомнения, он был наущаем самим дьяволом… Мы, обычные люди, легко поддаемся внушению. Поклоняемся силе, как идолу. Вот таким идолом был для немцев Гитлер…

– Хотите сказать, что Гитлер изнасиловал немецкий народ?

– О нет, он не изнасиловал наш народ, он его совратил и развратил. Как мужчина совращает и развращает женщину. Вы не представляете себе, что тогда на нас, немцев, нашло…

– На вас лично?

– И на меня, и на всех немцев… Это было безумие, сумасшествие! Вы не испытали эти горячечные денечки! Когда всех нас несла некая сила!.. Сначала Гитлер увлек нас, потом взбаламутил весь мир, а потом просто исчез и оставил нас тут отвечать за все, что было… Нас, обычных людей, «бацилл планеты»…

– Как вы говорите? – не сразу разобрал Александров, недоверчиво взглянув на красивую переводчицу. – «Бацилл планеты»?

– Да, именно так Гитлер именовал человечество… Именно так. Мы были всего лишь его тенью. А нас собираются судить… – голос Риббентропа стал еле слышен. – За что? Зачем нужен этот суд? Неужели нельзя отыскать более мирное решение, но победители собираются громоздить ненависть на ненависть. Эти горы ненависти погубят всех, накроют весь мир… Я готов принять любой приговор, но только без этого ужасного суда…

Риббентроп выглядел уже совершенно жалко, глаза его были полны слез.

Крафт, сидевший в самом углу, поднялся и направился к выходу. В двери он оглянулся и сделал Реброву знак, означавший, что есть разговор.

Когда плачущего, едва передвигающего ноги Риббентропа увели, Александров, Ребров и переводчица на какое-то время остались одни в пустом кабинете.

– Я свободна? – спросила переводчица, собирая свои бумаги.

Александров кивнул.

Когда за ней закрылась дверь, Александров задумчиво сказал:

– Новенькая. Только приехала. Фамилия Белецкая… Немецкий знает, как родной, но… – он наставительно поднял палец. – Есть муж. И не просто муж, а генерал.

– Ну и что? – удивился Ребров, который был еще под впечатлением допроса и поведения Риббентропа.

– Да ничего, – Александров улыбнулся каким-то своим мыслям. – Просто женщина очень красивая, майор. На нее тут сразу заглядываться стали… Есть на что…

Ребров пожал плечами и нетерпеливо спросил:

– Георгий Николаевич, вы думаете, на процессе он будет вести себя так же?..

– Кто?

– Риббентроп.

– A-а, этот… Да черт его знает! В том-то и заковыка, майор. И нам с вами надо в этом разобраться.

Постскриптум

«В первые часы утра 22 июня 1941 г. я ждал вместе с Риббентропом в его кабинете на Вильгельм-штрассе прихода советского посла Деканозова…

Я никогда не видел Риббентропа в таком возбужденном состоянии, как в те пять минут перед приходом Деканозова. Он метался по комнате, как зверь в клетке.

«Фюрер абсолютно прав, что нападает сейчас на Россию, – говорил он скорее самому себе, чем мне… – Русские, несомненно, нападут сами, если этого сейчас не сделаем мы…»

Из воспоминаний личного переводчика Гитлера Пауля Шмидта

Глава II

Встречные обвинения

Крафта, естественно, Ребров нашел в пресс-баре.

Перед ним стояли несколько бутылок пива, он курил, непрерывно с кем-то раскланивался, и был, как всегда, чрезвычайно доволен жизнью. – Не знал, что вы посещаете допросы, – сказал Ребров. – Зачем вам это?

– Ну, во-первых, просто интересно посмотреть вблизи на чудовищ, которые едва не захватили власть над миром, – засмеялся Крафт. – А во-вторых, бизнес. Я ищу материалы для своего издательства, причем такие, на которых можно заработать. А господин Риббентроп, как мне рассказали, непрерывно что-то пишет. Почему бы не приобрести, если это интересно?

– Ну, не знаю, кому это может быть интересно. Министр, холуйски подносящий спичку… Лакей! К тому же не скрывающий своего лакейства. Да еще непрерывно лгущий и очумевший от страха…

Крафт улыбнулся горячности Реброва.

– Вы еще не сказали, что до того как стать министром он весьма пошло торговал шампанским.

– Вот именно! Торгаш несчастный!

– Видите ли, не все так просто. Ведь Гитлер был в свое время никому не нужным бездомным психопатом. Безработным… И что из того? Кстати, Риббентроп, когда началась Первая мировая война, спокойно жил в Канаде и имел свой бизнес. Но он по своей воле отправился в Германию, чтобы воевать, скрыл, что у него удалена одна почка. Он был награжден Железным крестом, дослужился до обер-лейтенанта… Так что он не такой слизняк, как это могло показаться вам сегодня. Во всяком случае, не всегда был таким… Кстати, по моей информации, остальные подсудимые его не любят и даже презирают.

– Почему?

– Ну, видите ли, он среди них чужак… Он ведь и в нацистскую партию вступил достаточно поздно только в 1932 году, незадолго до прихода нацистов к власти. Для старых членов партии он был буржуй, примазавшийся к ним. Они-то еще в начале 20-х годов в мюнхенских пивных дрались с коммунистами, били друг друга скамейками и пивными кружками по головам, а тут появляется торговец, который еще и добавил к своей фамилии дворянскую приставку фон… Но он очень понравился Гитлеру, который как-то оказался в его доме. Это был такой уютный буржуазный дом, где за Гитлером очень трогательно, почти, как говорят, с материнской нежностью ухаживала фрау Риббентроп. Именно она учила фюрера правильно пользоваться ножом и вилкой… А сам Риббентроп много рассказывал Гитлеру о жизни в Канаде и Америке, где тот никогда не был.

– Но нацистом-то он стал!

– Не думаю, что настоящим, так сказать, подлинным. То есть в чем-то симпатизировал их взглядам, но антисемитом Риббентроп никогда не был. Среди его деловых партнеров, знакомых и друзей было очень много евреев. Вряд ли он поддерживал расовую теорию нацистов, потому как вообще не был фанатиком. Это не Геббельс, не Розенберг, не Гиммлер… Но вот Гитлер его просто заворожил и подчинил себе. А с другой стороны, он его страшно боялся. Гитлер однажды наорал на него, и ужас остался в нем на всю жизнь. Поэтому он беспрекословно выполнял то, что от него требовал фюрер. Он мог быть с ним не согласен, но перечить ему он был просто не в состоянии. Понимаете, физически не мог. Как и многие другие.

– Знаете, я иногда думаю: а может, Гитлеру действительно это самое Копье Судьбы помогало? Иначе как объяснить, что эти ничтожества, которые сейчас твердят, что ничего не знали, ни к чему не причастны, во главе с ним стали для немцев сверхчеловеками? Как в это можно было поверить, глядя на них? Действительно мистика…

– Ну, вы с мистикой полегче! Знаете, наши американские психологи сейчас очень увлекаются тестированием – проверяют уровень интеллекта с помощью всяких вопросов. Протестировали они и этих ничтожеств, как вам кажется. Так вот у всех этих жалких, как вы выразились, людишек достаточно высокий интеллект…

– Верится с трудом.

– И тем не менее. 120 пунктов, набранные при тестировании, считаются средним интеллектуальным уровнем. Так вот ниже он оказался только у трех подсудимых.

– Не помните, у кого?

– Ну, почему же… У Штрейхера, Заукеля и Кальтенбруннера… У остальных – выше. У Геринга, Шахта, Зейс-Инкварта и Деница – исключительно высокие баллы. Исключительно!

– А у Риббентропа?

– Весьма высокий. Так что не надо думать, что это ослы и психопаты. Эти люди сумели воспользоваться исторической ситуацией, как говорится, оседлать волну… Но сейчас каждый из них сбит с толка, озабочен лишь своей судьбой. И думает только о том, как бы выжить. Любой ценой. Ради этого готовы на все. Но не знают, как именно это сделать и можно ли сделать вообще… К тому же психика человека после такого сокрушительного падения с высот власти в бездну не выдерживает. Да и тюрьма непривычных к ней людей ломает. Впрочем, черт с ними! Что с нашей милой красавицей Ириной? Вы не знаете?

– Нет, – с трудом выговорил Ребров. – А что?

– Она выглядит усталой и задумчивой. Ну, вам, русским, это свойственно… Но мне показалось, что она было задумчива как-то особенно.

Ребров пожал плечами, встал. Он старался не смотреть в глаза Крафту.

– Мне пора. Много дел…

– Да-да, я понимаю – чем ближе начало процесса, тем больше забот.

Крафт смотрел на него понимающе и даже с сочувствием, но это понимание Реброву было невыносимо. Не говоря уже про сочувствие.

Генерал Филин слушал отчет Реброва о допросе Риббентропа. Слушал внимательно, но ни на секунду не переставая думать о своем.

Ребров, которого не переубедил разговор с Крафтом, не жалел красок, расписывая ничтожество Риббентропа, не стесняющегося своего ужаса перед судом, заискивающего перед следователями и охраной, всем своим видом показывающего, как он подавлен страданиями, выпавшими на долю человечества из-за преступных, как он сейчас понимает, действий нацизма, но тут же принимающего позу безвинно оклеветанного человека, когда речь заходит о его собственной вине…

А Филин, слушая разгоряченного Реброва, думал о том, что именно от раздавленного и поверженного в прах Риббентропа, которого теперь открыто презирают даже его подельники, во многом зависит, может быть, судьба всего процесса. Москва категорически требовала, чтобы договор о ненападении между Германией и СССР если и упоминался на процессе, то только в нашей редакции. Например, так, как говорилось в телеграмме Молотова: «22 июня 1941 г. гитлеровские заговорщики, вероломно нарушив договор о ненападении, без объявления войны, напали на советскую территорию, начав, тем самым, агрессивную войну против СССР». И больше ни слова. Ни в коем случае. Стоять на этом любой ценой. Упоминание «секретных протоколов» к договору, вокруг которых может быть поднято множество спекуляций, не допускать. Как и политическое толкование событий, относящихся к заключению договора, которое предлагают англичане.

С политическим толкованием все было ясно. Его можно было развернуть в какую угодно сторону. Это тогда, еще до начала войны, все искали способа избежать столкновения с почувствовавшей свою силу Германией. Но сделать это за чужой счет. Все попытки СССР заключить союз с Западом против Гитлера кончились ничем. Запад крутил, тянул время, рассчитывая в конечном счете оставить Советский Союз один на один с Германией. Кстати, даже Черчилль назвал такую политику «величайшей глупостью», и признал: «Кремль потерял веру в обеспечение безопасности совместно с западными державами. Россия обязана позаботиться о себе». Но с тех пор прошло много времени, Гитлер разбит и теперь много желающих доказывать, что и они пахали… А вот в действиях русских можно найти при желании много чего, что не укладывается в ваши «цивилизованные» представления о добре и зле. Где вы были со своими представлениями, когда мы захлебывались кровью под Москвой и Сталинградом!..

– Товарищ генерал, вы меня слышите?

Ребров удивленно смотрел на Филина.

– Извини, задумался. Ладно, с Риббентропом, с одной стороны, все ясно…

– А с другой стороны?

– А с другой, непонятно, все-таки непонятно, как он себя поведет во время процесса? Чего от него ждать? Передай Гектору, что нас интересует именно этот момент.

– А мне с ним все понятно – будет лебезить и выворачиваться. Врать. Делать вид, что ничего не помнит. Вот и все. Больше от него ждать нечего.

– Хорошо если так. А вдруг он способен выступить со встречными обвинениями? Или его к этому подтолкнут…

– А какие у него могут быть встречные обвинения? – не понял Ребров.

– Ладно, об этом в другой раз, – вздохнул Филин. – Мне надо срочно заглянуть к Покровскому, а ты готовь шифровку для Гектора.

Постскриптум

«Информация, которую посредством секретных операций смогли добыть советские разведчики во время Второй мировой войны, содействовала военным усилиям Советов и представляла такого рода материал, который являлся предметом мечтаний для разведки любой страны».

Аллен Даллес, директор ЦРУ США

Глава III

Секретные договоренности

Рабочий стол заместителя Главного обвинителя от СССР полковника юстиции Юрия Владимировича Покровского был завален бумагами так, что в них, казалось, уже не было возможности разобраться. Худощавый, седой, в круглых очках, с усами квадратиком, какие носили тогда многие советские руководящие работники, Покровский явно нервничая перечитывал бланки телеграмм, которыми его в отсутствие Руденко засыпала Москва.

Когда в кабинет один за другим вошли, весело переговариваясь Александров, Филин и помощник Главного обвинителя от СССР генерал-майор Николай Дмитриевич Зоря, красивый, темноволосый, сорокалетний мужчина, Покровский встал. Во время войны он был военным прокурором армии, затем помощником военного прокурора фронта, а перед назначением в Нюрнберг работал начальником юридического отдела советской части Союзной Контрольной Комиссии в Австрии, но оставался всего лишь полковником. Все же вошедшие были генералами, и потому он чувствовал некоторую неловкость. Филин эту неловкость почувствовал и поспешил перейти к делу.

– Как прошло совещание Комитета обвинителей?

– Разругались, – удрученно развел руками Покровский. – Когда я сказал, что мы просим отложить процесс на небольшой срок из-за болезни Руденко, Джексон чуть из штанов не выпрыгнул от возмущения. А потом заявил, что Соединенные Штаты начнут процесс в намеченное время, даже если им придется сделать это в одиночку.

– А англичане? – поинтересовался Зоря.

– Ну, те как всегда, поближе к американцам – мол, пусть Советский Союз официально объявит о том, что берет на себя всю ответственность за дальнейшие задержки. Французы зато на нашей стороне. Даже пригрозили, что возьмут самоотвод, если процесс начнется без советского обвинителя. В общем, шум поднялся большой.

– Ну и на чем остановились? – озабоченно спросил Александров.

– Договорились еще раз встретиться вечером.

– В Москву уже доложили? – спросил Филин.

– Доложил… Вот последняя телеграмма: «Если на заседании обвинителей будет складываться мнение большинства обвинителей против нашего предложения об отложении процесса, то Вы должны заявить, что Вами не получено полномочий участвовать на процессе в случае, если процесс начнется без Главного обвинителя от СССР. И что Вы вынуждены будете довести до сведения Советского Правительства об отклонении предложения Советского обвинителя и о создавшемся в силу этого положении…» Вот такие указания. Что теперь делать?

– Да уж, задачка на вычитание, – насмешливо покачал головой Филин.

– Тут еще разъяснение: «Наше предложение содержит в себе угрозу отказа от участия в начинающемся процессе, но еще не является отказом. Таким образом, наше предложение является способом давления на других обвинителей для достижения нашей цели»…

Наступившая пауза длилась довольно долго.

– Да, попал ты, Юрий Владимирович, – поднял брови Александров. – Тут не задачка, тут логарифм какой-то!

Покровский обвел всех взглядом, явно прося поддержки.

– Тут ведь дело-то еще в чем… Джексона можно понять. Порядок выступлений предусмотрен следующий. Первая речь – Джексона. Называется «Общий план или заговор» и будет построена на документах, на анализе доказательств и потому займет два-три дня. После речи Джексона его помощники будут зачитывать суду все документы, на которые Джексон будет ссылаться в речи. Это еще несколько дней. Вторая речь – английского обвинителя. Она займет минимум одно полное заседание. Затем будут зачитываться документы. Третья речь – француза. А там Рождество и Новый год. Руденко будет выступать последним, в завершение. Англичане и говорят: зачем откладывать, если Руденко должен будет выступить через месяц в лучшем случае?

– Оно, конечно, – развел руками Александров, – только попробуй Москве это объясни. И ее тоже можно понять – как же процесс начнется без нас? За что мы кровь проливали?

– Я думаю Москву больше интересуют нежелательные вопросы, – задумчиво сказал Филин. – И давление на Комитет связано именно с ними. Москва хочет исключить возможность провокаций на сей счет.

– Ну, тут многое сделано, еще когда товарищ Руденко был на месте, – с облегчением доложил Покровский. – Окончательно принято общее решение Комитета обвинителей. Обвинители намерены энергично избегать скользких вопросов и не давать возможности подсудимым заниматься дискуссиями или вовлекать суд в дискуссии. В этой связи признали желательным обменяться списком вопросов, которые не должны обсуждаться на суде, с тем, чтобы иметь возможность во время процесса их отводить немедленно.

– Москва об этом уже знает?

– Я сегодня сообщил ей об этом.

В кабинет, постучав, вошел офицер с бланком очередной телеграммы, протянул ее Покровскому. Тот, прочитав, обвел глазами присутствующих.

– Москва не возражает против начала работы трибунала в отсутствие Руденко. Сам он прибудет в Нюрнберг при первой возможности.

– Москва, Москва… – ни к кому не обращаясь, заключил Филин. Его коронную присказку каждый мог понимать по своему разумению.

Оставив Покровского и Зорю решать какие-то свои дела, они вышли с Александровым из кабинета. В коридоре Филин спросил:

– Ты тоже, как и Ребров, считаешь, что Риббентроп ни на какие сюрпризы не способен?

Александров спешить с ответом не стал.

– По тому, как он выглядит сейчас, нет. А что может случиться? Кто его знает… Если на него надавят и надавят хорошо… Вопрос – кто?

– Ну, варианта два. Или американцы, или – свои. Из своих это может сделать только Геринг, который сейчас разыгрывает из себя лидера подсудимых, этакого тюремного фюрера. И ставку он делает на то, чтобы рассорить нас с союзниками. Риббентроп, по своей привычке подчиняться, его слушает, но не до такой степени, чтобы бросаться на амбразуру.

– Пожалуй, – согласился Александров. – Во всяком случае, пока…

– Второй вариант – американцы. Мы не знаем, какую работу они ведут в тюрьме. Вернее, знаем, что ведут, но не знаем, какую именно. Они записывают все разговоры заключенных между собой, когда те думают, что их не слышат. И потом, эти так называемые тюремные психиатры и психоаналитики… На самом деле, они, скорее всего, штатные разведчики, обученные вести доверительные беседы, колоть собеседников, оценивать их моральное состояние, находить их слабые места. Для заключенных они – свет в окошке. Отчеты о беседах в камерах сразу поступают к американским обвинителям и в спецслужбы… Ну и, понятное дело, можно не только слушать, но и давать советы, направлять. И посоветовать, например, поставить вопрос о секретных договоренностях.

Постскриптум

Молодой американский врач и психиатр Леон Голденсон наблюдал за психическим состоянием заключенных и главных свидетелей. Все они, по его утверждению, еще вчера паладины дьявола, теперь, напуганные, старались произвести на любого американца хорошее впечатление, добиться маленьких преимуществ и тем самым, возможно, спасти свою жизнь.

Как правило, они не скупились давать информацию, особенно если она отягощала вину других. Себя же самих они представляли совсем не значимыми и невинными.

Голденсон, хороший слушатель и наблюдатель, понимавший даже язык жестов, беседовал с ними на немецком языке. Это были беседы с персонажами «из ледяной вселенной», напишет он позже…

Глава IV

Ты с нами?

В этой полуподвальной пивной в сохранившейся части Нюрнберга, судя по всему, собирались все спекулянты, шлюхи и прочие темные личности города. Дым тут, несмотря на мерзкое пиво, стоял коромыслом. Олаф сунул хозяину несколько долларов, тот услужливо тут же приволок для него из подсобки отдельный столик, три стула и установил в углу. Обмахнув столик полотенцем, он почтительно осведомился, чего подать.

– Настоящее пиво у тебя есть? – поинтересовался Олаф, усевшись спиной к стене так, чтобы видеть весь галдящий зал и входную дверь.

– Есть, для особо почетных гостей, но… – многозначительно протянул хозяин.

– Деньги пусть тебя не волнуют, – бросил Олаф, выкладывая перед собой пачку настоящих американских сигарет.

Парочка размалеванных девиц с жадными глазами сразу стала подбираться поближе к его столику.

– И скажи своим шлюхам, чтобы они меня не беспокоили, – твердо сказал Олаф, глядя в глаза хозяина пивнушки немигающим взглядом.

Тот понимающе кивнул головой и сразу же отмахнулся от девиц, как от мух, полотенцем. Девушки, тяжело вздохнув, с разочарованным видом стали выглядывать других клиентов.

Олаф смотрел на всю эту мерзкую публику и думал, что при Гитлере, тут надо отдать ему должное, этих людей словно и не было. Они то ли не существовали, то ли не высовывались. Суровая имперская плита висела над их головами и грозила раздавить в любой момент без всякой жалости каждого. Теперь эту плиту разнесли орудия и бомбы союзников, и немцы превратились в стадо распущенных и жадных млекопитающих. А может и в голодных, перепуганных овец. Кому что по силам и по душе.

Хозяин поставил перед ним кружку пива, но уходить не спешил – ждал, когда Олаф оценит его качество. Олаф отхлебнул глоток – пиво было настоящее, немецкое.

– Порядок, – кивнул Олаф. – То, что надо… Когда ко мне придут, принесешь еще такого же.

Хозяин по-военному кивнул и удалился. «Этот порядок помнит», подумал Олаф.

В последнее время, благодаря барону, он научился смотреть на происходившее вокруг гораздо спокойнее. Поражение Германии подняло наверх грязную и мутную пену, считал барон, но скоро все уляжется, немцы вспомнят свои извечные национальные добродетели и примутся за работу. Ситуация полной катастрофы и национального унижения, как после Первой мировой войны, когда Германию топтали, поставив на колени, не повторится. Американцы вовсе не стремились превратить Германию в «картофельное поле», потому пришли к выводу, что ее полный крах послужит на пользу только России. Больше того – мощь Германии очень скоро может понадобиться Западу для уравновешивания неимоверной советской мощи. Так что Германия не будет уничтожена, ей дадут подняться, а дальше будет видно. Сегодня никто не может сказать, каким будет новый послевоенный мир, ясно только, что это будет противостояние Запада и Советов. Оно уже идет и с каждым днем набирает силу. И только предстоящий процесс над нацистской верхушкой пока объединяет их…

– Вы Олаф Тодт?

У его столика стояла молодая темноволосая девушка в наглухо застегнутом плаще с решительно сжатыми губами. Ее можно было бы назвать хорошенькой, если бы не чрезмерно суровое, даже ожесточенное выражение болезненно бледного лица.

– Допустим.

– Я – от Гюнтера.

– А где он сам?

– Скоро будет.

– Отправил вас на разведку, – усмехнулся Олаф. – А сам сидит в засаде…

Девушка его шутки не оценила, она смотрела на него холодными глазами, изредка бросая настороженные взгляды по сторонам.

– Садитесь, – кивнул на стул Олаф. – А то вас примут за проститутку, набивающую цену.

Девушка села.

– А я что, похожа на проститутку? – без особого интереса спросила она.

– Не очень. Хотя сегодня слишком много немок, которые ведут себя именно так…

– Я не из них.

– Это я понял. Как вас зовут?

– Гизела.

Около их стола возник хозяин с двумя полными кружками в руке.

– То самое, – многозначительно сказал он, поставил кружки на столик и почтительно удалился.

– Попробуйте пиво, – предложил Олаф. – Не пожалеете.

Девушка ничего не ответила, но пива отведала. Она была чертовски неразговорчива. И к тому же сильно занята какими-то своими мыслями. Как это и положено фанатику. Интересно, какие у них отношения с Гюнтером и что их связывает?

За соседним столиком какой-то пожилой господин грохнул пустой кружкой по столу и громко воскликнул:

– Разве это пиво? Это же вода!.. До чего довели Германию эти нацистские мерзавцы! Когда же, наконец, русские и американцы вздернут их? Пусть поболтаются на виселицах!

Гизела бросила на мужчину быстрый взгляд. И взгляд этот был полон презрения и ненависти, отметил Олаф. Видимо, девушка прошла школу гитлерюгенда и поработали там с ней на совесть…

– Привет, Олаф! Рад тебя видеть, дружище.

Перед ним стоял Гюнтер Тилковски. Он был в пальто с поднятым воротником и шляпе, надвинутой на глаза.

– О господи, ты похож на американского шпиона! – засмеялся Олаф.

– Я бы им стал, да не знаю, возьмут ли меня, – хмыкнул Гюнтер, усаживаясь напротив него.

Он взял полную кружку и отхлебнул большой глоток.

– Ого, вот это пиво! Обычно здесь подают полное дерьмо. Такое же дерьмо, как вся Германия теперь!.. Впрочем, у вас там во Дворце юстиции, наверное, пиво всегда настоящее?

Олаф согласно кивнул.

– Нам надо поговорить с глазу на глаз.

– Не думаю, что Гизела нам помешает, но… Раз уж ты так хочешь…

Гюнтер повернулся к Гизеле:

– Иди погуляй, я скоро вернусь.

Гизела все с тем же непроницаемым лицом встала и вышла из пивной.

– Где ты сейчас живешь? – поинтересовался Олаф.

– Да какая разница! – отмахнулся Гюнтер, снова припадая к кружке. – Ну, у Гизелы. И что из этого? Ты давай говори, что тебе надо.

– Я хочу знать, что ты собираешься делать? У меня есть сведения, что готовится акция…

– А я тут при чем?

– Брось, Гюнтер, я говорю серьезно. Ты хочешь освободить жирного Германа и компанию…

Гюнтер наклонился вперед и с вызовом сказал:

– Нет, Олаф, я хочу показать этим американским воякам, что они в Германии, а не у себя в Алабаме. Я хочу показать им, что Германия еще жива, и в ней есть люди, с которыми надо считаться. Есть у меня такие мысли.

– И как ты намерен это сделать?

– Как? – Гюнтер помолчал. – Ты же знаешь, что о таких вещах не болтают посторонним. Но Олафу Тодту я могу это сказать… Если Олаф Тодт продаст меня, значит, мне нечего делать на этом свете. А план очень прост. Мы проникнем во Дворец юстиции, возьмем заложников из американцев или англичан и потребуем взамен освободить пленных…

– Ты уверен, что это стоит делать?

Гюнтер со смаком допил пиво.

– Уже все решено. Неужели ты думал, что Гюнтер Тилковски будет смирно перебирать кирпичи и выпрашивать бесплатную похлебку? Ну и к тому же, на проведение этой акции нам выделены хорошие деньги. Если все пройдет успешно, нас сразу же переправят в Южную Америку.

Олаф помолчал.

– А Гизела?

– Она со мной. Она часть нашего плана. Важная часть. Я знаю ее давно.

– Она что – фанатик? Поклонница фюрера?

– Она немка и любит Германию.

– Понятно. Школа гитлерюгенда…

– Вся ее семья погибла во время бомбежки Дрездена, когда англичане стерли город с лица земли вместе со всеми, кто там был…

– Кстати, Геринг, которого ты собираешься спасать, клялся, что ни одна бомба не упадет на немецкую землю.

Гюнтер пожал плечами.

– Мы с тобой тоже кое в чем клялись… Времена меняются.

– Да, времена меняются и это надо видеть.

Гюнтер серьезно посмотрел на Олафа.

– Не надо объяснять мне, что к чему и на каком свете мы сейчас пребываем. Я это знаю не хуже тебя. Но я уже принял решение. А Гизела уже добыла пропуск во Дворец. Через одного из офицеров американской охраны. Сейчас она изучает все здание, входы, переходы, запасные выходы… Она уже установила, что наиболее удобным моментом для нападения может служить время обеда или ужина, когда их ведут в столовую по узкой лестнице, около запасного выхода… Охрана в это время незначительна. К тому же на кухне работают наши пленные… С ними нужно установить связь, часть наверняка согласится нам помочь… Ты же работаешь сейчас во дворце, как тебе наш план?

– Очень рискованный. Очень много неясностей и допущений. К тому же сейчас, после вашего побега охрана настороже. Если действовать, то чуть позже, когда американцы успокоятся.

– Значит, ты с нами?

Олаф какое-то время молчит.

– Во всяком случае, я не против вас, Гюнтер.

Постскриптум

«Трудно описать или представить гипнотический эффект, который Гитлер оказывал на тех, кто с ним сталкивался. Даже те, кто находился в непримиримой оппозиции к фюреру, признавали силу излучаемой им энергии и чувствовали его непреодолимую привлекательность, хотя позднее переживали замешательство и чувство вины. Это качество присуще, как правило, очень сильным личностям, и именно харизма, а не эманация зла, была наиболее проявленной чертой Гитлера».

Гертруда Юнге, самая молодая из трех секретарей фюрера

Глава V

Должностное преступление

Ребров лежал на кровати в своем номере отеля, бесцельно уставившись в потолок. Мысли его путались, он то думал об Ирине, то пытался заставить себя анализировать последнее донесение Гектора, в котором тот давал свой расклад игр, ведущихся с Риббентропом.

Оказывается, взбодрившийся и все больше набирающийся наглости в последнее время Геринг убеждает Риббентропа уделить особое внимание «секретным протоколам» и заявить о них при первой же возможности. Его поддерживает Франк, утверждающий, что Риббентроп должен сказать, что был заговор между Гитлером и русскими, и потому Сталина и Молотова следовало бы посадить на скамью подсудимых рядом с ними. Риббентроп отмалчивается или говорит, что все этим договорам придают слишком большое значение, что они ничего не решали… Разошедшийся Геринг пугает его, что если у него самого «не хватит на это пороху», то он, Геринг, сам заявит об этом на весь мир. Но Риббентроп понимает, что заявить о «секретном сговоре», значит взять всю ответственность на себя – Гитлера-то уже нет! И зачем ему, Риббентропу, злить русских? Тем более, что подлинников договора нет…

Ребров встал, подошел к окну. В зловещих красных отблесках заходящего солнца перед ним громоздились груды камня и искореженного железа. И хотя он уже давно привык к этой картине, на сей раз она показалась ему особенно зловещей и страшной. На подоконнике валялся найденный им накануне в ящике стола бланк отеля с надписью готическим шрифтом, горделиво извещавшей, что Нюрнберг – город «партайтагов», то есть съездов нацистской партии…

Как обычно, ему потребовалось сделать над собой усилие, чтобы заставить себя думать о ситуации с Риббентропом и довоенными протоколами. Потому что война, все, что он увидел и пережил на ней, отодвинуло предвоенную жизнь куда-то так далеко, что с трудом верилось в ее реальность. А тем более – в важность того, что было тогда. Господи, да какая разница, что было тогда, когда все знали, что война неизбежна и только надеялись, что это случится не завтра, а хотя бы немного позже…

Среднюю школу Ребров закончил с «золотым», как тогда говорилось, аттестатом. Учился он легко, потому что обладал замечательной памятью – получив до начала учебного года учебники, просматривал их и многое запоминал с первого раза. Ему еще не исполнилось тогда семнадцати лет, потому в армию его не призвали, и он сразу поступил в университет. Все студенческие годы думалось об одном – успеет он доучиться или раньше начнется война. Причем тогда почти все были уверены в том, что война будет именно с Германией и поэтому Ребров усиленно занимался немецким. Когда подписывали с Германией договор о ненападении, все понимали, что это лишь попытка отодвинуть войну и только. Об этом Ребров не раз говорил с отцом и никаких заблуждений на сей счет у него не было. И вот теперь, когда ценой немыслимых жертв и страданий, победили, надо разбираться, что там было, какие договоры кто заключал. Как тогда говорил Реброву отец, все пытаются договориться друг с другом или с Гитлером, но все понимают умом, что это не спасет, но надеются еще немного протянуть мирную жизнь…

От мыслей о прошлом его отвлек стук в дверь. Ребров открыл, увидел Гаврика.

– Входи.

Гаврик зашел в номер, нервно огляделся.

– Что у тебя с лицом, Гаврюха? – удивился Ребров. – Что-то случилось?

– Кое-что, – хохотнул Гаврик.

Он походил по комнате и вдруг выпалил:

– Я совершил должностное преступление.

– Ты?

– Вот.

Гаврик достал из кармана галифе конверт и протянул Реброву.

– Что это?

– Письмо руководству советской делегации.

– Ну, я в нем не числюсь. Зачем ты принес его мне?

– Хочу, чтобы ты его прочитал. Не бойся, оно уже вскрыто… Да читай же, наконец! – взорвался Гаврик.

– Хорошо, – успокаивающе сказал Ребров. – А ты воды, что ли, пока выпей…

Пока Гарик наливал себе воды, Ребров быстро пробежал глазами послание. «Доводим до сведения командования Советской делегации, что ее сотрудник Д. Ребров вступил в тесные контакты с переводчицей французской делегации… Их отношения таковы, что возможна утечка любой, даже самой важной информации…» Подписи не было.

Ребров сложил бумагу, вложил обратно в конверт.

– Откуда оно у тебя?

– Письмо принес американский курьер вместе с пакетами стенограмм допросов, – объяснил Гаврик. – Швырнул, как обычно, на стол. Расписку не брал. Так как письмо необычное, я вскрыл его как дежурный офицер… Больше его никто не видел! Я сразу после дежурства к тебе.

– Спасибо, Гаврюха, – вздохнул Ребров. – Но ты можешь попасться… Если узнают. А особенно если пронюхает наш друг Косачев.

– Я тебе говорю – никто не видел. Никто о нем ничего не знает. Курьеру, сам понимаешь, это до лампочки… Так что письмо мы можем просто уничтожить. Но!.. Ты же понимаешь, что о ваших отношениях с Куракиной говорят уже все. Счастье, что Косачев еще не знает.

– Знает.

– Знает?.. Тогда странно, что ты еще здесь!

– Просто есть обстоятельства… В общем, Филин сказал ему, что я встречаюсь с Куракиной по служебной надобности.

– И ты думаешь, он поверил?

– Думаю, не до конца. Во всяком случае, я чувствую, что его люди за мной присматривают.

– Еще бы!

– Но дело не во мне. За себя я не боюсь.

– Я понимаю. Если такое письмо поступит во французскую делегацию, бедной княжне не поздоровится.

– Да в том-то и дело, Гаврюха! У меня прикрытие, а у нее ничего!

– Какая же падла это строчит? – выругался от избытка чувств интеллигентный Гаврик. – Знаешь, судя по всему, это писал не наш человек…

– Ну, сия тайна невелика есть, – усмехнулся Ребров. – Действительно, не наш. Но такого я от него не ожидал!

– Ты уверен, что знаешь его?

– На девяносто девять процентов… Но все равно нужно проверить.

– Что делать будешь?

– А у тебя есть совет?

– Ты его все равно не послушаешь, – махнул рукой Гаврик. – Но заткнуть этот фонтан надо. Если нужна моя помощь… По-моему, она очень хороший человек.

– Кто? – рассеянно спросил задумавшийся Ребров.

– Ее светлость княжна Куракина, вот кто!

Ребров удивленно посмотрел на Гаврика.

– Слушай, Гаврюшка, а ты часом не влюбился, а?

Гаврик вдруг залился краской и отчаянно замотал головой.

– Дурак ты, Ребров. И язык у тебя без костей! Мелешь ерунду!

Постскриптум

Оперативники ГУКР «Смерш», работавшие в Нюрнберге, обратились в Москву с просьбой о выдаче им заграничных паспортов, так как в связи с большим наплывом иностранцев американцы ужесточили режим пребывания, осуществили ряд полицейских мер. Одновременно они усилили разведывательную и контрразведывательную работу среди советской делегации. Отсутствие загранпаспортов затрудняло передвижение по городу и решение оперативных вопросов.

Из документов ГУКР «Смерш»

Глава VI

Речь идет о вашей чести

Барона Розена он дожидался в коридоре, ведущем в отсек французской делегации. Розен шел, опустив голову, словно не видя ничего вокруг. Ребров догнал его и крепко взял за руку. Розен, вздрогнув, обернулся и уставился, ничего не говоря, на Реброва расширившимися безумными зрачками.

– Господин барон, нам надо поговорить, – голосом, не терпящим возражений, сказал Ребров.

– Позвольте! – попытался вырвать руку барон. – Какого черта! Мне не о чем разговаривать с вами, господин чекист! – Это в ваших интересах, господин барон. Иначе…

– Не стоит меня запугивать!

Бешеным усилием Розен, наконец, освободил руку.

– Не трудитесь! Я вас не боюсь. Мы не в подвалах Лубянки, где вам все позволено!

– Я жду вас через четверть часа у фонтана на площади, – спокойно сказал Ребров. – Учтите, речь идет о вашей чести… Ровно через четверть часа.

Нудный дождь то переходил в снег, то вдруг неожиданно прекращался. Ребров стоял у фонтана, засунув руки в карманы, и тяжело смотрел на скульптуру нагой женщины, в виде которой был сделан фонтан. Каким-то чудом она осталась цела, и ее нагота была особо несуразна среди развалин.

Он даже не услышал, как подошел Розен. Барон останавливается в шаге от Реброва и смотрит на него, выставив вперед подбородок. Похоже, он был готов ко всему.

– Зачем вы пошли на эту подлость? – холодно спросил Ребров.

– Во-первых, я не понимаю, о чем вы говорите, – высокомерно сказал барон. Но голос его дрогнул. – Во-вторых, в отношении таких людей, как вы, понятие подлость неуместно и неприменимо.

– Ну да, я же кровавый чекист…

– Вот именно. Это ваши предшественники объявили моих родителей вредными насекомыми, которых можно уничтожать любым способом. Любым. И уничтожили.

– Послушайте, барон, по этому вопросу мы с вами уже объяснялись. Но я готов напомнить вам еще раз, что во время революции мы с вами еще и не родились…

– Это ничего не меняет, – сцепил зубы Розен.

– Хорошо, – кивнул Ребров. – Со мной все понятно. В отношении меня вам дозволено все, любые действия, любые мысли. Но Ирина… Ведь вы же любите ее. И идете на подлость, способную погубить ее…

– Не смейте касаться моих чувств в отношении княжны Куракиной! Слышите – не смейте!

Ребров вдруг почувствовал жалось к Розену. Он действительно любит Ирину, давно и отчаянно, и ничего не может с собой поделать… Но ведь вовсе не Ребров виноват в том, что Ирине нечем ответить на его чувства – просто так сложились жизнь и судьба…

– Я пытаюсь спасти ее, – вдруг сорвался Розен. – Хотя это уже бесполезно. Вы уже погубили ее… Ваше исчезновение – единственное, что может хоть как-то спасти ее. Вот почему мне надо, чтобы вы исчезли. В Сибирь вас отправят или Магадан – мне все равно. У меня нет по отношению к вам ни обязательств, ни жалости. Вы испоганили ее жизнь, и единственное, что мне остается – уничтожить вас. Любой ценой… И я не успокоюсь. Слышите, не успокоюсь!

Ребров смотрел на его исказившееся злобой лицо и думал, что этот человек не оставляет ему выбора. Ему можно посочувствовать, его можно понять, но его надо остановить.

– Успокоитесь, господин барон. Успокоитесь и остановитесь. Перестаньте делать подлости, за которые вам же потом будет стыдно… Иначе я уничтожу вас.

– Как? Пуля в затылок? Петля на шею? Это же ваши методы!

Ребров покачал головой.

– Есть кара и пострашнее для вас господин барон. Вы – дворянин, у вас должны быть понятия о чести. Если вы продолжите писать бредовые доносы, то о вашей подлости станет известно не только здесь, но и в Париже… Вы предстанете перед всеми вашими друзьями и близкими как персонаж, который выдал княжну Куракину советским органам.

Ребров повернулся и, не прощаясь, пошел прочь.

– Ненавижу! – затравленно прошептал, глядя ему вслед, Розен. – Ненавижу!

На глазах его выступили слезы.

Обнаженные, они стояли у окна в комнате княгини Трубецкой, и смотрели на таинственно мерцающие ветви деревьев, закованные после прошедшего вечером ледяного дождя в прозрачный панцирь. Ледяной сад казался чем-то нереальным, то ли выдумкой, то ли фантазией, как и все, что случилось между ними…

Ирина провела легкими пальцами по шраму на его плече.

– Что с тобой сегодня? – обернулся к ней Ребров. – Что с тобой?

– Мне сказали, что у тебя могут быть из-за меня неприятности… Тебя могут отправить в Москву или даже в Сибирь…

– И кто это тебе сказал?

– Неважно.

– Это Розен?

– Какая разница!

– Не обращай внимания – он просто ревнует. Мне даже его жалко…

– Да?

– Представь себе. Кстати, а у тебя? У тебя не может быть неприятностей? Ты хоть представляешь, с кем связалась?

– Не знаю, как-то не думала… Ну, меня могут отправить в Париж… Но это не самое страшное, что может быть в жизни. Подумаешь, потеряю зарплату! Нам, русским княжнам, к бедности не привыкать…

Постскриптум

В конце 1944 года де Голль совершил поездку в Советский Союз. Прежде всего, он хотел установить контакт со Сталиным. Главной целью было подписание союзного договора между СССР и Францией. Де Голль говорил, что необходимо «восстановить в какой-либо форме франко-русскую солидарность, которая соответствует естественному порядку вещей. Как перед лицом немецкой угрозы, так и перед лицом попыток установить англо-американскую гегемонию».

Константин Мельник, сын русского эмигранта, при де Голле, фактический руководитель французских спецслужб

Глава VII

Женщина мечты для тех, кого ждала смерть

Зал на третьем этаже нюрнбергского Дворца юстиции выглядел даже не строго, а мрачно, если не зловеще. Темно-зеленый мрамор на стенах, закрытых панелями темного дерева, даже на взгляд казался пронизывающе холодным, все окна были плотно зашторены, чтобы в зал не проникал дневной свет.

На специальном возвышении был установлен длинный стол для судей Трибунала, за их креслами – большие государственные флаги стран-победительниц – СССР, США, Великобритании, Франции.

Скамья подсудимых в два ряда располагалась в другом конце зала напротив, так что судьи и подсудимые постоянно смотрели друг на друга. За подсудимыми стояла целая шеренга американских солдат в белых касках, белых портупеях с дубинками в руках. Перед ними, словно защищая от судей, на скамьях в три ряда нахохлились адвокаты, в черных и лиловых мантиях очень похожие на стаю воронов.

Ребров, провозившийся с очередной шифровкой от Гектора, к началу первого заседания опоздал. Он пробрался на гостевой балкон, когда Главный американский обвинитель Джексон уже говорил.

– Господа судьи! Честь открывать первый в истории процесс по преступлениям против всеобщего мира налагает тяжелую ответственность. Преступления, которые мы стремимся осудить и наказать, столь преднамеренны, злостны и имеют столь разрушительные последствия, что цивилизация не может потерпеть, чтобы их игнорировали, так как она погибнет, если они повторятся…

Приподнявшись на носки, чтобы лучше рассмотреть Джексона, Ребров вдруг заметил в первом ряду гриву Пегги, которая сегодня была в военной американской форме. Положив руки на барьер, она внимательно смотрела в зал. И что удивительно, рядом с ней было пустое кресло.

Денис, не долго думая, пробрался вперед и нахально уселся рядом с Пегги.

– Здравствуйте Пегги, – негромко сказал он, наклоняясь к ней. Его сразу обдало волной дорогих духов. – Что-то мы с вами давно не виделись…

Он еще говорил, но уже понимал, что рядом с ним не Пегги. Это была сама Марлен Дитрих, о прибытии которой на процесс взахлеб писали все газеты. Она посмотрела на него с веселым изумлением. Ребров закашлялся от смущения.

– Простите, госпожа Дитрих… Я ошибся. Я принял вас за другую женщину…

Марлен даже руками всплеснула от удивления.

– Давненько меня ни с кем не путали. Это даже интересно!

– Извините еще раз.

Дитрих, не сводя с Реброва глаз, вдруг достала из нагрудного кармана тюбик с пастилками, положила одну в рот, другую протянула ему. Ребров благодарно кивнул и послушно принялся жевать. Пастилка была мятная.

«Ну, ты даешь, – думал Ребров, – не узнал саму Марлен Дитрих, всемирно известную кинозвезду». Кстати, ее, урожденную немку, пытался уговорить вернуться в Германию даже лично Риббентроп, будучи министром иностранных дел, но она просто выставила его и демонстративно отказалась от германского гражданства. А когда началась война, отправилась на фронт петь для американских солдат, которые ее обожали. Она была женщиной мечты для тех, кого ждала смерть.

– Это судебное разбирательство приобретает значение потому, что эти заключенные представляют в своем лице зловещие силы, которые будут таиться в мире еще долго после того, как тела этих людей превратятся в прах, – говорил Джексон. – Они в такой мере приобщили себя к созданной ими философии и к руководимым ими силам, что проявление к ним милосердия будет поощрением того зла, которое связано с их именами…

– Послушайте, а вы кто? – весело спросила Дитрих, когда в заседании был объявлен перерыв.

– Меня зовут Денис Ребров. Я из делегации СССР.

– О, русский! А почему вы не в мундире? Другие русские в своих мундирах с золотыми погонами выглядят так, как и подобает победителям. Вы что – не воевали?

– Воевал, но сейчас…

Но Марлен не слушала его. Она была занята своими мыслями.

– Знаете, я никогда не чувствовала себя такой счастливой, как в армии! Моя немецкая душа, видимо, встрепенулась на фронте… Немцы – нация военных. Я воспринимала трагедию войны с какой-то мрачной сентиментальностью. Борьба, смерть, долг – это мое. Это то, что способен почувствовать каждый немец.

– Но вы были в американской армии, – мягко напомнил Ребров. – Выступали для американских солдат, воевавших с немцами.

– Разумеется. А для кого же я должна была выступать? Не для этих же… – брезгливо кивнула она в сторону зала, из которого американские охранники выводили подсудимых на обед.

– А вот Ольга Чехова пела для немецких солдат, – зачем-то напомнил Ребров.

– Что ж, у каждого своя конюшня, – равнодушно пожала плечами Марлен. – Каждый выбирает ту, что ему подходит.

– Знаете, недавно немецкая девушка плюнула ей в лицо…

– Ну, если учесть, что Гитлер называл ее своей любимой актрисой…

– Как раз не за это.

– А за что же?

– Она набросилась на Чехову потому, что теперь ходят слухи, будто она была русским агентом.

– А она действительно им была? – с явным интересом спросила Марлен.

– Не знаю. Я с ней не работал.

– А зачем вы мне это рассказали?

– Вы не боитесь, что немцы сейчас относятся к вам так же, как к Чеховой? Как к предательнице, а не как к героине?

– Это их проблемы. Немцы сами выбрали Гитлера. И были с ним до самого конца. Им не на кого жаловаться. Но, уверяю вас, в меня они плюнуть не посмеют. Немцы знают как вести себя с победителями.

И тут на них налетела Пегги. Она на сей раз была в строгом деловом костюме.

– Привет, Марлен! Боже, как я рада!.. Мы столько не виделись!..

Марлен обняла Пегги.

– Последний раз это было в Париже, моя дорогая. Сразу после освобождения…

– Ты надолго сюда, в Нюрнберг? Может быть, собираешься сделать фильм про этот процесс?

– Нет, пока все это выглядит совсем не кинематографично… Надеюсь, когда будет выступать русский обвинитель… Кстати, в каком он звании, Денис?

– Генерал.

– Я надеюсь, ваш генерал будет в мундире и сапогах. И в какой-то момент достанет из своих галифе пистолет и пристрелит какого-нибудь Геринга!.. Вот это было бы кино!

– Да, это была бы сенсация, – согласилась Пегги.

– Ну, вряд ли это случится, – улыбнулся Ребров. – Это совершенно невозможно, уверяю вас. Генерал Руденко умеет держать себя в руках.

Тут Марлен принялась раздавать автографы и улыбки окружившей их со всех сторон публике.

– Пойдемте в бар, выпьем что-нибудь, – потянула Реброва за руку Пегги. – Хорошо, что я сегодня не надела свою солдатскую форму, а то бы выглядела как жалкая подражательница Марлен. И тогда мне пришлось бы застрелиться.

В баре Пегги, прищурившись, посмотрела на Реброва.

– А где же наша княжна? Я ее давно не видела.

– Она приболела.

– О, я надеюсь, ничего серьезного! Она очень мила. Очень! В аристократах все-таки что-то есть… Я люблю аристократов, – с вызовом сказала Пегги. – Хотя вам, представителю пролетарского государства это, наверное, не по вкусу.

– Ну, американское общество тоже не назовешь аристократическим, – отбился от наскоков Ребров. – А сами вы, Пегги, не голубых кровей?

– Я? Увы… Мой папа был простой ирландский пьяница и безжалостно лупил мою бедную мать. И меня с братьями заодно. В детстве я все время была голодна, мороженое было для нас недостижимой мечтой… Но потом я разобралась, что к чему в этом мире.

– И как он устроен, этот самый мир?

– О, весьма сложно. Но есть одно правило, которое надо соблюдать, – уже совершенно серьезно сказала Пегги.

– И какое?

– Не давать себя в обиду, – жестко сформулировала Пегги. – Никому и никогда не давать себя в обиду. Люди сразу чувствуют, кто может дать сдачи, а кто нет. С кем можно связываться, а с кем не стоит. Я из тех, с кем связываться не стоит. Но для друзей я готова на многое…

Пегги многозначительно посмотрела на Реброва.

– Подарили бы мне какую-нибудь сенсацию от русской делегации, а? Я бы сумела вас отблагодарить…

– Пегги, за вами и так должок, – засмеялся Ребров. И напомнил: – Кто подарил вам сенсацию с эсэсовцами?

– Я помню и скоро преподнесу вам ответный подарок… Но неужели русские не готовят какой-нибудь сюрприз? – напирала Пегги. – А мне кажется, ваш Сталин любит всевозможные сюрпризы.

– Пегги, я уверен, вы знаете секретов гораздо больше, чем я. Я занимаюсь здесь лишь скучными юридическими консультациями, копаюсь в бумагах, перевожу документы…

– Так я вам и поверила. Вы очень скрытный, господин Ребров, и таинственный. Прямо шпион какой-то! – подмигнула Пегги.

– Ну, какой из меня шпион! – отмахнулся Ребров.

– Ладно-ладно… Но вы можете быть уверены, что Пегги болтлива только тогда, когда ей это надо.

– Учту.

– Кстати, как вам живая Марлен Дитрих? Наверняка вы видели ее так близко впервые…

– Она настоящая звезда.

– Да-да, Марлен знает толк в этом ремесле. Я знакома с ней уже много лет. Так уж случилось, что чуть ли не первое мое интервью для газеты было именно с ней. Подруга каждого солдата Америки – лучшая из сыгранных Марлен ролей, и самая любимая. Именно она принесла ей самый больший успех. Но… Если верить всему, что говорит Марлен, можно подумать, что она провела на фронте под огнем несколько лет. И все время рисковала быть убитой. Или, что еще хуже, попасть в лапы к нацистам, которые тут же принялись бы ее насиловать. Она сначала убедила в этом публику, а потом поверила сама. В действительности же со всеми приездами и отъездами наша звезда была в Европе чуть больше года, а между концертами перед солдатами летала в Нью-Йорк и Голливуд.

– Уж не завидуете ли вы ей, Пегги? – удивленно поднял брови Ребров.

– Я? Нет. Но я журналист и должна знать правду. Я могу что-то выдумать для сенсации, но для себя я должна знать правду. Правда – страшная штука. Она совсем не многим по силам. Но она затягивает. Тебе все время хочется знать ее больше и больше, хотя она приносит одни тревоги и неприятности. Но если ты уже знаешь ее вкус, то не спутаешь его ни с каким другим.

Пегги помолчала.

– А что касается Марлен… Она сделала для американских солдат, что могла, но… Было много других женщин, которые делали все, что в их силах, и они не получили за это ничего. А она стала символом победы. Понимаете меня? Я хочу сказать, Марлен из тех, кто умеет получать за свою работу. И никогда не продешевит.

В этот момент рядом с ними возник Крафт. Как всегда, веселый и улыбающийся.

– А вот и я! О чем разговор? Хотя, погодите, я сам угадаю. Пегги вытягивает из вас, Денис, какие-то секреты о деятельности русской делегации?

– Ты не угадал, Алекс, – остановила его Пегги. – Просто я рассказывала нашему русскому другу кое-что о Марлен, рядом с которой он оказался и был просто ослеплен ее красотой и величием.

– Да? А мне показалось, что вам нравятся совсем иные женщины, – игриво посмотрел на Реброва Крафт. – Я имею в виду – другого плана.

– Мне нравятся разные, – буркнул Ребров.

– Ого! И это правильно!

Заметив, что Реброву неприятен этот разговор, Крафт тут же сменил тему.

– Кстати, о Марлен. У нее есть сестра Элизабет. Англичане нашли ее в одном из самых страшных концлагерей – Берген-Бельзене. Из 60 тысяч узников, содержавшихся в бараках, 10 тысяч были уже мертвы, а еще несколько тысяч умерли в течение нескольких дней после освобождения… А сестра Марлен и ее муж, как выяснилось, просто держали при лагере кафе, где столовались палачи из Берген-Бельзена… Элизабет с мужем были тихие и добропорядочные граждане рейха, которые делали свое дело. Элизабет представляла из себя красивую, здоровую, хорошо упитанную даму, хотя рядом с ней умирали от голода и пыток тысячи… Но эта история вовсе не про Марлен. Эта история про немцев. Руководителей, которых сейчас судят.

– Ты закончил? – осведомилась Пегги, которая сама любила солировать.

– В принципе, да. Но есть еще одна история. Она будет очень интересна нашему русскому другу… На днях американскую делегацию со скандалом покинул один из ее членов. И знаете почему? Он заявил, что в американской делегации слишком много евреев, которые стали американскими гражданами совсем недавно – или перед самой войной или даже во время нее. Эти эмигранты из Германии, бежавшие от нацистов, думают не о правосудии, а о мести, заявил этот человек… И поэтому он не хочет участвовать в пародии на суд, где не будет места справедливости и закону.

После небольшой паузы Пегги сказала:

– Сдается мне, в этой истории чего-то не хватает.

– Да, – согласился Крафт. – Не хватает фамилии героя. Так вот это хорошая немецкая фамилия. Он сам из семьи немецких эмигрантов.

– Как и ты, – показала Крафту язык Пегги.

– Увы, – склонил голову тот. – Не всем же выпало счастье родиться ирландцами.

Постскриптум

«Предлагаю устроить в крыле для свидетелей просмотр фильма о злодеяниях нацистов, чтобы несколько сбить с них спесь перед выходом к свидетельскому барьеру. Я имею в виду таких людей, как секретарша Гесса фрейлейн Шпеер – фанатичную нацистку, упорно настаивающую на том, что нацисты не совершали ничего предосудительного, а все ужасные вещи – лишь происки пропаганды.

Я имею в виду и прочих милитаристов, полагающих, что честь Вермахта осталась незапятнанной их беспрекословным подчинением Гитлеру».

Густав Гилберт, американский психолог, работавший с подсудимыми на процессе

Глава VIII

Она принесет себя в жертву

Прием в честь начала процесса, который американцы закатили в ресторане «Гранд-отеля» был в самом разгаре. Напитки лились рекой. Разгоряченные гости уже принялись за танцы. Блистательная Марлен Дитрих была, разумеется, в центре внимания. Группа советских переводчиц вдруг дружно затянула «Из-за острова на стрежень…». Американцы и англичане шумно зааплодировали. Ребров, рассеянно наблюдавший за происходящим из-за мраморной колонны, вдруг заметил, что княгиня Трубецкая пробирается к выходу, и устремился следом.

– Добрый вечер, Татьяна Владимировна, – негромко окликнул он ее в пустынном фойе.

– A-а… это вы, молодой человек, – обернулась княгиня. – А я вот решила покинуть сие торжество. Утомилась, знаете ли… Отвыкла. И потом все французы ушли, мне неловко оставаться, ведь я все-таки здесь от лица Франции. – А что случилось?

– Случилось, что ваш большой начальник, господин Вышинский, обидел Францию. Он сказал, что поднимает бокал за самых лучших и благородных союзников СССР – англичан и американцев… Французов то ли забыл, то ли нарочно не упомянул. Они обиделись и покинули зал. А я вот задержалась, заболталась со старыми знакомыми.

Ребров помог княгине надеть весьма скромное на вид пальто.

– Татьяна Владимировна, я хотел спросить вас… Как Ирина Юрьевна?

– У нее сильный жар, бедняжка вся горит. Но американцы помогли с лекарствами, так что все будет хорошо. Со временем, конечно.

– Я мог бы отвезти вас домой… У меня машина.

– Бог ты мой, какая роскошь! Свое авто! Ну что ж, если вы не шутите… А то в городе такая погода, что хороший хозяин и собаку на улицу не пустит.

Сумрачные улицы и переулки Нюрнберга были пустынны.

– Татьяна Владимировна, я хотел… – нерешительно начал Ребров.

– Ах, Денис – ведь вас, кажется, так зовут? – не стоит ничего говорить. Я все понимаю, но…

– Но почему два человека, молодых и свободных, не могут просто любить друг друга? – упрямо воскликнул Ребров. – Не понимаю! Почему всех это раздражает? Почему все хотят помешать? Лезут им в душу?

– Да все вы понимаете, мой дорогой, – вздохнула княгиня. – В том-то и дело, что вы оба не свободны. Вы скованы по рукам и ногам. Цепями неимоверной тяжести и крепости. Потому что за каждым из вас другой мир. И не просто другой, чужой, а – враждебный, с которым не может быть примирения.

– Господи, да мы русские люди!

– Русские. Да не те…

– И что же делать?

– Не знаю. Только Ирину мне безумно жаль, потому что поступит она, как и должно русской женщине.

– То есть?

– Пожертвует собой.

– Но почему она должна жертвовать собой? Зачем?

– Потому что она не может иначе. Доля наша такая, доля русских баб…

– И что она сделает с собой?

– Не знаю. Помните, как у Ивана Алексеевича Бунина в рассказе? Герой получает письмо. Это была ласковая, но твердая просьба не ждать ее больше, не пытаться искать, видеть… Бесполезно длить и увеличивать нашу муку… Это про нее, про Ирину. Она поступит именно так.

– Как?

– Принесет себя в жертву.

Постскриптум

Бывшие служащие вишистской милиции, выполнявшие во время оккупации Франции задания гестапо, теперь примазывались к партизанам. Участие в наказании женщин, которые вступали в связь с немцами, казалось самым очевидным способом проявить свою лояльность новой власти. Наказать беззащитных женщин – значит войти в круг победителей. Остричь легкомысленную женщину наголо и выставить на поругание – означало зачислить себя в число борцов Сопротивления. А толпа с удовольствием наблюдает за издевательством.

Из воспоминаний французского партизана

Глава IX

Это был американец

Распрощавшись с Трубецкой, Ребров, подумав, решил вернуться в «Гранд-отель»: в конце концов, задачу наблюдать за происходящим и делать выводы никто не отменял. Припарковав машину, он вдруг ясно услышал два выстрела.

От громоздкого черного автомобиля, стоящего совсем недалеко от входа в отель, в сторону развалин бежал человек с пистолетом. На мгновение остановившись, человек обернулся и тут же пропал среди обрушенных стен…

Когда Ребров подбежал к машине, он увидел, что правая дверца распахнута, а шофер, сержант Советской армии, лежит головой на руле.

– Живой? – спросил Ребров, осторожно откидывая тело на спинку сиденья.

Сержант застонал.

– Кто стрелял? Кто это был?

– Американец, – еле слышно прошептал сержант. – Форма американская…

От отеля к автомобилю, рядом с которым стреляли, уже неслась американская военная полиция. Когда они подбежали, сержант был уже мертв.

– Американцы звонят, извиняются, – сказал Руденко, положив трубку телефона. Он обвел взглядом присутствующих. На утреннее совещание в кабинете Руденко, едва успевавшего отвечать на звонки, были приглашены Покровский, Зоря, Александров, Филин и Ребров, как непосредственный свидетель происшедшего.

– Не верят они, что это мог сделать американец, – разводит руками Руденко. – Говорят, что ваш сотрудник ошибся или не расслышал… Товарищ Ребров, так ты точно расслышал, что сказал сержант?

– Точно. Ошибиться я не мог, – Ребров встал, чтобы его ответ звучал как можно убедительнее, по-официальному.

– Да ты сиди, – махнул рукой Руденко.

– Но, товарищ генерал, – вмешался Филин, с которым Ребров поздно ночью обсуждал ситуацию. – Это не значит, что это был именно американский военнослужащий. На кой им это нужно?

– То есть?

– Это мог быть немец, раздобывший американскую форму. Кстати, убежал-то именно в сторону развалин, где раньше работали военнопленные… Это мог быть один из них.

– Мог-то он мог, да поди теперь разбери… Главное, на кой ему это было нужно?

– Все говорят, что это было покушение на вас, Роман Андреевич. Журналисты уже передали эту версию в газеты… – вмешался Покровский. – А покушение на вас, главного обвинителя от СССР, это уже очень серьезно. И очень многим на руку.

– Многим – это не разговор, – отрезал Руденко. – Кому именно? Что я Москве докладывать буду? И главное – как это может отразиться на процессе? Вот что меня тревожит.

– Ну, давайте еще раз подумаем, что же именно произошло. С самого начала, – спокойно сказал Филин. – Стрелять именно в сержанта Бубнова – кому это нужно? Какой тут смысл?… Можно допустить, что стреляли просто в члена советской делегации – неважно в кого. Просто из слепой ненависти к русским. Но тогда зачем это делать прямо у «Гранд-отеля» и именно во время приема по поводу начала процесса?.. Скорее всего, рассчитывали, что в машине находился кто-то, кроме шофера. А нападавший просто не разобрался в темноте и спешке, что в ней никого нет… Вы этой машиной часто пользуетесь, Роман Андреевич?

– Несколько раз ездил.

– Значит, вариант покушения именно на вас в принципе реален…

– Да все тут ясно, – рубанул воздух ладонью Покровский. – Покушались именно на Романа Андреевича. А смысл очень простой – прервать работу трибунала или вовсе сорвать ее!

– Могли рассчитывать поссорить делегации, – вступил в разговор Александров. – Главный советский обвинитель убит в американской зоне оккупации. Сразу возникает миллион вопросов. Что – прошляпили? Или сознательно допустили? На глазах у сотен журналистов со всего мира! Тут такой скандал развернется, что ого-го!

– Да, – вздыхает Руденко, – небо покажется с овчинку.

– Шум уже поднялся, а мы молчим, – подал голос Зоря. – Может, надо сделать какое-то заявление? Выразить протест?

– А что это даст? – не согласился Филин. – Американцы и так землю роют – вон Реброва чуть не загребли, мы его еле отбили… Наш протест в данной ситуации будет выглядеть только как нагнетание обстановки. А нам нагнетание вокруг процесса ни к чему.

– Согласен с тобой, Сергей Иванович, – подвел итог Руденко. – Думаю, спешить не надо. Для нас главное – процесс. Он должен идти нормально, столько сил в него вложено, такое значение весь мир ему придает… Пусть американцы занимаются расследованием, посмотрим, что они выяснят, кого поймают…

– Думаю, никого, – откинулся на спинку кресла Филин. – Им это не выгодно. Если убийца немец – налицо разгильдяйство с их стороны. Если американец – еще хуже.

– Ну, пусть тогда чувствуют себя перед нами виноватыми, – усмехнулся Руденко. – Это не помешает. В случае чего – напомним, что за ними должок имеется.

– Идиоты! Сто раз идиоты! Тысячу раз идиоты! Миллион!.. Убили русского шофера… Зачем? Чего они этим хотели добиться?

Барон был в гневе. Его буквально трясло.

– Только разозлили американцев! Русские теперь могут потребовать более жесткого отношения к немцам! Твой друг, которого ты так расхваливал, имеет отношение к этому маразму?

Олаф покачал головой. Он сидел в кресле, а обычно спокойный барон как тигр метался по своему кабинету.

– Это, конечно, глупо, господин барон, но…

– Что? Какое тут может быть «но»?

– Многие немцы просто в отчаянии. Когда я вижу их на улицах с какими-то узлами в руках, что-то везущих на телегах и велосипедах, они представляются мне призраками, которым уже нет места на земле Германии… Призраками с пустыми глазами. Люди просто сходят с ума от унижения, которому, кажется, уже никогда не будет конца!

– И поэтому надо убивать русского шофера в звании сержанта?

– Думаю, целью все-таки был русский генерал. Если бы это удалось, то…

– Если бы! – сардонически засмеялся барон. – Если бы Германия выиграла войну, сейчас бы она диктовала условия! Кстати, не представляю себе, что случилось бы, если бы убили главного русского обвинителя? Что изменилось бы?.. Русские назначили бы нового обвинителя и удесятерили свою жесткость. И им бы никто не возражал. Но убили простого шофера! Непростительная глупость! Я убеждал американцев, что мы контролируем все немецкие силы здесь, что никаких сюрпризов и эксцессов не будет… А теперь я выгляжу перед ними как хвастливый петух, который ничего не может сделать. А значит, ничего не может требовать!

– Можно сказать им, что это был свихнувшийся фанатик. Одиночка! Такие есть.

Барон укоризненно посмотрел на Олафа.

– Именно так я и сказал им. Потому что больше сказать просто нечего. Но этого слишком мало, катастрофически мало!.. Мы должны доказывать, что без нас американцам не справиться! После того, что случилось, нам теперь нужно продемонстрировать им свою значимость и незаменимость. Кое-что я уже предпринял.

Олаф вопросительно взглянул на барона.

– Американцы прислали в Германию специальную группу экспертов, которые должны отыскать все, что относится к экспериментам медиков СС и гестапо с применением мескалина.

– Мескалина?

– Да. Это препарат, который получали из эссенции какого-то редкого кактуса. Медики СС искали средство подавить волю человека, парализовать психику, изменить его поведение в нужном направлении.

– Я слышал, что эти опыты проводились над заключенными в лагерях, в первую очередь русскими пленными. Об этом, кстати, говорят на процессе русские обвинители. Это одно из самых тяжелых обвинений.

– Знаю. Но при этом в Америке создано «Подразделение 19», которое должно, используя полученные СС результаты, создать препараты для особо засекреченной американской агентуры. Речь идет об оружии специального назначения – химических, биологических и психологических средствах воздействия… Пришлось выдать американцам часть документов, которые находились у меня на хранении.

Олаф не смог скрыть изумления.

– Да-да, они хранились у меня, и я не собирался их никому отдавать. Но… После этого дурацкого покушения мне пришлось кое-чем пожертвовать, чтобы набить цену перед американцами. Но этого мало. Надо дать им что-то еще…

– Если бы мы знали, где спрятано «альпийское золото»… Можно было бы откупиться им. Ну не всем конечно… Только маленькой его частью.

– Нет, с золотом мы спешить не будем, – задумчиво сказал барон. – Золото мы прибережем. Ты рассказывал мне про группу этого твоего друга Гюнтера Тилковски… Ну, про их план захвата членов трибунала и освобождение подсудимых…

– Не думаю, что у них что-то получится.

– У них не получится ничего, – решительно отрезал барон. – Ровным счетом ничего. Потому что они будут арестованы американцами.

– Американцы вышли на них?

– Пока еще, слава богу, нет. Но скоро выйдут.

Барон загадочно улыбнулся. Олаф, глядя на его улыбку, заметно побледнел.

– Но, господин барон…

– Да, мой мальчик, да! Американцы выйдут на них, потому что мы с тобой сдадим их американцам, – барон говорил жестко, не выбирая выражений. – Мы сдадим их вместо золота. Золото нам еще понадобится самим, если мы его отыщем. Оно понадобится будущей Германии. А эти сумасшедшие с их идиотскими планами никому не нужны.

Барон брезгливо махнул рукой.

– Они только мешают. Пора пришла избавиться от них. Но не просто избавиться, а с выгодой для себя. Пусть послужат великому делу возрождения Германии. В конце концов, они немцы.

Олаф встал, голос его дрогнул.

– Вы предлагаете мне предать друга… Я не могу, господин барон. Вместе с Гюнтером мы рисковали жизнью, мы дружим с детства!

– Я понимаю твои чувства, мой мальчик.

Барон подошел к Олафу вплотную и положил руку ему на плечо. Сильно, так, чтобы Олаф почувствовал, сжал пальцы.

– Но я предлагаю тебе не предать его, а спасти! Понимаешь – спасти. Если они предпримут что-нибудь, их просто перебьют, как щенков. А если американцы арестуют их раньше, еще до того, как они что-то предпримут, до того, как они наделают кровавых глупостей, они останутся в живых. Мало того, через какое-то время выйдут на свободу. Достаточно быстро. Потому что их вина в таком случае будет детской шалостью на фоне других. Пойми это, Олаф! Я не хочу, чтобы ты всю оставшуюся жизнь чувствовал себя предателем. Ты просто спасешь их от смерти. Причем смерти глупой и ненужной Германии. И заодно поможешь нашему делу. Найди мне этого Гюнтера и его группу. Найди. Это приказ.

Постскриптум

«Лионский мясник» (Клаус Барбье – шеф гестапо в Лионе) был известен французам своими изуверскими методами ведения допросов… Барбье обратился в армейскую контрразведку США и был сразу взят на роль платного информанта… Так началась роковая двойная игра, в ходе которой, с одной стороны, агенты США продолжали охоту за военными преступниками в интересах Нюрнбергского трибунала, а с другой за кулисами в молчаливом единодушии ревностно заботились о том, чтобы «ценные люди не предстали перед ликом своих обвинителей».

Гвидо Кнопп, известный немецкий историк и писатель

Глава X

Истинные германцы

Советский обвинитель Лев Смирнов показал судьям и залу большую книгу в кожаном переплете, напоминавшую своими объемами средневековые инкунабулы.

– Перед вами отчет генерал-майора Штрумпфа своему начальству об успешной ликвидации варшавского гетто. Тут только имена умерщвленных. Ваша честь, – обратился он к председателю суда, – прошу вас приобщить эту книгу к вещественным доказательствам. А теперь я хочу привести цитаты из дневника генерал-губернатор Польши Ганса Франка, находящегося на скамье подсудимых. Вот что он пишет… «То, что мы приговорили миллионы евреев умирать с голоду, должно рассматриваться лишь мимоходом… С Польшей нам надо вести себя как с колонией. Все поляки станут просто рабами Великого германского рейха…»

Франк, сидящий на скамье подсудимых сгорбился и напрягся.

– Именно Франк отдал приказ «со всей жестокостью и безжалостностью ликвидировать варшавское гетто», – продолжил Смирнов. – Описывая начальству выполнение этого приказа, генерал Штрумпф пишет: «Я решил уничтожить всю территорию, где скрывались евреи, путем огня, поджигая каждое здание и не выпуская из него жителей». Эсэсовцы и приданная им в помощь военная полиция и саперы заколачивали выходные двери, забивали нижние окна и поджигали здание. Тех, кто пытался выбраться из огня, убивали. В отчете говорится: «Солдаты неуклонно выполняли свой долг и пристреливали их, прекращая агонию и избавляя их от ненужных мук». Тех, кому удавалось все-таки уползти и скрыться в руинах, разыскивали с собаками… Тех, кто искал спасения в канализации, выкуривали газовыми шашками…

«В один только день, – свидетельствует Штрумпф, – мы вскрыли 183 канализационных люка и бросили туда шашки. Евреи, думая, что это смертельный газ, пытались спасаться наружу. Большое количество евреев, которое, к сожалению, точно не поддается учету, было истреблено также путем взрыва канализационной системы. Саперы показали себя при этом мужественными людьми и мастерами своего дела»…

Прошу обратить внимание суда на следующее признание… «Чем больше усиливалось сопротивление, тем более жестокими и беспощадными становились люди СС, полиции и вооруженных сил… Они выполняли свой долг в духе тесного сотрудничества и показывали при этом образцы высокого солдатского духа… Работали без устали с утра до поздней ночи. Солдаты и офицеры, полиция, в особенности те из них, кто побывал на фронте, также доблестно и прекрасно проявили при этом свой германский дух». Вот он – идеал гражданина нацистского государства. Вот образец того, как все те, кто сидит сегодня на скамье подсудимых, воспитывали «истинных германцев»…

Смирнов отложил книгу в сторону, прокашлялся и продолжил:

– Представляя суду доказательства по разделу «Преступления против мирного населения», хочу предъявить следующий предмет…

Он повернулся к столу, стоявшему рядом с трибуной. Стол был накрыт белой простыней. Обвинитель откинул простыню, и в зале наступила мертвая тишина.

На столе, под стеклянным колпаком, на изящной мраморной подставке стояла человеческая голова с темными, длинными, аккуратно зачесанными назад волосами. Но размером она была всего лишь с большой кулак…

– Такого рода чудовищные «сувениры» изготовляли нацистские изуверы в концентрационных лагерях, по специально разработанным там после чудовищных экспериментов технологиям. Начальник лагеря дарил «изделия» в качестве сувениров своим высокопоставленным посетителям.

На гостевом балконе истошно вскрикнула женщина. У молодого американского солдата в очках, стоявшего за подсудимыми, закатились глаза и подкосились ноги. Сослуживцы быстро вывели его из зала.

Все подсудимые сидели как каменные. Вдруг кто-то из них истерически то ли закашлял, то ли захохотал.

Постскриптум

Когда смотришь на скамью подсудимых, невольно возникает сравнение с открытым вольером зоологического сада, куда из темных клеток выпускают на дневной свет диких зверей. Они теперь безопасны, можно без страха изучать их ужимки, но мороз проходит по коже, если подумать о возможной встрече с этими опасными хищниками, когда они были на свободе и, оскалив зубы, выходили на добычу.

Роман Кармен, газета «Известия», 28 ноября 1945 года

Глава XI

Я жил в другом мире

Ливший с утра мелкий бесконечный дождь, походивший на туман, прекратился, и выглянувшее солнце залило пустынный пригород Нюрнберга ослепительным светом.

Ребров остановил машину у скромного особнячка, казавшегося под солнцем декорацией на театральной сцене.

– Вот и приехали, – повернулся он к Ирине, сидевшей рядом. – Кажется, здесь.

Они выбрались из машины и какое-то время просто стояли, пораженные тишиной, покоем и отсутствием страшных черных развалин, к которым так привыкли глаза в центре Нюрнберга.

– Как тихо и красиво, – вздохнула Ирина. – Как будто нет никакого трибунала, никаких нацистов, лагерей… Ничего.

Ребров подошел к калитке, позвонил. Через несколько томительных минут из дома вышел высокий худой мужчина в просторной вязаной кофте с длинными седыми волосами. Когда он, тяжело передвигая ноги, подошел к калитке, стало видно, что он уже совсем старик. Но горбоносое лицо с изрезанными морщинами щеками было значительно и по-своему красиво, словно на рисунке Дюрера.

– Чем обязан? – церемонно спросил он. В глазах его было знакомое беспокойство, с каким большинство немцев смотрело на своих победителей.

– Господин Гланц? – подчеркнуто вежливо осведомился Ребров.

– Совершенно точно.

– Мы – журналисты, аккредитованные на процессе.

– Американцы? – спросил Гланц, внимательно оглядев Реброва и задержав взгляд на Ирине.

– Нет. Мы из Франции.

– Вот как. Из Франции… А чем я могу быть вам интересен, господа?

– Господин Гланц, многие люди считают Адольфа Гитлера вашим учеником и последователем…

Гланц покачал головой. Было непонятно, соглашается он или протестует.

– Нам бы хотелось узнать ваше мнение о том, что произошло с немцами и Германией?

– Давно уже никого не интересовало мое мнение о немцах и Германии, – словно разговаривая сам с собой, пробормотал Гланц. – А зачем это вам?

– Нам кажется, сейчас очень важно разобраться во всем, что произошло с Германией и немцами. И возможно ли повторение?

– Ну, если вам угодно… Хотя, как вы понимаете, этот разговор не доставит мне удовольствия. Но вы – победители сегодня…

Старик открыл калитку и пригласил Реброва и Ирину в дом.

Он провел их в типичный кабинет книжного человека – массивный письменный стол у окна, прикрытого тяжелыми шторами, стены плотно увешаны старинными картинами и оружием. Гланц сел в кресло с высокой прямой спинкой, Ирина и Денис устроились на громоздком и неудобном диване.

– Простите, мне нечем вас угостить, – развел руками старик. – Итак, с чего начнем?

– Видимо, с вашего знакомства с Адольфом Гитлером, – предложил Ребров, раскрыв блокнот.

– Ну, конечно… Но он не был тогда тем Гитлером, которого сегодня знает весь мир. Он был совсем молод, придавлен бедностью, даже нищетой, но его очень интересовала история, вернее, мир древних германцев, их верований, законов…

– Простите, а почему он пришел именно к вам? – спросила Ирина.

Гланц посмотрел на нее с укоризненной улыбкой.

– Потому что это был мой мир. Я был один из тех, кто его увидел в своих мечтах. Увидел, а потом рассказал о нем другим немцам.

– А с чего началось ваше увлечение древними германцами? – решил уточнить Ребров.

– С неприятия того пошлого и грязного мира, который окружал меня. Еще в детские годы я страстно интересовался средневековым прошлым Европы и религиозными рыцарскими орденами. Это был прекрасный мир сказочных героев, совершенных и неотразимых в своем величии. Я с головой ушел в их историю, легенды, предания… Увлечение было настолько сильным, что я даже решил принять послушание в аббатстве недалеко от Вены, хотя семья была категорически против. Я стал братом Георгом. Белый камень церковных залов с готическими сводами, белые плиты надгробий, строгий романский стиль, белые сутаны братьев, уединенный монастырский сад, мозаика цветных стекол и могилы двенадцатого века герцогов Баденбергов… Я словно вернулся в те времена, я почувствовал себя приобщенным к священной элите германской древности. Я стал писать о том, что чувствую и переживаю. Самая первая из моих опубликованных работ – размышления об изображении на могильном камне, извлеченном из-под монастырских плит. На камне был изображен воин, поражающий неизвестное мерзкое животное…

– Это весьма распространенный сюжет того времени, – пожал плечами Ребров. – Рыцарь, поражающий змея или дракона.

– Да, но я вдруг ясно увидел в этой сцене истину – аллегорическое изображение вечной борьбы между силами добра и зла, которой нет конца. К тому времени я уже был готов это увидеть. Меня особенно увлекла бестиальная интерпретация зла на этом древнем камне.

– То есть вы увидели зло как злобное животное, угрожающее миру? – тихо спросила Ирина.

– Вот именно. Есть страшный зверь, который живет во многих людях и является корнем всякого зла в мире.

Гланц сидел, откинувшись на спинку кресла, спина его была прямой, глаза полуприкрыты. Он явно увлекся своими воспоминаниями, которые давно уже были никому не интересны. Время от времени он открывал глаза и смотрел на Ирину. Было видно, что он обращался только к ней. И Ребров подумал, что любой мужчина в конце-концов мечтает только о том, чтобы быть понятым прекрасной женщиной.

– Я был страстно увлечен своими мыслями. Начал заниматься зоологией. Изучал Священное писание, апокрифы, современную археологию и антропологию… И в какой-то момент мне вдруг стало ясно, что доброе и светлое начала в мире воплощены в арийской расе, а различные темные отклонения, злые начала воплощены в негроидах, монголоидах, семитских жителях Средиземноморья…

– Вряд ли эти откровения соответствовали христианскому вероучению, – возразила Ирина.

Гланц ничуть не смутился.

– Да, эти убеждения были, мягко говоря, неортодоксальными, и вызвали серьезные трения между братом Георгом и его наставниками в аббатстве. К тому же я тогда полюбил женщину, полюбил страстной плотской любовью. Меня призвали «отвергнуть соблазны мира и плотской любви», но мое стремление к свободе мыслить и чувствовать оказалось сильнее, и я покинул аббатство. Мир, в который я вернулся, оказался ужасен и убог одновременно, несмотря на технические достижения. Миллионы людей гибли в убийственной войне, развязанной ради чьих-то личных целей. Люди убивали друг друга, рвали на части, травили ядовитыми газами, и никто не знал, зачем и ради чего. Дикость звероподобных людей означала конец культуры и конец того человека, который был прекрасен…

Я снова вернулся мыслями к рыцарским орденам, которые сражались против варваров. Они тогда оказались внутри страшного и безжалостного кольца из исламских сил Северной Африки, Среднего Востока, Балкан, аморфных монгольских орд. Их мир мог выстоять только сохраняя свою арийскую чистоту. Ведь тогдашнее христианство представляло из себя воинственный аристократический монастырь, из которого рыцари-монахи уходили прорывать окружение темных агрессивных сил.

– То есть Средние века представлялись вам Золотым веком арийцев? – уточнила Ирина.

– Да, это был завораживающий мир. Мир отважных рыцарей, благочестивых монахов, великолепных замков, богатых монастырей, прекрасных, чистых и верных женщин… Он поддерживался расово-рыцарским культом религиозных и военных орденов. Старые княжеские династии Германии культивировали в своих замках и дворцах искусство и таланты, они были для них единственным историческим инструментом прогресса. И, напротив, всегда существовал мертвый груз низших каст, подвергавший развитие нации опасности своими вульгарными требованиями раздела власти. Эти касты низших человекоподобных тварей совершенно не понимали свою расовую, природную неспособность к делу управления. Они были способны только разлагать и опошлять.

– И все-таки они тоже были людьми, – заметил Ребров.

– Нет, они были лишь человекоподобными существами, способными только разрушать. Так что ариогерманцы обладали абсолютной правотой, когда распространяли свою власть по всему миру. Германия уже не могла себе позволить лишиться «золотого руна мира», поскольку вся планета была ее естественной колонией…

– В наше время в соответствии с принципом расовой чистоты это право означало ферму для каждого смелого германского солдата и поместье для каждого офицера в Крыму? – подвел итог грезам Гланца Ребров. – А рабы из низших рас должны были работать на ариогерманцев?

Гланц прикрыл засиявшие было молодым блеском глаза.

– Конкретные формы меня не волновали.

– Ну да, ими занялись Гитлер и воинство СС!

– Но где же тут христианство? Христианские добродетели? – горячо вмешалась взволнованная Ирина. – Вы же христианин!

– Вы говорите об их нынешнем понимании, а религия того времени не была столь безвкусно человечной и вялой, – потер висок пальцами Гланц. – Это был крайне аристократичный культ истинных арийцев, осознающий свою силу и свой долг. Строгая, военизированная экономическая и политическая организация, рассчитанная на героических людей. Религия тогда безжалостно искореняла человеческие подвиды, несущие страшные звериные начала… Или же гуманно содержала их в еврейских гетто, чтобы они не заражали прекрасный мир! Это был величественный и прекрасный расцвет героической религии, искусства и культуры, носителями которого были истинные арийцы…

– Это вы так считаете – не выдержал Ребров. – К тому же ваш мифический мир проиграл свою битву.

– Увы… Уничтожение тамплиеров в 1308 году стало сигналом конца этой эпохи и началом торжества низших расовых сил. С этого момента расовые, культурные и политические достижения Европы стали медленно угасать. То, что приходило на смену, было ужасно. Рост городов, собиравших все нечистоты мира, распространение бездуховного торгашеского капитализма, возникновение рабочего класса, ни к чему не привязанного, скомпрометировали аристократические принципы и идеи расовой чистоты.

– Они просто оказались несовместимы ни с новой жизнью, ни с идеями христианства.

– Христианство, – поморщился Гланц. – Из суровой самоотверженной веры оно превратилось в сентиментальную альтруистическую басню, утверждавшую, что все люди равны, что нужно любить своего соседа, независимо от того, какой он расы и какие начала в нем заложены… Европа стала жертвой длительного процесса разложения, закончившегося торжеством темных народных масс и демагогов, которые ублажали их слух болтовней о равенстве и братстве. Но отважный воин, поражающий зверя, не может быть ему равен! Тем более, он не может быть ему братом.

– То есть для вас мир разделяется на светлую сторону голубоглазых и светловолосых арийцев и темные владения неарийских демонов? За одними добро, спасение, порядок, а другие способны только на зло, хаос и разрушение? Я правильно формулирую ваши идеи? – поинтересовался Ребров.

Гланц вздохнул.

– Примерно, молодой человек, весьма приблизительно. Они были не столь грубы, в них было много чувства – чувства прекрасного, даже невыразимо прекрасного…

– И тем не менее. Арийцы представлялись вам источником и инструментом всякого блага, аристократизма, творческих достижений, тогда как неарийцы механически связывались с порчей, разложением, с разрушительными стремлениями. А в чем конкретно должно было выразиться это противостояние? В каких действиях?

– Тогда мной владела мысль о необходимости современного крестового похода против политической эмансипации народных масс, против парламентской демократии и социалистических революций, построенных на идее всеобщего равенства.

– То есть мир сверхлюдей, чистокровных арийцев, столь непохожий на то, что вы видели вокруг, должен был всеми возможными способами противостоять неарийцам? Отсюда следовала необходимость установления ариогерманской империи, не имеющей никаких моральных обязательств перед остальным миром…

– В вашем изложении эти идеи выглядят очень грубо и жестко, – задумчиво сказал старик. – Для меня же тогда это были скорее мечтания, если хотите, сны об утраченном прошлом… У меня не было никаких идей и надежд по поводу претворения их в жизнь. Так человек, оскорбленный в своих лучших чувствах грязной и уродливой реальностью, уходит в грезы. В грезы, где все понятно определенно. Это была мечта о совершенном человеке, к которому надо стремиться.

– И поэтому нужно обеспечить расовое превосходство арийцев, – настойчиво уточнил Ребров. – Для чего нужны законы о запрещении межрасовых браков, размножение чистокровных германцев путем полигамии и создание материнских домов, где незамужние германские женщины хороших кровей смогут зачинать детей от чистокровных героев…

– Еще раз говорю вам, что это все были лишь мечтания кабинетного ученого и фантазера, каковым я был тогда. Был и остаюсь до сих пор.

– Но идея домов материнства Lebensborn для молодцов из войск СС разве не оттуда?

– Вероятно, – не стал спорить Гланц. – Вероятно, когда Гитлер и Гиммлер придумывали их, они опирались на какие-то мои мысли, но ведь я не имел никакого понятия об СС, гестапо, концлагерях!.. Кстати, если вы так хорошо осведомлены о моих взглядах, вы должны знать, что, когда Гитлер пришел к власти, издание моих трудов было запрещено! Научные кружки, которые я вел, были распущены по приказу гестапо, журналы закрыты.

– Видимо, Гитлер уже почувствовавший себя тогда сверхчеловеком, не хотел, чтобы кто-то знал, что за его взглядами не воля богов, а мечтания кабинетного ученого, над которыми многие смеялись.

– Наверное, – пожал плечами Гланц. – Но не старайтесь меня обидеть. Вам не понять, что двигало мной тогда… Что терзало мою душу, какие страхи за страну раздирали ум! Германия была унижена и оскорблена поражениями, хаосом, нищетой, высокомерным издевательством Запада… На Гитлера, конечно, повлияли мои описания древнего Золотого века, эти идеи были широко распространены тогда, но это лично он превратил абстрактные чувства и меланхолическую ностальгию в радикальное движение, которое привело к национальной революции и государственному перевороту. Я о таком не мог и думать! Я мечтал услышать прекрасный хор героев и совершенных людей, а услышал чудовищный рев взбесившихся мясников.

– Скажите, а Гитлер действительно верил в силу Копья Судьбы, о котором столько говорят?

– В какой-то момент он мог верить в его силу. Он мог внушить себе эту веру, потому что больше у него ничего не было. В каждом человеке живет желание верить. Только желание это может быть сильнее или слабее в зависимости от обстоятельств.

– А может, он просто понимал, что с этим Копьем и вашими видениями Золотого века он предстает перед толпой не как некий политикан, а как «великий и посвященный», наделенный огромными силами и поддерживаемый демоническими силами?

– Вполне возможно. Он знал, как обращаться с толпой и что ей надо говорить.

– Послушайте, но неужели вы не понимали, что происходит в Германии в действительности? Оказалось, что Гиммлер и Геббельс – вот ваши воплощенные в жизнь идеалы.

– Я еще раз повторяю – не пытайтесь меня оскорбить. Вы просили рассказать о прошлом – я рассказал. К моей сегодняшней жизни это уже не имеет никакого отношения. Я живу мыслями о том, как согреться и поесть. Вот и все. Все мои близкие погибли во время бомбежек. Или вам хочется и меня потащить на ваш суд? Пожалуйста, я не боюсь его – присылайте своих солдат.

Они уже уходили, когда Гланц вдруг сказал, глядя на Ирину:

– В вас чувствуется аристократизм. Меня не обманешь. Ради таких женщин мужчины совершают подвиги.

– Но во мне нет ни капли германской крови, – возразила Ирина.

Гланц ничего не ответил.

– Вот еще один ни в чем не повинный, ничего не знавший, ничего не подозревавший… – прищурившись, сказал Ребров, когда они с Ириной вышли на улицу, и добавил: – Все великие идеи безжалостны…

Солнца уже не было, опять сеял мелкий дождь.

– Но ведь людям нельзя запретить думать и мечтать, – мягко возразила Ирина. – А все-таки зачем ты его отыскал?

– Все пытаюсь понять, как крохотная партия мрачных фанатиков сумела захватить власть в огромной европейской стране, подчинить себе всю Европу, открыто провозглашая необходимость уничтожения целых народов. Это история, которую человечество не забудет. Любопытство к этой идеологии, исполненной мрачной ярости и ритуальной свирепости, будет долго еще привлекать людей. Но вот как они ее будут воспринимать?

– Ну, я думаю, после всего что произошло, вполне определенно – как людоедское учение.

– Не знаю. Этот старик может показаться даже милым и трогательным в своих воспоминаниях, но ведь это именно он объявил низшие классы общества потомством низших рас, обвинил их в упадке немецкого величия. Он осмелился сказать, что они должны быть попросту искоренены. Он объявил ложью христианскую традицию сострадания к слабым, угнетенным, несчастным.

Ирина помолчала, а потом вдруг призналась:

– И все-таки в нем есть обаяние, правда?

– Правда. Обаяние зла – это извечная проблема для людей. Он смотрел на тебя восторженными глазами, но ведь именно он рассматривал женщин как проблему, поскольку считал, что они гораздо более склонны к животным влечениям, нежели мужчины… Так что только строгое подчинение их арийским мужьям могло, как он выражался, гарантировать успех расового очищения и обожествления арийской расы. А ускорить процесс искоренения низших рас можно и гуманными методами – при помощи стерилизации и кастрации.

– Ужас, – зябко передернула плечами Ирина.

– Так что как бы сей старичок не открещивался от Гитлера с Гиммлером – они его ученики. У них бы не хватило фантазии и ума додуматься самим до такого.

Они сели в машину, Ребров завел мотор. Чуть помедлив, повернулся к Ирине.

– О чем ты думаешь? Тебя что-то гнетет, я же вижу…

– Завтра должна выступать свидетельница… француженка… Она будет рассказывать про то, что творилось в Освенциме, куда ее отправили. Я слышала какие-то обрывки… Это было невыносимо.

– Могу себе представить.

– Но я слышала, как она сказала своей подруге, что принесет в зал пистолет… И когда начнется допрос, будет стрелять в них, в подсудимых, пока не кончатся патроны.

– Думаю, это был просто нервный срыв. И потом пронести в зал пистолет невозможно – свидетелей обыскивают, – успокоил ее Ребров.

Ребров и Ирина стояли у входа в зал заседаний трибунала. В нескольких шагах от них стоял полковник Эндрюс с двумя офицерами охраны. Они о чем-то разговаривали, поглядывая внимательно по сторонам.

Из комнаты свидетелей вышла очень худая темноволосая женщина лет тридцати в сопровождении судебного пристава. Она шла прямо на Реброва, наклонив голову и обхватив себя руками за плечи. Ирина схватила Реброва за руку. Тот кивнул Эндрюсу, и полковник решительно преградил темноволосой женщине путь.

– Полковник американской армии Эндрюс, – официально представился он. – Свидетельница, если у вас есть оружие – сдайте его. Вход в зал с оружием строжайше запрещен.

– У меня нет оружия, – затравленно пробормотала женщина. – И вообще, что вам от меня надо? Я гражданка Франции! Вы не имеете права меня задерживать!

– Мадам, я еще раз прошу сдать оружие. У нас есть основания считать, что оно у вас есть. Вы не пройдете с ним в зал суда. Нам придется подвергнуть вас процедуре обыска.

– Вы не смеете! Слышите, вы не смеете!.. Это фашисты мучили меня в лагере, неужели и здесь вы посмеете!

Женщина вдруг выхватила спрятанный под одеждой пистолет и направила его прямо в грудь Эндрюсу.

– Пропустите меня, я сделаю то, что должна! Я должна сама сделать это! Пропустите или я буду стрелять!

Эндрюс и офицеры замерли от неожиданности. Ребров, оказавшийся чуть позади женщины, неслышно метнулся к ней, перехватил руку с пистолетом, крепко прижал ее к себе, не давая шевельнуться.

Женщина захлебнулась в рыданиях, а Ребров свирепо заорал:

– Врача! Быстрее врача!..

Постскриптум

«Много русских девушек и женщин работают на фабриках “Астра Верке”. Их заставляют работать по 14 и больше часов в день. Зарплаты, они, конечно, никакой не получают. На работу и с работы они ходят под конвоем. Русские настолько переутомлены, что буквально валятся с ног. Им часто попадает от охраны плетьми. Жаловаться на охрану и скверную пищу они не имеют права. Моя соседка на днях приобрела себе работницу. Она внесла в кассу деньги, и ей представили возможность, выбрать по вкусу любую из только что пригнанных сюда женщин из России».

Из письма на Восточный фронт матери немецкого солдата Вильгельма Бока, 221 пехотная дивизия

Глава XII

Ждать и верить

Пора, – сказала Ирина. – А то я опоздаю на самолет и не попаду в Париж на Рождество. Оно, конечно, католическое, но все-таки рождественский Париж стоит того, чтобы его увидеть.

– Погоди, так ты верующая? – удивился Ребров. – Ты веришь в бога?

– Разумеется. А что ты так испугался?

– Просто я опять вспомнил этот рассказ Бунина… Он мне теперь не дает покоя. Ты его помнишь?

– Конечно.

– Там героиня в конце уходит в монастырь…

– Да. Чтобы не длить муку…

– Я надеюсь, у тебя нет таких мыслей?

– Нет. Пока нет. Хотя после всего, что я здесь узнала… Жаль, что ты не можешь поехать со мной. Рождество в Париже!.. Господи, хотя бы несколько дней не видеть эти развалины, глаза немцев, в которых только страх и ненависть. Не слышать их показаний, их рассказов, не переводить отчеты о зверствах… Ребров обнял ее.

– Это ты предупредил охрану? – вдруг спросила она. – Про то, что у свидетельницы будет пистолет?

– Да.

– А Павлик Розен сказал, что я не должна была никому об этом говорить.

– Почему?

– Он сказал, что эта женщина после того, что пережила, имеет право делать то, что считает нужным. И ее никто не посмел бы осудить. Он уверен, что ее бы отпустили.

– Понятно. И видимо, ты с ним согласна?

– Не знаю. От всего, что здесь происходит, я будто отупела. Не знаю, как со всем этим жить. А что ты будешь делать здесь?

– Ждать твоего возвращения. Ждать и верить. Сколько бы ни пришлось.

Постскриптум

«Но только я вошел во двор, как из церкви показались несомые на руках иконы, хоругви, за ними вся в белом… идущая с опущенными глазами, с большой свечой в руке, великая княгиня; а за нею тянулась такая же белая вереница поющих, с огоньками свечек у лиц, инокинь… И вот одна из идущих посередине вдруг подняла голову, крытую белым платом, загородив свечку рукой, устремила взгляд темных глаз в темноту, будто как раз на меня… Что она могла видеть в темноте, как могла она почувствовать мое присутствие?»

Из рассказа Ивана Бунина «Чистый понедельник»

Глава XIII

Моя рука не дрожит

Поверженная Германия отмечала Рождество 1945 года и встречала новый 1946 год. На разбомбленных улицах жалобно играли шарманки, где-то даже крутились карусели, бродили Санта-Клаусы, голодные дети жадно смотрели на это подобие праздника, тянули руки за жалкими подарками, а их родители не хотели ни вспоминать, ни думать о совсем недавнем прошлом. Они думали только о том, как выжить и не дать своим детям умереть с голода. Когда их спрашивали о Гитлере и фашизме, они просто отворачивались и брели прочь.

Доктор Гилберт шел по широкому коридору тюрьмы мимо часовых, стоящих теперь у каждой камеры. В заседаниях Трибунала был объявлен двухнедельный перерыв, все, кто хотел, покинули уже изрядно надоевший им Нюрнберг. Доктор Гилберт тоже мог уехать, но он не стал этого делать. Он прекрасно понимал, что судьба дала ему шанс, которым он не имеет права не воспользоваться по полной. Рождество в его жизни еще будет и не одно, а вот другого Нюрнберга нет. И тот уникальный материал, который он тут имеет возможность собирать, принесет ему славу, положение и достаток. Именно поэтому он вел негласную войну с военным психиатром доктором Келли, в котором угадывал прямого конкурента по будущим сенсационным публикациям о тайнах Нюрнберга. Убрать Келли мог полковник Эндрюс, и Гилберт настойчиво внушал ему мысль, что источником всех сенсационных подробностей жизни тюрьмы, появляющихся в газетах, является именно Келли. Эндрю уже провел несколько неприятных разговоров с Келли и, судя по всему, развязки было ждать недолго. К тому же Гилберт поставлял спецслужбам куда более интересную информацию о замыслах подсудимых. Его донесения высоко ценил сам Джексон, порой дававший прямые указания выведать ту или иную информацию. Правда, для этого ему приходилось зачастую напрягать фантазию и кое-что додумывать за главарей рейха, но его это не смущало.

Потому что работал он на совесть, не заботясь об отдыхе. Во время судебных заседаний Гилберт постоянно находился рядом со скамьей подсудимых, стараясь не отлучаться ни на минуту, чтобы не пропустить ничего важного. Он не только заносил в блокнот реплики, которыми они обменивались друг с другом, но и следил за тем, что называется «языком тела» – реакциями, жестами, мимикой. А после заседаний шел в тюрьму, в камеры и снова слушал, выведывал, задавал нужные вопросы. И был еще один момент, в котором доктор Гилберт даже не сознавался себе – ему нравилось, что все эти фельдмаршалы, адмиралы, рейхсмаршалы, министры не просто говорят с ним на равных, а радуются возможности поговорить, а порой и заискивают перед ним.

Вот почему доктор Гилберт проводил рождественские каникулы в тюрьме. К тому же он психологически точно рассчитал, что в это время заключенные, сентиментальные немцы, чувствуют себя по-особому тоскливо и одиноко и потому могут быть откровенны больше обычного.

Он остановился у камеры, над дверью которой висела скромная табличка «Герман Геринг». Часовой, отдав честь, лязгнул замком и открыл дверь.

Геринг сидел на топчане, который заменял ему кровать. Выглядел он мрачным, но не подавленным. Гилберт устроился на единственном стуле.

– Как ваше настроение, рейхсмаршал?

– Я не получаю писем от жены и дочери, доктор.

Геринг указал пальцем на фотографии в рамочках, стоящие на столе.

– А ведь перед тем, как добровольно, – Геринг сделал многозначительную паузу, – сдаться американцам, я обратился лично к командующему американской армией генералу Эйзенхауэру с просьбой позаботиться о моей семье. И мне это было обещано. Но сейчас ваши прокуроры и судьи, лишая меня общения с семьей, видимо, таким образом пытаются сломить мою волю… Это напрасный труд.

– Я постараюсь выяснить, в чем тут дело, – пообещал Гилберт.

Геринг не знал, что письма задерживаются по рекомендации именно Гилберта. Джексон, который считал, что предстоящий в скором времени допрос Геринга, безусловно, главного обвиняемого на процессе, будет самым важным моментом суда, ждал от Гилберта постоянных донесений о моральном состоянии Геринга. Глядя на насупившегося рейхсмаршала Гилберт подумал, что этого чертова толстяка превратить в кающегося хлюпика будет совсем не просто. Спесь Геринга никак не убывала, несмотря на все старания Гилберта.

– Вы должны понимать, что в американской армии достаточно людей, которые считают, что в отношении вас и других пленных, после того, что вы совершили, все дозволено. Знаете, какое предложение поступило президенту США из Англии? Использовать немецких военных преступников вместо подопытных животных во время атомных испытаний на Тихом океане…

Геринг уставился на Гилберта, а потом скривился в усмешке.

– Все люди одинаковы. Только фантазии у них разные.

– Тем не менее, вы должны хорошо представлять себе, как к вам относятся в мире. Но я обещаю вам прояснить ситуацию с письмами от вашей семьи, – пообещал Гилберт и подумал, что надо разобраться, что полезнее – чтобы рейхсмаршал не видел писем дочери и жены и злился или чтобы он их получал и почувствовал доверие к нему, доктору Гилберту и стал еще откровеннее…

– Благодарю, – кивнул Геринг. – Буду вам очень обязан.

– Скажите, рейхсмаршал, сейчас вы не жалеете о том, что ради удовлетворения имперских амбиций, Германия развязала столько агрессивных, завоевательных войн? – перешел к серьезному разговору Гилберт.

– Не смешите меня. Америка, Англия, Франция и Россия всегда делали то же самое ради удовлетворения своих имперских амбиций. Сильные государства всегда ведут себя так. Но поскольку мы проиграли, то действия Германии теперь квалифицируются как преступления. Вот и все. Посмотрим, как поведет себя Америка теперь, когда ей очень многое дозволено…

– Неужели вы, готовя войну, не придавали никакого значения тому, что в ней погибнут миллионы людей? В том числе и немцев – молодых, сильных, полных жизни?

– Война есть война. Конечно, люди не хотят войны. С какой стати какой-нибудь свинопас или слесарь захочет рисковать своей жизнью, когда лучшее, что он может получить в результате войны – это вернуться обратно на свою ферму или завод одним куском?

– Куском?

– Я хочу сказать целым – с руками и ногами, а не без них. Естественно, простые люди не хотят войны ни в России, ни в Англии, ни в Америке, ни в Германии. Но, в конце концов, политику определяют не они, а лидеры стран. Они ведут. Кстати, это всегда просто сделать – потащить за собой людей. И не важно демократия в стране, диктатура или парламент.

– Но при демократии люди имеют некоторое влияние на происходящее через избранных представителей. В США, например, только Конгресс может объявить войну.

– Неважно, есть у людей право голоса или нет. Их, этих людей, всегда можно склонить к мнению лидеров. Это очень просто делается. Все, что нужно, – это сказать им, что на них напали, и обвинить пацифистов в непатриотизме. Сказать, что они подвергают страну опасности. Это работает одинаково в любой стране.

– Вы не слишком высокого мнения о людях. И о немцах тоже.

– Они все одинаковы, – высокомерно отмахнулся Геринг.

– Но Гитлер объявил немцев высшей расой.

Геринг пожал плечами и скорчил презрительную физиономию.

– Люди верят, когда им говорят приятное.

– Но Гитлеру вы не возражали…

– А кто ему возражал? Запад? Когда мы делили Чехословакию, французы и англичане просто одобряли то, что говорил Гитлер. Никаких возражений. Я был просто поражен тем, как легко можно решить судьбу целой страны… Гитлер требовал, а в ответ – ни писка. Мы получили все, что хотели. Получили вот так! – Геринг с удовольствием щелкнул пальцами.

Было видно, что он словно вернулся в то время и вновь чувствует себя победителем, у ног которого лежит весь мир.

– Чехов тогда даже не спросили ни о чем. Просто сказали им, дожидавшимся за дверью, что они теперь, по сути, принадлежат Германии. Черт, я тогда даже подумал: а может, это самое Копье Судьбы, с которым носится Гитлер, действительно работает?.. Ведь все происходило как в сказке, было похоже на чудо.

– А как вы смотрите на это сейчас? Когда вы все проиграли?

– Точно так же. Англичане и французы тогда больше всего боялись войны. Им страшно не хотелось воевать. Им очень нравилось жить своей буржуазной жизнью. Они были моральными пораженцами. Им хотелось жить и пить вино, а не сражаться! А еще они все время ждали, когда же мы, наконец, двинемся на русских и потопим друг друга в крови. Вот таков был их гуманизм – пусть льется чужая кровь.

– У вас всегда были такие планы – напасть на русских?

Геринг поерзал на топчане, устраиваясь поудобнее.

– Было понятно, что столкновение с русскими неизбежно. Но мы не собирались действовать по указке Запада. У нас была своя последовательность и свои планы… Мы руководствовались интересами Германии, а не хитроумными расчетами этих жалких и трусливых импотентов. Мы были тогда живыми, из нас била энергия, а они были истощенными и вялыми сибаритами…

В развалившемся на тюремном топчане Геринге уже снова был ясно виден тот самодовольный, наглый, надменный тип, к которому привык весь мир до краха рейха.

– То есть тогда, после подписания Англией и Францией пакта в Мюнхене, вы восприняли это как их прямое согласие на расширение границ Германии на восток за счет России? – уточнил Гилберт.

– Разумеется! А как это еще можно было воспринять? – Геринг уставился на Гилберта. – Англичане всем сердцем желали, чтобы мы начали войну с Россией. И как можно раньше… Их замыслы читались как в раскрытой книге.

Гилберт встал.

– Мне пора. О письмах от вашей семьи я поговорю с начальством. С Рождеством и Новым годом, рейхсмаршал!

– Хотите сказать – с последним Новым годом, – зло блеснул глазами Геринг.

– Это зависит не от меня.

Гилберт уже подошел к двери, когда Геринг его окликнул.

– Доктор!

– Да.

– Смотрите.

Геринг вытянул вперед руку практически в фашистском приветствии, но кулак его был сжат.

– Вы видите, рука не дрожит. Она еще достаточно сильна. Пусть ваши обвинители знают это. Я готов к битве. К настоящей битве.

Идя по коридору доктор Гилберт подумал, что надо как-то усилить моральное давление на Геринга. Например, изолировать его во время обедов и ужинов, для чего пересадить за отдельный стол, чтобы он не мог разговаривать с другими заключенными и чтобы у него не было возможности раздавать им свои указания.

Постскриптум

«Однажды к нам пришел американский шеф-фотограф и сказал, что если у нас есть при себе вспышки, то мы можем пройти с ним. Нас привели в помещение, примерно 40 квадратных метров. У стены стояли столы, света не было. За каждым столом сидело по четыре человека. За одним – Геринг, Розенберг, адмирал Денитц и фон Ширах. За ближайшим ко мне столом Кейтель сидел вместе Йодлем. Я поснимал их со вспышкой. Кейтель закрыл лицо рукой. Затем я подошел к столу с Герингом.

Пока снимали другие фотографы – американцы и французы – он ничего не говорил. Но как только увидел мою русскую форму, то начал кричать: «Что такое, уже нельзя спокойно поесть!»

Тут подошел американский лейтенант и спросил: “В чем дело? Почему Геринг орет?” Понятия не имею, говорю, я хотел всего лишь сфотографировать их. Лейтенант подошел к Герингу и сказал, чтобы он прекратил орать. Но тот не унимался. Тогда лейтенант поднял дубинку и слегка дал ею Герингу по затылку. После этого стало тихо».

Евгений Халдей, советский фотокорреспондент

Глава XIV

Не надо длить муку

Заседания трибунала возобновились 2 января 1946 года. Уже на следующий день начались допросы обвиняемых и свидетелей. Перед трибуналом предстал «свидетель» Отто Олендорф, обер-группенфюрер СС.

Этот человек словно сошел с плакатов, воспевавших образчики «истинно германской красоты». Он производил впечатление человека думающего и интеллигентного, обладающего незаурядными способностями, имел высшее образование, причем окончил университет сразу по двум факультетам – права и экономики. Карьера его была фантастической – в 34 года он стал начальником III департамента службы безопасности рейха и получил чин генерала СС. Правда, войну Олендорф закончил в другом ведомстве – не поладив с заместителем Гиммлера Эрнстом Кальтенбруннером, он перешел в Министерство экономики на должность эксперта по вопросам внешней торговли. Его обожали женщины. Письма и открытки от них он получал и в тюремной камере. Но именно этот человек, как спокойно рассказал он сам, лично руководил уничтожением десятков тысяч людей на оккупированных территориях и восточном фронте. «Неполноценное население», как выразился Олендорф, подлежало «ликвидации» – людей расстреливали айнзатцгруппы, травили газомв специальных фургонах, сжигали целыми деревнями…

В кресле перед микрофоном сидел, положив ногу на ногу, высокий элегантный мужчина, который мог бы служить эталоном «нордической красоты». Он превосходно владел собой, давал четкие и исчерпывающие ответы на вопросы, которые перед ним ставили американский и советский обвинители. Еще полупустой после веселых рождественских каникул зал погрузился в мертвую тишину. Отто Олендорф, командир айнзатцгруппы «D», хладнокровно рассказывал, что к реализации поставленных перед ними задач айнзатцгруппы приступили в начале июля 1941 года. В инструкциях, определявших круг их обязанностей, на первом месте стояла программа ликвидации «лиц еврейской национальности и советских комиссаров». Все «неполноценные лица» назывались «партизанскими бандами». К таковым относили также случайных прохожих или жителей населенных пунктов, чем-либо не угодивших эсэсовцам. Айнзатцкоманды не щадили ни женщин, ни детей, ни стариков. «Моральное воздействие ликвидаций на мирное население было просто поразительно. Особенно из-за большого количества уничтоженных детей в возрасте до 5 лет и даже младенцев…»

Обергруппенфюрер СС Отто Олендорф спокойно поправил и без того безупречный пробор.

Геринг свирепо засопел и хрипло пробурчал сидевшему рядом Гессу, безучастному ко всему, что происходило вокруг:

– Еще один запродавший душу врагу! Эта свинья рассчитывает, что его помилуют, но ему все равно висеть…

Денис сидел за столиком в баре, рассеянно мешал ложечкой сахар в чашке кофе. По радио шла трансляция из зала суда. Олендорфу теперь задавали вопросы адвокаты других подсудимых. Цель их была одна – доказать, что их подзащитные не имели никакого отношения к «ликвидациям». Адвокат имперского министра вооружения Альберта Шпеера поинтересовался знал ли Олендорф, друживший с министром, что тот в 1945 году готовил уничтожение фюрера для спасения Германии и немецкого народа, а Гиммлера за все его преступления планировал выдать союзникам… Ответа Ребров не расслышал, да и ему было совершенно наплевать, что они там планировали, когда стало ясно, что конец близок. Каждый пытался просто спастись, вместо того, чтобы пустить пулю в свой фашистский лоб.

Кто-то сел за его столик. Ребров поднял глаза и увидел Пегги.

– Привет, – кивнул он. – С возвращением в Нюрнберг.

– Спасибо, хотя, признаться, возвращаться ради того, чтобы слышать все это… Как вы думаете, почему этот красавец-генерал столь откровенен сегодня?

– Не знаю.

– Неужели прозрел?

– После таких прозрений, нормальный человек должен застрелиться или повеситься.

– Пожалуй… Вы видели, какой гам поднялся среди подсудимых, когда Шпеер сказал, что готовил покушение на Гитлера? Геринг просто взбеленился. Он стал обвинять Шпеера в предательстве, в том, что он перешел на сторону врага, а тот послал его к черту!.. Я думаю, доктор Гилберт очень доволен.

– Чем?

– Тем, что ему удалось расколоть ряды подсудимых, поссорить их.

– Какая разница!

– Для нашего героя Джексона, на которого работает Гилберт, очень важно не просто вздернуть их, а заставить покаяться, продемонстрировать их свое ничтожество.

– Ну-ну…

Пегги изучающе посмотрела на Реброва.

– У меня к вам разговор…

– Опять про тайные замыслы русских? – натянуто улыбнулся Ребров.

– Нет. Вы, я вижу, не в настроении, но…

Пегги положила перед Ребровым небольшую книжку.

– Это вам.

– Что это?

– Посмотрите.

Денис, пожав плечами, взял книгу. Это был сборник рассказов Ивана Бунина. Он удивленно поднял глаза на Пегги.

– Я прилетела прямо из Парижа. Виделась там с нашей княжной. Она просила передать эту книгу вам. Сказала, что вы все поймете.

– С ней… С Ириной что-то случилось? – с трудом выдавил из себя Ребров.

– Просто она не вернется в Нюрнберг.

– Не вернется? Почему?

– Ирину уволили. Сказали, что французская делегация больше не нуждается в ее услугах. Ее заменят другие переводчики, которые не будут вступать в сомнительные отношения с советскими агентами. Вы же знаете, что сейчас творится во Франции вокруг женщин… Горизонтальный коллаборационизм! Какая гадость!

Ребров, оглушенный этим известием, молчал, глядя на книгу. Пегги наклонилась к нему и яростно зашептала.

– Насколько я поняла, на нее написали донос. О ваших отношениях. Мол, ее завербовал советский агент и получал от нее секретную информацию. Какая чушь! Слава богу, это все еще не просочилось в газеты. Они бы подняли большой шум. Если бы речь шла обо мне, я бы просто послала всех куда подальше, но Ирина… Она другая. Она все ужасно переживает. И чувствует себя виноватой, хотя это не так. И потом русские эмигранты – это особый мир. У них там свои законы и представления о чести.

– Вы не знаете, кто это сделал?

– Что?

– Написал донос?

– Насколько я понимаю, кто-то из здешних. Из тех, кто работает здесь, в Нюрнберге.

Пегги затянулась сигаретой.

– Я посоветовала ей уехать. Куда-нибудь подальше, например, в Америку или в какую-нибудь Касабланку… И даже предложила денег. Потому что она совсем небогата, эта ваша княжна, скорее даже бедна.

Ребров молчал.

– Денис, – вдруг назвала его по имени Пегги, – я тут с помощью Алекса выучила одну русскую поговорку.

– Какую?

Пегги с трудом выговорила:

– Слезами горю не поможешь.

В кабинете, где работали французские переводчики, была только княгиня Трубецкая. Она куталась в теплый платок и выглядела изрядно простуженной.

– Татьяна Владимировна, я могу увидеть господина Розена? – резко спросил Ребров.

Трубецкая совсем не по-великосветски высморкалась в платок, а потом покачала головой.

– Почему?

– Он здесь больше не работает, мой друг. Остался в Париже… Вернее, я ему посоветовала это сделать, чтобы не встречаться с вами. Да и не надо вам его видеть. Павлик, конечно, повел себя мерзко, но он считал, что это единственный способ разлучить вас с Ириной.

– Значит, это он написал на нее донос.

– Бог ему судья.

– Ну почему же только Бог? А люди?

Трубецкая подняла на него покрасневшие от болезни глаза.

– Вы помните наш разговор об Ирине? – спросила она. – Я еще вам тогда сказала, что на вас с ней оковы, цепи неимоверной тяжести и крепости, которые вам не разорвать. Так вот, дело даже не в Павлике, не в его ужасном письме… Ирина все равно не вернулась бы.

– Но почему? – не хотел понимать ее Ребров.

– Потому что об этом ее просила Маша.

– Какая Маша?

– Мария Алексеевна, ее мать, моя старинная подруга. Она слишком настрадалась во время революции и гражданской войны… Вы даже не представляете, что ей пришлось пережить. Она не сможет этого ни забыть, ни простить. Хотя вы тут и ни при чем. Господи… Да воздастся каждому по делам его…

Княгиня поправила платок, вздохнула и решительно продолжила:

– Да, признаться, и я посоветовала Ирине не возвращаться в Нюрнберг.

– И вы? – поразился Ребров.

– Да и я. Потому что не надо длить муку. Ничем хорошим для Ирины это не кончилось бы.

– Что же она, проклята что ли!?

– Это судьба, молодой человек. Не только ее, но и ваша. Вы же не бросите свою Россию? А она не может оставить свою…

– И вместе им не сойтись, – обессиленно пробормотал Ребров.

– Кто знает? Может быть, когда-нибудь… Но не сейчас.

Постскриптум

«Вскоре после нашего сближения она сказала мне, когда я заговорил о браке: – Нет, в жены я не гожусь, не гожусь, не гожусь… Это меня не обнадежило. “Там видно будет!” – сказал я себе в надежде на перемену ее решения… Что оставалось мне, кроме надежды на время?»

Из рассказа Ивана Бунина «Чистый понедельник».

Глава XV

Изменить ничего нельзя

Генерал Филин смотрел на осунувшееся лицо Реброва с жалостью, с какой он смотрел бы на своего сына, будь он жив. Он считал, что войну во многом выиграли такие мальчики, как Ребров – вчерашние десятиклассники и студенты. Без них не было бы летчиков, танкистов, артиллеристов, офицеров штабов. Именно они с поразительной быстротой покрывали непрерывные потребности армии в младших и средних командирах, а это был один из важнейших факторов победы. И именно они, был уверен Филин, вернее, те из них, кто выжил в страшной мясорубке войны, двинут страну вперед. Он потерял сына, но если что-то случится еще и с Ребровым, он не простит себе этого никогда.

Они дошли до знаменитого фонтана «Кладезь добродетели», остановились.

– Здесь нас никто не услышит и не запишет, – скрипучим голосом сказал Филин. – Я все знаю о том, что произошло с Куракиной… Изменить ничего нельзя. Во всяком случае, сейчас.

Ребров ничего не ответил.

– Но ты должен запомнить одно, – уже сердито выговорил Филин. – Ты встречался с Ириной Куракиной по моему заданию. Ты использовал ее в качестве агента и получал от нее важную информацию. Вот так. Слово в слово. Запомнил?

Ребров нехотя кивнул.

– И никаких чувств между вами не было. Во всяком случае, с твоей стороны. Сегодня у меня уже был разговор с Косачевым. О тебе… По-моему, он хочет доложить в Москву, что раскрыл шпиона в составе нашей делегации. Ты догадываешься – кто этот шпион?

– Ну я, – криво усмехнулся Ребров.

– Да-да, ты. И тут нет ничего смешного. Уверен, Косачев уже все продумал и состряпал лихую версию: тебя соблазнила и сделала своим информатором представительница белогвардейских, эмигрантских кругов. Когда я сказал ему, что французы арестовали Куракину как нашего агента…

– Арестовали! – вскинулся Ребров. – Она что – арестована?

– Ну, я немного преувеличил. Никто не арестовывал, но надо же мне было дать Косачеву по голове. На всякий случай, подумай, какую точно информацию мы могли получать от нее. Можешь перевести на нее часть информации, которую передавал Гектор. От него не убудет, а ее героизируешь. Что молчишь?

– Противно все это. В чем мне оправдываться, Сергей Иванович? В чем? И перед кем? Не хочу.

Филин тяжело уставился на него.

– Не хочет он! Ну-ну… Хочешь, чтобы Косачев оформил тебя как предателя Родины? Ну, давай. Иди – сдавайся. Только учти вот еще что… Если тебя возьмут, то я пойду следом, как твой непосредственный начальник и как человек, который за тебя лично поручился. И не только я. Загребут и других. Того же Гаврика. Учти это, когда захочешь разыгрывать из себя блаженного.

– Простите, Сергей Иванович.

– Ладно, чего уж тут! – отмахнулся Филин. – Я же понимаю, такие девушки встречаются нечасто. Может быть, и раз в жизни. Ну, да вы же молодые совсем, вся жизнь впереди. Все еще может случиться.

– Ну, Георгий Николаевич, рассказывай, – сказал Руденко, обращаясь к Филину. – Что у тебя там за срочности? Яка така заковыка?

Руденко любил иногда вставлять в свою речь украинские выражения, чтобы подчеркнуть неформальность, дружеский тон разговора.

Филин это оценил, но сам решил придерживаться серьезного тона.

– Да тут не заковыка, Роман Андреевич, тут ситуация весьма неприятная. Что-то надо предпринимать, или вся советская делегация станет посмешищем в глазах союзников.

– О как! – Руденко почесал пальцем большие ранние залысины.

– Как известно, полковник Косачев, давно уже вовлек в сожительство нашу молодую переводчицу Лидию Корзун. Об этом шепчется вся наша делегация. Что-то разнюхали иностранцы, скоро об этом начнут писать – вот чем занимаются русские на процессе века…

– А может, она сама в него влюбилась? – пожал плечами Руденко, который терпеть не мог заниматься такими делами. – Мы же не знаем.

– Во-первых, там не любовь, а принуждение к сожительству, – жестко сформулировал Филин. – А во-вторых, дело зашло слишком далеко.

– В смысле?

– Лидия Корзун забеременела.

– От он пакостник! – взорвался Руденко. – Так отправить ее немедленно в Москву! Этого нам еще тут не хватало!

– Поздно.

– Что значит поздно? Путь летит домой и там рожает!

– Дело в том, что Косачев принудил ее сделать аборт, что, как вы знаете, запрещено советскими законами.

– Да знаю я закон! Он что – с ума сошел?

– Не думаю. Просто решил, что ему теперь все дозволено и все сойдет с рук.

– Ну, это он зря так думает. Смерш, конечно, это Смерш, но всему есть границы! А этот аборт, он сам что ли его делал? Я думаю, ни один наш врач на это бы не пошел.

– Он к нашим врачам и не обращался. Его сотрудники нашли немца-врача и отвезли к нему Лидию Корзун. Операция прошла неудачно. Судя по всему, в организм Корзун занесена инфекция. Она сейчас очень плоха. С каждым днем состояние все хуже. Но Косачев не пускает к ней врачей, боясь огласки. Выставил у дверей комнаты охрану. Если Корзун умрет, можете представить, что нас ждет…

– Этого нам только не хватало! – вскочил Руденко. – Нет, он видно совсем с глузду съехал!

– Ситуация скверная, – подвел итог Филин. – По законодательству СССР, запрещающему аборты, Корзун надо отдавать под суд. Мы, правда, не в Союзе, но…

– Ты советуй, Сергей Иванович, что делать! Советуй! – тяжело вздохнул Руденко. – А законы это уже по моей части.

– Я думаю, их надо обоих из Нюрнберга убирать. Корзун доставить в больницу в советской зоне, лечить, а вот с Косачевым сложнее… Смерш нам с вами не подчиняется. Но и держать его тут дальше нельзя. Он ведет себя совершенно неподобающе. Это бросает тень на всю советскую делегацию. Представляете, как это подадут западные газеты?

– Представляю. Очень даже хорошо. Но сами мы с тобой отправить его в Москву не можем! А отозвать его может только сам Смерш, вернее, Абакумов.

– Но терпеть дальше эту ситуацию нельзя, – стоял на своем Филин. – Корзун очень плоха, нужны лекарства и новая операция. Девушку нужно спасать.

– Действительно, терпеть такое мы не можем, – согласился Руденко. – За девушкой я вышлю свою машину и моего охранника – их остановить не посмеют. Пусть они сразу везут ее в аэропорт и – в советскую зону. Не дай бог помрет!.. Сергей Иванович, а ты отправь с моей охраной своего парня. И пусть все делают аккуратно, чтобы никто ничего не знал и не заподозрил. Еще нам не хватало стрельбы среди своих. Ты представляешь, что тут поднимется?

– Вполне, – кивнул Филин. – А что с Косачевым будем делать? Ведь он начнет мстить – с него станет.

– Ну это мы еще посмотрим. Ишь разошелся, кобели-на!.. На днях сюда прилетает прокурор Союза Горшенин, и я доложу ему о создавшейся ситуации. Он может напрямую переговорить с Абакумовым. Хоть мы и за границей сейчас, а нарушать советские законы и тут не позволено. Вот такой у нас будет аргумент. Очень даже весомый.

Руденко походил по кабинету, что-то бормоча себе под нос. Филин достал из папки, которую держал в руках, бумагу.

– Роман Андреевич…

– Что, еще кто-то забеременел? – скривился Руденко.

– Пока вроде нет, – успокаивающе улыбнулся Филин. – Мы получили по своим каналам информацию о том, как американский обвинитель готовится к допросу Геринга. Хотел вас ознакомить.

– Ну, интересно! Что там наш заокеанский коллега удумал?

– Они много работают с Герингом. В частности этим занимается доктор Гилберт.

– Есть такой.

– Еще недавно Геринг, кажется, был занят одной мыслью – тянул время, пытался увильнуть от ответственности и строил из себя невинную овечку. Видимо, в последнее время с ним произошли определенные перемены. Тюремный парикмахер рассказывает, что Геринг все чаще использует в своих высказываниях об американцах исключительно непечатные выражения. Он уверен, что сумеет поставить на место «какого-то пропитавшегося виски американского провинциального юристишку».

– Это он о Джексоне так? – поразился Руденко. – От ведь бисов сын!

– Этот человек, который не мог жить без наркотиков, сейчас явно осмелел. Строгая тюремная жизнь явно пошла ему на пользу. Он снова способен анализировать, размышлять, предпринимать неожиданные, дерзкие ходы. Знаете, как назвал его один из адвокатов сейчас? Это опять полный сил «Mordskerl»!

Руденко вопросительно посмотрел на Филина.

– «Mordskerl» – по-немецки значит молодец, сорвиголова. В общем, я думаю, Джексону придется трудно. И потребуется наша помощь.

– Ну что ж, откроем второй фронт, – усмехнулся Руденко. – Сколько раз во время войны мы приходили на помощь, когда немцы наступали им на хвост.

– Доктор Гилберт снабдил Джексона углубленным анализом личности Геринга. Где он рассказывает о его сильных сторонах, тактике защиты и наиболее уязвимых местах. В общем, американский психолог характеризует Геринга как агрессивного экстраверта. Как человека без духовных интересов, заботящегося только о личном благополучии. Геринг – бессердечный и циничный прагматик. На процессе он будет доказывать, что был против войны с Англией и за спиной Гитлера стремился к переговорам. План «Барбаросса», план нападения на Россию, он будет называть преждевременным. Он будет пытаться выступать в роли героя, честного патриота и образцового офицера, верного своему воинскому долгу.

– Ну-ну, пусть попробует.

– Дыр в хорошо продуманной защите Геринга две – зверства нацистов, которые он поддерживал, и его собственная неуемная алчность и стремление к обогащению. Он будет упорно отвлекать внимание на другие менее опасные для него лично обвинения. Например, будет проводить параллели между действиями нацистов и действиями других государств. Следует постоянно задавать Герингу жесткие и конкретные вопросы, чтобы не позволять ему уходить в бесконечные абстрактные рассуждения.

– Ну что ж, советы грамотные. Посмотрим, как Джексон сумеет воспользоваться ими, – сказал Руденко. – Со своей стороны, я думаю, нам надо подготовить для Геринга и других несколько сюрпризов. Таких сюрпризов, к которым они будут не готовы – ни умственно, ни морально. И такие сюрпризы у нас для них есть.

Руденко довольно потер руки.

Постскриптум

«Еще 15–18 декабря 1943 года в Харькове, только освобожденном от оккупации, открылся судебный процесс над немецко-фашистскими преступниками. Невелики были чины этих рядовых палачей Третьего рейха, и совершенные ими злодеяния были лишь частью той чудовищной цепи преступлений, о которых впоследствии узнало человечество. Но это был первый суд над фашизмом, ставший историческим прецедентом, – впервые в мировой практике судили за преступления против человечности…

Процесс освещали советские и зарубежные СМИ, в том числе лондонская “Таймс” и “Нью-Йорк таймс”, “Санди экспресс” и “Дейли экспресс”, радиовещательная компания “Колумбия”. Советскую прессу на процессе представляли Алексей Толстой, Константин Симонов, Илья Эренбург, Елена Кононенко и Леонид Леонов.

Еще далека была Победа, еще долгих 705 дней оставалось до открытия Нюрнбергского процесса, когда в Харькове, пережившем 22 месяца оккупации, прозвучали суровые слова о неотвратимости расплаты за чудовищные преступления. Слова, которые с нетерпением и надеждой ждал весь мир: "Встать, суд идет!"»

Из материалов о первом в истории процессе над нацистскими преступниками в харьковском Музее Холокоста

Глава XVI

Без глупостей, полковник!

Чернявый и смуглый сержант Гросман, один из охранников Руденко, был совсем молод, расторопен и, судя по ухваткам, большой хитрован. Он сидел рядом с водителем Руденко и постоянно вертел головой, морщил нос, хмыкал, и явно хотел поговорить с Ребровым, который по-начальственному устроился на заднем сиденье, но не решался.

– Тебе сколько лет, сержант? – спросил Ребров.

– Двадцать два, товарищ… Простите, не знаю вашего звания…

– Денис Григорьевич меня зовут. И откуда ты?

– С под Одессы.

– С под Одессы, – улыбнулся Ребров. – Давно воюешь?

– С сорок второго года.

– Ого! Да ты ветеран.

– Я с 1943-го в полковой разведке, командовал взводом. До Берлина дошел, даже на Рейхстаге расписался.

– А как сюда, в Нюрнберг попал?

– Да очень просто. Вызывает меня как-то начальник политотдела дивизии и говорит: от нашей дивизии на Нюрнбергский процесс, где будут судить главных гитлеровских преступников, решили направить для охраны советской делегации тебя, товарищ Гросман. Я и растерялся… Говорю, а почему я? Может, кого другого? А мне полковник в ответ: я бы на твоем месте туда рядовым поехал. И вообще, это приказ. Так что иди к портному, сошьют тебе новую форму, чтобы ты соответствующим образом выглядел.

– Видать, лихим ты разведчиком был, сержант, раз тебя одного из целой дивизии выбрали.

– Командиры не жаловались.

– А стреляешь ты как?

– Подходяще. Если в мишень, то девятка, редко восьмерка…

– И пистолет у тебя всегда с собой?

– А как же? Я же товарища генерала охраняю.

– Ну, это все знают… А пистолет ты, сержант, не доставай, потому что стрелять нам ни в коем случае нельзя… Там все свои будут. Ну, вот вроде и приехали…

Они вошли в большой четырехэтажный дом, поднялись на второй этаж, остановились перед дверью нужной квартиры.

– Значит так, сержант, объясняю задачу, – проинструктировал Ребров буквально бившего копытами от нетерпения Гросмана. – Нам надо забрать больную девушку и отвезти ее сразу на аэродром, чтобы отправить в Берлин… Дело простое, но рядом с ней наш офицер, которому поручено никого к ней не пускать. Еще раз повторяю – наш с тобой товарищ. Так что действовать надо спокойно и деликатно.

– А если он?

– Постараемся убедить его.

– А если не получится?

– Тогда аккуратно нейтрализуем. Только очень нежно, по-семейному… Это я беру на себя. Ты страхуешь, понял? Главное не дать ему сдуру стрелять…

Ребров позвонил. Через какое-то время из-за двери раздается суровый голос.

– Кто там?

– Свои, командир, – спокойно Ребров. – Мы прибыли по приказу генерала Руденко. Знаешь такого?

– А чем подтвердите?

– Со мной его охранник сержант Гросман.

Дверь приоткрылась. За ней стоял старлей с круглым мальчишеским лицом сурово нахмуренным. Руку он держал на расстегнутой кобуре. Что Реброву совсем не понравилось. Парень выглядел усталым, явно нервничал и на взводе мог натворить дел.

– В чем дело?

– Ты нас узнал старлей? Вот сержант Гросман из охраны генерала Руденко, – Ребров кивнул в сторону Гросмана, который грамотно занял позицию не за спиной Реброва, а на шаг в стороне, что давало ему возможность быстро действовать самому, если дело дойдет до столкновения. – Узнал?

– Узнал, – кивнул сбитый с толку несчастный старлей.

– У нас приказ генерала Руденко немедленно отвезти больную Лидию Корзун в больницу. Как она?

– Бредит. Жалко девчонку. Но у меня приказ полковника Косачева: никого к Корзун не пускать… Никого.

– Даже от генерала Руденко?

– Про товарища генерала мне ничего не говорили, – насупился старлей.

– Ну и что делать будем, командир?

– Без личного приказа товарища полковника не имею права никого к ней допускать.

– А у нас приказ генерала, – развел руки Ребров.

Старлей яростно мотнул головой.

– Ищите товарища полковника. Без него не могу. У меня приказ – стрелять на поражение, если кто…

Ребров вдруг ткнул пальцем в спину старлея.

– Она встала!

Офицер обернулся. Ребров стремительно одной рукой закрыл ему рот, а большим пальцем другой нажал на шею чуть пониже уха. Старлей все-таки попытался выхватить пистолет из кобуры, но Гросман, одним кошачьим движением бросившись вперед, перехватил его руку. Вдвоем они внесли обмякшего офицера в коридор, аккуратно посадили на стул.

– Ловко вы его, – сказал Гросман с горящими глазами. – Надолго он вырубился?

– Минут через десять придет в себя, поднимет шум… Времени у нас в обрез.

Они вошли в небольшую комнату, где на кровати лежала худенькая девушка с запекшимися губами. Глаза ее были закрыты. Ребров легко поднял ее на руки и быстро направился к выходу. Гросман схватил висящее на деревянной вешалке пальто и помчался следом.

Самолет уже взмыл в воздух, когда прямо на взлетную полосу вылетели два автомобиля. На ходу из них выскочили полковник Косачев и три офицера Смерша. Косачев бросил взгляд на пропадающий уже в небе самолет, потом в бешенстве повернулся к стоящим чуть в стороне Филину и Реброву. Некоторое время они стояли друг против друга молча, а потом рука Косачева потянулась к кобуре…

– Держите себя в руках, полковник, – спокойно сказал Филин. – Давайте без глупостей. Какой пример вы подаете своим офицерам?

В этот момент из машины Руденко, стоявшей тут же, выскочили Гросман и водитель и рванули в их сторону. Подбежав, встали рядом с Филиным и Ребровым.

Косачев, не сказав ни слова, развернулся и сел в машину. За ним отправились его офицеры. Проводив взглядом отъехавших, Филин спокойно сказал:

– Ну, вот и все.

С улыбкой посмотрев на разгоряченного Гросмана, одобрительно сказал:

– А вы, сержант, молодец! В самый нужный момент появились.

– Мы же фронтовики, товарищ генерал, нас не проведешь, – довольно шмыгнул носом Гросман. – Свое дело знаем.

– Вижу. Скажу генералу Руденко, что охрана у него подходящая.

Филин повернулся к Реброву.

– Да, а мы с тобой завтра летим в Берлин, оттуда в Москву.

Постскриптум

Начальник 2-го отдела ГУКР «Смерш» С. П. Карташов после возвращения в Москву из Нюрнберга доложил, что он установил контакты с американской оккупационной администрацией, ознакомился с порядком содержания военных преступников в городских тюрьмах. Им были высказаны замечания о слабом наблюдении за арестованными во время нахождения их в камерах. Американцы заверили, что режим будет усилен. Однако последующие события показали, что заверения не были полностью выполнены.

Из документов ГУКР «Смерш»

Глава XVII

Вы очень переменились…

В доме Ольги Чеховой за время, что Ребров тут не был, ничего не изменилось.

И сама она была все та же – элегантная, невозмутимая, знающая себе цену.

– Мне кажется, что мы не виделись очень давно, – вдруг вырвалось у Реброва. – Хотя с последней нашей встречи прошло не так много времени.

– Это потому, что вы очень переменились за этот срок, – внимательно глядя на него, сказала Чехова. – Я это чувствую. Вы пережили какое-то очень серьезное потрясение. Не знаю, личное это или служебное, но вам хорошо досталось… Я права?

– Пожалуй, – не стал скрывать Ребров. – А как вы тут?

– Благодарю. Что касается моей нынешней жизни в Берлине… Русские со мной очень добры. Солдаты просят у меня фотографии с автографом и дают взамен водку, сахар, крупу. Многие об этом могут только мечтать.

– А немцы?

– О, эти немцы!.. По-прежнему шлют мне письма с проклятиями. Причем в огромных количествах.

– Но до эксцессов больше не доходит?

– Вы имеете в виду ту девушку, что плюнула в меня как в предательницу? Нет, такого больше не было. Кстати, я тут прочла в газете, что большинство немцев, которым Гитлер принес столько страданий, и сегодня не одобряют полковника фон Штауфенберга, организовавшего на него покушение. Они считают, что фон Штауфенберг нарушил присягу. А для немца присяга – это святое. Не важно, кому она принесена.

– Марлен Дитрих многие немцы тоже считают предательницей. Но ей наплевать на это. Я, кстати, встретил ее в Нюрнберге на процессе. Она считает себя врагом Гитлера и фашизма и гордится этим.

– Ну, Марлен никто в Германии уже не считает немкой. Она для немцев – американка.

– Понятно.

Чехова вдруг насмешливо спросила:

– Вы не влюбились в нее случаем?

– Нет. Но она внушает уважение.

– Я так понимаю, в отличие от меня.

– Я этого не говорил.

– Мы просто разные с Марлен. Как она выражается, из разных конюшен. К тому же я не люблю наряжаться мужчиной. Впрочем, бог с ней! Не Марлен же привела вас ко мне? Вас интересует что-то другое… Или кто-то другой. Кто?

– Мне надо спросить вас о Геринге. Скажите, как он будет вести себя во время суда? Как лучше вести себя с ним – давить на него, унижать, оскорблять?

– Многое зависит от того, в каком состоянии он сейчас пребывает, – задумчиво сказала Чехова.

– Знаете, тюрьма пошла ему на пользу. Он похудел, его потихоньку отучают от наркотиков… В общем, он поздоровел, порой выглядит даже чрезмерно бодрым и активным. Хотя время от времени мрачнеет и погружается в депрессию.

– Я уже говорила вам – Геринг большой актер. Он может разыграть из себя кого угодно – простака, весельчака, скромнягу… Но любимая его роль – герой, вождь, рыцарь. Геринг – летчик, а в Германии летчики были особой кастой. Их все любили, им поклонялись…

– Особенно женщины.

– Вы намекаете на Эрнста Удета? – спокойно уточнила Чехова. – Да, я любила его. Знаете, в детстве про него говорили, что у него «солнечный темперамент»… А потом он стал знаменитым асом, заместителем Геринга в Люфтваффе…

– Ольга Константиновна, но ведь Удет, как я слышал, на самом деле был пьяницей и наркоманом, – грубовато перебил ее Ребров.

– Довольно жестоко напоминать мне об этом. Ведь он застрелился.

– Хотя объявили, что он погиб, испытывая новый самолет?

– На самом деле он застрелился будучи совершенно подавлен происходящим с ним. Он был замечательным летчиком и никаким начальником. Но германскому народу предъявили героическую версию. Геринг пролил на его похоронах реки слез. Правда, потом говорил, что это Удет развалил Люфтваффе, а он, Геринг, тут ни при чем… Вот таков он, Геринг. Если он впадает в пафос, удержу ему нет. А в неформальных разговорах с ним лучше всего проявлять некоторую общительность и даже видимость откровенности. В разумных дозах, естественно. Он может посчитать, что на самом деле это он своим неотразимым обаянием расположил вас к себе и распетушится еще больше.

– Понятно.

Ребров помолчал, понимая, что Чеховой надо справиться с нахлынувшими воспоминаниями о страстном и долгом романе с Удетом.

– Еще я хотел поговорить с вами о фельдмаршале Паулюсе, – выдержав паузу сказал он.

– Вот уже герой не моего романа! Типичный пруссак. Этому, в отличие от бедняги Штауфенберга, никогда не пришло бы в голову попытаться убрать Гитлера, пусть Германия и валилась с ним в преисподнюю.

– У него есть слабые места?

– Жена. Елена-Констанция фон Паулюс, урожденная румынская графиня Розетти-Золеску. Это женщина совсем иного духа. Такой, знаете, средиземноморский темперамент!

– Когда он оказался в плену, она отказалась сменить фамилию и отречься от мужа.

– Да-да, предпочла тюрьму. Не знаю, заслуживал ли Паулюс такого героизма. Но ради нее он пойдет на многое.

– Ясно. Да, и помните вас шантажировал некий господин Фрейзер? Да-да, тот самый, что чуть не проломил мне голову… Он больше не возникал здесь? Не беспокоил вас?

– Нет, к счастью.

– Ну что ж, мне пора.

Ребров встал. Чехова протянула ему руку и довольно сильно сжала пальцы.

– Все-таки вы чем-то сильно потрясены.

– Неужели так заметно?

– Да.

– Ничего. Все уже позади. Все закончилось.

Чехова недоверчиво покачала головой.

Постскриптум

На первой странице штуттгартской газеты «Вохенпост» появилась фотография из старого фильма с участием Ольги Чеховой. Вместо статуэтки в ее руке советский орден. Подпись гласила: «Ольга Чехова с орденом Ленина. За верную шпионскую службу». Газета обещала также раскрыть «пикантные подробности о знаменитой актрисе».

А пока там можно было прочесть следующее: «Гитлер так и не сумел раскусить прекрасную Олли и, как видную представительницу немецкой культуры, приглашал на все балы, во время войны на дипломатические приемы, потчуя ею иностранцев. Лишь Геббельс с его юридическим чутьем всегда высказывал предостережения. Но Гитлер полагал, что маленький доктор потерпел с ней фиаско и желает отомстить. Фрау Чехова оспаривает получение ордена Ленина. Что же, ей лучше знать!

К сожалению, мы не просматривали наградные бумаги в кремлевской канцелярии! Фрау Чехова также оспаривает, что она занималась шпионажем среди окружения Гитлера. И это мы не можем опровергнуть, так как не вращались в среде Гитлера в отличие от выдающихся деятелей культуры тысячелетнего рейха…»

Глава XVIII

Как он мог сдаться?

Машина катила по подмосковным дорогам, заваленным большими, настоящими русскими снегами. Крещенские морозы взяли свое, в застывшем воздухе словно треск стоял. Все вокруг казалось застывшим и занемевшим, будто на картине. Ребров, сидевший на переднем сиденье рядом с шофером, смотрел на белое безмолвие, столь отличное от теплой и мокрой нюрнбергской зимы, и ни о чем не думал. Просто повторял про себя одно и то же: «Мороз и солнце… Мороз и солнце…»

Расположившиеся на заднем сиденье генералы Гресь и Филин тоже молчали.

Проехав дорожный указатель с надписью «Лунево» шофер привычно свернул и через несколько минут они подъехали к воротам обнесенного забором дачного поселка. У ворот топтались часовые в белых тулупах и валенках с автоматами за спиной. Въехали во двор по аккуратно расчищенной дорожке и сразу наткнулись на группу немецких офицеров в шинелях без погон, которые торопливо шли по каким-то делам без всякой охраны.

Возле штабного корпуса их встретил предупрежденный часовыми командир этой необычной войсковой части в звании полковника. Он дождался пока генералы с удовольствием, покряхтывая, разомнут затекшие после дальней дороги ноги, и почтительно спросил:

– Доставить его прямо сейчас, товарищ генерал?

– Чуть позже, – распорядился Гресь. – А пока пусть сделают нам чаю.

В кабинете командира части генералы устроились на просторном кожаном диване, а Ребров скромно отошел к окну и принялся рассматривать заваленный ослепительным снегом двор.

Между высоченных, с человеческий рост, сугробов по дорожке шли два немецких офицера. Один был в пенсне. Они о чем-то оживленно говорили.

– Ну, я думаю, вы уже сообразили, где находитесь? – усмехнулся за его спиной Гресь. – Этакий лагерь с удобствами для высших военнопленных, которые согласились сотрудничать с нами. Кстати, с их помощью удалось подготовить немало документов для наших обвинителей в Нюрнберге.

– И Паулюс, я так понимаю, тут? – уточнил Филин.

– Здесь.

Гресь встал и с видимым удовольствием поводя плечами, прошелся по просторному кабинету.

– Итак, что мы имеем… Господин фельдмаршал после долгой работы с ним написал свои показания, которые будут оглашены на процессе в Нюрнберге.

– И что в них? – поинтересовался Филин.

– Все, что нам нужно. Это показания человека, который лично принимал участие в разработке плана нападения на Советский Союз в качестве заместителя начальника германского Генштаба. Это уже, сам понимаешь, серьезно. После этих показаний разговоры о превентивном ударе, угрозе с нашей стороны, о которых кукуют обвиняемые и их адвокаты, становятся просто болтовней…

Видно было, что Гресь показаниями Паулюса очень доволен и придает им действительно самое важное значение.

– Наверху, – ткнул Гресь толстым пальцем в потолок, – тоже так считают.

Филин откинулся на спинку дивана, помолчал, потом криво усмехнулся.

– Но немецкие адвокаты будут доказывать, что показания написаны в подвалах НКВД, под пытками или во глубине сибирских руд на жутком морозе, где бедного фельдмаршала держали без теплых подштанников. И потребуют доставить его в Нюрнберг, чтобы он, так сказать, сам сказал то, что написано. А это уже совсем другой сюжет.

– Правильно, – не стал спорить Гресь. – Но не ты один такой умный, мы тут тоже кое-что соображаем. И потому возникла идея…

Филин с подчеркнутым любопытством поглядел на Греся.

– Идея такая… В нужный момент пойти навстречу этим самым адвокатам и доставить Паулюса в Нюрнберг, чтобы он там повторил свои показания вживую. Ну как?

– Идея смелая, – оценил план Филин. – Только возникают вопросы. Очень непростые.

– Знаю, – махнул рукой возбужденный Гресь. – И первый вопрос – согласится ли сам Паулюс выступить в Нюрнберге и разоблачить своих вчерашних коллег?

– Да.

– Работа с ним в этом направлении ведется. И уже давно.

– И?

– Колеблется наш фельдмаршал. Поэтому я и привез тебя сюда. Хочу, чтобы ты поговорил с ним как человек, который видел то, что происходит в Нюрнберге, своими глазами. Как человек, который представляет, что там может случиться. Кстати, попробуй оценить его психологическое состояние со стороны. Нам надо понять, насколько это рискованно – везти его в Нюрнберг. А ты видел его в разных ситуациях…

В семь утра из подвала разрушенного универмага, где располагался штаб Паулюса, выполз немецкий офицер с белым флагом и доложил командиру стоявшего вблизи советского танка о готовности немцев капитулировать. Тот доложил выше. Группа наших офицеров, среди которых был Филин в шинели пехотного капитана, отправилась в штаб 6-й армии. В холодной комнате, освещенной тускло горевшей лампочкой и огарком свечи, начальник штаба армии генерал Шмидт подписал приказ о прекращении сопротивления и сдаче оружия. Паулюс, которому Гитлер накануне присвоил звание фельдмаршала, был в мундире с погонами генерал-полковника. Но когда его при аресте назвали генералом, строго заявил, что он носит звание фельдмаршала и просит обращаться к нему соответствующим образом… Филин тогда невольно улыбнулся.

Тысячи и тысячи завшивевших, обмороженных немцев, уже мало похожих на солдат, потянулись в плен. Они брели, съежившись от мороза, в драных и грязных шинелях, поверх пилоток и фуражек было намотано какое-то женское тряпье, на сапогах и ботинках болтались боты из соломы… Рядом с ними почти не было видно конвоиров – наших бойцов, которых ничего не стоило отличить по шапкам-ушанкам, полушубкам и валенкам. Потом выяснилось, что некоторые колонны пленных шли и вовсе без охраны. Колонну обычно вел назначенный старшим немецкий унтер-офицер, в руках которого был белый листок бумаги с надписью по-русски «Бекетовка». Это был пункт назначения сбора пленных. Наши регулировщики, увидев такой листок, указывали направление, и немцы брели дальше, сохраняя строй.

Немецкий разведывательный самолет, пролетавший над Сталинградом 2 февраля в 2:46 дня, радировал на свой командный пункт: «Никаких признаков боев в Сталинграде нет».

А в это время на совещании в своей ставке Гитлер вопил:

– Как он мог сдаться большевикам?! Как? Это совершенно невозможно…

– Это нечто такое, что совершенно непостижимо! – сконфуженно бормотал в ответ начальник Генерального штаба сухопутных войск Цейтцлер, отводя глаза.

– Он должен был застрелиться! Как настоящий немецкий солдат! Это же так просто сделать! – метался по ставке Гитлер. – Пистолет – это же легкая штука. Какое малодушие испугаться его! Ха!.. Неужели лучше дать похоронить себя заживо. И именно тогда, когда он точно знал, что его смерть помогла бы удержать другие «котлы», в которые попали наши войска. А теперь… когда он подал такой пример, нельзя ожидать, чтобы солдаты продолжали сражаться!

Гитлер обвел присутствующих обиженным взглядом.

– Тут нет никаких оправданий, мой фюрер, – услужливо сказал Цейтцлер. – Паулюс обязан был застрелиться.

– Они сдались! А ведь можно было поступить иначе: сплотиться, образовав круговую оборону, оставив последний патрон для себя…

Гитлер подошел к Цейтлеру и, как в бреду, стал захлебываясь рассказывать:

– Знаете, одну очень красивую даму – о, она была красавицей в полном смысле слова! – однажды оскорбили… Оскорбили только одним словом. Из-за сущего пустяка! Но она сказала: «Если ко мне так относятся, я могу удалиться!» Ее никто не стал удерживать. Она ушла, написала дома прощальное письмо и… застрелилась!

Цейтцлер молчал, сбитый с толку нелепым рассказом.

– Понимаете, – горячо втолковывал ему Гитлер, – у женщины оказалось достаточно гордости, чтобы, услышав только несколько оскорбительных слов в свой адрес, выйти, запереться у себя и немедленно застрелиться… Это сделала женщина! Разве можно уважать солдата, который в страхе перед почетной смертью предпочитает сдаться в плен?

Гитлер подошел к столу, положил на него руку и торжественно поднял голову.

– В эту войну никто больше не получит от меня звания фельдмаршала. Никто! Ни при каких обстоятельствах! Фельдмаршалы у нас появятся только после победы! Я верю в нее, несмотря на позорную трусость Паулюса.

Узнав о том, что Паулюс капитулировал, Гитлер попытался отменить свой Указ о производстве его в фельдмаршалы, но было поздно – текст Указа уже прозвучал по радио и был опубликован в газетах. За два дня до капитуляции Паулюса Германия отмечала национальный праздник – 10 лет пребывания национал-социалистов у власти. Немцам в эти дни твердили о поголовном желании героической 6-й армии лечь костьми во имя фюрера. Да и сам Паулюс накануне торжеств прислал Гитлеру верноподданнейшую телеграмму, в которой говорилось «о величественно развевающемся над Сталинградом знамени со свастикой». Берлинские пропагандисты немедленно водрузили упомянутое знамя «на самую высокую руину Сталинграда» и сочинили надлежащие слова о непобедимом немецком солдате… А примерно 100 тысяч оставшихся еще в живых в подвалах разрушенного Сталинграда солдат, практически потерявшие человеческий облик, получавшие пятьдесят граммов дрянного хлеба в день, в это время думали только о том, как бы выжить… Любой ценой! И плен представлялся им лучшим выходом из ледяного и огненного ада, в котором они пребывали.

30 января Паулюс отправил фюреру радиограмму: «Конец нельзя оттянуть более чем на 24 часа». В ночь на 31 января по радио передали приказ Гитлера о производстве Паулюса в генерал-фельдмаршалы. Повышения получили еще 117 генералов и офицеров его армии. На окруженных ливнем хлынули рыцарские и железные кресты, которые, как ожидали в Берлине, придадут им силы то ли для сопротивления, то ли для самоуничтожения. «В истории не было случая, чтобы германский фельдмаршал сдался в плен», – многозначительно заметил Гитлер, объясняя свое решение.

А в Сталинграде в грязи, копоти и вони штаб Паулюса доживал последние часы. Начальник штаба генерал Шмидт остановил офицеров, направившихся было к Паулюсу с поздравлениями: «Пусть спит. Он может узнать о своем повышении в звании и завтра утром». Паулюс, проснувшийся поутру генерал-фельдмаршалом, задал окружающим уже ставший привычным вопрос: «Не нужно ли мне застрелиться?» Замызганные, потерявшие всякий лоск штабисты хором повторили также уже избитый ответ: «Не надо. Господин фельдмаршал должен разделить до конца судьбу солдат». На том и порешили.

3 февраля по германскому радио раздался приглушенный рокот барабанов, затем диктор замогильным тоном прочитал сообщение Верховного командования вермахта, полное сентиментальных фраз о гибели 6-й армии. В сообщении говорилось и об «образцовом командовании» фельдмаршала Паулюса…

Когда диктор замолк, зазвучала Пятая симфония Бетховена. В первый и последний раз за всю войну в рейхе были объявлены «дни национального траура» по разгромленной и плененной 6-й армии. Были приспущены флаги в городах, деревнях, на кораблях и даже в комендатурах концлагерей. Как писала в тот день «Фелькишер беобахтер», «они пали, чтобы жила Германия». «До последнего вздоха верная присяге 6-я армия под образцовым командованием генерал-фельдмаршала Фридриха Паулюса пала перед лицом превосходящих сил врага и неблагоприятных обстоятельств. Под флагом со свастикой, укрепленным на самой высокой руине Сталинграда, свершился последний бой. Генералы, офицеры, унтер-офицеры и рядовые сражались плечом к плечу до последнего патрона…»

Фюрер лично принял участие в символических похоронах генерал-фельдмаршала Паулюса, «павшего на поле чести вместе с героическими солдатами 6-й армии». Он даже возложил на пустой гроб фельдмаршальский жезл с бриллиантами. Гитлер, судя по всему, страшно боялся, что пример популярного в войсках командующего станет заразительным.

У шефа абвера адмирала Канариса в те дни созрел план выкрасть Паулюса из плена и вывезти его в Германию.

Но пока в Берлине на набережной Тирпицуфер в штаб-квартире абвера строили смелые планы, пленный Паулюс со своими генералами был доставлен сначала в Бекетовку, южный район Сталинграда, а затем в небольшой степной хутор Заварыгино. Для охраны высоких пленников был отряжен батальон войск НКВД.

Едва прибыв на хутор, Паулюс потребовал встречи с представителем советского командования. В деревенский дом, в котором он содержался, отправился начальник Сталинградского управления НКВД Александр Воронин, лично отвечавший за жизнь пленника. Филин, уже начавший работу с пленными, прибыл туда вместе с Ворониным. При виде Воронина Паулюс, сидевший за столом, даже не поздоровавшись, начал с ходу выкладывать свои претензии и обиды. Они заключались в следующем: пленным подается один завтрак, тогда как они привыкли и ко второму, во-вторых, ни разу не было сухого вина, и, в-третьих, не представляется никакая информация о положении на фронтах…

Все это звучало и нагло, и комически одновременно. Но так как было ясно, что Паулюс понадобится для очень серьезной политической игры, выслушали его спокойно. Воронин, чуть выждав, хладнокровно ответил:

– Отвечаю по всем вашим пунктам, господин фельдмаршал. Напоминаю вам, что в данный момент вы находитесь не на курорте, а в плену. Я подчеркиваю: в плену! Вино, в данном случае сухое, производится в Крыму, а он пока что захвачен вашими войсками. Вместо вина вам ежедневно выдается, как мне известно, водка. Вашему адъютанту и другим генералам норма выдачи составляет сто граммов в сутки. Кормят вас довольно сытно. Так что, думаю, хватит и одного завтрака. Что касается информации… Вам будут доставлять газеты, наши, советские, немецкие мы тут не получаем.

– А кофе? Я не могу без кофе по утрам.

– Кофе? – усмехнулся Воронин. – Поищем. Если найдем, то…

Филин, внимательно наблюдавший все это время за Паулюсом, подумал, что работать с этим человеком будет сложно. Гонор прусского офицера, считающего себя венцом творения, не бог весть какой кругозор, умение мыслить лишь шаблонами и догмами, были слишком очевидны. Но глупым его, конечно, назвать нельзя.

В те дни немцы все-таки стали предпринимать попытки выкрасть фельдмаршала. Были уничтожены несколько небольших десантных групп численностью до сорока человек, пробиравшихся в Заварыгино. Над самим хутором были засечены разведывательные самолеты. В Заварыгино для усиления охраны перебросили еще один батальон. А спустя сутки пленных вообще отправили подальше в глубь России. Сначала в Саратов, а затем генералов и высших офицеров во главе с Паулюсом доставили в Суздаль, где в бывшем монастыре располагался лагерь для высшего командования. И не только немецкого, но и их союзников – итальянцев, венгров, румын, испанцев и прочих. Жили они в монашеских кельях, но вот в грехах своих каяться не спешили.

Тогда Филину поработать с Паулюсом не пришлось – его срочно вызвали в Москву, где он получил новое задание. Но он знал, что все это время с Паулюсом шла серьезная и упорная работа. Еще в сентябре 1943 года из пленных немецких офицеров и генералов был создан «Союз немецких офицеров», руководителем которого стал генерал артиллерии Вальтер фон Зайдлиц. Союз призывал немецких офицеров выступить против Гитлера или сложить оружие ради будущей Германии. Паулюса настоятельно «уговаривали» примкнуть к Союзу и даже предлагали возглавить немецкие воинские части – одно время планировалось сформировать их из числа военнопленных. Замысел этот по многим причинам не осуществился, а Паулюс, несмотря на длительную обработку, политической активности не проявлял, постоянно уклонялся от конкретных решений.

Примерно год спустя после поселения в Суздале Паулюса пригласил к себе в кабинет начальник лагеря полковник Новиков. Он передал пленнику письмо от… жены. Как это письмо во время боевых действий, минуя границы, попало из Берлина в Суздаль – отдельная повесть. Наши разведчики, рискуя жизнью, сумели сообщить жене правду о положении ее мужа. Семья до этого пребывала в полном неведении относительно судьбы Паулюса. Нацистская пропаганда распространила на весь мир три версии о Паулюсе. Первая – фельмаршал принял яд кураре, который постоянно носил с собой. Вторая – он попал в плен тяжело раненным, и русские мучают его, требуя показаний. Третья – Паулюс погиб как солдат на боевом посту. Нашли даже летчика, который якобы 2 февраля пролетал над центром Сталинграда и своими глазами видел, как было взорвано здание универмага, в подвале которого сидел штаб Паулюса. Наш разведчик сумел убедить жену фельдмаршала в своей правоте, и она даже решилась передать через него письмо мужу.

Может быть, именно письмо жены стало последней каплей, приведшей Паулюса к решению, от которого он так долго уклонялся. 3 августа 1944 года он заявил лагерному начальству, что серьезно настроен пересмотреть свое отношение к публичному выступлению против гитлеризма, но «ищет удобную форму, которая не была бы истолкована в Германии как удар в спину германской армии». Уже 8 августа 1944 года Паулюс выступил по радио, вещающему на Германию, с призывом к немецкому народу отречься от фюрера и спасти страну. Для чего необходимо немедленно прекратить проигранную войну… Тогда семье Паулюса нацистские власти предложили публично осудить его как предателя, отречься от него, а заодно сменить фамилию. Когда семья отказалась выполнить эти требования, жена фельдмаршала Елена-Констанция была отправлена в Дахау, а сына, капитана вермахта Эрнста-Александра Паулюса, заточили в крепость Кюстрин. Они дожили до конца войны, и теперь Паулюсу можно было даже обещать встречу с ними…

В кабинет ввели Паулюса. Он был в добротном гражданском костюме, сух, подтянут, но сильно напряжен. Филин подумал, что после Сталинграда фельдмаршал ничуть не постарел. Скорее даже поправился, видимо, и вина, и кофе ему теперь хватает. Но форму, надо отдать должное, держит.

– Присаживайтесь, господин фельдмаршал, – кивнул на стул Гресь и повернулся к Реброву:

– Давай, майор, переводи.

Ребров отошел от окна, встал чуть сбоку от Филина и принялся за работу.

– Хочу представить вам наших сотрудников, которые только что прибыли из Нюрнберга, – сказал Гресь, усаживаясь на диван. – Думаю, вам будет полезно узнать от них самую свежую информацию.

Паулюс коротко кивнул головой и глухо спросил:

– И как сегодня выглядит Нюрнберг? Я его хорошо помню… Прекрасный старинный город. Очень много цветов.

– Нюрнберг выглядит как город, который подвергся массированным бомбардировкам авиации союзников, – холодновато произнес Филин. – Правда, есть районы, которые практически не пострадали. В основном окраины.

– А какая там сейчас погода?

– Уже несколько дней идет дождь, мокро, висит туман. Мы с трудом вылетели.

– Понятно.

– Что же касается самого процесса, то… И Геринг, и другие подсудимые твердят одно и то же. Что все они были против войны с СССР и не принимали участия в ее подготовке. Все затеял лично Гитлер. Ну, и Гиммлер с Геббельсом, куда ж без них – они же покойники. Что же касается ваших коллег военных…

Паулюс заметно напрягся.

– Они заявляют, что Германия всегда опасалась нападения соседних стран и потому готовилась к войне… Генерал Манштейн, который будет выступать как свидетель, заявил, что военная доктрина Германии строилась на том, что соседи имели притязания на германские территории. Когда подсудимым говорят о нападении на Польшу, они заявляют, что Польша сама начала войну, и потому Германия вынуждена была наступать, но только с целью обороны. Нападение на Норвегию? Германский флот на севере Европы стремился лишь предотвратить захват Норвегии войсками Англии…

Филин сделал паузу, ожидая реакции Паулюса, но тот молчал.

– Вторжение в Бельгию и Голландию? – продолжил Филин. – У ваших коллег и тут есть ответ. Хорошо известно, что Англия и Франция давно имели план использования территорий этих стран в качестве плацдарма для нападения на Германию. Если бы Германия не захватила их, они были бы захвачены противником… Ну и так далее. По всем позициям. Советский Союз был готов вот-вот напасть на Германию. И потому Германия лишь упредила удар противника.

Паулюс по-прежнему тяжело молчал. Ребров даже осведомился, все ли он понимает. Паулюс только кивнул.

– Хочу обратить ваше внимание на один очень важный момент, – остановился в шаге от него Филин. – Подсудимые все время оперируют понятиями «Германия», «германский народ», «германская армия»… То есть получается, что это не нацисты, захватившие власть в Германии, грезили о мировом господстве и хотели поставить на колени весь мир. Нет, получается, что такова воля и желание всех немцев, что такова природная суть Германии как государства. Вы понимаете, каковы будут последствия, если возобладает такой подход? – с нажимом спросил Филин.

Молчание Паулюса стало его раздражать. В конце-концов, он в плену и должен отдавать себе отчет, что это значит. Однако Филин быстро подавил в себе растущее недовольство. Игра шла слишком серьезная, чтобы можно было позволить себе дать волю настроениям.

– Я вам объясню, что все это значит. Среди стран-победительниц борются две точки зрения. Первая. Разделить гитлеризм и немцев, отделить их друг от друга. Вторая. Доказать всему миру, что Германия – это извечно агрессивное государство, угрожающее всему миру, и потому нужно сделать все, чтобы лишить ее возможности быть таковой впредь. Для этого расчленить на части, уничтожить ее промышленность, превратить в аграрную страну…

Паулюс непроизвольно сжал кулаки.

– Германия всегда представляет угрозу для других – вот их кредо. И подсудимые в Нюрнберге делают все, чтобы доказать справедливость такого отношения. Любой ценой спасая себя, они готовы пожертвовать всей Германией. Трибунал в Нюрнберге намерен судить нацистских преступников, совершавших чудовищные злодеяния, овладев Германией, навязав ей свою волю, подчинив немецкий народ. Но они, спасая свою жизнь, доказывают, что они и Германия – одно и тоже.

– Я вас понял, – с трудом выговорил Паулюс. – Но коллизия, моя личная коллизия, не так проста.

– А на мой взгляд, достаточно проста. Либо нацисты будут осуждены как преступная организация… Либо они подведут под приговор всю Германию. И у вас есть возможность помешать этому. Если долг перед Германией и немецким народом для вас не просто красивые слова.

– И, тем не менее, я должен подумать, – сжал губы Паулюс.

– Думайте. Но не забывайте, что времени у вас уже немного.

В машине, катящей в Москву, Гресь спросил:

– Ну, как впечатления?

– Он колеблющийся человек, – вздохнул Филин. – Совсем не политик. Пример образцового служаки, всегда действующего в рамках своей компетенции и полномочий. А мы предлагаем ему выйти за эти рамки…

– Может, надавить на него посильнее? Кстати, поставить в известность, что мы можем судить и его самого. Материалы на него у нас собраны…

– Запугать? Сломать?

– А что такого? – фыркнул Гресь. – Он что, из особого теста сделан?

– Ну, во-первых, насколько я знаю, есть планы предложить ему высокий пост в послевоенной Германии. Чуть ли не министра обороны… Американцам это, кстати, совсем не понравится. У них свои министры готовы.

– Ну, планы… Планов у нас всегда громадье. Важно, чтобы они были выполнимы.

– А во-вторых, если его взять на испуг, где гарантии, что он будет вести себя нужным образом на суде? – не сдавался Филин. – Выдержит ли он встречу со своими бывшими сослуживцами? Сможет ли там выступить против них? Выдержит ли он допрос с пристрастием, который ему устроят защитники? Ведь они постараются просто размазать его по трибуне. Объявят его предателем и трусом. Человеком, который изменил присяге, капитулировал, погубил солдат, которых ему доверила родина… Если он поплывет там, в Нюрнберге, впадет в истерику или раскаяние, дело будет непоправимо испорчено. Лучше уж тогда вообще его туда не везти.

– Думаешь, не выйдет уговорить его выступить в Нюрнберге?

– Да нет, почему… Надо только внушить ему, что от него очень многое зависит, пусть проникнется сознанием своей миссии.

Ребров, сидевший на переднем сиденье, кашлянул. Генералы посмотрели на него.

– Ольга Константиновна Чехова считает, что он пойдет на многое ради встречи с женой, – бесстрастно доложил Ребров. – Можно пообещать ему, что ее доставят в Нюрнберг. А потом разрешат приезжать к нему и в Советский Союз…

– Хорошо, мы учтем этот момент, – подумав, произнес Гресь. И заключил: – С Паулюсом будем работать дальше. И в направлении жены тоже. Но если он согласится, а мы решим, что он готов, возникнет другой вопрос – как доставить его в Нюрнберг в целости и сохранности? Все-таки американская зона оккупации, мы там гарантий дать не можем.

– Да, у американцев возникнут разные вопросы, если обратиться к ним напрямую, – согласился Филин. – И кто его знает, что им придет в голову? И кого они о прибытии Паулюса поставят в известность? Интересно, они про нашу с ним затею уже знают?

– Что ты имеешь в виду? – недоуменно спросил Гресь.

– Утечку информации, – вздохнул Филин. – Как там агент Шпиц поживает? Не прорезался больше?

Гресь аж зубами скрипнул.

– Работает, сволочь!

– Если он каким-то образом пронюхает о наших планах и сообщит им про Паулюса, можем его просто не довезти…

– Вот и думай, как его в Нюрнберг доставить так, чтобы не прихлопнули, – отрезал Гресь. – Вам там виднее.

Самолет в Нюрнберг улетал рано утром, и Филин, которому, как всегда, не хотелось ехать в свою пустую квартиру, где им овладевала тяжелая и неодолимая тоска, решил ночевать на работе, в небольшой комнате отдыха рядом с кабинетом. Он уже собирался прилечь, когда в кабинет заглянул хмурый Ребров и, помявшись, сказал, что просит разрешить ему не возвращаться в Нюрнберг. Что готов к работе в любом другом месте, кроме Нюрнберга. Готов, если надо подать рапорт.

Филина это не удивило, мало того, он ждал такого разговора.

– И что ты собираешься делать? – резко спросил он. – Надеюсь, не запьешь? Не начнешь пропадать по грязным кабакам, опускаясь все ниже…

Ребров удивленно вскинул голову.

– Что ты на меня так смотришь? Не ты один рассказы Бунина читаешь.

Филин посмотрел на потухшего, обиженно нахохлившегося Реброва и подумал, что зря он так начал разговор – грубо получилось, бестактно. Ведь человек страдает, по-настоящему мучается… Он помолчал и уже совсем другим тоном продолжил.

– Не надо тебе этого делать, Денис, не надо. По многим причинам. Во-первых, мне тебя там заменить некем, а дела заворачиваются серьезные, можно сказать, решительный момент настает. А во-вторых, не могу я тебя тут оставить. Потому что тут с тобой может нехорошее случиться.

– Да не собираюсь я спиваться! – глухо буркнул Ребров.

– Я не об этом.

– А о чем?

– О том, что полковник Косачев отделался простым выговором, и уже приступил к работе – получил назначение здесь, в Москве – в следственную часть… Я знаю, что это за человек… Он предпримет все, чтобы отомстить тебе. А за одно и мне. Ну, я ладно… Но я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось! Не хочу и не допущу этого. Ты меня понял?

– Так точно.

– Ну вот, а теперь давай чай пить.

Постскриптум

«…Фактически, в каждом министерстве рейха, среди лиц, занимавших ответственные посты, имелись агенты русской секретной службы, которые могли использовать для передачи информации тайные радиопередатчики».

Вальтер Шелленберг, руководитель внешней разведки рейха

Глава XIX

Разговорчики в строю

Утро было теплое, туманное. В саду, окружавшем коттедж, на Айхендорфштрассе, когда туман рассеивался и выглядывало солнце, уже чувствовалось приближение весны. Руденко пил чай на кухне, поглядывая в окно. Напротив сидела жена – Мария Федоровна. Она смотрела на мужа жалостливо, по-бабьи пригорюнившись. Время от времени супруга чуть заметно покачивала головой, обращаясь к каким-то своим тревожащим ее мыслям.

На кухню неслышно вошел вальяжный серый кот. Скосив на него глаза, Мария Федоровна с некоторой даже гордостью сказала:

– А Мурзик-то наш без тебя спать никогда не ложится. Ждет. Вчера вот до самой ночи в кресле сидел, пока ты не приехал.

– Молодец, наш человек, – засмеялся Руденко и почесал замурлыкавшего кота за ухом. – Пойду пройдусь чуток по саду, что ли. А то в этом суде сидишь, как грешник в преисподней. Лица у всех синие, как у утопленников.

Мария Федоровна понятливо кивнула.

– Дочкам в Киев звонила? – спросил Руденко, натягивая шинель.

– Звонила. Говорят – скучают. А так все хорошо. Отметки в школе хорошие.

– Вот и добре… Где там моя охрана? – поинтересовался уже в дверях Руденко.

Из комнаты у входа в коттедж, где располагались личные охранники главного обвинителя, чертом выскочил сержант Иосиф Гросман, что-то на ходу дожевывая.

– Не составите мне компанию во время прогулки, товарищ сержант? – вежливо поинтересовался Руденко.

– Слушаюсь, товарищ генерал! – без задержки выпалил Гросман.

– Правильно отвечаете, товарищ сержант, – похвалил его Руденко с чуть заметной усмешкой. – Ибо указания начальства, как известно, подлежат исполнению, даже если они неисполнимы.

Гросману даже показалось, что он подмигнул ему в этот момент и расплылся в улыбке.

В саду Гросман пристроился чуть сзади Руденко, внимательно поглядывая по сторонам. Мокрый сад был прозрачен и пуст.

– У вас ведь, товарищ сержант, я думаю, есть личный счет к тем, кого мы судим? – вдруг остановился Руденко и повернулся к Гросману.

– Есть, товарищ генерал. Как у всех советских людей. Отец погиб на фронте, дядя, Иосиф Нахманович, после побега из плена два года партизанил в одесских каменоломнях, а потом погиб. Дедушку Пиню и бабушку Маню, немцы сожгли живыми во время карательной операции. Я когда первый раз в зал попал и увидел этих фашистов так близко… У меня все внутри переворачивалось, голова кругом… Взял бы автомат и…

– А вот этого не надо, – мягко сказал Руденко. – Они теперь свое получат.

Он уже собрался продолжить прогулку, когда Гросман решился на вопрос:

– Товарищ генерал, разрешите спросить?

– Спрашивайте, конечно, товарищ сержант.

– А правду говорят, что Гитлер жив и прячется где-то в Тибете?

– В Тибете? Ишь ты, в Тибет уже отправили, – покрутил головой Руденко. – Нет, в Тибете он не прячется. У нас теперь есть доказательства, что Гитлер отравился. Труп его опознан. А разговоры о том, что он жив, это просто слухи или… политические спекуляции. Кое-кому они выгодны.

– Товарищ генерал, а вот говорят, что были какие-то силы таинственные, которые ему помогали, – решил выложить, пользуясь моментом, все мучившие его вопросы Гросман. – Что иначе бы он такого безобразия не натворил, без этих вот сил?

– Мистические силы, говорите? – Руденко снял фуражку, привычно почесал залысины. Потом решительно вернул фуражку на место. – Если бы они были, эти самые мистические силы, мы бы с вами тут, товарищ сержант, сейчас не гуляли. Другое дело, что он морочил немцам головы этими самыми силами, чтобы добиться от них полного послушания. А может, и сам в них верил, потому как был психопатом…

В этот момент раздались гудки подъехавшей машины.

– Так, – вздохнул Руденко, – вот и погуляли.

У коттеджа рядом с машиной, за рулем которой сидел Ребров, стояли Филин и Александров. Дышали, подставляли лица под выглянувшее солнце.

– Ну, здоровеньки булы! – приветствовал их подошедший Руденко. – Пойдем в дом или погуляем?

– Погуляем, конечно, – весело сказал Филин.

– Ну, тогда пошли, – махнул рукой в глубь сада Руденко. – А вы, товарищ сержант, – обернулся он к Гросману, – подождите нас здесь. Не беспокойтесь, совсем далеко мы не уйдем, все время будем у вас на глазах.

– Товарищ генерал, – насупился Гросман. – Мне строго приказано сопровождать вас везде…

– Вы помните, что нужно делать, получив указания начальства? – чуть напряг голос Руденко.

– Так точно, – вытянулся Гросман, уловив недовольство в голосе генерала.

– Вот и выполняйте.

– Вчера пришло сообщение из Москвы. Принципиальное решение о доставке свидетеля в Нюрнберг принято. Он готов давать показания трибуналу, – сообщил Руденко, когда они с Филиным и Александровым остались втроем.

– И когда его доставят? – уточнил Филин.

– Когда и как – это предстоит решить нам с вами, – усмехнулся Руденко. – Так что вся ответственность за успех операции на нас ложится. Есть одно жесткое условие: на все про все нам дается пара дней. Доставили – выступил – отправили. Вот такой график.

– Это понятно. У него среди немцев множество врагов – считают, что он предатель, погубил тысячи солдат… Поэтому каждый день его пребывания здесь увеличивает опасность какой-либо провокации, – озабоченно сказал Филин. – Ему в Москве обещали выкроить время для его свидания с женой и сыном, которых он давно не видел.

– Ну, это уже по вашей части, – отмахнулся Руденко. – Я лично не возражаю, но когда, как, вы уж сами решайте. Мое дело допрос провести так, чтобы без сучка и задоринки.

Какое-то время они шли молча, но каждый думал о том, что ход с Паулюсом, конечно, выигрышный и эффектный, но вот в случае срыва или неудачи… Москва объяснения слушать не будет – надает по шапке со всеми вытекающими последствиями.

– А теперь давайте пройдемся по пунктам плана, – нарушил молчание Руденко. – Пункт первый. Доставка свидетеля в Нюрнберг.

– Делать это открыто, легально с разрешения американцев, опасно, – решительно сказал Филин. – Здесь до сих пор полно упертых нацистов, преступников и просто темных личностей, готовых на все. Действовать без разрешения американцев – тоже риск. Помните, недавно они задержали наш самолет и арестовали его экипаж, поскольку он приземлился без их разрешения?.. Сразу после победы они еще закрывали на такое глаза, но с тех пор ситуация переменилась. Американцы могут потребовать и предварительного допроса Паулюса, узнав о его появлении. И нам трудно будет им в этом отказать. А что может случиться во время допроса и после…

– Да все, что угодно, – фыркнул Александров. – У них там, в комнате для допросов, в это время кто только не появляется! Какие-то люди все время бродят – заходят, выходят… Прямо как в зоопарке!

– Так как действовать будем? – в упор посмотрел на Филина и Александрова нахохлившийся от тяжелых мыслей Руденко. – Или еще не придумали?

– Ну, кое-какие мысли есть, – не стал томить начальство дальше Филин. – Думаю, доставлять его в Нюрнберг надо тайно, соблюдая конспирацию и все меры предосторожности, но с формального разрешения американцев… Чтобы все приличия соблюсти.

– Согласен. Но как именно это можно сделать?

– Лучше всего доставить его сначала самолетом в Берлин, в нашу зону оккупации, а потом на нашу базу в Плауэн. А уже оттуда на машине в Нюрнберг. Это всего несколько часов. К тому же из Плауэна очень много наших машин ходит, американцы к ним привыкли, если досматривают, только для проформы. Ну, а если подарить несколько банок икры и бутылок водки…

– Что, клюют? – удивился Руденко.

– Еще как! – усмехнулся Филин.

– От, бисовы дети!.. Хорошо, Сергей Иванович, доработайте с товарищем Александровым план и действуйте. Теперь пункт второй. Как и когда предъявить свидетеля суду? Уж коли это наш крупный козырь, то и играть им надо наверняка.

– Я думаю, тут нужен, как говорят, наши американские друзья, элемент шоу, – предложил Филин.

Руденко вопросительно посмотрел на собеседника.

– Что за шоу такое?

– Я хочу сказать, что его появление должно произойти очень эффектно, зрелищно, чтобы весь зал вздрогнул от неожиданности, а корреспонденты раззвонили о сенсации на весь мир…

– Ох, Сергей Иванович, доведут вас эти американские фокусы, – засмеялся Александров. – Тлетворное влияние Запада ощущается.

– Да нет, тут он прав, – оживился Руденко. – Момент надо выбрать самый-самый! И какое там тлетворное влияние? Мы еще в июне сорок пятого на процессе Окулицкого всегда учитывали, что суд освещают наши и западные газеты, а некоторые заседания транслируются по радио на всю страну. И добрые сюрпризы готовили обвиняемым. Хорошая драматургия нужна! Вообще, этот момент я беру на себя, есть у меня одна задумка…

– Тут вот еще какая заковыка, – задумчиво сказал Филин.

– Еще одна! – развеселился Руденко. – Не было у бабы забот, так привезли порося. Аж из Москвы!

– Мы должны быть на сто процентов уверены, что Паулюс выступит так, как надо. Одно дело согласиться на такое в Москве, и другое – выступать здесь. Увидит разрушенный Нюрнберг, своих начальников, хоть и бывших, услышит обвинения адвокатов, которые начнут его топтать и провоцировать… Как бы не расквасился, не поплыл. Не хотелось бы сесть в лужу!

– Начальство, Сергей Иванович, и об этом подумало, – непонятно улыбнулся Руденко.

– И?

– И считает, что окончательное решение – выступать или не выступать? – мы должны принять на месте. Самостоятельно. Исходя из его состояния. В конце-концов, если он пойдет на попятную, обойдемся и без него… Отправим обратно, если он будет не в состоянии выступать. В общем, Москва оставляет последнее слово за нами. Ну и, соответственно, полная ответственность тоже на нас.

– Москва, Москва… – привычно вздохнул Филин.

Александров остро взглянул на него, растянул губы в улыбке.

– Разговорчики в строю.

– Стихи, – развел руками Филин. – Михаила Юрьевича Лермонтова, между прочим.

Постскриптум

Как признал генерал фон Швеппенбург, участники созданной американцами группы из германских высших офицеров по составлению документальных отчетов о военных компаниях вермахта, получили возможность «изымать из обращения те или иные разоблачительные документы, которые могли быть использованы на Нюрнбергском процессе».

Генерал-фельдмаршал Кюхлер, как старший по званию в группе, указывал на недопустимость «какой-либо критики германского командования» и поставил задачу «соорудить памятник германским войскам».

Глава XX

Тевтонский рыцарь

У входа в бар во Дворце правосудия Ребров увидел Пегги, мило беседующую с помощником одного из немецких адвокатов. Этот молодой «ариец» с явно военной выправкой давно уже привлекал внимание Реброва, уж слишком он не походил на всю остальную адвокатскую братию.

– Хеллоу, Денис, – весело помахала ему Пегги. – Встретимся через пять минут. Есть новости!

«Ариец» в сторону Реброва намеренно не повернулся, что-то этим демонстрируя.

– Ну и что вам поведал этот тевтонский рыцарь? – поинтересовался Ребров, когда Пегги уселась напротив.

– Ого! Уж не звуки ревности слышу я в вашем голосе? – подняла безупречно прорисованные брови Пегги. – Наконец-то!.. Но почему вы решили, что он, этот молодой немецкий юрист, тевтонский рыцарь?

– Ну, судя по выправке, до того, как стать адвокатом, сей красавец прошел хорошую строевую подготовку. И, наверняка, боевую тоже.

– Вы наблюдательны. А он действительно хорош… – хищно потянулась Пегги. – Но, чтобы вы знали, я встречалась с ним только как журналистка. Интересовалась, как он воспринимает слова французского обвинителя, что германский народ надо перевоспитывать? Нет, не просто перевоспитывать, а сделать его другим.

– И что он ответил?

– Сказал, что перевоспитанием германского народа уже занимался господин Гитлер. И что немцы, узнав всю правду о Гитлере, сами способны решить, какими им быть. Сказал, что от таких заявлений попахивает желанием объявить немцев порочным народом, привить им на долгие годы комплекс вины и воспользоваться этим для собственной выгоды.

– Грамотно излагает.

– Да, неплохо. Но вы мне нужны вовсе не для того, чтобы обсуждать судьбу германского народа.

– А для чего же? – состроил непонимающую физиономию Ребров.

– Сенсация, Денис, мне нужна сенсация! Не могу же все время писать только о том, как полковник Эндрюс ужесточает режим содержания подсудимых!.. Этак мои читатели начнут сочувствовать несчастным стариканам, что ютятся на скамье подсудимых и содержатся в самых суровых условиях!.. Неужели ваш генералиссимус, этот ваш дядя Джо, не заготовил какой-то хорошей бомбы?

«Эта чертовка что-то пронюхала, – подумал Ребров. – Ее американские информаторы на что-то ей намекнули…»

– И учтите, если вы мне откажете, то мне придется придумывать сенсацию самой! – задорно выставила вперед подбородок Пегги.

– Представляю себе! – засмеялся Ребров. – Не гоните коней, Пегги. Уверяю вас, когда наши обвинители начнут излагать реальные факты, то все выдумки рядом с ними поблекнут.

– Я так и знала, что ничего от вас не добьюсь, – разочарованно вздохнула Пегги. – Вы не человек, а истукан. А вот я не такая! Учтите, вы сами толкаете меня к этому тевтонскому рыцарю. И уж он-то мне не откажет.

Когда Пегги умчалась, Ребров погрузился в размышления. Что-то американцы знают… Вопрос – что именно? Насколько конкретно? Этот чертов агент в Москве!

– Не помешаю?

Ребров поднял глаза. У столика стояла красавица Белецкая с чашечкой кофе на подносе.

– Нет, конечно.

– Спасибо.

Белецкая присела.

– Эта американская журналистка, она забавная, – сказала она, размешивая ложкой сахар в чашке. – А главное, по-моему, человек хороший. В душе…

– Пожалуй. А вы хорошо разбираетесь в людях.

– Знаете, вообще-то я психолог, – улыбнулась Белецкая. – Так что мне положено. У меня большой опыт общения с людьми, пребывающими в тяжелом психологическом состоянии…

– Вы работали с психами?

– С душевнобольными, – мягко поправила Белецкая. – Но даже мне здесь очень тяжело, а ведь я человек, повторяю, привычный… Но порой просто нет сил справиться с отрицательной энергией, которой тут все пропитано.

– Вы имеете в виду подсудимых?

– Не только. У меня такое ощущение, что весь город накрыт черными клубами зла и горя.

– Очень образно. Простите, мне надо идти, – встал Ребров.

– Конечно, – улыбнулась Белецкая. – Конечно, идите. Только не поддавайтесь…

– Чему?

– Отчаянию. Оно не вечно. К тому же весна скоро.

Из последнего сообщения Гектора следовало, что американские спецслужбы извещены о возможности прибытия Паулюса в Нюрнберг. Более того, они примерно представляли и маршрут, по которому его планируется доставить – через Плауэн.

Когда Ребров доложил об этом Филину, тот только раздраженно махнул рукой. Но сделать уже ничего было нельзя. План был одобрен лично Сталиным, и просить отменить его означало довести до сведения вождя, что в Москве давно действует агент, которого никак не удается выявить. Другу Филина генералу Гресю такой поворот событий ничего хорошего не сулил, последствия могли быть самыми печальными. Поэтому Филин решил на свой страх и риск в Москву о сообщении Гектора ничего не сообщать, а продумать на месте операцию по безопасной доставке Паулюса в Нюрнберг.

Гектор сообщил также, что, судя по всему, сами американцы ничего предпринимать не намерены. Выставлять своих свидетелей есть право у каждой стороны, так что силовой вариант с их стороны вряд ли возможен… Но среди американцев есть люди самых разных взглядов, поэтому реальной представляется ситуация, что кое-кто из спецслужб, ведущий свою игру, может сообщить о прибытии Паулюса скрывающимся в подполье эсэсовским бандам. А вот они уже могут пойти на самые крайние меры… Времени было уже в обрез. План, который Филин продумал сразу после возвращения из Москвы, был таков. В Плауэн, где размещается оперативная группа Генпрокуратуры, о чем американцам прекрасно известно, отправится Георгий Николаевич Александров. Как начальнику Следственной части советской делегации ему позволено больше многих других. На него американская администрация выпишет пропуск, разрешающий выезд с американской территории и въезд обратно. Пропуск будет оформлен лично на него и на нескольких сопровождающих его лиц без указания фамилий. Это – обычное дело, и у американцев в таких ситуациях возражений обычно не возникало.

Но раньше в Плауэн выедет Ребров с двумя сотрудниками. Один из которых с большого расстояния вполне сойдет за Паулюса – он одной с ним комплекции. Туда этот человек поедет в военной форме, а обратно – в таком же гражданском костюме, в котором будет и свидетель… В Плауэне есть парикмахер, который сделает из него практически двойника Паулюса. Они поедут из Плауэна на полчаса раньше, чем Александров со своими людьми и Паулюсом, и будут выполнять роль подсадной утки… Примут возможный удар на себя.

Чтобы внимание вероятных нападающих было сосредоточено на первой машине, Филин предложил Руденко отправить в Плауэн и своего охранника сержанта Гросмана. Его хорошо знают, и если он будет в машине, нападающие это истолкуют, как верный знак, что происходит что-то необычное и сосредоточат внимание именно на этой машине.

Когда Филин рассказал об этом Руденко, тот с сомнением покачал головой:

– Вы же понимаете, что я не могу сержанту Гросману такое приказать. Тут риск, а человек прошел фронт, остался в живых…

– В том-то и дело, что Гросман – человек опытный, разведчик, ходил за языками за линию фронта… Если что-то случится, он сможет действовать по ситуации, – настаивал Филин.

– Приказать я ему такое не могу, – непреклонно сказал Руденко.

Сошлись на том, что Гросману предложит участвовать в операции Ребров, с которым они уже работали вместе, когда спасали Лидию Корзун.

Постскриптум

«Я испытал нечто наподобие шока, услышав, как российская делегация отзывается о нашей англо-американской практике обвинения, считая ее несправедливой по отношению к подсудимым… Так как она не дает подсудимому представления о полном объеме доказательств, собранных против него. Русские считают, что наш подход превращает уголовное судопроизводство в игру. В этой критике определенно есть рациональное зерно».

Из воспоминаний Роберта Джексона, Главного обвинителя от США на Нюрнбергском процессе

Часть вторая

Навстречу судьбе

Глава I

«Фюнф хаузен ГПУ»

Наша стрелковая дивизия в городе Плауэн размещалась в старинных кайзеровских казармах из красного кирпича, которые почему-то назывались казармами Тухачевского. Рядом находился зеленый островок из пяти трехэтажных коттеджей среди фруктового сада, обнесенного чугунной оградой с большими воротами, пропускным пунктом и полосатым шлагбаумом. Раньше в них размещалось какое-то иностранное представительство. Немцы эти коттеджи называли «Фюнф хаузен ГПУ», боялись их как огня, и почему-то со страхом сравнивали с гестапо. На самом деле здесь была резиденция оперативной группы Генеральной прокуратуры СССР. Она служила как бы перевалочной базой между Москвой и Нюрнбергом.

Машина, за рулем которой был Гросман, лихо затормозила у ворот.

– Прибыли, – доложил Гросман.

Сидевший рядом с ним Ребров рассеянно сказал:

– Ты, я вижу, здесь бывал раньше. Все знаешь.

– Да сколько раз! – похвастался Гросман. – Сопровождал товарища генерала.

Расположившиеся на заднем сиденье два офицера с интересом рассматривали уютный военный городок.

Комендант базы, майор Емелин, нескладный мужичок, внешне похожий на только что призванного запасника, лично встретил их во дворе и провел в отведенные комнаты.

Оставшись один в небольшой комнатке на третьем этаже, откуда был хорошо виден весь двор, Ребров распахнул окно и вдохнул кружащий голову свежий воздух уже оживающего от зимней спячки сада. Потом он достал из чемоданчика тот самый томик Бунина, что привезла из Парижа Пегги, раскрыл на первом попавшемся месте, прочитал последние слова рассказа: «.. чувствуя себя постаревшим на десять лет». Какое совпадение. Именно постаревшим чувствовал себя и Ребров, вернувшись в Нюрнберг из Москвы. Ему уже было окончательно и предельно ясно, что расставание с Ириной – это уже навсегда. И все эти разговоры об их молодости, о том, что всякое может случиться и вообще вся жизнь впереди, ничего не стоят…

Его отвлек стук в дверь. Это был майор Емелин. Он сообщил, что самолет с гостем задерживается по погодным условиям Москвы, вероятное время прибытия – завтра после обеда. Так что придется ночевать. Ребров ничего против не имел, только спросил:

– С оружием поможете?

– Это – без проблем, – махнул рукой Емелин. – Наше, трофейное – какое предпочитаете?

– А вот завтра с утра сходим на ваше стрельбище и отберем подходящее.

Оружие на стрельбище было на любой вкус.

– Ну, сержант, покажи-ка, как вы там в разведке стрелять умеете, – подначил Ребров азартного Гросмана с удовольствием перебиравшего автоматы и пистолеты.

Тот, решительно шмыгнув носом, выбрал себе немецкий «вальтер», и выпустил всю обойму в мишень. Потом сбегал проверить, куда легли пули. Вернулся страшно довольный собой:

– Я же говорил – девятки, восьмерки… Разведка порожняк не гонит!

Гросман покрутил головой, потом вкрадчиво спросил:

– А вы как, Денис Григорьевич? Постреляете или не будете? Если, конечно, давно не стреляли, то и срамиться не стоит. Тут привычка нужна.

Ребров поглядел на его хитрованскую рожу, усмехнулся, взял два пистолета и открыл огонь с обеих рук. Даже с места стрельбы было видно, как пули раздирают в клочья центр бумажных мишеней.

Гросман задумчиво почесал нос.

– Могем. Очень даже…

Ребров отложил пистолеты.

– Может, еще пару шмайсеров возьмем? Ты с ними как, имел дело?

– А то! – выгнул брови Гросман. – Мы в разведку только с ними ходили. Ловчее с ними-то.

– Пожалуй, – согласился Ребров. – А главное, если американцы вдруг остановят и начнут досматривать, скажем, что нашли по дороге.

Когда они вернулись на базу, там царили суета и напряженность. У штаба стоял озабоченный Александров, рядом с которым подпрыгивал от возбуждения майор Емелин. Когда Ребров подошел к ним, Александров успокаивал разволновавшегося Емелина.

– Вы, товарищ майор, не дергайтесь особо, ничего лишнего делать не надо. Все должно быть максимально буднично. Будет гость и с ним один сопровождающий немец. Ну и наших двое – охрана. Комнаты для них готовы?

– Так точно. Там у нас есть квартира с отдельным входом, туда гостя и определим.

– Ну и отлично. И вообще мы вас долго тут напрягать не станем, – еще раз успокоил его Александров. – Какой у нас распорядок, товарищ Ребров?

– Отдых, ужин, потом здоровый, но короткий сон. Тронемся на рассвете. Сначала мы, потом, где-то через полчаса, вы с гостем.

Услышав шум моторов во дворе, Ребров, лежавший одетым на кровати, подошел к окну.

Паулюс в каком-то гражданском плаще выбрался из машины – дверцу ему, как положено, распахнул подтянутый адъютант в штатском – и не торопясь огляделся. Уже вечерело, так что выражения его лица из окна третьего этажа разглядеть было трудно. Из помещения штаба вышел Александров, подошел к Паулюсу, что-то сказал. Тот коротко, по-военному кивнул.

Где-то через час Ребров и Александров решили прогуляться по саду, чтобы спокойно обменяться впечатлениями.

– И как он вам? – спросил Ребров. – Готов к работе?

– Выглядит он спокойным. Видно, что человек принял серьезное решение и представляет, что его ждет. Мне кажется, он выдержит. Хотя в зале, перед своими… Кто его знает, как на него все это подействует…

– В конце-концов, он должен понимать, что из свидетеля очень легко может превратиться в обвиняемого.

– Я думаю, ему в Москве на это настойчиво намекали. Хотя, что там у него на душе творится, какие кошки скребут… Он ведь долго колебался, боялся, что его показания могут быть восприняты как удар в спину Германии…

Возвращаясь к коттеджам, они увидели торопящегося к ним навстречу майора Емелина. Он размахивал руками и выглядел растерянным.

– Там такое дело… Не знаю прямо, что теперь… – причитал Емелин.

– Что случилось? – жестковато, чтобы привести его в чувство спросил Александров.

– Наш повар понес ему ужин, а он ужин не принял.

– Это еще почему? – изумился Александров. – Боится, что отравят? Можно подумать, именно для этого его сюда из Москвы и доставили!

– Нет, – замотал головой Емелин. – Представляете, заявил: «Я солдат и принимаю пищу только из солдатских рук»! А у нас повар – женщина! Где я ему тут официанта мужчину возьму?

Ребров с Александровым быстро переглянулись и невольно расхохотались.

– Вот что значит немецкий солдат! Орднунг прежде всего, – важно поднял палец Александров. – Когда в Сталинграде к нему обращались «генерал-полковник», он всегда поправлял – «фельдмаршал». Потому что – орднунг!

– Так что же делать? – жалобно уставился на них Емелин. – Кого я к нему пошлю? К фельдмаршалу этому?

В этот момент в дверях коттеджа показался веселый Гросман с бархоткой в руке и принялся начищать свои и без того сияющие сапоги.

– Будет ему солдат, – улыбнулся Ребров. – Настоящий советский солдат!

Он помахал рукой Гросману и, когда тот птицей подлетел к ним, пряча улыбку сказал:

– Есть задание, сержант. Особой важности! Нужно отнести ужин самому фельдмаршалу Паулюсу.

Лицо у Гросмана вытянулось.

– Так я вроде не слуга ему… Чего, больше некому? Почему я?

– Потому что ты – разведчик. И считай, что в разведку идешь. Только тебе не языка брать надо, а понаблюдать – как он себя ведет? Чего от него ждать можно? Понял? Других разведчиков тут нет. На тебя вся надежда.

Гросман покрутил головой, махнул рукой: надо так надо. На него надели белую куртку, поварской колпак и вручили тяжеленный поднос с бутылками. Молодая женщина шеф-повар объяснила, с какой стороны подойти, что куда поставить…

Гросмана не было минут десять. Майор Емелин весь извелся от беспокойства.

– Что он там делает так долго?

– Да вы не беспокойтесь, он без оружия, – успокоил его Ребров. И не удержавшись, пошутил: – Ну, в крайнем случае, возьмет в плен. Так далеко не уведет же…

Через несколько минут на ступеньках крыльца появился Гросман.

– Ну, докладывай, сержант, – приказал Ребров. – Что разведал?

– В общем так. Вхожу – они сидят за столом. Я поздоровался, они тоже. Я все расставил на столе, как было велено, он поблагодарил и вдруг предложил мне присесть… Ну, я не стал этого, конечно, делать, а он вдруг стал спрашивать меня: «Как вас зовут? Сколько вам лет? Откуда вы родом?».. А я почему-то возьми да ляпни, что из Сибири…

– Почему из Сибири? – не понял Александров.

– А сам не знаю, что на меня нашло! – пожал плечами Гросман. – Он весь съежился и говорит: «О-о, Сибириен… Кальт!» Холодно то есть. А потом вдруг спросил: «Вы были в Сталинграде?» Я говорю: «Нет». А он: «Это очень хорошо. Главное, что война закончилась…» А потом вдруг: «А как вы относитесь к немцам? Вы хотите им мстить?» Я говорю: «Немцы, они разные. Те, кто развязал войну и совершал преступления, должны понести наказание. Но это относится не ко всем немцам». Видимо, ему это понравилось, потому что он вдруг говорит: «Я хочу подарить на память о встрече одну вещь». И протягивает мне вот…

Гросман вынул из большого кармана куртки круглую пепельницу из коричневого мрамора с позолоченным ободом, на котором готическим шрифтом была выгравирована надпись «Фельдмаршал ФР Паулюс».

– Я ему говорю, что не курю. А он: «Я тоже. Но больше мне подарить вам нечего». Ну и чего мне теперь с ней делать?

Александров покрутил в руках тяжелую пепельницу.

– Фельдмаршал Паулюс… Видимо, это был подарок из Берлина ко дню рождения. Немцы сбросили с самолета в Сталинграде. Вполне возможно, лично от Гитлера… Историческая вещица. Подарок вам, товарищ сержант, вы и решайте.

Постскриптум

К началу войны разведывательная сеть СССР охватывала около 50 стран. В ней насчитывалось более 300 легальных и нелегальных резидентур. Разведдеятельность очень хорошо финансировалась и располагала передовой научно-технической базой.

С июня 1940 года внешняя разведка НКВД и военная разведка передали в Москву около 450 сообщений о готовящейся против СССР агрессии со стороны Германии.

Из рассекреченных архивных документов

Глава II

Эсэсовцев у них хватит

Утренний туман белыми сугробами лежал на траве, которая оставалась зеленой всю баварскую зиму, путался в безлистных ветвях деревьев сада. Еще только светало, но во дворе базы уже все пришло в движение. Ребров ждал у машины, когда от парикмахера прибыл загримированный капитан Столетов. Высокий, сухопарый, в таком же плаще, как у Паулюса, он издалека действительно мог сойти за фельдмаршала. Бивший рядом в нетерпении копытом Гросман даже присвистнул от удивления.

Из подъезда коттеджа, позевывая, вышел Александров и тоже оценивающе окинул взглядом загримированного…

– А что, похож… Может его и на процесс выпустить, чтобы не волноваться? Доложит все, что надо.

– Я по-немецки знаю только «Хенде хох!» – улыбнулся капитан Столетов, смущенный тем, что все его пристально разглядывают. – Расшифруют сразу.

– Ну, тогда вперед, – уже серьезно сказал Александров, пожимая руку Реброву. – Значит, мы выезжаем через полчаса после вас?

– Как договорились, – подтвердил Ребров. – Если вдруг услышите впереди стрельбу, немедленно возвращайтесь назад.

– А вы?

– О нас не беспокойтесь, – успокоил его Ребров. – Мы к встрече готовы.

До поста на границе советской и американской зоны по пустынной дороге докатили быстро. Заспанный американский сержант посмотрел документы, взглянул мельком на пассажиров и поднял шлагбаум. Потом вдруг спросил:

– Вы работаете в Нюрнберге на процессе?

Ребров кивнул:

– Да, разбираем документы. Возим их грузовиками.

– Надо было давно перестрелять всех этих разбойников, – сплюнул сержант. – Все бы только спасибо сказали.

– Хотят все сделать по закону, – пожал плечами Ребров.

– Есть твари, для которых закон не писан, – пробурчал американец.

Когда отъехали, Гросман с уважением посмотрел на Реброва.

– А ловко вы с ним по-английски шпарили… Завидно даже.

– Так учи язык, сержант, пока молодой да память хорошая.

– Ага, а потом в шпионы запишут. Для чего это ты, дорогой товарищ Гросман, иностранный язык учишь? А ну, как военную тайну продавать собрался?

– Много ты их знаешь, военных тайн! – засмеялся сидевший сзади «Паулюс».

Дорога была совершенно пустынная, только раз навстречу попался пожилой велосипедист с трудом крутивший ногами. На багажнике у него была прикреплена вязанка хвороста. Опасности он никакой не представлял, и Ребров подумал даже, что, наверное, зря они всполошились и придумывали всю эту громоздкую операцию…

И как раз в этот момент длинная автоматная очередь ударила по машине. Гросман вскрикнул и схватился одной рукой за плечо, другой продолжая выкручивать руль машины, которую уже сносило в кювет.

– Все из машины! – проорал Ребров.

Гросман, замысловато матерясь, жал изо всех сил на тормоз. Машина ткнулась капотом в землю. «Паулюс» и второй офицер вывалились из машины. Реброву показалось вдруг, что Гросман потерял сознание, но тут он открыл глаза.

– Сержант, ты как?

– Крови много…

– Ладно, зато живой!

Ребров распахнул обе дверцы.

– Тебе помочь?

Гросман помотал головой.

– Тогда вперед, – подтолкнул его Ребров.

Гросман кулем плюхнулся на землю и пополз от машины.

Ребров нашарил под ногами два шмайсера и, прихватив их, мягко вывалился следом.

Тишина стояла такая, что он слышал, как дышит лежащий рядом Гросман. «Паулюс» и второй офицер залегли в паре метров от них.

– Стрелять сможешь? – чуть слышно спросил Ребров Гросмана.

– Одной рукой вполне.

– Чем бы тебя перевязать?

– Это потом, сначала отбиться надо.

Позиция была – хуже некуда. Лежишь в кювете и не видишь, что там сверху происходит. Если нападавшие подберутся поближе, они с дороги перебьют их как цыплят, подумал Ребров. Правда, еще вопрос – будут ли добивать?

Может, они уже и смылись. Смотря какой у них приказ. Но времени лежать и гадать не было. Скоро должны были появиться машины Александрова.

Ребров жестами показал офицерам и Гросману, чтобы они оставались на месте, а сам поднялся и в два прыжка оказался на обочине. Залег. Потом, на мгновение высунувшись, оглядел кусты на той стороне шоссе, из которых вели огонь. И хотя ничего не было видно, он тут же прицельно полоснул по ним длинной очередью из шмайсера. В кустах как-будто кто-то вскрикнул… Если они еще там, надо дать им уйти, решил он, пусть уносят ноги, не до боев тут.

Чуть выждав, Ребров снова полоснул по кустам из второго автомата. А потом быстро отбежал метров на двадцать в сторону. С той стороны шоссе не доносилось ни звука. Судя по всему, нападавшие затевать позиционный бой не собирались. Сделав сильный выдох, он, пригнувшись, перебежал через дорогу. Все было тихо. До кустов было метров тридцать, и если бы там кто-то был, то давно бы уже обнаружил себя.

В кустах он наткнулся на два трупа в пятнистой форме без погон и петлиц.

В этот момент к нему подошли оба офицера с пистолетами в руках и держащийся за плечо, Гросман.

– Что с этими делать будем? – кивнул на трупы «Паулюс».

– А чего с ними делать? – удивился Ребров. – Пусть лежат, тут не наша зона оккупации, вот пусть американцы и разбираются. Сейчас наши подъедут – подберут нас и подбросят до Нюрнберга. Только вот что – про нападение ни слова. Не надо волновать клиентов. Говорим, что просто заглох мотор. Ну, а ты как, сержант с под Одессы? – повернулся он к Гросману. – Жить будешь?

– А-а, – отмахнулся тот и все-таки болезненно сморщился. – И не такие дырки терпели!

– Ну, терпи тогда… Только перевязать тебя надо.

Генерал Филин внимательно слушал Реброва, буквально полчаса назад доставившего Паулюса в Нюрнберг. Операция, к счастью, прошла успешно.

– Ну и что этот сержант, который Руденко охраняет? – поинтересовался он. – Сильно его зацепило?

– Да ничего страшного, крови только много потерял. Но он парень живучий. С под Одессы как никак, – устало пошутил Ребров.

– Ну, и хорошо. А то бы Руденко устроил нам с тобой!.. А гость? Он как реагировал на происходящее.

– По-моему, никак. Даже ничего не заметил. Он, как Александров говорит, все по сторонам смотрел. На родные поля и нивы… И предавался сентиментальным размышлениям.

– Ну что ж, его понять можно – три года он тут не был… А вообще, я тебе скажу, интрига закручивается. Гектор сообщил, что англичане предлагают американцам не очень давить на Шахта, потому что они не считают его военным преступником. Наш дорогой коллега Джексон регулярно получает анонимные послания, где его предупреждают, что осудить крупного банкира ему не удастся, потому что он принадлежит к касте неприкасаемых… Да что англичане! Среди американской делегации такая борьба идет! Джексон буквально враждовал с генералом Донованом из управления стратегических служб. Донован беседовал с Герингом с глазу на глаз, причем без всякого протокола! Договаривался с Шахтом, что тот получит возможность заслужить освобождение, если даст нужные показания… Вот такие вот брат обстоятельства.

Джексон, правда, добился, чтобы Донована отозвали. Тот уехал, но прихватил с собой важные документы и пообещал, что Джексон еще пожалеет о том, что с ним связался…

– Понятно. Джексону теперь не позавидуешь… Ну, а какие будут указания по Паулюсу.

– С Паулюсом, пока он в Нюнберге, тебе придется быть рядом. Не получилось на дороге, могут попробовать тут. Эсэсовцев у них для этого дела хватит. Комната в доме, где он будет жить, для тебя готова. Так что располагайся.

– Мы там одни будем?

– Ну вот еще! В доме наши люди живут – следователи, переводчики, эксперты. Так что незаметно туда пробраться трудно.

Постскриптум

Многочисленные источники подтверждают, что в 1946–1947 годах, несмотря на тяготы последствий войны, население советской зоны жило, в целом, существенно лучше, чем в западной части Германии.

Вот как описывал тогдашнюю ситуацию очевидец событий, известный английский исследователь Джордж Неттл: «Сравнение между Западной и Восточной Германией свидетельствует об относительном успехе русских. Значительные массы потребительских товаров, которые в Западной Германии появились лишь после денежной реформы 1948 года, гораздо раньше были выброшены на рынок в советской зоне. Общим состоянием в Восточной Германии в первой половине 1946 года были экономическая активность и надежда». Аналогичные оценки есть и в анализе других английских и американских исследователей.

Глава III

Розы ему подавай!

Паулюсу отвели комнату на третьем этаже в самом конце коридора направо от лестницы. Напротив поселились прилетевшие с ним из Москвы офицеры охраны. Реброва устроили в первой комнате налево от лестницы. Предчувствуя очередную бессонную ночь, он хотел вздремнуть пару часов, но тут объявился нежданно Гаврик. Причем вид у него был не непривычно встревоженный, а встревоженный чрезмерно, с избытком.

– Случилось что, Гаврюха? – не стал дожидаться, когда Гаврик соберется с духом и выложит все сам, Ребров.

– Случилось. Ты представляешь, как работают наши синхронные переводчики?

– Ну, примерно… У каждого в зале наушники и он может, переключая кнопки, слушать по выбору одновременный перевод с четырех языков.

– Я не про тех, кто в зале! – нервно взвился Гаврик. – Я про наших переводчиков. Они сидят в кабинке прямо над скамьей подсудимых за стеклянной перегородкой и переводят с немецкого, французского и английского на русский, причем на троих у них один микрофон. Знаешь как трудно переводить на слух живую речь? Да еще разных людей! Да еще переводить максимально точно юридические термины! Напряжение страшное. Да еще надо не отстать от говорящего!..

Ребров, глядя на разволновавшегося Гаврика, подумал, что уж больно глубоко он вник в трудности работы синхронных переводчиков. И это неспроста. И вполне вероятно, что дело в том, что переводчицы были молодые симпатичные женщины.

– Ну вот сегодня, когда выступал немецкий адвокат, наш переводчик перевел его слова так: «Это было тогда, когда советские войска оккупировали такие-то немецкие области…» К трибуне буквально бросился Руденко и гневно сказал судье Лоуренсу: «Ваша честь, я протестую! Советские войска не оккупировали немецкие земли!» Адвокат тут же заявил: «Ваша честь, я не говорил оккупировали – okkupierten, я сказал заняли – besetzten…» Лоуренс тогда говорит: «Очевидно, надо было сказать освободили – liberated.. Это была ошибка переводчика».

– Ну, и?

– А ты что – не понимаешь? Ты представляешь себе, что было с переводчиком!?. Это же политическая ошибка! Да полковник Косачев за такое мог сразу под арест! Приписал бы вредительство. А человек просто устал, вымотался!

– Ну, Косачева теперь с нами нет, – попытался успокоить разволновавшегося друга Ребров.

– Она чуть в обморок не упала, побледнела, руки дрожат… Хорошо, что перерыв объявили.

– И звали ее… – улыбнулся Ребров.

– Соня Ряжская ее зовут, а то ты не знаешь!

О трепетном отношении Гаврика к худенькой с мальчишеской стрижкой Соне Ряжской, которая была готова работать сутками, в выходные, никогда не отказывалась помочь письменным переводчикам, буквально погибавшим под грудами документов, действительно знала вся советская делегация.

– Ну а что ты так переживаешь, Гаврюха? Ну, ошиблась, с кем не бывает? Никто ее за такую ерунду не тронет.

– Думаешь?

– Уверен. Руденко нормальный мужик, думаю, он уже забыл про все.

– А вот Хасис, это заместитель руководителя группы перевода, не забыл! И написал докладную на имя Руденко, в которой утверждает, что это была не случайная оговорка или ошибка, за ней – политический облик переводчицы Ряжской, которая позволяет себе чуть ли не антисоветские высказывания…

– Вот гад! Откуда такие берутся? Выслуживается, что ли?

– Он не гад, Денис, он просто сломленный, раздавленный страхом и ужасом человек.

– В смысле?

– Он до войны был арестован как член какой-то контрреволюционной организации… Сидел. Потом его выпустили. Он там много чего пережил. Интенсивные допросы, сам понимаешь… Тут уже, в Нюрнберге, однажды, выпив, вдруг сказал ни к кому не обращаясь, как бы про себя: «А вам на голову мочились во время допроса?» Соня случайно оказалась рядом, и он понял, что она услышала… Ну и возненавидел ее. От страха, понимаешь, что она теперь знает и может рассказать. Он до смерти боится снова оказаться там… И поэтому готов заложить кого угодно, без всякого повода, лишь бы самому не попасть под подозрение. И жалко его, но Соня-то тут при чем?

– Ну и какие предложения?

– Поговори с Филиным, а? Может, они с Руденко этого Хасиса как-то остановят. Ведь он завтра на кого угодно донос напишет. На меня, на тебя, да на того же Руденко… Просто от страха. А уж если какой-нибудь новый Косачев на него насядет и начнет веревки вить…

Гаврик так же неожиданно, как и появился, исчез. Видимо, помчался к Ряжской. Оставшись в одиночестве, Ребров с досадой подумал, что ситуация мерзкая, с какой стороны ни посмотри. Жалко ни в чем не виноватую Соню Ряжскую, но жалко и несчастного Хасиса, переломанного судьбой и ставшего просто опасным для окружающих. Но поговорить с Филиным все равно надо.

Он лежал на кровати одетый с томиком Бунина, когда в коридоре поднялся какой-то шум. Вылетев из комнаты с пистолетом в руке, Ребров наткнулся на охранявшего комнату Паулюса капитана. Вид у того был растерянный.

– Что? – резко спросил Ребров. – Что с ним? Нападение?

– Истерика, – развел руками капитан. – Плачет! Его всего трясет.

– Чего вдруг? Вроде все время держался нормально…

– Откуда я знаю!

Черт, ему завтра выступать, ругнулся про себя Ребров, нашел время!.. Но что-то же вывело его из себя? Или кто-то? И что теперь делать? Идти успокаивать, вытирать слезы? Или просто коньяку дать?

– Разрешите, я попробую успокоить господина фельдмаршала? – раздался за его спиной ровный женский голос.

Ребров, вздрогнув от неожиданности, обернулся. Перед ними стояла красавица Белецкая. Он даже не сразу узнал ее – она была не в обычном строгом костюме, а в цветастом шелковом халате, никак не скрывавшем, а, наоборот, подчеркивавшем все несомненные достоинства ее фигуры.

– А вы кто еще такая? – насторожился капитан, сбитый с толку неожиданным появлением такой великолепной женщины.

Белецкая чуть заметно усмехнулась.

– Я переводчица советской делегации Елена Белецкая. Но вообще-то я психолог, снимать истерики и купировать тревожные состояния – моя специальность. Вот товарищ Ребров подтвердит.

Капитан ошарашенно посмотрел на Реброва. Тот, пожав плечами, согласно кивнул. Потом негромко спросил:

– Как вы здесь очутились?

– Очень просто. Я здесь живу. Вон в той крайней комнате справа. Услышала шум… Ну, так мы будем успокаивать господина фельдмаршала?

– Откуда вы знаете, кто этот человек?

– Фельдмаршал Паулюс? Видите ли, дело в том, что, мне не раз приходилось переводить во время его допросов в России. К тому же я видела столько его фотографий в немецких газетах, столько кинокадров с ним, когда готовила материалы о нем для наших органов…

– Он вас узнает?

– Думаю, да. И это тоже подействует на него успокаивающе, уверяю вас.

– Понятно. Странно, что никто не предупредил нас об этом…

– О чем?

– О том, что вы с ним знакомы…

– Ну, какое там знакомство! Я просто переводила.

В разрезе халата была видна глубокая ложбинка на ее груди. Ребров сглотнул вдруг образовавшийся в горле ком.

– Вы что – прямо в таком виде к нему?

– Ну, во-первых, наряжаться некогда. А потом, уверяю вас, такой вид произведет на него нужное впечатление – собьет с навязчивых мыслей. Так я пошла?

Офицер, чуть поколебавшись, открыл дверь в комнату Паулюса и пропустил Белецкую, которая с порога произнесла длинную фразу на немецком.

Дверь осталась приоткрытой, и Ребров мог достаточно хорошо слышать, о чем говорят в комнате.

– Чего он там? – нетерпеливо спросил Реброва капитан, пытаясь заглянуть в комнату.

– Говорит, что он хорошо помнит Нюрнберг до войны… – шепотом перевел Ребров. – Это был сказочный старинный город, утопающий в цветущих розах, с чудесными средневековыми зданиями… А сейчас это не город, а сплошные руины, над которыми витает неистребимый трупный запах…

– Можно подумать, он не был в Сталинграде, – зло выговорил капитан. – Розы ему подавай!

Белецкая выплыла из комнаты где-то через полчаса. Поправив волосы, спокойно доложила:

– Он пришел в себя.

– А что с ним было? – сухо и деловито спросил Ребров.

– Обычный нервный срыв. Он довольно утомлен перелетом, да и впечатлений слишком много. Единственное, что нужно любому мужчине в такой ситуации… – Белецкая обворожительно улыбнулась, – это женщина рядом. Лучшее лекарство. Ну, я пошла.

Офицер, приоткрыв рот, смотрел ей вслед. Белецкая в своем ярком халате выглядела посреди мрачноватого коридора диковинной птицей.

– Я бы тоже хотел, чтобы рядом со мной была такая женщина, – пробормотал офицер.

– Станешь фельдмаршалом, будет, – усмехнулся Ребров.

– Нам и генерала хватит, – засмеялся капитан. – Ну, будем надеяться, что после такого визита наш фельдмаршал заснет как убитый.

Ребров дошел до двери своей комнаты, чуть поколебался и двинулся дальше. Дойдя до двери, за которой скрылась Белецкая, поколебавшись какое-то мгновение, постучал. Дверь открылась моментально, словно Белецкая стояла прямо за ней.

– Я так и знала, – засмеялась она.

– Что? – рассерженно спросил Ребров. Он понимал, что женщина ведет с ним какую-то свою игру, но злило его не это, а то, что он послушно в этой игре участвует. – Что вы знали?

– Что у вас будут ко мне вопросы. Итак? Может, зайдете?

Она чуть посторонилась.

– У меня только пара вопросов, – зачем-то уперся Ребров, хотя разговаривать, стоя в коридоре, было неудобно. Да и глупо – могли услышать. – В каком состоянии он будет утром?

– Не знаю, – уже серьезно сказала Белецкая. – Он потрясен. Наверное, он в плену много раз представлял себе, как приедет в чудесный сказочный Нюрнберг… И вот приехал, увидел…

– Понятно. Он сможет завтра давать показания?

– Думаю, да. Он довольно холодный и сдержанный человек. Такой срыв почти невероятен для него. Но все, что произошло с ним в последнее время… И еще. Он очень боится, что ему не удастся встретиться с женой и сыном. Хотя ему вроде бы обещали?

– Обещали.

– Обманули?

– Почему обманули? Просто сделать это не так легко.

– Для него это будет удар.

– Я понимаю. Извините, что мешаю вам отдыхать.

– Пустяки, я жуткая сова. Ночь – мое время. Самое мое…

Она вдруг обняла Реброва, и ее глаза оказались совсем рядом с его глазами, и ее запах, запах неотразимо прекрасной женщины, окутал его всего, и он, подхваченный им, перестал сопротивляться зову женщины и ее желанию, потому что это было выше человеческих сил, и в данное мгновение важнее и значительнее всего на свете.

Постскриптум

Над столом склонившись низко,

Заблудившись в лабиринте слов,

Пишет летопись стенографистка,

Может быть, для грядущих веков…

Шаланды скучных документов

в зал обвинитель привозил,

он с парой дюжих ассистентов

на стол судейский их грузил.

Я вас не спрошу о всем процессе

Все в процессе мне не разобрать

Только знать хочу: чтоб их повесить,

Сколько лет тут надо нам страдать?..

Мы переводчики, мы правим стенограммы

Но в новогодний вечер, здесь пред вами – только дамы.

И милостиво просим Вашу честь,

Запомнить это и учесть.

Коллективное творчество работников советской делегации на Нюрнбергском процессе

Глава IV

Суд вызывает фельдмаршала

– Господа судьи! Моей обязанностью является представление документальных доказательств агрессии против Союза Советских Социалистических Республик, организованной фашистскими военными преступниками, сидящими ныне на скамье подсудимых… Среди множества преступных войн, которые вел германский фашизм в своих грабительских целях против свободолюбивых народов, нападение на Союз Советских Социалистических Республик занимает особое место. Можно с уверенностью сказать, что захватническая война против Советского Союза являлась ключевым вопросом всего фашистского заговора против мира…

Доказательства представлял помощник главного обвинителя от СССР Николай Зоря, молодой, ему еще не исполнилось и сорока лет, красавец-мужчина с копной закинутых назад темных волос, в мундире с генеральскими погонами и орденскими планками. Руденко сидел чуть сзади за столом советских обвинителей и внимательно наблюдал за подсудимыми. Геринг, закутавши ноги в теплое шерстяное одеяло, делал вид, что он просто спит и ничуть не интересуется происходящим. Он вообще в последнее время всячески демонстрировал, что мнение русских его не интересует. Когда несколько дней назад Руденко произносил свое вступительное слово, он демонстративно снял наушники и отложил их в сторону. Но правда вскоре, когда Руденко назвал его фамилию, не выдержал, воровато зыркнул по сторонам глазами и снова надел их. «Ничего, – со злым азартом подумал Руденко, – скоро ты у нас проснешься, поймешь, что тут тебе не люлька для сна, а скамья для самых страшных преступников, которая будет погорячее даже той сковородки, на которой черти в аду злодеев жарят…»

Когда Зоря дошел до показаний генерала Вальтера Варлимонта, которые тот дал во время допроса его Александровым здесь же в нюрнбергской тюрьме, лорд Лоуренс его перебил:

– Генерал Зоря, трибунал узнал, что вы собираетесь зачитать показания генерала Варлимонта… Вы должны быть готовы к тому, чтобы генерал Варлимонт был вызван в суд для того, чтобы защита могла подвергнуть его перекрестному допросу.

«Ах, Ваша честь, – усмехнулся и, чуть наклонив голову к бумагам, подумал Руденко, – мы готовы, мы ко всему уже готовы, да так готовы, что вы и представить себе не можете… И как поведет себя защита, мы тоже прекрасно себе представляем. Потому как ведет она себя все время одинаково – все показания и документы, которые представляет советская сторона, подвергаются сомнению, выдвигаются требования, чтобы все свидетели подтверждали свои показания лично, в уверенности, что сделать это невозможно. Даже аффидевиты, показания и заявления, данные под присягой и юридически безупречно оформленные, их не устраивают. Но, надо думать, скоро у них пропадет желание сомневаться в их достоверности…»

– Я думаю, что значительную помощь при исследовании вопросов, относящихся к плану «Барбаросса» может оказать свидетельство такого человека, как Фридрих Паулюс, бывшего фельдмаршала германской армии, бывшего заместителя начальника генерального штаба в дни, когда план «Барбаросса» разрабатывался, – сказал в этот момент Зоря. – Он принимал, как известно, самое непосредственное участие в разработке планов нападения на Советский Союз на всех этапах. Я представляю заявление Паулюса, датированное 9 января 1946 года и написанное в лагере для военнопленных, № СССР-156, и прошу принять это заявление в качестве доказательства…

Вот тут-то господин Геринг изволил проснуться. А к микрофону уже бросился защитник Кейтеля доктор Отто Нольте. В привычных уже для всех замысловатых выражениях он заявил, что показания Паулюса не могут быть допущены в качестве доказательств. И вообще с такими заявлениями вопрос надо решить принципиально, чтобы Советское обвинение знало об отношении высокого суда к подобным заявлениям и перестало их использовать…

Нольте обвел зал победоносным взором. Лорд Лоуренс добродушно обратился к Зоре:

– Не хотите ли ответить на то, что сказал доктор Нольте?

Зоря краем глаза посмотрел на Руденко. Тот прикрыл глаза и кивнул: давай, мол, как договаривались…

– Мы знали, что свидетели, которых собирается представить советское обвинение, представляют значительный интерес, и защита, возможно, захочет их подвергнуть перекрестному допросу… Советская сторона предприняла меры по доставке их в Нюрнберг. В частности и заявление Паулюса, о котором только что говорил представитель защиты, может быть проверено, когда Фридрих Паулюс будет доставлен в зал судебного заседания.

В зале сначала установилась тишина, а потом стал нарастать шум. Задвигались, зашептались все присутствующие – и на скамье подсудимых, и в отсеке журналистов, и на гостевых балконах. Лоуренс немедленно зажег красную лампочку, означавшую «Полная тишина в зале».

– Из того, что вы сказали, генерал, я понял, что фельдмаршал Паулюс будет вызван как свидетель, чтобы защита подвергла его перекрестному допросу?

– Да, ваша честь.

– Сколько же времени потребуется для доставки сюда вашего свидетеля, генерал?

– Думаю, это можно сделать сегодня. И очень скоро, – подчеркнуто деловито ответил Зоря. – Свидетель уже здесь, во Дворце юстиции. Он сейчас в апартаментах советской делегации.

В это мгновение по холлам, залам, коридорам, столовым и барам разнеслись тройные сигналы для журналистов, возвещающие, что в зале суда назревает большая сенсация. Корреспонденты понеслись на свои места из баров, дожевывая на ходу сэндвичи, стирая с губ пивную пену.

Руденко спокойно смотрел, как бросились к своим подзащитным адвокаты, как подсудимые взволнованно зашептались между собой. Ну что, теперь никому спать не хочется? Да, сдается, и наши аффидевиты вам теперь придутся вполне по вкусу… Потому как лично Паулюс может сказать и такое, что туда не уместилось…

– Доктор Нельте, – обернулся к защитнику Лоуренс. – Ответ на ваше возражение вас удовлетворяет?

Нельте, тревожно переговаривавшийся с Кейтелем, пустился в путанные объяснения, из которых вдруг выяснилось, что защита вполне осознает трудности советского обвинения, когда речь идет о доставке свидетеля и вообще не очень заинтересована в формальностях и хочет лишь иметь материальные доказательства…

В ложе журналистов образовалось некоторое бурление. Одни еще слушали, другие уже бежали, расталкивая всех по пути, передавать сенсационное сообщение…

– Суд вызывает свидетеля Фридриха Паулюса, – объявил лорд Лоуренс. И тихим домашним голосом, но с изрядной долей сарказма добавил: – А сейчас, мне кажется, самое подходящее время для того, чтобы объявить перерыв…

В галдящем коридоре Ребров столкнулся со спешащей к телефонам Пегги. Она посмотрела на него презрительно, покачала головой, а потом еще погрозила кулаком.

– Как вы могли утаить от меня такое? Вы – чудовище! Это просто бесчеловечно!

– Пегги, я ничего не знал! – стал отпираться Ребров. Но получилось как-то неубедительно.

– Я вам не верю – отрезала Пегги. – И вы еще об этом пожалеете!

На сей раз зал, который в последние дни, случалось, и не был заполнен целиком, оказался набит задолго до окончания перерыва. Наконец, появились судьи. Лорд Лоуренс неторопливо накрыл наушниками свою сверкающую лысину. Зоря подошел к трибуне.

– Господин председатель, в соответствии с заявлением, сделанным советской делегацией, я прошу ввести в зал для допроса фельдмаршала бывшей германской армии Фридриха Паулюса. Допрос произведет Главный обвинитель от Союза Советских Социалистических Республик генерал Руденко.

Лоуренс кивнул судебному приставу:

– Прошу вас, введите свидетеля Фридриха Паулюса.

Обрамленная зеленым мрамором дубовая дверь в противоположном конце зала открылась и в ней показался Паулюс в ладно сидящем на нем синем штатском костюме. Заблистали вспышки фотоаппаратов, глухо затрещали кинокамеры. Все присутствующие с напряжением следили за тем, как Паулюс в сопровождении американского солдата подходит к свидетельской трибуне, как судебный пристав надевает ему на голову наушники. Внешне он выглядел абсолютно спокойным.

Зато на скамье подсудимых поднялось волнение и гам, как в очереди за продуктами. Что-то раздраженно кричал Гессу забывший про свое теплое американское одеяло Геринг. Кейтель и Йодль, словно окаменев, уставились на своего коллегу, который был теперь словно по другую линию фронта.

– Не скажите ли, как вас зовут? – вежливо осведомился Лоуренс.

– Меня зовут Фридрих Паулюс.

– Не повторите ли вы за мной слова присяги?

– Да, конечно.

Паулюс с поражающим всех спокойствием положил руку на Библию и, подняв два пальца правой руки, твердо произнес торжественное обещание – говорить правду и только правду…

Что-то громкое, но не очень понятное прорычал Геринг.

– Прошу вас, генерал, – почтительно кивнул Лоуренс в сторону Руденко, который давно уже занял место на трибуне и хладнокровно наблюдал за всем происходящим.

Постскриптум

«Мне трудно забыть смятение, которое охватило после допроса Паулюса защиту. Обычно защитники торопились к перекрестному допросу, если он давал какие-то контршансы. Но в этот раз и адвокатов и скамью подсудимых охватила своеобразная прострация».

Аркадий Полторак, руководитель Секретариата Главного советского обвинителя на Нюрнбергском процессе

Глава V

Он говорит правду

– Вас зовут Фридрих Паулюс?

– Да.

– Какого вы года рождения?

– 1890.

– Вы родились в деревне Брейтенау района Кассель в Германии.

– Так точно.

– Вы по национальности немец?

– Так точно.

Паулюс сидел перед микрофоном в вольной позе. Сухие фразы, которые он произносил, звучали отточено, твердо. Хотя он говорил по-немецки, и слова его в зале хорошо слышны, многие из подсудимых для чего-то надели наушники.

– Вы генерал-фельдмаршал бывшей германской армии?

– Так точно.

– Ваша последняя должность – командующий 6-й армией под Сталинградом?

– Так точно.

– Скажите, господин свидетель, что вам известно о подготовке гитлеровским правительством и немецким верховным главным командованием вооруженного нападения на Советский Союз?

– По моим личным сведениям, я могу сообщить по этому поводу следующее…

3 сентября 1940 года во время моей работы в главном штабе командования сухопутных сил я нашел еще неготовый оперативный план, который касался нападения на Советский Союз… Нужно было произвести анализ возможностей наступления на Советский Союз… Цели операции – во-первых, уничтожение находящихся в Западной России русских войск и пресечение возможности отступления войсковых частей в глубь России… Конечной целью являлось достижение линии Волга-Архангельск… Я также хочу сказать, что все приготовления для совершения этого нападения на СССР, которое имело место 22 июня 1941 года, велись уже осенью 1940 года…

– Фельдмаршал, где молодые немцы, которых тебе доверила Германия? – вдруг выкрикнул один из защитников.

Лицо Паулюса осталось спокойным. Руденко обернулся к лорду Лоуренсу:

– Ваша честь, я протестую против таких провокационных вопросов. К тому же адвокат позволяет себе вмешиваться в процесс допроса свидетеля! Это недопустимое нарушение регламента.

– Поддерживаю, – говорит Лоуренс. – Господа адвокаты, держите себя в рамках закона.

Паулюс спокойно продолжил:

– Нападение на Советский Союз состоялось после длительных приготовлений и по строго обдуманному плану. При этом не существовало опасений, что противник внезапно попытается перейти границу.

– Как вы определяете цели нападения Германии на Советский Союз?

– Конечная цель нападения, заключавшаяся в наступлении до Волги, превышала силы и способности германской армии. И эта цель характеризует не знавшую пределов захватническую политику Гитлера и нацистского государства…

Геринг что-то яростно зашептал Гессу.

– Со стратегической точки зрения достижение этой цели означало бы уничтожение вооруженных сил СССР. Захват этой линии означал бы захват и покорение главных областей России, в том числе Москвы, политических и экономических центров Советской России… Указанные цели означали завоевание с целью колонизации русских территорий. Они должны были дать возможность завершить войну на Западе, чтобы окончательно установить господство Германии в Европе.

– Кто из подсудимых являлся активным участником развязывания агрессивной войны против Советского Союза?

Паулюс холодно и отрешенно оглядел скамью подсудимых.

– Из числа подсудимых, насколько я их здесь вижу, я хочу назвать следующих важнейших советников Гитлера: Кейтеля, Йодля, Геринга – в качестве главнокомандующего военно-воздушными силами Германии и уполномоченного по вопросам вооружения…

– Заканчивая допрос, я резюмирую. Правильно ли я заключил из ваших показаний, что еще задолго до 22 июня 1941 года гитлеровское правительство и верховное главнокомандование планировали агрессивную войну против Советского Союза с целью колонизации его территорий?

– Для меня в этом не существует никаких сомнений…

– У меня все вопросы, господин председатель, – деловито закончил Руденко.

Когда лорд Лоуренс осведомился у защиты, не хотят ли адвокаты задать вопросы, за всех ответил защитник начальника Генштаба Латернзер. И из его ответа следовало, что адвокатам нужно время для подготовки, так как свидетель появился крайне неожиданно. К тому же свидетель чрезвычайно важный… было очевидно, что защита в растерянности и ей надо собраться с силами и мыслями.

Выдержав заметную, но вполне корректную паузу, Руденко пообещал, что если так будет угодно Трибуналу, свидетель и завтра будет доставлен на судебное заседание…

Подъезжая к дому барона, Олаф думал о том, что разговор предстоит тяжелый. История с Паулюсом обернулась полным провалом и торжеством русских. Об этом кричали газеты всего мира. Все сразу пошло наперекосяк. С большой долей вероятности можно было сделать вывод о том, что русские были предупреждены о готовящемся нападении по дороге в Нюрнберг. Судя по тому, как они продумали план выезда, подготовили двойника, по количеству оружия, которое у них было с собой, они знали о возможности нападения. К счастью, русские не стали поднимать по этому поводу шум и скорее всего потому, что они и так добились своего.

Барон неважно себя чувствовал и ждал Олафа в небольшом кабинете на втором этаже. Он кутался в халат и выглядел усталым.

– Что с вами, господин барон?

Барон вяло махнул рукой.

– Обычное весеннее недомогание, мой мальчик. Вчера гулял по саду, дышал этим пьянящим весенним воздухом, наткнулся на распустившиеся крокусы – синие и желтые…

Жизнь берет свое. Поэтому не будем предаваться унынию. Значит, господин Паулюс выглядел на допросах неплохо?

– Да, он был спокоен, сдержан и говорил то, что нужно русским.

– После стольких лет в плену это неудивительно, – пожал плечами барон. – Тем более, что он говорит правду. Да-да, что ты на меня так удивленно смотришь? Разве неправда то, что Гитлер готовил нападение на Советский Союз? Что Россию хотели расчленить? А славян превратить в рабов, у которых будет только одно право – работать на доблестных германских хозяев?.. Все это – фантазии больного воображения и неустойчивой психики господина Гитлера. Я же всегда предпочитал совет великого немецкого канцлера Отто фон Бисмарка, который жил в России и знал ее. Так вот он предостерегал от войны с русскими!

Барон, поежившись, запахнул халат поплотнее.

– Кстати, я был вскоре после нападения на Россию на приеме у Геббельса, где этот хромой бес, больше всего похожий на загорелую мартышку, предложил выпить за встречу Рождества на Красной площади. Он почему-то был убежден, что в России начнется новая революция… Все аплодировали. И только один человек оказался способен возразить ему. Это была актриса Ольга Чехова. Она сказала, что русские только сплотятся перед лицом внешней угрозы и будут стоять до конца. А уж она-то знала Россию и русских получше этой мартышки!

– Теперь ходят слухи, что она была тайным агентом Сталина.

– Глупость, – брезгливо отмахнулся барон. – Гестапо ее вычислило бы моментально. Просто она весьма умная и расчетливая женщина. Кстати, хорошо понимавшая уже тогда, что можно делать, а что нельзя. Ладно, с ними, с этими газетными сплетнями. А что делали во время допросов Паулюса наши доблестные адвокаты? Им тоже не удалось поколебать спокойствие фельдмаршала?

– Боюсь, они согласны с вами, господин барон, – решил пошутить Олаф.

– В каком смысле? – удивленно скривил губы барон.

– Видимо, они тоже убеждены, что Паулюс говорит правду, и потому только и делают, что прибегают к аргументу «ad hominem».

– То есть?

– Они аппелировали не к фактам, а к личности фельдмаршала. Спрашивали, не считает ли он и себя преступником, раз немецкий Генштаб разрабатывал преступную войну? Где он живет в Москве? Как его кормят? Не преподает ли он русским офицерам в военной академии?.. Все выглядело довольно жалко. Как сказал один американский корреспондент: «Что за глупость – спрашивать, не учит ли он русских воевать! Чему может учить человек, оказавшийся со своей армией в окружении и сдавшийся в плен?»

– Что ж, вполне логично.

– Все вопросы наших адвокатов тут же испарялись, когда русские демонстрировали документальные кадры, снятые в их городах и деревнях после ухода наших войск. Или в концлагерях…

– Иногда я очень хорошо понимаю их… этих русских. Но мы с тобой немцы, и наш долг думать о Германии. В силу своего разумения. А разумение мне подсказывает, что сейчас все наши усилия должны быть направлены на отделение Германии от тех, кто сидит на скамье подсудимых. Большинство из них ждет виселица. Разве что Шахту удастся вывернуться, помогут его английские и американские друзья-банкиры. Но! – барон наставительно поднял палец. – У нас есть своя игра. Игру с Паулюсом мы профукали, так что нам надо сыграть новую партию с нашими американскими партнерами. И обязательно выиграть ее. Давай-ка вспомним твоего боевого друга…

Барон внимательно посмотрел на Олафа, и это не был взгляд больного человека. Глаза его были холодны, строги и непреклонны.

Постскриптум

«В 1945 году я сказал генералу Паттону, что Рейхсбанк во Франкфурте – идеальный депозитарий для золота, оцененного в 43 миллиона долларов. Но в соответствии с договоренностями, достигнутыми на совещании Большой тройки, эта часть Германии по окончании боев отойдет под контроль русских. Так что нам надо убрать все это отсюда до их прихода… Там были золотые слитки, монеты, ящики с тремя миллиардами рейхсмарок, саквояжи с добром, конфискованным немцами у узников концлагеря…»

Полковник Бернард Бернштейн, финансовый советник генерала Дуайта Эйзенхауэра, главнокомандующего армией США в Европе

Глава VI

И тайное становится явным

Невидимые птицы наполняли лес своим беспечным щебетанием, запахи весны кружили, и если бы не дым от сигареты Белецкой, можно было бы забыть обо всем. Они сидели в машине, которую Ребров загнал на опушку как можно глубже, в самые кусты, рискуя завязнуть. Положив руки на руль, он смотрел прямо перед собой, не зная, как начать неминуемый и тяжелый разговор. Белецкая курила, изредка поглядывая на него и, кажется, о чем-то догадывалась. После той ночи, когда Паулюс впал в истерику, они встречались несколько раз. Эти встречи были торопливые, рискованные, неудобные, все было как-то наспех, второпях. Белецкая один раз даже пошутила, что чувствует себя школьницей, которая боится, что ее застукают родители. А у Реброва чуть не вырвалось, что ему все время кажется, что в ее отношении к нему иногда проглядывается что-то материнское и потому он чувствует себя не очень комфортно. Слава богу, хватило ума промолчать.

Но теперь надо было решительно прекратить эти странные отношения, ни с того ни с сего возникшие между ними, пока не разразился никому не нужный скандал. И надо было найти слова, чтобы объяснить ей все правильно, чтобы она поняла. Почему-то это казалось очень важным.

– Ему удалось встретиться с женой? – вдруг спросила она, выбросив сигарету.

– Кому? – не понял Ребров.

– Паулюсу.

– Вроде бы нет.

– Значит, мы его обманули?

– Почему обманули? Просто не смогли. Успели только привезти сына. В конце концов, здесь американская зона оккупации, они решают. Ему пообещали привезти жену в Союз…

– И как он это воспринял?

– А как он должен был это воспринять?

Ребров почувствовал легкое раздражение. Вот еще нашла тему!

– В конце-концов, он военнопленный, а не почетный гость. И вполне мог сидеть рядом с Герингом и Кейтелем и думать, повесят его или расстреляют.

– Как ты молод, – вдруг задумчиво сказала она. – Замечательно молод. Упоительно. Наверное, поэтому мне хочется давать тебе советы и предостерегать, как моего сына.

– У тебя есть дети? – удивленно спросил Ребров. Хотя чему тут, спрашивается, было удивляться?

– Да. Два мальчика. Мне их так не хватает – Белецкая посмотрела на Реброва и улыбнулась.

Она опять смотрела на него именно по-матерински. С любовью и желанием о чем-то предупредить…

– Ты явно хочешь мне что-то сказать?

– А ты разведчик! – Белецкая ласково погладила его по голове, растрепала ему волосы. – Все-то он знает, все-то он видит, все примечает! Да, я хочу тебе кое-что сказать. Про княжну Куракину…

Это было уже какое-то наваждение – она действительно говорила с ним так, как могла говорить мать с сыном о его подружке, которая ей чем-то не нравится.

– Так вот о княжне…

Белецкая снова закурила.

– Тебе надо забыть о ней, дружок. Забыть раз и навсегда. Потому что иначе она погубит тебя. Да-да, именно погубит. Она, конечно, славная, очень славная девушка… Но вы с ней из разных миров. Совершенно разных. Мир, о котором пишет Бунин, для тебя какое-то стародавнее прошлое, которого, может быть, и не было вовсе. А для нее это реальная жизнь. Ее жизнь. Тот мир, в котором живем мы с тобой, к которому мы принадлежим, она себе даже не представляет. Чтобы вам быть вместе, надо чтобы один полностью отказался от своего мира, ушел из него… Но это не значит, что он сможет жить в другом, станет там своим. Не станет. Будет вечно чужим.

Ребров ошеломленно молчал. Вот уж к чему он был не готов, так к разговору об Ирине.

– И почему именно сегодня ты решила сказать мне это? – с трудом выдавил он из себя.

– Потому что это наша последняя встреча, – легко улыбнулась Белецкая.

– Почему? – ошеломленно спросил Ребров.

– Потому что в Нюрнберг приезжает мой муж, генерал Белецкий… Что ты на меня так смотришь? Я что, такая страшная, что у меня не может быть мужа?

– Нет, конечно… А зачем? – беспомощно спросил совершенно сбитый с толку Ребров.

– Что за вопрос! – опять потрепала его по голове Белецкая. – А ты не допускаешь мысли, что он по жене соскучился?.. Эх ты, разведчик! Военную тайну хочешь выведать?

– Какую еще военную тайну?

– Такую – он приезжает по какой-то служебной надобности. А так как он генерал, то надобность эта военная.

Его направила сюда Москва. А я очень удачно оказалась здесь же. Вот такое удобное совпадение. Все будут думать, что он приехал ко мне. А он будет заниматься какими-то своими таинственными делами…

– Я вот все думаю, зачем к нам генерал Белецкий пожаловал?

Таким был вопрос, которым Реброва встретил Филин, когда тот вошел в его кабинет. Правда, ясно было, что и этот вопрос и последующий он задавал не столько Реброву – откуда тому было знать! – сколько сам себе.

– Что ему тут делать? Неужели действительно только для встречи с женой…

– Он не поэтому приезжает, товарищ генерал, – отрапортовал Ребров. – Не для свидания с женой.

Филин удивленно уставился на него.

– Что значит не поэтому! Ты откуда можешь это знать? А ну-ка, колись давай, да до самого дна!

– Белецкая, его жена, проговорилась своей подруге, что генерала прислала Москва…

– Москва? – перебил его Филин. – Погоди… Белецкий – политический советник руководителя Советской военной администрации в Германии. И Москва направляет его из Берлина в Нюрнберг… Не ставя здесь никого в известность, даже Руденко… Под видом свидания с женой, а на самом деле совсем с другой целью… Москва, Москва… – привычно уже покачал головой то ли укоризненно, то ли изумленно Филин. – Ладно поехали к Руденко. Мало нам Белецкого, так еще Черчилль свинью подложил!

– А что Черчилль?

– Что Черчилль!? Ты что же – ничего не знаешь? Ну, ты, брат, даешь? Где же это тебя носит, что ты про дедушку Черчилля ничего не слышал? Знал бы такие места, сам туда отправился.

По дороге Филин рассказал Реброву, что случилось. Сэр Черчилль, выступая в заштатном Вестминстерском колледже в городке Фултоне, что в американском штате Миссури, куда его пригласили для присуждения почетной ученой степени и чтения лекции о международном положении, фактически объявил, что существовавшей с 1941 года коалиции США, Великобритании и Советского Союза больше нет. И, более того, теперь братские англосаксонские государства должны противостоять СССР. Обращает на себя внимание нарочитая грубость его заявлений. «Нет ничего, чем они, русские, восхищались бы больше, чем силой…» «Объединяйтесь, чтобы остановить Россию!». Об этом кричат все газеты и радиостанции. «Сэр Уинстон Черчилль призывает к созданию единого фронта против Москвы», «Коммунизм – самая большая опасность современности», «Западный мир должен дать отпор советской экспансии».

– Хорошо еще к крестовому походу не призвал, – покачал головой Филин.

– Ну, кто он сейчас, этот Черчилль, – пожал плечами Ребров, который никак не мог забыть расставание с Белецкой и продолжающий про себя что-то договаривать и объяснять ей. – Старичок в отставке! Отставной козы барабанщик…

– Да нет, Денис, тут все гораздо серьезнее, – хмуро возразил Филин. – И ты-то должен это понимать. Во-первых, Черчилль фигура для западного мира особая. Во-вторых, в университет на лекцию его доставил лично американский президент, который сидел в зале и аплодировал словам Черчилля. К тому же президент был прекрасно осведомлен, о чем будет говорить Черчилль. Так что можно смело считать, что он поддерживает сии мысли. Официально американцы еще не готовы их провозглашать, а вот устами частного человека, каковым сейчас вроде бы является Черчилль, сделать это очень удобно. В общем слова сказаны, команда дана…

– И что теперь?

– А теперь новое противостояние. Вопрос только – в каких формах? Хочется, конечно, верить, что до войны не дойдет…

– А что же теперь с процессом будет?

– Посмотрим, как братья англосаксы себя поведут. Не думаю, что они так быстро всерьез отыграют назад, но… На днях Джексон начнет допрос Геринга, и тогда многое прояснится. Джексону отступать нельзя. Некуда. Он слишком много поставил на этот процесс. Если он отступит, его карьера будет погублена. Он уверен, что в битве с Герингом ему удастся переплюнуть впечатление, которое произвело на всех появление Паулюса. Он видит себя в роли героя, который откроет миру всю бездну нацистского зла… Он восторжествует над главным злодеем и заставит его каяться перед всем миром! Американцы в предвкушении собираются транслировать допрос Геринга в прямом эфире радио на весь мир. Америка должна утвердить себя как высший моральный авторитет, которому дано право судить, карать, а самому при этом быть неподсудным.

– Ну, не знаю, что у них получится…

– Я тоже. Но сегодня скамья подсудимых была как улей, куда сунули спичку. Они выглядели людьми, которым теперь бояться нечего. А Геринг выразился так: летом сорок пятого года я не надеялся увидеть осень, а теперь мне кажется, я увижу еще не одну осень и не одну зиму… Так что Джексону с ним придется нелегко. Газетчики приучили всех в последнее время к тому, что он жалкий фигляр, законченный наркоман, но, думаю, их ждет жестокое разочарование.

Постскриптум

6 сентября 1946 года в Штутгарте Государственный секретарь США Джеймс Бирнс произнес речь, которая зримо обозначила резкий поворот в послевоенной ситуации в мире. Согласно его концепции, изменилась суть военного присутствия западных союзников в Западной Германии – оккупационная и контрольная власть превратилась в «защитную». Защищать ее надо было от Советского Союза. По инициативе Великобритании и США, которые преодолели сопротивление Франции, контролируемые ими три зоны оккупации были объединены в одно экономическое пространство – прообраз будущей Федеративной Республики Германия.

Глава VII

Один на один

Поприсутствовать на битве между Джексоном и Герингом набралась масса народу. Битком были набиты залы, балкон, бары, в которые шла трансляция. К телефонам в пресс-центре заранее организовалась огромная очередь, чтобы успеть передать самые горячие подробности. Интерес к процессу, который в мире в последнее время заметно снизился, потому как недели шли за неделями, а конца судебным заседаниям не было видно – советский судья Никитченко даже был вынужден обратиться к своим западным коллегам с письмом с выражением озабоченности по поводу всевозможных задержек и неблагоприятного воздействия этого на общественное мнение – в предвкушении поединка Джексона и Геринга снова вырос.

Ребров едва протиснулся на балкон. Глядя, как Геринг занимает место, где недавно сидел Паулюс, он подумал, что «наци № 2», как его называли, держится весьма спокойно. Во всяком случае, старается. И это несмотря на то, что в последнее время американцы, как передавал в своих сообщениях Гектор, сделали все для того, чтобы вывести его из себя. Например, они даже запретили ему общаться с другими подсудимыми во время обеда – он теперь ел в одиночестве в крохотном отсеке, что приводило его в бешенство. К тому же там было весьма холодно и туда не проникал дневной свет. Кроме того, на его беседах со своим адвокатом теперь обязательно присутствовал представитель американской администрации, владевший немецким языком и демонстративно фиксировавший все их разговоры.

В зале суда Ребров вдруг заметил Гросмана. Обычно он сопровождал Руденко только до двери, а тут, видимо, решил лично поучаствовать в процессе, и вид у него был вполне суровый. Интересно, он сдал свой пистолет, или этот одесский пройдоха умудрился пронести его в зал?

Допрос сразу пошел не так, как его планировал провести Джексон. Геринг выглядел вызывающе уверенным в себе, даже дерзким. Он демонстрировал удивительную осведомленность в содержании захваченных документов, острил, вызывая смех у тех, кто занял места для зрителей и гостей. В зале, за столами обвинителей лица становились все напряженнее.

Джексон, явно не ожидавший такого поведения от подсудимого, который по его расчетам должен был пасть пред величием американского обвинителя, занервничал. Временами он выглядел одновременно рассерженным и сбитым с толку. Весь его план, все его надежды рушились. Однако он не сдавался.

– Вы осознаете, что вы единственный оставшийся в живых человек, который может полностью рассказать нам о действительных целях нацистской партии и о работе руководства внутри партии?

– Да, я это ясно осознаю, – гордо подбоченился Геринг, которому каждое упоминание о значительности его роли было в радость.

– Вы и другие сотрудничали для того, чтобы сосредоточить всю власть в германском государстве в руках фюрера, не так ли?

– Я говорил только о своей работе в этом направлении. Всего лишь.

– В 1940 году вы были информированы о том, что германская армия готовится напасть на Советский Союз?

– Да я говорил об этом.

– Германский народ был втянут в войну против Советского Союза. Вы были за этот шаг?

– Германский народ узнал об объявлении войны с Россией только тогда, когда война началась, – усмехнулся Геринг. – Германский народ не имеет ничего общего с этим делом. Его не спрашивали ни о чем. Он только узнал о фактическом положении вещей.

– Как вы считаете, в чем причина гибели германской империи и краха фашистского государства?

– Это воля рока. Мы ошиблись в противнике. Мы не знали и не понимали русских. Они были и остаются загадкой для Запада. Поэтому даже наша, самая отлаженная в Европе агентура оказалась не в состоянии раскрыть истинный военный потенциал Советов.

Джексон, помедлив, решил резко сменить тему и вернуться к временам, когда Гитлер и его подручные еще только планировали свои действия. Видимо, он считал, что тут у него больше шансов припереть Геринга к стене.

– Из этого документа, опубликованного еще в 1935 году, следует, что вы уже тогда планировали милитаризацию Германии… Причем этот документ обозначен грифом «Совершенно секретно»! – патетически воскликнул Джексон.

Геринг укоризненно покачал головой.

– Что-то я не могу припомнить, чтобы Объединенный комитет начальников штабов США публиковал когда-либо свои секретные планы. Неужели вы думаете, что германский штаб занимался такими глупостями. Это не документ, а явная фальшивка!

С балкона донеслись смешки, и Геринг обвел зал победным взглядом.

Уязвленный Джексон неожиданно сорвал с себя наушники и швырнул на стол. И по-детски обидчиво обратился к судьям:

– Я прошу суд призвать подсудимого к порядку. Я прошу обязать его отвечать на вопросы строго по существу, а не пытаться заговаривать суду зубы длинными речами, не относящимися к делу!

Лорд Лоуренс посмотрел на него с сочувствием.

– Уже поступила информация от нашего агента. Джексон настолько обескуражен и раздосадован, что он предложил англичанам вообще отказаться от перекрестных допросов Геринга. Слава богу, те объяснили ему, что это будет расценено как победа рейхсмаршала. И не только его личная победа, а победа всей нацистской идеологии. И тут они правы. В лагерях для военнопленных немецкие солдаты и офицеры, слушая как «Большой Герман» сражается с американским прокурором, каждую его удачную реплику встречали хохотом и криками одобрения. Трансляции затевались американцами, чтобы перевернуть их сознание, а эффект получался противоположный… В одном лагере в толпе военнопленных раздались крики «Хайль Гитлер!». Трансляцию пришлось выключить, а охрана вынуждена была разгонять возбужденных пленных по баракам. В тюрьму уже поступают письма, поддерживающие Геринга…

Руденко, слушавший Филина, стоя у окна своего коттеджа, обернулся. На лице его было выражение искренней досады.

– Вот уж чего не ожидал от Джексона, так это такой слабины. Если Герингу дать вести себя так и дальше, его примеру последуют другие, потому как он для них – авторитет. И тогда все решат, что трибунал не владеет ситуацией, не обладает нужными фактами. А ведь документов – горы! Горы!

Филин согласно кивнул. Для него сокрушительная неудача Джексона тоже стала сюрпризом.

– И ведь Джексона предупреждали, как вести себя с Герингом. Нельзя давать ему почувствовать себя героем. Он человек позы – если он принимает ее, то его надо немедленно оттуда сбивать. Правда, есть у меня одно наблюдение.

– Какое?

– Создается впечатление, что Джексон с судьями что-то не поделил…

– Ну, с нашими ему делить нечего!

– Я имею в виду американцев и англичан. Почему они позволяют Герингу вести себя так развязно? Не обрывают его? Почему не ставят сразу на место?

– Ну, это их проблемы, – махнул рукой Руденко. – Скоро мне этого борова допрашивать, нам отступать не положено.

– Его надо будет сразу взять за горло и не давать спуску. Факты, факты, документы, свидетельства… – жестко сформулировал Филин. – Причем неоспоримые. Удар за ударом, удар за ударом. Никаких двусмысленных толкований, никаких интерпретаций…

Руденко согласно кивнул.

Первый, кого встретил Ребров, подъехав к коттеджу Руденко, был Гросман. Он блаженно грелся на солнышке, сидя на крыльце.

– Эй, разведчик с под Одессы, – помахал рукой Денис. – Ты как?

– Здравствуйте, Денис Григорьевич, – радостно улыбнулся Гросман. – В порядке я. В полном. На мне все как на собаке заживает. Так что, если еще надо куда-то по делам прокатиться, я готов. А что, мне понравилось!..

– Все, договорились. Как только, так сразу, – засмеялся Ребров.

– Я вот еще что подумал, а может, когда здесь все закончится, возьмете меня к себе?

– Куда? – не понял сразу Ребров

– Ну, я знаю? Куда надо, туда и возьмите. Я же действительно разведчик по натуре своей. Если честно, даже не знаю, что мне там в мирной жизни делать. Воевать могу, а больше ничего не умею. Куда мне там идти?

– Надо подумать.

На крыльце появился Филин.

– Случилось что?

Денис Григорьевич кивнул.

– И?

– Есть интересная информация…

Филин, подумал, потом кивнул:

– Ну, пошли, пройдемся…

Когда отошли на приличное расстояние, Филин спросил:

– Пришло что-то от Гектора?

– Нет, я по поводу генерала Белецкого…

– Вот оно как! Интересно.

– Ситуация выглядит так, – стараясь не обращать внимания на иронию Филина, бодро стал докладывать Ребров. – Его жена рассказала…

– Совсем интересно! И кому же она рассказала? Опять подруге? – подозрительно осведомился Филин.

– Подруге, – невозмутимо подтвердил Ребров. – Рассказала, что генерала неожиданно вызвали в Москву и передали приказ с самого верха. Вылететь в Нюрнберг как бы для свидания с женой, а на самом деле понаблюдать, как работает советская делегация. Потому как вроде бы в Москву поступают сведения, что работа ведется неактивно, процесс сознательно затягивают, не дают должного отпора проискам врагов…

– Опять, – вздохнул Филин. То, о чем говорил Ребров, слишком походило на правду. – Это все?

– Практически. Но есть одна деталь. Очень любопытная. Белецкий не получил никакого задания.

– То есть как?

– Ну, перед ним не поставлена задача что-то обязательно найти, непременно выявить вредителей и саботажников. Ему поручено просто – понаблюдать и доложить объективно.

– Интересно – кем?

– Товарищем Молотовым.

Филин остановился, прищурившись, посмотрел на Реброва.

– Вот оно как… То есть за ним не Берия… А ты не допускаешь мысли, что тут дезинформация? А что если Белецкая разболтала это по приказу мужа?

– А смысл?

– Смысл в том, что задание есть. А нас просто хотят успокоить.

– Не думаю.

– Ишь ты, не думает он! А почему это ты не думаешь?

– На самом деле она на нашей стороне.

– Кто она?

– Белецкая. Она за нас.

– Что значит – за нас? Против мужа что ли?

– Нет, просто она считает, что мы здесь в Нюрнберге вместе делаем одно дело и хочет нам помочь… Вот и все.

– Благородно. Эта подруга, которой она все это рассказывает, человек надежный? Ей верить можно?

– Пока не подводила, – туманно сказал Ребров.

Постскриптум

«Первое напутствие фашистской партии ее заграничным членам гласило: „Соблюдай законы страны, в которой ты являешься гостем“. Правда, теперь на процессе доказано, что Гесс в своих показаниях опускал вторую часть этого требования: „Пока ты не станешь хозяином“. Деятельность заграничных немцев сводилась к тому, чтобы стать хозяевами в чужих странах».

С. Крушинский, газета «Известия», 29 марта 1946 года

Глава VIII

Перестрелять без суда и следствия!

В пресс-баре Дворца юстиции из динамиков доносились приглушенные голоса – шла трансляция допроса Геринга. Ребров, сидя в одиночестве, пил остывший кофе. Большинство журналистов были в зале. Все понимали, что в работе трибунала наступил критический момент. Казалось бы, раздавленный, поверженный Геринг позволяет себе пререкаться, причем неслыханно дерзко, как заметил сам Джексон, ни с кем-нибудь, а с самими Соединенными Штатами! Это может привести к восстановлению престижа нацистской идеологии, объяснял он своим сотрудникам, потому что вызывает восхищение у всех нацистов, которых еще полным-полно в Германии. Мало того, Геринг подстрекает и других обвиняемых к подобному поведению. Как стало известно, уязвленный Джексон даже признался, что во время допроса у него «чуть было не возникло ощущение, что было бы гораздо разумнее просто взять их и…» А это уже попахивало нервным срывом.

Тут в бар вошли Пегги и Крафт, увидев Реброва, замахали руками и направились к его столику. Крафт, как всегда, был улыбчив и небрежно элегантен, а Пегги на сей раз щеголяла в костюме то ли туристки, то ли альпинистки. На ней был толстый вязаный свитер, спортивные брюки, заправленные в белые носки, бутсы на толстой подошве. А за спиной даже болтался небольшой рюкзачок, чьи лямки еще больше подчеркивали красивые выпуклости ее груди…

Подойдя к столику, Пегги сбросила рюкзак на пол, шлепнулась в кресло и капризно крикнула бармену:

– Нельзя ли сделать потише эту чертову трансляцию! Не могу больше слышать, как этот хряк Геринг издевается над представителем Соединенных Штатов!

– Могу сделать только потише, – извиняясь сказал бармен. – Мне запрещено отключать трансляцию.

– Ну, хоть это! Мне нужно срочно выпить, иначе я просто взорвусь от возмущения. Нет, сколько спеси, сколько самолюбования! И обвинитель ничего не может с ним поделать!

– Да, наш дружище Джексон, судя по всему, несколько поотвык от резких и хитроумных выступлений обвиняемых, – весело заметил Крафт, пожимая Реброву руку. – Все-таки он только нормальный провинциальный американский парень…

– К тому же его явно подставили, – заметил Ребров.

– Что вы имеете в виду? – не понял Крафт.

– Обратили внимание – когда Геринг очередной раз пустился в пространные рассуждения, а Джексон приказал ему отвечать только «да» или «нет» на конкретные вопросы, ваш судья Биддл наклонился к председателю Лоуренсу и что-то шепнул ему на ухо. И тут же Лоуренс предупредил Джексона, что свидетель может отвечать на вопросы так, как считает нужным… Геринг просто засиял от радости. Ему только это было и надо. Теперь он мог издеваться над обвинителем сколько угодно, ничем не рискуя. И теперь весь мир слушает пространные речи господина рейхсмаршала…

– Да, старина Биддл не очень-то жалует Джексона, – согласился Крафт. – Он считает его речи высокопарными сентиментальными разглагольствованиями. И даже не скрывает этого. Знаете, он отказался от проживания с ним в одном шикарном доме, хладнокровно объяснив, что такое соседство ему совсем не по нраву.

– За что же он его так? – удивился Денис.

– Какие-то старые счеты, – пожал плечами Крафт. – Ну и самая простая зависть. Биддл себя считает куда более крупным государственным деятелем. А у Джексона здесь все больше – машина, офис, дом… Как говорит Биддл, для того, чтобы Джексон прислушался к кому-либо, кроме себя, его надо хорошенько треснуть по башке. Вот он его и треснул с помощью Лоуренса…

– Черт подери, Джексону надо забыть свои манеры провинциального адвоката и вспомнить, что перед ним чванливый самонадеянный гангстер, которому наплевать на весь мир, – прикончив свой виски, выпалила Пегги. – Иначе он так и останется посмешищем.

– Может, ему стоить достать из кармана своих брюк пистолет и пристрелить гада? – усмехнулся Ребров. – Помните, как предлагала Марлен Дитрих?

– Во всяком случае, это было бы полезнее, чем его надувание губ, – не моргнув глазом ответила Пегги. – Потому что Геринг уже позволяет себе потешаться над ним, а значит, над победителями.

– Конечно, судья Лоуренс мог бы остановить Геринга, если бы опустил свой молоток председателя не на стол, а на лоб Геринга, – хитро прищурился Крафт. – Но для этого наш лорд староват и старомоден.

Постскриптум

Только небольшая часть немцев – политические заключенные, противники национал-социализма – рассматривали военное поражение Германии как освобождение, отмечали журналисты. Для подавляющего большинства это было крушением и катастрофой. Образ врага, созданный национал-социалистской пропагандой, продолжал оказывать на них свое воздействие. Страх перед Красной армией был чрезвычайно велик. Многие бежали на Запад, немецкие солдаты стремились попасть в плен к англичанам и американцам. Даже если бы русские, по словам немецкого исследователя Эриха Куби, вели себя как «небесное воинство» или как ангелы, это вряд ли могло изменить позицию немецкого населения.

Глава IX

Последний друг

Уже стемнело, когда Олаф подошел к одному из бесчисленных домов в центре Нюрнберга, от которого остались только стены. Американцы и новоявленные немецкие полицейские и днем-то не жаловали такие места, в которых клубилась своя жизнь, а уж с наступлением темноты они и вовсе не совали сюда свои носы.

Он спустился в подвальную комнату, где на грязном ободранном диване в углу дрых, свесив руку на пол, Гюнтер Тилковски. Он именно дрых, потому как, судя по количеству разбросанных бутылок, был смертельно пьян. Слава богу, он не храпел. Это было бы совсем отвратительно.

Олаф взял единственный стул, обмахнул сиденье перчатками, которые сжимал в руке, и устроился в паре метров от Гюнтера. В этом заросшем многодневной щетиной лице лишь с великим трудом можно было отыскать черты его лучшего друга со школьных времен Гюнтера Тилковски. Даже если бы у Олафа был брат, он бы не мог быть ему ближе и дороже… А уж таких солдат, как Гюнтер, он встречал в своей жизни лишь несколько, а видеть ему пришлось их очень много. Глаза Гюнтера вдруг открылись и уставились на Олафа. – О, мой преуспевающий друг Олаф Хольт пожаловал! – без всякого удивления с пьяной усмешкой прохрипел он. – Извини, что принимаю тебя в таком дерьме… Зато у меня есть виски. Ты же теперь любишь виски, Олаф? Твои друзья-американцы научили тебя любить это пойло? Может быть ты теперь предпочитаешь его с содовой?

Олаф слушал друга молча. Он понимал, что ему надо выговориться, выплеснуть накопившуюся злость и разъедающие душу обиды.

Гюнтер спустил ноги на пол.

– А знаешь, через кого я достал виски? Через Курта… Ты помнишь Курта, нашего с тобой одноклассника? Красавчика Курта? Он еще лучше всех метал ножи? А теперь Курт – большой человек, он швейцар в ресторане, куда немцам вход запрещен. Он стоит у двери в ливрее и открывает двери перед американскими и английскими победителями. Я видел, как он работает, наш друг Курт. Я видел его взгляд, Олаф! Это взгляд в никуда, даже не в прошлое… Просто в никуда.

– Он же потерял руку, – негромко сказал Олаф.

– Да, правую, теперь ему нечем метать ножи. А пустой рукав его замечательной ливреи теперь заправлен за ремень. Левой рукой он открывает и закрывает двери перед нашими хозяевами. Как автомат – открыл, закрыл… И за это он получает свои гроши. Его выпотрошили, Олаф! От него ничего не осталось!

– Кстати, вот, – Олаф достал из внутреннего кармана бутылку коньяка. – Французский.

Гюнтер брезгливо поморщился.

– Ну да, как теперь выясняется, мы и французам проиграли войну… Теперь и они нас судят.

Мгновение поколебавшись, Гюнтер протянул руку и буквально выхватил бутылку из рук Олафа. Вытащив пробку, тут же принялся жадно пить. Кадык его ходил ходуном, коньяк растекался по подбородку, тек по волосатой шее на грудь. Олаф брезгливо отвел глаза. Когда он снова посмотрел на Гюнтера, по лицу того гуляла пьяная усмешка.

– Как ваш план? – быстро спросил Олаф. – Помнишь, ты рассказывал про захват заложников во Дворце юстиции?

– Наш план? А тебе-то он зачем, а?.. А впрочем, какая разница! На днях идем на штурм! – Гюнтер победно поднял руку с бутылкой.

– Ты не в таком состоянии, чтобы идти на серьезное дело, Гюнтер, – серьезно сказал Олаф.

– Зато умирать в таком состоянии самый раз.

– Но стоит ли умирать, если война кончена?

– У тебя есть другие предложения?

– Жить. И бороться. Но по-другому.

– Зачем ты пришел, Олаф? – вдруг совершенно трезвым голосом поинтересовался Гюнтер. – Тебе что-то надо… Но что я могу тебе дать, кроме воспоминаний о том, какими мы были?

– Я хочу, чтобы ты отменил операцию.

– Поздно, – махнул рукой Гюнтер. – Дай зачем?

– Слушай, Гюнтер, кого вы собираетесь спасать? Ради кого хотите рисковать жизнью? Я вижу этих людей на скамье подсудимых каждый день и все время думаю: как мы могли подчиняться этим ничтожествам?!. Они уже разрушены, уже изъедены червями, но изо всех оставшихся жалких сил цепляются за свою жизнь. И больше ни о чем не думают. Даже если вы освободите несколько человек, они ни на что не способны!..

– Но ведь ты же защищаешь их там, во Дворце юстиции? Ты же адвокат!

– Я защищаю не их, а Германию и немцев. Я старюсь отделить их от Германии и немцев.

Гюнтер опять основательно приложился к бутылке, и Олафу вдруг показалось, что он не пьянеет, а наоборот, становится как будто трезвее.

– Ты думаешь я не понимаю, что такое Гесс и Кальтенбруннер? – сплюнул он прямо на пол. – Но я не остановлю операцию, Олаф.

– Но почему?

– Не могу. Потому что эти ребята, которым я согласился помочь, Гизела и ее друзья, они не откажутся… Гизела была в «Гитлерюгенде», она – blitzmadchen.

– Из девочек, которых специально обучали стрельбе из скорострельного оружия. Причем по живым мишеням…

– Вот именно. Так что отговорить ее мне не удастся… Они до сих пор верят в фюрера… А если я попробую приказать ей ничего не предпринимать, она просто пристрелит меня. У них горят глаза, Олаф, как горели они когда-то у нас с тобой. Они мечтают пожертвовать собой, и смерть их не пугает. Мне даже кажется, что они просто сами хотят умереть, видя, что происходит вокруг. Бедные дети!

Олаф встал, прошелся по подвалу, зло пнул оказавшуюся под ногой пустую бутылку.

– Есть другой выход, – наконец, сказал он. – Их можно спасти от ненужной никому гибели.

– Как?

– Сдать американцам.

Гюнтер в изумлении уставился на него.

– Да-да, и не смотри на меня как на предателя. Американцы их просто арестуют на какое-то время, и жизнь их будет в безопасности… Я думаю, они отсидят совсем немного и их выпустят – их просто не в чем будет обвинить. Ведь они пока ничего не успели сделать.

– А какую судьбу ты приготовил мне?

Гюнтер смотрел на друга мертвыми, застывшими глазами.

– Ты тоже можешь сдаться американцам. Если для тебя это не выход, можешь уехать из Нюрнберга, оставив мне адреса и список группы.

– Понятно. Все-таки предать…

– Спасти, Гюнтер! Спасти молодых немцев, которые могут погибнуть из-за каких-то жалких старых пердунов, которые наложили в штаны от страха! Если ты этого не сделаешь, они, эти немецкие мальчики и девочки, будут убиты. Ты сам это прекрасно понимаешь. А так они смогут жить! Ты же сам говоришь, что они еще совсем молодые. После всех жертв, что понесла Германия, молодым немцам надо жить!

– Ты веришь в то, что говоришь, Олаф? – задумчиво спросил Гюнтер. – Только не ври мне. Вспомни, кем я был для тебя, а ты для меня.

– Да, Гюнтер, я говорю тебе правду.

– Это хорошо. Но ты же знаешь меня, друг. Ты же знаешь, что я не могу это сделать. Что бы ты ни сказал!

– Подумай, Гюнтер! Подумай! Это говорю тебе я, Олаф Тодт!

– А там, наверху, – Гюнтер ткнул в потолок, – уже стоят джипы с американцами?

– Там никого нет. Я пришел один. Можешь пойти и проверить.

– Ну что ж, спасибо на этом.

Гюнтер взял лист бумаги, карандаш и что-то быстро написал.

Закончив писать, он неожиданно достал из-под подушки пистолет. Улыбаясь, посмотрел на Олафа.

– Мы были крепкими ребятами, а, Олаф? Сильными и смелыми…

Олаф, напряженный, готовый ко всему, кивнул. Он понимал, что совершенно не представляет, что у Гюнтера на уме. У него тоже был пистолет, но он знал, что не успеет его выхватить – Гюнтер, если захочет, опередит его…

– Только мы поверили не тем людям. Но ведь других не было. Вот в чем наша трагедия, Олаф, других не было. Был только Гитлер и никого больше…

– Так что ты решил? – сглотнув комок в горле, спросил Олаф.

– Не надо делать то, что ты не должен делать, – покачал головой Гюнтер. – Все равно, ничего хорошего не выйдет. Запомни это, Олаф. А чтобы ты не забыл мой совет, я сделаю вот что…

В одно мгновенье Гюнтер поднес пистолет к виску и выстрелил.

Олаф машинально отшатнулся назад, затем бросился к другу и схватил его обмякшее тело. Он был мертв. Олаф нагнулся и поднял упавший на пол лист бумаги. На нем были написаны несколько адресов и фамилий.

Через два дня Гизела Зелински и Петер Лайнц, давно и безнадежно влюбленный в нее, встретились неподалеку от кладбища Святого Иоганна. В сумочке Гизелы лежал пистолет, из которого застрелился Гюнтер Тилковски. Его тело она нашла в подвале накануне вечером, и с тех пор ее била нервная дрожь, с которой она не могла справиться. Когда Петер робко сказал, что, может быть, от операции стоит отказаться, она посмотрела на него сумрачно исподлобья так, что ему стало сразу не по себе. Он понял, что она готова на все. И не столько из-за желания освободить заключенных, сколько из-за любви к Гюнтеру, которая в их группе уже давно не была ни для кого тайной и стала причиной мучительных страданий Петера. Ему-то смерть Гюнтера подарила надежду, что все-таки Гизела со временем ответит на его чувства и тогда они смогут быть вместе. Теперь Петеру страстно хотелось жить и он верил, что все возможно.

Гизела вдруг остановилась и, открыв сумочку, сунула туда руку.

– За нами следят, – чуть слышно сказала она. – Этот американский джип сзади, он давно уже едет за нами… А впереди нас ждет еще один…

Петер, занятый своими мыслями, обернулся. Сзади действительно ехал джип с американскими солдатами.

– Бежим! – вскрикнула Гизела и выхватив из сумочки пистолет несколько раз выстрелила в сторону джипа.

Петер, ничего не понимая, достал пистолет и, не целясь, тоже стал стрелять на бегу.

Обе американские машины, набирая скорость, мчались прямо на них. Надо было где-то укрыться.

До железных ворот кладбища было всего несколько шагов, и они успели нырнуть в открытую калитку.

Ребров, забрав очередное послание Гектора, уже собирался уходить с кладбища, когда впереди загрохотали выстрелы. Пока он прислушивался, пытаясь понять, что происходит, выстрелы зазвучали уже совсем близко, причем били теперь из автоматов. Несколько пуль впились в ствол дерева, за которым он на всякий случай укрылся.

Когда Ребров на мгновение высунулся из-за ствола, он увидел, что прямо на него бежит девушка с пистолетом в руке… Следом за ней парень. В следующую секунду девушка споткнулась и упала.

А потом на дорожке появились американские солдаты с автоматами. Они вовсе не собирались жалеть патроны, и Ребров опять спрятался за ствол, который, к счастью, был достаточно могуч.

Когда стрельба вдруг оборвалась, он снова выглянул.

Девушка из последних сил ползла к могиле Дюрера, видимо, пытаясь укрыться за ее массивной плитой, поднимавшейся над землей, но сил у нее уже не было. А парень стоял с поднятыми руками у кирпичной ограды. Потом он бросил на землю пистолет, который был у него в руке, опустился на колени и забился в истерике и рыданиях.

Американцы осторожно приближались, держа автоматы наготове.

Ребров снова спрятался за дерево. Было ясно, что его все равно обнаружат, поэтому надо было честно сдаваться. Он вытащил из кармана свое удостоверение, глубоко вздохнул и громко крикнул по-английски:

– Не стреляйте! Я без оружия! Я представитель русской делегации!

Подняв руки, он вышел из-за дерева.

– Я русский сотрудник Международного трибунала. Вот мое удостоверение…

– Выходите, только медленно! – приказал сержант со щегольскими усиками явно испанского происхождения.

Ребров подошел к американцам, один из солдат взял у него удостоверение и протянул сержанту.

Тело девушки казалось совсем маленьким, каким-то детским, рядом с массивным могильным камнем, под которым покоился великий немецкий мастер.

Сержант, наконец, протянул ему удостоверение назад.

– Значит, русский?

– Да.

– А что вы тут делаете?

– Гулял. Пришел посмотреть на могилу Дюрера…

– А кто это?

– Великий немецкий художник. Шестнадцатый век… А кто эта девушка? – кивнул Ребров на тело Гизелы.

– Гитлерюгенд, – поморщился сержант. – Готовили нападение на тюрьму. Хотели освободить своих фюреров. Мы должны были их задержать, а они принялись стрелять.

– Совсем молодые…

– Мы не хотели их убивать, – пожал плечами сержант. – Только арестовать. Но и самим подставлять голову под их пули после войны…

– Понимаю, – вздохнул Ребров.

– Мы даже не успели ничего сказать, как они принялись стрелять, – все более возбуждаясь, продолжал объяснять сержант. – Малолетние идиоты! Этот Гитлер умел прочищать мозги!

Постскриптум

«Ирма Грезе… Это крестьянская дочь из Тюрингии, прошедшая нацистскую школу. Иностранные журналисты, богато представленные на процессе, наперебой раскричали ее как „хорошенькую белокурую бестию“… Это горгона, загримированная под Гретхен, самая лютая в лагерях Бельзена и Освенцима, где она долгое время заведовала одним из смертных цехов. Недовольная старинными способами уничтожения, имея вкус к делам такого рода, она изобретала новые виды казней. Ее брови сведены, намертво стиснуты губы, ее водянистые, воспаленные и навыкат глаза, как бы набухшие ужасными видениями, смотрят подолгу и не мигая, как наведенный пистолет. Наверно, дети падали замертво под этим взглядом… Когда ее уводят из здания суда в тюремный грузовик, кто-то из этих приличных, лакированных немцев, шпалерами стоящих вдоль улицы, кричит ей: Боишься, Ирма? И она роняет сквозь зубы: Нет».

Леонид Леонов о Люнебургском процессе, 1945 год

Глава X

Русский обвинитель не даст ему спуску

Всем было ясно, что главному американскому обвинителю не удалось разложить Геринга, – он не раздавил его, не припер к стенке, не заставил каяться, признаться в преступлениях.

«Джексон не только не произвел какого-либо впечатления, но еще больше укрепил уверенность этого толстого парня в себе. Я думаю, я собью с него спесь», – писал в эти дни своей жене заместитель Главного британского обвинителя сэр Дэвид Максвелл-Файф, который сам должен был приступить к перекрестному допросу после Джексона.

Пройдут годы, но Джексон будет постоянно возвращаться мыслями к своему поединку с Герингом и пытаться разобраться, что же он сделал не так. Как скажет его недоброжелатель судья Биддл, все дело в том, что Джексон хотел быть не умным, жестким, хорошо изучившим дело прокурором-обвинителем, а римским папой, перед которым все валятся ниц и ждут от него моральной проповеди и благословения. Геринг в его благословении не нуждался, усмехался Биддл, у этого закоренелого преступника были свои цели.

Сэр Максвелл-Файф не был любителем фантазий, он родился в простой семье, был опытным юристом старой школы и понимал, что в лице Геринга имеет перед собой жестокого драчуна, который начисто лишен каких-либо предрассудков и не будет стесняться, защищая себя. Он решил задавать Герингу только ясные простые вопросы, отвечая на которые нельзя было пуститься в демагогию. И первым делом осведомился, какое отношение имеет Геринг к казни 50 английских летчиков, исчезнувших из немецкого лагеря в марте 1944 года… И это был, как признал даже Джексон, удар не в бровь, а в глаз.

И тем не менее, хотя британцу удалось несколько обескуражить Геринга и прижать его своими вопросами, всем было ясно, что главная битва впереди. Она начнется, когда в дело вступит главный обвинитель от СССР, и исход ее не был ясен. Особенно, если учитывать впечатление от речи Черчилля в Фултоне, которая привела Геринга в воодушевление. Между русскими и англосаксами теперь яма, с которой Черчилль убрал настил, и теперь надо эту яму расширять и углублять, доказывать, что ее существование исторически обусловлено, неизбежно и будет существовать вечно. Геринг считал, что именно тут его шансы.

– Подсудимый Геринг, я внимательно выслушал ваши предыдущие показания. Правильно ли я понял вас, подсудимый Геринг, что все основные решения в области внешнеполитической, военно-стратегической в окончательном их виде принимались Гитлером самостоятельно?

Руденко сразу повел допрос предельно жестко, холодно, деловито. Разве что особо выразительно произносил слово «подсудимый», которое явно раздражало Геринга.

– Да, правильно. Для этого он и был фюрером, – попытался пошутить как во время допросов Джексона, рейхсмаршал, который чувствовал, что надвинулось решающее время.

– Подсудимый Геринг, кого персонально вы можете назвать ближайшим сотрудником Гитлера?

– Ближайшим сотрудником фюрера был в первую очередь я. Затем ближайшим сотрудником был доктор Геббельс. В конце сильнее всего к нему был приближен Борман. И Гиммлер, но только по определенным вопросам.

– Сотрудники оказывали влияние своими советами и консультациями на решения Гитлера?

– Влияние они имели лишь в той степени, в какой их точка зрения совпадала с точкой зрения фюрера.

Руденко продолжил все так же напористо:

– Ясно. Перейдем к следующей группе вопросов. Когда именно лично вы, подсудимый Геринг, начали разработку плана действий германской авиации против Советского Союза в связи с планом «Барбаросса»?

– План был разработан моим генеральным штабом после первого указания фюрера, то есть после ноябрьского указания.

– 1940 года?

– В 1940 году.

– Таким образом, еще в ноябре 1940 года, то есть более чем за полгода до нападения Германии на Советский Союз, уже был разработан план этого нападения при вашем участии?

– К этому времени уже был разработан план на случай возможного изменения политического положения…

Геринг попытался было порассуждать о превратностях политики, но Руденко тут же прервал его:

– Я прошу вас, подсудимый, ответить коротко на этот вопрос: «да» или «нет»? Вы можете коротко ответить на этот вопрос?

Геринг сдаваться не собирался и принялся неловко объяснять:

– Да, но не в том смысле, в каком вы это хотите представить…

– Я совершенно ясно поставил вопрос, и никакого двойного смысла в нем нет, – пожал плечами Руденко. – Вы признали тот факт, что это нападение было предрешено за несколько месяцев до осуществления?

И тут Геринг уже покорно согласился:

– Это правильно.

– Итак, вы признаете, что как командующий ВВС и рейхсмаршал принимали участие в подготовке нападения на Советский Союз?

– Я еще раз подчеркиваю – я просто провел приготовления…

Руденко, словно не услышав его, продолжал забивать свои гвозди:

– И вы не отрицаете, что этот план был разработан еще в ноябре 1940 года?

– Да.

– Признаете ли вы, что целями войны против Советского Союза был захват территорий до Урала? Присоединение к империи Прибалтики, Крыма, Кавказа, Волжских районов? Подчинение Германии, Украины, Белоруссии и других областей?

Геринг прикусил губу.

– Я этого ни в коем случае не признаю.

– Вот как, – саркастически усмехнулся Руденко. – Разве вы не помните, что на совещании у Гитлера 16 июля 1941 года, на котором присутствовали вы, Борман, Кейтель, Розенберг и другие, Гитлер определил цели войны против СССР именно так, как я изложил в предыдущем вопросе? Этот документ был предъявлен Трибуналу, он достаточно известен. Вы помните это совещание?

– Я примерно помню это совещание…

– Я напомню вам некоторые места из протокола совещания. На второй странице этого документа, второй абзац, пункт 2, относительно Крыма говорится: «Крым должен быть освобожден от всех чужаков и населен немцами…» Через один абзац ниже сказано: «Фюрер подчеркивает, что и Волжские районы должны стать областью империи, точно так же, как и Бакинская область должна стать немецкой концессией, военной колонией. Фюрер хочет сравнять Ленинград с землей, с тем, чтобы затем отдать его финнам»… Вы нашли это место?

– Да, – уже послушно пробормотал Геринг.

– Это совещание подтверждает основной план захвата территорий Советского Союза Германией, правильно это?

– Это правильно. Но я должен еще раз подчеркнуть… Разрешите мне это сделать? – вдруг жалобно попросил Геринг.

Руденко молча кивнул. Пусть просит разрешения – это полезно для понимания своего положения.

– Как отмечено в протоколе, я не разделял эти безграничные предположения. Если бы мы победили…

– То вы бы все это осуществили, – уже не спросил, а просто безжалостно закончил за него Руденко.

Геринг ничего не сказал.

Барон, наблюдавший за допросом рейхсмаршала с балкона для гостей, прикрыл глаза. Все было ясно, можно было уходить. Никакой любви к толстяку, обожавшему белые мундиры и бесчисленные ордена, он не питал, но и смотреть, как советский обвинитель выбивает из него все, что нужно русским, большого желания у него не было. Дождавшись перерыва, он спустился к выходу, где его ждал Олаф.

Они вышли из Дворца и неторопливо пошли по улице. Чуть сзади за ними следовал автомобиль барона.

– Ну что, – словно продолжая начатый разговор, сказал барон, – как сказал один американский господин, «этот гусь все-таки спекся»… Геринг продолжает сопротивляться, но русский обвинитель загнал его в угол.

– Да, он совершенно не похож на себя сегодня, – согласился Олаф. – Когда его допрашивал американец, он был совсем другим.

– Да-да, я слышал восторженные рассказы о его подвигах в битве с американцем. Этакие легенды в духе песни о Нибелунгах…

– Может быть, он еще найдет в себе силы?

– А тебе этого хочется? – удивился барон.

– Все-таки он немец, – ответил Олаф. – И хотелось бы, чтобы он сохранил какое-то достоинство.

– Достоинство, – растянул губы в усмешке барон, обведя глазами окружающие их развалины.

В этот момент мимо них пронесся военный грузовик, в котором американские солдаты что-то отчаянно горланили, и они невольно посмотрели ему вслед.

– Достоинство, – повторил барон. – В нынешнем Нюрнберге это звучит как-то не очень уместно. Даже Ялмар Шахт не выглядит воплощением добродетели. Но ему-то есть на что надеяться. А что касается Геринга… Думаю, этот советский обвинитель уже не даст ему спуску. Он его не отпустит, как они не отпустили когда-то Паулюса. Но вернемся к нашим делам. Мы здорово поправили свою репутацию, выведя американцев на этих несчастных заговорщиков, и теперь, думаю, с их помощью пора нам и русских товарищей поставить на место. Не все же им торжествовать! Да и господин Черчилль подал нам самый недвусмысленный сигнал.

– Швырнем им ту самую дохлую кошку, о которой вы говорили?

– Да, ту самую… И посмотрим, что они с ней будут делать?

Вечером Руденко прямо в том же кителе, в котором выступал на процессе, заснул в кресле, не прикоснувшись к ужину. На коленях у него дремал кот. Мария Федоровна, поглядев на него с жалостью, на цыпочках ушла на кухню, где Гросман лакомился пирогами.

– Устал, – вздохнула Мария Федоровна. – Ладно, пусть вздремнет, сапоги потом снимем.

– Ох, товарищ генерал сегодня этому гаду Герингу навтыкал! – потряс сжатым кулаком Гросман. – Прижал его к стенке, а тому и сказать нечего. Знай наших! Это с американцем можно было дурачиться, а тут нет – шалишь! Геринг туда, сюда, хвостом виляет!.. Это не так, да тут перевод неправильный, да записали не то… А товарищ генерал его как кнутом хлещет – а то, а это?.. Вот тебе! Врешь, гад, не уйдешь!

Мария Федоровна слушала с тихой гордостью за мужа.

Постскриптум

«Оправдание финансиста Ялмара Шахта может быть истолковано лишь в том смысле, что нацистские промышленники и финансисты, субсидировавшие нацистскую партию и создавшие экономическую базу, без которой Гитлер был бы бессилен, не разделяют вины за агрессию и преступления против человечества… Подлинный смысл оправдания Шахта становится понятным, если рассматривать его только как часть всей политики США и Англии в отношении Германии».

Секретарь Национальной гильдии юристов США

Глава XI

Верность Нибелунгов

Во Дворец правосудия Ребров на сей раз ехал вместе с Гавриком на машине, которую вел шофер-немец. Когда подъезжали, немец вдруг спросил: – Можно задать господам вопрос?

– Давайте, Вольфганг, – кивнул Гаврик, который уже не раз ездил с этим водителем.

– Скажите, а это правда, что на заседании суда генерал Руденко выхватил пистолет и застрелил Геринга?

Денис и Гаврик переглянулись.

– Неужели господа об этом не слышали? – удивился шофер. – Об этом сегодня говорит весь Нюрнберг.

– Этого не может быть! – смеется Гаврик. – Какие-то дикие сплетни! Вас кто-то разыграл, Вольфганг.

– Все говорят, что это было написано в американской газете. Вообще-то я не имею ничего против. Этот Геринг всегда внушал мне отвращение.

– Ты что-нибудь понимаешь? – повернулся Гаврик к Реброву.

Тот только пожал плечами.

Уже во Дворце они отыскали номер американской газеты «Звезды и полосы», а в нем материал, отчеркнутый синим карандашом.

– «Трагическое происшествие в Нюрнбергском суде. Советский обвинитель генерал Руденко стреляет в Германа Геринга… Не выдержав вызывающего и оскорбительного поведения Германа Геринга, Главный советский обвинитель генерал Руденко прямо во время перекрестного допроса выхватил пистолет и выстрелил в бывшего рейсхс-маршала…» Подписи нет, – перевел Ребров. – Пошли-ка в пресс-бар, там, наверняка, все расскажут!

В пресс-баре их встретили хохот и крики.

– Есть английская пословица: «Бойтесь быка спереди, лошадь – сзади, американского корреспондента – со всех сторон!» – провозгласил один из британских журналистов, размахивая газетой. – Я думаю, надо добавить – бойтесь и сверху, и снизу!

Ребров, наконец, отыскал Пегги, скромно стоявшую у барной стойки, и, поймав ее взгляд, укоризненно покачал головой, на что Пегги лишь невинно улыбнулась. Потом она подошла к Реброву вплотную, взяла за руку и, привстав на цыпочки, шепнула на ухо:

– Только не выдавайте меня!

Ребров сделал страшные глаза.

– Пегги, вы – чудовище. Вы не просто наврали, но вы еще и стырили эту идею у Марлен Дитрих!

– Ну и что? Ни от Марлен, ни от вашего генерала не убудет! И вообще вы сами во всем виноваты – надо было рассказать мне что-нибудь интересное! И тогда бы мне не пришлось ничего выдумывать!

Она смотрела на него сияющими, совершенно бесстыжими глазами.

А Руденко, вдоволь и от всего сердца посмеявшийся над дурацкой сенсацией, продолжал допрос заметно сникшего Геринга. Тот теперь постоянно путался между уверениями в своей верности фюреру в духе «клятвы верности Нибелунгов» и желанием снять с себя лично всякую ответственность за конкретные преступления. Как язвительно заметил сидевший неподалеку от него на скамье подсудимых Альберт Шпеер, чуть его припрут, он тут же начинает утверждать, что, мол, плел интриги против Гитлера, что он ни о чем не знал, а если бы и знал, то ни за что на это не согласился… А перед этим хвастал, что он был самым верным палладином фюрера.

– Подсудимый, вы признаете, что в качестве уполномоченного по четырехлетнему плану вы непосредственно руководили подготовкой и разработкой планов экономической эксплуатации всех оккупированных территорий? – начал допрос Руденко.

– Я уже признал, что я несу ответственность за экономику в оккупированных странах.

– Вы выступали на совещании 6 августа 1942 года всех рейхскомиссаров оккупированных областей и представителей военного командования. Я напомню вам некоторые места из этих выступлений.

– Дайте мне, пожалуйста, протокол.

– Пожалуйста. Прошу обратить внимание на страницу 111 стенограммы. Вы говорили следующее: «Вы посланы сюда не за тем, чтобы работать на благо вверенных вам народов…» И дальше: «Раньше это называли разбоем. Победитель имел то, что завоевано. Теперь формы стали гуманнее. Но я намереваюсь грабить и именно эффективно грабить». Вы нашли эту цитату?

– Да, я нашел.

– Это вы сказали?

– Я могу предположить, что я это сказал, – пробормотал Геринг.

– Предположить… – Руденко с усмешкой обвел глазами зал. – Хорошо, подсудимый, перейдем к следующему вопросу. Вы признаете, что вы лично руководили насильственным угоном в рабство многих миллионов граждан оккупированных стран?

– Я несу ответственность за это в такой степени, в какой я был осведомлен в этой области… – путано принялся объяснять Геринг.

– Вы не отрицаете, что речь идет о миллионах людей насильственно угнанных в Германию на рабский труд? Вы не отрицаете, что это было рабство?

– Рабство я отрицаю. Принудительный труд, само собой разумеется, частично использовался.

– Здесь уже был оглашен ряд немецких документов, из которых явствует, что граждане оккупированных территорий отправлялись в Германию насильственно. Их собирали путем облав и отправляли в эшелонах под военной охраной. За отказ ехать в Германию, попытку уклониться от мобилизации мирное население расстреливалось и подвергалось всяким истязаниям. Правильно?

– Их привозили в Германию не в рабство, а для работы, – сказал Геринг, сам понимая, как беспомощно это звучит.

– Ну что, Сергей Иванович, похоже, операция проходит успешно, а? Бьем врага на его территории!

Руденко пил чай в своем кабинете, дожидаясь конца обеденного перерыва. Выглядел он вполне по-боевому, говорил весело. Филин, получивший новое донесение Гектора, и зашедший обсудить его, улыбнулся, видя Главного обвинителя в таком боевом расположении духа.

– Этого врага надо обязательно добивать, Роман Андреевич. До конца и без всякой жалости.

– Журналисты сегодня упрямо расспрашивали меня о надеждах подсудимых на то, что в ходе процесса союзники перессорятся с нами, что процесс может быть скомкан…

– Ну, они же все читали фултонскую речь Черчилля. И что же вы им ответили?

– Ответил философски. История, мол, совершает порой и неожиданные повороты, но если судить по тому, как процесс идет сейчас, ничего такого пока не предвидится… Что все стороны лояльно сотрудничают и все строится на основе взаимного уважения. Что мы едины в своем стремлении установить истину. А еще спрашивали, не идет ли процесс слишком уж медленно? Ведь того, что уже обнародовано, вполне достаточно, чтобы осудить их вместе с отсутствующим Борманом. Я им объясняю: это первый международный процесс, не так ли? Нет ни прецедентов, ни опыта. Все надо создавать заново. Правильно?

– Но и затягивать тоже нельзя, Роман Андреевич. На Западе интерес к процессу падает, он перестал быть новостью номер один. Вот сейчас был всплеск интереса в связи с Паулюсом и Герингом, а потом опять начнется рутина, и…

– Ну, Сергей Иванович, я юрист, а не артист, – развел руками Руденко. – У нас суд, трибунал, а не спектакль.

– Да я-то все это понимаю, но…

– Ладно, Сергей Иванович, уговорил, – засмеялся Руденко. – Думаю, сегодня же мы с Герингом и закончим.

– Но сопротивляться он будет до конца. Как зверь, способный отгрызть себе лапу, лишь бы выбраться из капкана. Знаете, что он сказал американцу после просмотра фильма о том, что они творили на нашей территории?

– И что?

– Сказал, что такой фильм о «зверствах» можно сделать о ком угодно. Достаточно лишь выкопать побольше трупов из могил, а потом показать, как бульдозер спихивает их в общую могилу… И вообще, мол, русских он очень хорошо знает и они, эти русские, могли специально перебить для съемок несколько сотен немецких военнопленных, а потом переодеть их в советскую военную форму.

– Вот гад! Фашист проклятый!

Филин и Руденко удивленно обернулись. В двери стоял Гросман с пакетом в руке. Он был необычно возбужден.

– Товарищ генерал, вам пакет срочный, – с волнением выговорил он. – Извините, товарищ генерал, не могу я такое слышать! Я же своими глазами все видел, как они… в концлагере…

– Ничего, товарищ сержант, ничего, – Руденко подошел к нему, ободряюще положил руку на плечо. – Он свое получит. Я вам лично обещаю. Русских он знает! Да нет, не знает он нас по-настоящему. Не знает.

Когда Гросман вышел, Филин, дождавшись, пока Руденко изучит содержимое пакета, продолжил разговор.

– Роман Андреевич, Геринг не просто так нападает на нас. По сообщениям нашего агента в последнее время и остальные подсудимые резко усилили нападки на Советский Союз и русских. Вот, что они о нас говорят, зачитываю… Геринг: «Русские, примитивный народ. Большевизм против частной собственности, а я за нее всей душой. Предположение, что все люди равны, просто смешно… Какая ирония в том, что грубые русские крестьяне, которые теперь носят форму генералов, судят меня…»

Филин, лицо которого сделалось брезгливо-суровым, посмотрел на Руденко. Тот тоже недобро усмехнулся.

– Ну, из крестьян я, да – Роман, крестьянский сын… Ишь, не нравится! Ничего, потерпишь еще чуток, недолго осталось.

– А вот что сказал Кальтенбруннер: «Гитлер всегда подчеркивал, что если бы Америка действительно боролась за демократию, то она покончила бы с антидемократической системой в Советском Союзе». Теперь Франк: «Осталась только одна сила в мире, которая может одолеть Россию – Америка. Наших сил не хватило». Гросс-адмирал Дениц: «Россия – самая преступная нация в мире. Альтернатива – содружество европейских наций, связанных вместе и удерживающих Россию на Востоке». Фельдмаршал Кессельринг: «У Европы только один враг – Россия».

– Они что же – между собой об этом говорят?

– Не только. Открыто заявляют американскому врачу-психологу, который с ними работает.

– И зачем? Душа что ли горит? Наружу рвется?

– Не думаю. Они прекрасно знают, что все их разговоры немедленно доносятся американским спецслужбам, а от тех во все инстанции. Тут прямой расчет на то, что американцы, испугавшись нас, увидят в них своих союзников.

– И помилуют.

– Ну, это само собой.

Руденко встал, посмотрел на Филина, озорно подмигнул.

– Ну что ж, пойду потолкую с этим рейхсмаршалом по-нашему… По-крестьянски.

– Подсудимый Геринг, в 1941 году был разработан ряд директив и приказов о поведении войск на Востоке и об обращении с советским населением. В частности, имеется в виду директива, которая предоставляла немецким офицерам право без суда и следствия расстреливать любое лицо, подозреваемое в неприязненном отношении к немцам. Эта директива объявляла безнаказанность немецкого солдата за преступления, совершенные против местного населения.

– Этот документ не был непосредственно послан мне. Я своим войскам давал очень строгие указания в отношении поведения солдат.

– Я обращаю ваше внимание на дату этого документа. «Главная квартира фюрера, 13 мая 1941 года». Стало быть, больше чем за месяц до нападения Германии на Советский Союз? Уже тогда было разработано распоряжение о применении военной подсудности в районе «Барбаросса». И немецкому офицеру уже тогда было предоставлено право без суда и следствия расстреливать… Следующий документ, от 16 сентября 1941 года. Здесь указывается, что «за жизнь немецкого солдата, как правило, подлежат смертной казни пятьдесят – сто коммунистов. Способ казни должен увеличивать степень устрашающего воздействия». Об этом документе вы тоже не знали?

– Этот документ не нравился мне. Во время войны я слышал о нем, но…

– Пятьдесят – сто человек за одного немца?

– Сначала там стояло пять – десять человек, а потом фюрер сам изменил это число путем прибавления нуля.

– Щедро. Известно ли вам о директивах «Об обращении с советскими военнопленными»?

– Я должен сначала просмотреть их…

– Пожалуйста. Здесь говорится: «По совершающим побег военнопленным следует стрелять без предупредительного оклика».

– Я не знал об этом документе.

Голос Руденко стал еще жестче.

– Большинство этих преступных приказов и директив было издано еще до начала войны против Советского Союза, в порядке подготовки войны с Советским Союзом. Что доказывает: германское правительство и Верховное главнокомандование имели заранее обдуманный план уничтожения советского населения!

– Мы рассматривали борьбу с Советским Союзом как чрезвычайно жестокую борьбу, не существовало никаких международных конвенций по этому поводу…

– Подсудимый Геринг, вам известно об установке Гиммлера, которую он дал в 1941 году, на уничтожение 30 миллионов славян?

– Да, но это был не приказ, а всего лишь речь.

– Известен ли вам приказ Верховного главнокомандования о клеймении советских военнопленных?

– Как я вижу из документов, на этом совещании не присутствовало ни одного представителя от ВВС…

– Подсудимый, я интересуюсь простым фактом: известен ли вам этот приказ?

– Нет.

– Известно ли вам, что германское командование предписывало использовать советских военнопленных и гражданских лиц на работах по разминированию и переноске невзорвавшихся снарядов?

– Мне известно то, что пленные русские саперы использовались для расчистки минных полей. В какой степени для этого использовалось гражданское население, я не знаю.

– Известен ли вам приказ об уничтожении Ленинграда, Москвы и других городов Советского Союза?

– Я не получал приказа об уничтожении Москвы.

– У меня к вам, подсудимый, несколько заключительных вопросов. О так называемой теории «высшей» расы. Я ставлю перед вами только один вопрос. Только один! Вы обязаны ответить на него прямо. Согласны ли вы были с теорией «высшей» арийской расы и воспитанием немецкого народа в ее духе?

– Различия между расами я, безусловно, признаю… Но я никогда не заявлял, что ставлю одну расу в качестве расы господ выше другой. Я указывал только на различия между расами.

– Считаете ли вы себя, как второго человека в Германии, ответственным заорганизованные в государственных масштабах убийства миллионов ни в чем не повинных людей? Ответьте коротко: «да» или «нет»…

– Нет, так как я ничего не знал об этих убийствах и не приказывал их проводить.

– Вы, второй человек в государстве, обязаны были знать эти факты! Миллионы немцев знали о творившихся преступлениях, а вы не знали… Вы заявили здесь, что гитлеровское правительство привело Германию к расцвету. Вы и сейчас так считаете?

– Катастрофа наступила только после проигранной войны.

– Значит, до этого все делалось правильно?

Не дождавшись ответа, Руденко припечатал:

– Подсудимый Геринг, вы и ваши коллеги привели Германию к полному и абсолютному краху.

Потом обернулся к судьям и абсолютно спокойно сказал:

– Ваша честь, у меня больше нет вопросов к подсудимому.

Постскриптум

«За последние месяцы немецкий народ испытал такие ужасные страдания и голод, что сообщение о самоубийстве Гитлера, избежавшего таким образом людского суда, не вызвало почти никакого интереса и даже не стало темой для разговоров. В то время народ находился в состоянии такой апатии и усталости, что у него оставалось только одно страстное желание – чтобы со всем этим было покончено раз и навсегда.

Однако многим немцам (и притом далеко не самым худшим из моих соотечественников) пришлось вынести еще одно испытание. Этим испытанием было жестокое открытие, что все огромные жертвы и беззаветная преданность войск были напрасными, что миллионы храбрых людей рисковали своей жизнью и погибали ради дела, которое, как теперь стало ясно, было нечестивым».

Генерал-лейтенант Зигфрид Вестфаль, 1946 год

Глава XII

Как генерал генералу

После эпических сражений с Паулюсом и Герингом, привлекших внимание всего мира, процесс словно решил несколько перевести дух и перешел вроде бы во вполне рутинное русло. Всем уже было ясно, что фултонская речь Черчилля суду ничем не грозит и он твердо намерен довести свое дело до конца. А предстоящие допросы Риббентропа сенсаций и особых разоблачений не сулили, всем было известно, что Риббентроп представляет из себя ныне довольно жалкое зрелище, и если на что способен, так это на бесконечную и бессмысленную ложь, которой он даже не старался придать видимость правдоподобия.

Однако у генерала Филина были на сей счет свои весьма основательные сомнения. Риббентроп, конечно, перепуган, способен лишь вилять и делать вид, что он ни к чему не причастен. Но по сведениям, поступающим от Гектора, на него давит Геринг, требуя, чтобы Риббентроп поставил в центр своего выступления так называемые секретные протоколы к договору о ненападении, который он подписал с Молотовым. Геринг, подавленный поначалу разгромом, который ему учинили Максвелл-Файф и Руденко, теперь снова налился злобой и вознамерился взять реванш руками Риббентропа. Он мечтает отомстить русским. Причем на сей раз его поддерживают и другие подсудимые. Риббентроп пока увиливает, мямлит, что этому договору придают какое-то особое внимание, но кто его знает, как все пойдет дальше… Тем более, что в дело могут вступить адвокаты, которые из-за чересчур джентльменского поведения председателя лорда Лоуренса, стали позволять себе черт знает что.

Обсудили еще раз ситуацию с Руденко, тот обещал быть постоянно начеку, но сказал, что суд какие-то сомнительные документы на сей счет уже отказался рассматривать, поэтому вряд ли пойдет на попятный. Да и никому это не нужно.

У Реброва тоже были свои заботы. Почему-то ему не давал покоя молодой помощник адвоката с выправкой и статью настоящего нордического воина Олаф Тодт. Над ним следовало бы хорошенько поработать, но что можно было сделать в зоне американской оккупации, где заокеанские ребята контролировали все и ни с кем не делились своими секретами, даже с англичанами? Ничего удивительно в том, что Тодт обладал военной выправкой не было – все молодые немцы проходили через спецподготовку. Но было в нем что-то подозрительное, от него исходило ощущение некоей опасности. Ребров даже подумал, не стоит ли поделиться своими соображениями с Филиным? А может, Гектор способен узнать что-то про этого самого Тодта? Но идти к Филину с неясными самому себе подозрениями, было глупо. Надо было что-то для начала предпринять самому…

Однако предпринимать Реброву ничего не пришлось, потому что позвонил Филин и сказал, что они срочно вылетают в Москву и он ждет Реброва на аэродроме.

Хмурого Филина он нашел уже у самолета, вылетающего в Берлин. Чуть в стороне курил летчик.

– Чего ждем, капитан? – спросил его Филин.

– Просили еще одного пассажира взять, – объяснил летчик. – Видимо, большой человек, приказали обязательно дождаться.

В это время прямо к самолету подъехала громадная черная немецкая машина, из которой не торопясь выбрался полноватый военный с генеральскими лампасами. А потом оттуда появилась Белецкая в светлом плаще и белом берете.

Генерал подхватил Белецкую под руку, подвел к Филину.

– Доброе вечер, Сергей Иванович, это из-за меня вас задержали, но вы уж простите, все никак с женой не могу распрощаться… Соскучился…

– Вы тоже в Москву? – поинтересовался Филин.

– Нет, я в Берлин. Нечего мне здесь делать – я ведь в вашей юриспруденции не специалист. У меня теперь свой фронт работ – лично контролирую ход земельной реформы в нашей зоне с упором на коллективное хозяйство.

– Дело интересное, – вежливо сказал Филин.

– Еще какое!

Белецкий обнял жену.

– Ленок, а может, ну его этот Нюрнберг, а? Не надоели тебе эти фашисты! Может, все-таки со мной? Я с Москвой обо всем договорюсь?

Белецкая, которая все это время старалась не смотреть на Реброва, засмеялась:

– Как говорят наши союзники американцы, я должна отработать контракт до конца.

– Ну, смотри, – вздохнул генерал, видимо, уставший уже говорить на эту тему.

Поднявшись в самолет, Ребров долго смотрел в иллюминатор на красивую женщину в белом плаще, которая кому-то махала рукой…

Когда самолет набрал высоту, Белецкий подсел к Филину. От него попахивало коньяком, и вообще он был размякшим и разомлевшим после нескольких дней, проведенных с женой.

– Слышь, Сергей Иванович, я тебе вот что хочу сказать… Я к твоему вызову в Москву никакого отношения не имею. Это я тебе как фронтовик говорю. Я ведь, по-честному если, даже точно не знаю, зачем меня сюда прислали.

– Бывает.

– Ну, как не знаю? – поправился Белецкий. – Сказали мне так: ты – человек посторонний, объективный, так что посмотри, как там наши люди в Нюрнберге работают…

– Просто так взяли и сказали? – прямо спросил его Филин.

– Ну как просто… Я так понял, что были сигналы, что вы тут чуть ли не затягиваете процесс. Ну, или не мешаете затягивать его с целью срыва, не противостоите решительно проискам врагов. И вообще – обуржуазились тут на американских харчах. Ну, сам понимаешь, как это делается, чего я тебе рассказываю.

– Понимаю.

– От кого сигналы и кому – сам думай. В общем, на самом верху решили посмотреть, что у вас тут творится. Вот я и посмотрел. Нормально вы тут работаете, я даже не знаю, как у вас нервов хватает с этими Герингами и Гессами валандаться. Мразь людишки-то!.. Вот такая история, генерал. Так что я на вашей стороне. А вот кто под вас копает, извини, не в курсе…

Белецкий блаженно прикрыл глаза, что-то вспоминая…

– А что твой офицер-то такой мрачный? – вдруг кивнул на Реброва. – Будто горем убитый? Небось, влюбился в кого-то, а? Расставаться не хотелось?

– Может быть, – не стал спорить Филин.

– Парень-то красавец!.. За такими девки сейчас в очереди стоят. Наша хоть? Или иностранка?

– Скрывает.

– Ну и правильно делает.

Постскриптум

Тогда остро стоял вопрос: в чем ехать в Нюрнберг? У меня, кроме шинели, никакой одежды не было. Лишь перед самым отправлением выдали отрез ткани на костюм, туфли и немыслимый берет. Я думала, что буду самой модной, но оказалось, что лучше всех были одеты американцы и англичане. Однако на продуктовые пайки и американские сигареты «Camel» мы быстро наменяли у немцев много модных платьев.

Нас поселили на окраине города в уцелевших после бомбежек союзников коттеджах. Мы с мужем жили в семье банкира. Продукты поставляли американцы, но обслуживали нас в столовой немцы. Давали различные соки, фрукты и шоколад, а вот под конец процесса якобы из-за дороговизны американцы нам отказали. Дня три мы вовсе голодали, так как купить продукты было негде… Однако нам вскоре начали поставлять пайки из советской зоны оккупации.

По вечерам мы ходили в ресторан «Гранд-отель», где можно было за марки поужинать и выпить шерри-бренди. Женщин туда без чулок не пропускали. Так мы научились у француженок – на ногах рисовали карандашами модные тогда чулки с черными швами.

Из воспоминаний Эры БОГДАНОВИЧ, сотрудницы документальной службы советской делегации

Глава XIII

Кошка, загнанная в угол

Адвокат Альфред Зайдль, защищавший Гесса, был молод и не обладал ни помпезной внешностью – был низкоросл, худ, вертляв; ни солидными манерами – говорил торопливо, взахлеб, слишком много сардонически усмехался, хотя его улыбка походила то на судорогу, то на тик. Но он был честолюбив, понимал, что участие в процессе дает ему шанс занять солидное место в адвокатском мире, и обладал храбростью дикого зверя, который будучи загнанным в угол способен броситься на кого угодно. А в угол его загоняло собственное честолюбие и тщеславные мечты. Поэтому Олаф выбрал его.

– Вы думаете, суд согласится обнародовать этот документ? – с сомнением потеребил кончик своего длинного носа Зайдль, когда Олаф изложил ему свое предложение.

В помещении Дворца, где адвокаты работали с документами, кроме них никого не было, и можно было говорить спокойно.

– Но вы же сами говорите, что на секретном заседании Комитета обвинителей приняли решение не идти навстречу защите и не обсуждать документы, связанные с внешней политикой стран-победителей, – выкладывал свои сомнения Зайдль.

– Да, но с тех пор многое переменилось, возникли новые обстоятельства… Вы, я надеюсь, слышали о речи господина Черчилля в Фултоне? – напомнил Олаф.

– Конечно, блестящая, вдохновляющая речь…

– И она не осталась без политических последствий, как вы понимаете.

– Конечно. Но по ходу данного процесса этого не скажешь.

– Это поверхностное впечатление. За кулисами идет совсем другое движение, действуют совсем другие силы. И мое предложение тому подтверждение. Вам надо понимать, что за ним стоят те, у кого сегодня власть в нашей зоне оккупации.

Зайдль опять принялся теребить свой нос.

– Но, господин Тодт, тут есть вот еще какое обстоятельство… Судья Лоуренс, конечно, стар, но он может вспомнить, что суд уже отказывался принимать этот документ к рассмотрению… А судьи очень не любят, когда им представляют уже отклоненный документ.

– Давайте не будем решать за судью Лоуренса, господин Зайдль, – уже холодновато сказал Олаф. И подумал, что достаточно ему протянуть руку и чуть сжать пальцы на горле адвоката, и никаких вопросов у господина Зайдля не останется. Но…

– Ваша задача проста – найти момент, чтобы продемонстрировать всему миру секретные протоколы к пакту Риббентропа-Молотова.

– Незаверенные фотокопии, господин Тодт! Ведь подлинник найти не удалось, больше того – его никто не видел. И мы имеем дело с незаверенными никакими подписями и печатями фотокопии…

– Я помню, о чем идет речь, – прервал его Олаф. – И потому сделать это надо в ходе допроса подсудимого или свидетеля, чтобы протоколы попали в официальную стенограмму процесса… Допрос Риббентропа – очень удобный момент для этого.

– Пожалуй, хотя Риббентроп, между нами говоря, пребывает в таком состоянии…

– Плевать на состояние Риббентропа! Плевать на то, что он скажет по этому поводу! Важно – предъявить всему миру.

– Понимаю. Но мне тут же зададут вопрос, как они ко мне попали! Что я отвечу?

– Скажите, что их вам анонимно передал офицер американской разведки.

Зайдль удивленно посмотрел на Олафа.

– Офицер американской разведки?

– Уверяю вас, это абсолютная правда.

– За исключением того, что их передали лично мне… Это-то абсолютная неправда.

– Не вижу принципиальной разницы, – отрезал Олаф.

И тут он все-таки протянул руку к Зайдлю. Но пальцы его сжали не горло, а цыплячье плечо адвоката. Олаф только чуть, как бы по-дружески сжал пальцы, и Зайдль поморщился от боли.

– Какая разница, кому их передали сначала? – сказал Олаф, глядя ему прямо в глаза. – Главное, что они у вас в руках!

– Да, конечно, – поежился под его взглядом Зайдль. – И все-таки у меня есть предложение.

– Какое?

– Давайте попробуем сначала более или менее официальный путь.

– То есть?

– Обратимся к представителю английского обвинения Максвеллу-Файфу, в чьи обязанности входит проверять подлинность используемых на процессе документов.

У него есть фотокопии всех существующих ныне оригиналов Министерства иностранных дел Германии… Попросим его удостоверить подлинность документов. Посмотрим, что он нам ответит.

– Судя по тому, как он ведет допросы, ничего хорошего. Он из тех, кто считает, что Германия должна быть навсегда опущена на колени.

– И все же стоит попробовать, – уперся Зайдль. – Зато мы всегда сможем сказать, что шли официальным путем. Для юриста это очень важно.

– Ну, хорошо, давайте попробуем, – согласился Олаф и положив руку на плечо Зайдля, твердо сказал – но что бы ни ответил этот англичанин, фотокопии должны быть предъявлены на заседании.

Зайдль послушно закивал.

На прием к сэру Дэвиду Максвеллу – Файфу, заместителю главного британского обвинителя, по существу исполнявшему его обязанности, Олаф отправился вместе с Зайдлем, чтобы видеть все собственными глазами.

Файф, коренастый, краснолицый мужчина с простецкими манерами, выслушав просьбу Зайдля удостоверить подлинность фотокопий, сердито и даже чуть брезгливо осмотрел их обоих. Всем уже давно было известно, что сэр Дэвид предпочитает выражаться смачно и образно, только по крайней необходимости прибегая к юридическим экивокам и казуистике.

– Послушайте, господин адвокат, вот что я вам скажу, – Файф по-бульдожьи выпятил нижнюю челюсть. – Мы тут сидим взаперти в разбомбленном городе, где на улицах еще недавно валялись трупы, и разбираемся в чудовищных преступлениях, которые творили ваши подзащитные. Эти мерзавцы типа наглого толстяка Геринга или патологического палача Кальтенбруннера… После того, что я тут увидел и узнал, нормальному человеку жить не хочется. И единственное мое желание – оказаться подальше и от Нюрнберга, и от Германии, и от немцев, которые теперь делают вид, что знать ничего не знали о том, что творилось у них под носом и с их полного одобрения.

Файф зло засопел.

– Но когда я вижу кипы одежды убитых в Освенциме младенцев и горы золотых зубов, выдранных у трупов из газовых камер, я думаю, что стоит отдать год жизни за то, чтобы навеки зафиксировать шок и ужас, который испытало человечество, изнасилованное вашими подзащитными… Зафиксировать и осудить, чтобы ничего подобного не повторилось впредь!

– Но, господин Файф… – попытался прервать сэра Дэвида несколько ошарашенный его напором и откровенностью Зайдль.

Но англичанин не обратил на его возражения никакого внимания.

– А вы приходите ко мне с какими-то фотокопиями, которые неизвестно кто вам передал, и желаете, чтобы я своими руками позволил вам увести процесс в сторону и затянуть еще больше… Какого черта я должен вам помогать?! Я считаю, что таким образом вы только хотите затянуть процесс и поссорить нас с русскими. Теперь вы хотите, чтобы с вашей преступной братией воевали в белых перчатках! Но нацистов нужно было уничтожить любой ценой. Только так! Поэтому ничего проверять я не намерен.

Файф брезгливо оттолкнул от себя пальцами фотокопии.

Зайдль понуро стал складывать их в свой огромный портфель. И тут вдруг сэр Дэвид Максвелл-Файф соизволил ухмыльнуться:

– Могу только дать хороший совет. Сходите-ка вы лично к генералу Руденко, и пусть он заверит подлинность этих бумаг.

И Файф еще раз откровенно ухмыльнулся. Он представил себе, что скажет Зайдлю генерал Руденко и куда пошлет его.

Но надо было отдать должное Зайдлю. Он не опустил руки, в нем заговорила та самая храбрость загнанного в угол дикого зверя, которую разглядел в нем Олаф. Хотя руки его дрожали, он захлопнул свой портфель и двинулся в сторону той части Дворца правосудия, что занимала советская делегация. Олаф даже с каким-то любопытством последовал за ним. Нет, в этом самом Зайдле что-то действительно было!

В приемной Руденко их встретил секретарь – молодой человек с добрым лицом сельского учителя в мундире, с аккуратным пробором, в круглых очках.

– Позвольте представиться – адвокат Зайдль. Мои подзащитные, как вы наверняка помните – Рудольф Гесс и Ганс Франк. Мы с моим помощником хотели бы увидеть генерала Руденко по очень важному вопросу, касающемуся хода процесса.

Секретарь, бросив на них неожиданно цепкий оценивающий взгляд, доброжелательно сказал:

– Генерала Руденко сейчас нет в городе. Но на ваши вопросы, если они действительно важны для процесса, может ответить его помощник генерал Зоря.

Генерал Зоря никакой радости по поводу неожиданного визита не выказал, наоборот, дал понять, что он очень занят и чем скорее визитеры покинут его кабинет, тем будет лучше.

Зайдль быстро, взахлеб заговорил:

– Господин генерал, в моем распоряжении находятся фотокопии двух секретных «дополнительных протоколов». Они были подписаны 23 августа и 28 сентября 1939 года после подписания Пакта о ненападении, заключенного рейхсминистром иностранных дел и вашим комиссаром иностранных дел…

– Насколько я помню, оба так называемых документа представляют собой незаверенные копии оригиналов, – прервал его Зоря. – Больше того – суд уже отказался рассматривать подобные доказательства.

– И, тем не менее, мы предлагаем советской делегации самой убедиться в подлинности этих вещественных доказательств и подтвердить ее, – выпалил Зайдль.

Зоря с удивлением посмотрел на него. Это была несусветная наглость. На месте Зори Олаф давно бы выгнал Зайдля из кабинета, но русский генерал почему-то этого не сделал. И значит можно попробовать давить на него дальше.

– Сэр Максвелл-Файф, представитель английской делегации, уже подтвердил их подлинность, – хладнокровно соврал Олаф.

Зоря задумался. Очевидно, это было для него полной неожиданностью. И он не знал, что делать. Наверняка, ему было очень любопытно взглянуть на бумаги, но и брать их в руки, проявлять к ним хоть какой-то интерес он не должен был.

– Я знаю, кто такой сэр Максвелл-Файф, – наконец, сказал Зоря. – Но не знаю, какие заявления он сделал вам. Повторяю, суд уже высказывался по данному вопросу. Считаю, что этот разговор не имеет абсолютно никакого смысла. Если у вас все, прошу покинуть мой кабинет.

Русский генерал сказал это весьма решительным тоном, но Олаф отметил в нем очевидное смятение.

Постскриптум

«Жизнь на вилле Конрадти неудержимо развращает меня. Прошлым вечером, например, у нас на ужин был совершенно восхитительный суп из цветной капусты, холодная форель под майонезом, тушеная телятина, свежесорванный горох, великолепный салат… И на десерт – пироги с крыжовником. Напитки были представлены сухим мартини Клико и бренди Мартель…»

Из письма члена международного военного трибунала от США Френсиса Биддла, 1946 год

Глава XIV

За ним кто-то стоит!

На следующий день Зайдль задавал вопросы свидетелю фон Вайцзекеру, бывшему статс-секретарем Министерства иностранных дел Германии во время, когда там заправлял Риббентроп.

– Свидетель, прошу вашего особого внимания, – торопливо проговорил Зайдль, словно боясь, что ему не дадут договорить. – Я хочу задать вам вопрос, связанный с секретными документами, подписанными в 1939 году во время…

За столом, где сидели советские обвинители, решительно поднялся Руденко и раздраженно сказал:

– Ваша честь, я категорически возражаю – это не имеет никакого отношения к теме заседания. Это попытка увести суд в сторону!

Судьи принялись совещаться между собой. Было видно, что спор идет нешуточный и советские судьи спорят с американцами, англичанами и председателем. В конце-концов, лорд Лоуренс объявил:

– Суд разрешает защите продолжить допрос свидетеля. Просиявший Зайдль все так же торопливо продолжил: – Свидетель, сейчас я покажу вам текст, подлинность которого подтверждают другие сотрудники Министерства иностранных дел Германии…

Руденко бросил орлиный взгляд на адвоката, затем на Лоуренса и быстро встал: – Ваша честь, защита пытается предъявить бумаги, которые суд уже отказывался рассматривать. Это можно воспринимать только как провокацию и неуважение к суду.

Лорд Лоуренс, словно проснувшись, осведомился:

– Господин защитник, не является ли бумага, которую вы хотите предъявить свидетелю, тем же самым документом, который вы уже пытались продемонстрировать суду раньше? И которую суд отказался тогда принять к рассмотрению?

Зайдль закашлялся.

– Так не есть ли это тот же самый документ? – с нажимом насел на него Лоуренс.

– Это действительно тот же самый документ, – признался Зайдль. – Но на сей раз я хотел с его помощью оживить память свидетеля.

Руденко, который так и не садился, гневно бросил:

– Я хочу решительно напомнить суду и присутствующим, что мы здесь находимся для того, чтобы разобраться с преступлениями, совершенными главными немецкими военными преступниками против человечества. И в нашу задачу не входит расследование внешней политики других государств. Еще раз напоминаю: суд уже отверг этот так называемый документ как фальшивку! Его муссирование можно воспринимать только как крайнее неуважение к суду! Крайнее неуважение и заведомую провокацию!

Неожиданно поднялся помощник американского обвинителя Томас Додд.

– Я поддерживаю советского обвинителя. К тому же адвокат всячески уходит от ответа на вопрос: откуда и как к нему попал этот документ?

– Единственное, что я могу сказать, – пробормотал Зайдль, – что он передан мне заслуживающим доверия представителем союзников.

– Кем конкретно? – не отступал Додд.

– Этого я сообщить не могу, – поджал губы Зайдль. – Документ передан мне на условиях сугубой конфиденциальности.

– Суд удаляется на короткое совещание, – решительно объявил Лоуренс, видимо, понявший, что ситуацию нужно срочно выправлять.

За столом советских обвинителей в перерыве шел нервный разговор.

Руденко, барабаня пальцами по столу, чуть слышно сказал:

– За ним, этим Зайдлем, кто-то явно стоит… Кто-то им двигает… Кто? Неужели американцы? Черт, и Филина, как назло, нет! Что он там забыл в Москве!?

Лорда Лоуренса, когда суд вернулся после короткого перерыва, было не узнать. Он выглядел сердитым и решительным, каким его мало кто доселе видел.

– Суд постановляет, – сурово глядя на Зайдля, провозгласил он. – Означенный документ не может быть показан свидетелю и фигурировать на суде ввиду того, что его происхождение является не установленным. Продолжайте свой допрос, господин адвокат, но не вздумайте снова вернуться к данному вопросу.

Зайдль скосив глаза на скамью адвокатов, нашел Олафа. Тот едва заметно, одобрительно кивнул – дело сделано.

Постскриптум

Как писал в своих мемуарах премьер-министр Великобритании (1940–1945) Уинстон Черчилль, тот факт, что такое соглашение между Берлином и Москвой оказалось возможным, означал провал английской и французской дипломатии: не удалось ни направить нацистскую агрессию против СССР, ни сделать Советский Союз своим союзником до начала Второй мировой войны. Тем не менее, и СССР нельзя назвать однозначно выигравшим от пакта, хотя страна получила дополнительные два года мирного времени и значительные дополнительные территории у своих западных границ.

В результате пакта Германия в 1939–1944 годах избежала войны на два фронта, последовательно разгромив Польшу, Францию и малые страны Европы и получив для нападения на СССР в 1941 году армию, имевшую два года боевого опыта. Таким образом, главной выигравшей от пакта стороной, по мнению многих историков, можно считать нацистскую Германию.

«Советская историография», издательство РГГУ, 1992 год

Глава XV

Подсадная утка

А генерал Филин в это время попал в Москве в весьма напряженную и опасную ситуацию. Сталин, и без того придававший суду в Нюрнберге огромное значение, после речи Черчилля в Фултоне усилил свое внимание к процессу.

Черчилль явно вывел его из себя. Он даже дал интервью газете «Правда» на сей счет, что случалось с ним крайне редко. И Филин хорошо запомнил слова вождя, который сказал, что расценивает последнюю речь господина Черчилля, произнесенную в Соединенных Штатах Америки, как опасный акт, рассчитанный на то, чтобы посеять семена раздора между союзными государствами и затруднить их сотрудничество. Дальше Сталин был совсем суров: «По сути дела господин Черчилль стоит теперь на позиции поджигателей войны. И господин Черчилль здесь не одинок, – у него имеются друзья не только в Англии, но и в Соединенных Штатах Америки».

Что касается Нюрнберга, то здесь цель была одна: процесс должен быть успешно завершен. Те задачи, что поставлены перед советской делегацией, должны быть выполнены. Выполнены безусловно.

Поэтому когда Сталину донесли, что в Москве действует немецкий агент, работающий конкретно по Нюрнбергу, ярость его была велика. Или вы заткнете этот фонтан, или ваша бездеятельность и глупость будут расцениваться как предательство интересов народа. Такими были его слова.

И в первую очередь это относилось к другу Филина генералу Гресю.

Поэтому разговор у них в Москве с самого начала пошел невеселый.

– А тебя, Сергей Иванович, вызвал по вопросу этого самого крота, который у нас тут зарылся и которого мы никак выявить не можем, – не стал темнить Гресь.

– Паулюс, кстати, вполне мог до Нюрнберга не доехать. Его там ждали, – сказал Филин. Сказал не для того, чтобы нагнетать обстановку, а просто, чтобы показать, что он понимает и разделяет тревогу Греся.

– Знаю. Если бы это случилось, нам бы с тобой… Ведь идея с Паулюсом изначально шла от самого… – Гресь ткнул пальцем в потолок, имея в виду Сталина. – Но Шпиц этот самый законспирирован хорошо. Очень хорошо. Коли всю войну просидел и не попался… И пришла нам тут в голову кое-какая идея. Связанная, Сергей Иванович, между прочим, лично с тобой…

– Интересно, – подобрался Филин. – И каким же это образом?

– А вот каким…

Гресь сильно сцепил пальцы лежавших на огромном столе рук, словно собираясь огреть кого-то по затылку.

– Если мы правильно рассудили, что работает он где-то у нас, если перед ним поставлена задача работать по процессу, то лучшей кандидатуры для привлечения его внимания, чем ты, нет… Ты только что из Нюрнберга, по какому вопросу, не известно, можно нафантазировать что угодно, особенно, если фантазию подтолкнуть.

– И что я должен делать? – не понял Филин.

– Ничего, – усмехнулся Гресь.

– Ничего?

– Ты будешь у нас подсадной уткой. Надо просто плавать кругами и крякать как можно громче.

Гресь посмотрел на Филина с улыбкой и развел руками – мол, извини, брат, но сделать ничего не могу.

– Ничего себе роль!

Филин не то, чтобы обиделся на это необычное для генерала предложение, а просто не понял сразу, что имеется в виду.

– Ладно, ты только не обижайся, Сергей Иванович, не до того. План, значит, такой. Мы распространяем слух, что из Нюрнберга прибыл товарищ Филин со сверхсекретным докладом, в котором предлагается план действий, который вынудит американцев во всем соглашаться с советской делегацией. В общем, доклад совершенно секретный и архиважный. Содержащий доселе никому не известные, но убийственные документы.

– И какие же?

– Да какая разница! О сотрудничестве гестапо с американцами во время войны и после… Или о передаче немцами «альпийского золота» в обмен на жизни подсудимых и гарантии, что больше процессов, подобных Нюрнбергскому не будет… Это не важно. Важно напустить вокруг этого тумана. И чем гуще, тем лучше. Разумеется, Шпиц сообщит об этом своим. И разумеется, перед ним будет поставлена задача либо раздобыть план, либо узнать содержание. То есть он будет пытаться его достать. Во время этих попыток мы должны его обнаружить.

– А если он решит меня просто ликвидировать? – улыбнулся Филин.

– А что ему это даст? – серьезно ответил Гресь. – Нет, ему нужны будут именно документы, чтобы знать, чем мы обладаем.

Филин сидел в своем кабинете и пытался представить себя плавающим кругами и крякающим изо всех сил, когда без стука влетел Ребров. Вид у него был взъерошенный.

– Сергей Иванович, генерал Зоря застрелился! В Нюрнберге!..

Филин встал, вздохнул, молча подошел к вешалке и снял легкий плащ.

– Я знаю, Денис. Пойдем-ка пройдемся немного – погода сегодня замечательная.

Он уже с утра знал, что Зорю нашли мертвым в своем номере, рядом лежал его пистолет. Он знал и о заголовках западных газет, буквально вопивших: «Несчастный случай или самоубийство?» «Генерал был убит своими спецслужбами?» Судя по виду Реброва, он тоже был уже в курсе западных версий.

Тихая московская улочка за громадным зданием министерства вела на бульвары и была совсем пустынна и хороша так, как бывают хороши московские улочки и переулки весной, когда зелень деревьев еще ярка и словно отлакирована солнечным светом.

– Не могу себе представить, чтобы Зоря застрелился! – глухо сказал Ребров. – Не такой он был человек.

– Официальная версия – неосторожное обращение с оружием, – спокойно поправил его Филин. – Он чистил пистолет и забыл про патрон в стволе. Такое случается.

– Вы в это верите, Сергей Иванович? А вы знаете, что пишут западные газеты?

– Что пишут западные журналисты, я знаю. И знаю, что они могут написать. Например, что Руденко во время допроса застрелил Геринга… Что мы можем с тобой думать, находясь в Москве? Были бы мы в Нюрнберге… Ты знаешь, что там происходит в последние дни? Какая там, на процессе, обстановка? Адвокаты требовали рассмотрения копий якобы секретных протоколов к договору о ненападении. И открыто заявляли, что получили копии от американских спецслужб. Значит, документы сознательно и целенаправленно вложили в руки адвокатов. Хотя существует договоренность между обвинителями всех стран не позволять подсудимым и их защитникам заниматься расследованием политики других государств. Вот в чем суть происходящего. А вспомни, что сказал в Фултоне Черчилль! Вспомни, что сказал Сталин в ответ.

– Я помню. Он сказал, что нациям выставлен ультиматум: признайте наше господство добровольно, в противном случае неизбежна война… Их господство мы никогда и ни что не признаем.

Филин вздохнул, посмотрел на голубое совсем мирное небо.

– Вот такая оперативная обстановка сейчас. А Зоря… Он был и мне симпатичен, как и тебе, но его смерть сейчас – не только человеческая трагедия, но и политическое событие. С ее помощью пытаются нанести удар по всему процессу. И давай не забывать то, что я тебе сказал с самого начала – наша война продолжается. И становится все ожесточеннее. А где война, там и жертвы. В том числе и случайные… Филин помолчал и продолжил:

– Зоря мог просто не выдержать напряжения. Он ведь работал при Польском комитете национального освобождения во время Варшавского восстания, которое гитлеровцы разгромили. И многие поляки до сих пор упрекают нас в том, что мы им не помогли. Хотя вовсе не посчитали нужным советоваться с нами, когда начинали свое выступление. Да и не было у нас тогда возможности помочь им быстро, только ценой жизней наших измученных солдат… Их бы там пало бессчетно. Но у поляков свои расчеты…

Навстречу им мчался, крутя педали изо всех сил и самозабвенно звоня в звонок, вихрастый мальчишка на велосипеде. Филин сделал шаг в сторону и пропустил его. Потом долго смотрел вслед.

– Зоря тогда не выдержал, у него было такое сильное психологическое потрясение, что он ушел в отставку. Год нигде не работал – лечился, приходил в себя… Направляя в Нюрнберг, думали, что все уже позади, все-таки совсем еще молодой мужик, сорока нет. Но кто его знает, что у него в Нюрнберге стряслось с психикой? Он был человек совестливый, попав случайно в какую-нибудь сложную ситуацию, мог и свести счеты с жизнью… А там кто его знает…

Опять за их спинами отчаянно зазвонил велосипедный звонок – вихрастый гонщик мчался обратно все с той же счастливой улыбкой.

Постскриптум

«Следует отметить, что господин Черчилль и его друзья поразительно напоминают в этом отношении Гитлера и его друзей. Гитлер начал дело развязывания войны с того, что провозгласил расовую теорию, объявив, что только люди, говорящие на немецком языке, представляют полноценную нацию. Господин Черчилль начинает дело развязывания войны тоже с расовой теории, утверждая, что только нации, говорящие на английском языке, являются полноценными нациями, призванными вершить судьбы всего мира. Немецкая расовая теория привела Гитлера и его друзей к тому выводу, что немцы, как единственно полноценная нация, должны господствовать над другими нациями. Английская расовая теория приводит господина Черчилля и его друзей к тому выводу, что нации, говорящие на английском языке, как единственно полноценные, должны господствовать над остальными нациями мира.

По сути дела господин Черчилль и его друзья в Англии и США предъявляют нациям, не говорящим на английском языке, нечто вроде ультиматума: признайте наше господство добровольно, и тогда все будет в порядке, – в противном случае неизбежна война.

Но нации проливали кровь в течение пяти лет жестокой войны ради свободы и независимости своих стран, а не ради того, чтобы заменить господство Гитлеров господством Черчиллей. Вполне вероятно поэтому, что нации, не говорящие на английском языке и составляющие вместе с тем громадное большинство населения мира, не согласятся пойти в новое рабство».

Из интервью И. В. Сталина газете «Правда», 1946 год

Глава XVI

Атомный проект

– И что нам делать с этим чертовым Шпицем? – метался по своему кабинету Гресь. Одутловатое лицо его налилось кровью. – Затаился, не предпринимает ничего, гад… Не клюет он на нашу приманку! Мы про твой секретный доклад разве что по радио не объявили, а он пока никак не прорезался. Хитрая тварь!

Филин хорошо знал Греся и видел, что тот взведен до последнего предела. Видимо, с самого верха давление шло страшное.

– Я думаю, он работает только по командам и конкретным заданиям. Так что самостоятельно усердия он проявлять не будет, – рассудительно сказал он в надежде немного скинуть напряжение. – Судя по всему, задания ему поступают из Нюрнберга. Значит, нам нужно, чтобы ему дали команду раздобыть доклад.

– И как это сделать? – промычал Гресь.

– Можно подключить Гектора. Пусть забросит такую информацию. Там есть такая американская журналистка Пегги Батчер, очень популярная, мы с ее помощью американцев на пленных эсэсовцев напустили. Пусть Гектор ей подкинет информацию о секретных документах, которые готовятся в Москве… Наша Пегги молчать не станет.

– Наша Пегги? – вдруг хитро прищурился Гресь. – Ишь ты как там у вас все закручено! Небось, твой майор Ребров с этой самой Пегги работает, а?.. Ладно, действуй. Времени в обрез.

Через несколько дней на первых полосах сразу нескольких западных газет появились сенсационные сообщения. «На процессе в Нюрнберге русские могут рассказать о сотрудничестве американского бизнеса и гитлеровцев… Как американские промышленники создавали армию Гитлера… Кто вооружал Гитлера… Что американские спецгруппы ищут в шахтах Германии… Русские считают, что Запад намерен спасти подсудимого Шахта…»

Пегги, как всегда, добавила к информации, которую подбросил ей Гектор, еще и несколько своих забористых фантазий.

Ночью дверь в пустой кабинет Филина на мгновение приоткрылась и кто-то неслышно проскользнул внутрь. Луч фонарика обшарил кабинет, остановился на сейфе. Человек с фонариком подошел к сейфу, достал из кармана связку ключей и отмычек и стал поочередно вставлять их в замок сейфа. Работал он спокойно, не торопясь.

Но в следующее мгновение кто-то набросился на него сзади и повалил на пол. Связка отмычек звонко грохнулась о паркет, а выбитый из рук фонарик покатился в угол.

Тут же ворвавшиеся в кабинет, двое офицеров с пистолетами в руках зажгли свет.

На полу лежал какой-то человек, на нем сидел Ребров, больно завернув ему за спину руку.

Когда в кабинет вошли Гресь и Филин, Ребров быстро обшарил задержанного.

– Оружия вроде бы нет.

Мужчина лежал молча, лицом вниз.

– Поднимите его, – скомандовал Гресь офицерам. Офицеры схватили человека под руки, поставили перед генералами. Это был немолодой уже мужчина в рабочей спецовке. Он стоял прикрыв глаза, невыразительное, самое что ни на есть пролетарское лицо его ровно ничего не выражало.

– Ты кто? – с интересом спросил его Гресь.

На лице мужчины ничего не отразилось.

Ребров протянул руку и достал из нагрудного кармана спецовки красную книжечку удостоверения.

– Угаров Матвей Семенович… Телефонист…

– Телефонист, значит, – повторил Гресь. – Простой телефонист!.. Ну, Шпиц, давно ты телефонируешь своим?

Угаров поднял голову, словно желая что-то сказать, но вдруг лицо его исказилось, он сильно сжал челюсти, так что вспухли желваки… И тут же его начали бить конвульсии и он бессильно повис на руках офицеров.

– Черт! Яд! – кричит Филин. – Врача! Скорее! Врача!!!

Итоги беспокойной ночи генералы подводили уже в кабинете Греся за бутылкой коньяка.

– Судя по яду в зубе, немецкая работа, – благодушно сказал Гресь. – Это их, германцев, стиль… Черт! Простой телефонист! Уже двенадцать лет он сидел тут у нас и слушал все разговоры. При желании мог в любой кабинет войти – якобы, чтобы связь наладить. Как мы его проморгали?

– Ну, ищем обычно среди особ посвященных, – улыбнулся Филин. Он был искренне рад за друга, хотя представлял себе, сколько лет жизни забрал у него своими донесениями Шпиц. – Ищем среди начальства, допущенного к великим секретам. А тут скромный телефонист, ударник труда. Сидит себе где-то в подвале, никто его не видит, не знает. Зато он всех слышит, обо всем знает. По ночам проверяет аппараты, связь, а заодно и сейфы. Ну что, я свое честно отплавал и открякал, пора возвращаться в Нюрнберг…

Гресь засопел и молча опрокинул рюмку.

– Так, – протянул Филин. – Я так понимаю, что открякал я еще не все. У начальства новые мысли созрели?

– На то оно и начальство, чтобы мыслить, – важно поднял палец Гресь.

– Ну да, а страдать должны другие.

– Не понял?

– Ну, это у Пушкина – я жить хочу, чтоб мыслить и страдать… Ладно, замнем для ясности, будем считать, что шутка не удалась.

– Не удалась, – вдруг серьезно сказал Гресь. – У меня тут столько страданий намечалось, что…

Филин еще раз подумал, что Гресю действительно в последнее время сильно досталось, если он на обычные шутки так реагирует.

Но Гресь уже взял себя в руки – это был опять хваткий, крутой генерал.

– Нюрнберг подождет, – махнул он рукой. – Ты подключаешься к работе по «Атомному проекту». Насколько это важно, сам должен понимать. Выделены огромные средства, люди, хотя страна в развалинах и людям есть нечего. Но если мы очень быстро и любой ценой не создадим атомное оружие, то… У американцев уже готовы планы атомной бомбардировки наших городов. В общем, как всегда у нас, кровь из носу, а должны!

– Но я тут при чем? Я не физик…

– Не говори, глупости! А то я не знаю, что он не физик! Ты мне и нужен не как физик, а как профессиональный разведчик. Словом, задача такая. В США есть несколько наших агентов, работающих по атомной тематике. Люди очень перспективные, но работают сами по себе, многие не знают специфики дела, ведут себя крайне неосторожно, легко могут засыпаться… Поэтому принято решение внедрить туда нашего резидента именно по атомной тематике. Он будет руководить всей сетью, наладит надежную связь и с ними, и с центром. Нужно продумать и подготовить пути его легализации в Америке. Под видом кого? С какой легендой? Каким путем туда доставить?.. Ну да что я тебе это объясняю, ты тут больше меня знаешь, – устало зевнул Гресь.

На дворе уже занималось раннее майское утро.

– Подготовите резидента, и тогда поедешь в свой Нюрнберг. Там как раз к осени все будет уже завершаться, начнутся игры вокруг приговора… Вот как раз к этому моменту ты туда и вернешься.

– А Ребров?

– Останется здесь с тобой. Думаю, ему тоже полезно от Нюрнберга отдохнуть.

– Это намек на что-то?

– Намек, – не стал отпираться Гресь. – На то, что он пользуется слишком большим успехом у женщин.

– Ясно. И кто же поставляет такую информацию.

– А ты догадайся?

– Догадался. Косачев, он же теперь у вас тут…

– У нас, – холодно сказал Гресь. – Такое решение приняло начальство. И давай не забывать, что человек этот войну прошел и тоже имеет заслуги. А глупости по бабской части может натворить каждый.

– Это я знаю. Да, кстати, относительно Реброва… Для разведчика пользоваться большим успехом у женщин очень даже полезно.

– А я и не говорил, что это вредно. Я сказал – слишком большим. Чуешь разницу?

Все лето Ребров провел в Москве, выполняя бесконечные поручения Филина. Резидента, внедрение которого они готовили, он видел лишь пару раз, непосредственно с ним работали другие, а он лишь занимался аналитикой и подготовкой материалов, для чего приходилось перемалывать кучу информации, в том числе и из прессы. Так что о том, что происходит в Нюрнберге, знал хорошо. Процесс с великой добросовестностью и методичностью действительно шел к завершению. Где-то в июле прилетел на пару дней Гаврик, рассказывал, что там и как в деталях.

Баварское лето выдалось жарким, вдруг обнаружилось много буйно цветущей сирени, тополиный пух метался по развалинам как снег в метель, и больше всего хотелось валяться на солнце, ни о чем не думая. Многие журналисты, уже изрядно утомленные, просто засыпали на заседаниях. Для Реброва это была не новость. Как раз накануне он листал иллюстрированный американский журнал, с целым разворотом фотографий из Нюрнберга. Шапка разворота извещала: «Когда процесс перевалил за свое полугодие». И ряды фотографий спящих корреспондентов. Там оказалась даже Пегги. Гаврик со смехом рассказал, что наши журналисты провели даже собрание, на котором постановили: за обедом пива не пить, а если с кем и случится беда – заснет, соседям немедленно его разбудить, но незаметно, подергав за проводок наушников.

Гаврик посмеялся, но тут же посерьезнел, вздохнул. А так в Нюрнберге невесело. Жара, ветер несет от развалин тучи пыли, песка. Те, кто зимой и весной жили в подвалах, в подземных общественных уборных, теперь вылезли наружу, построили себе какие-то драные палатки, сколотили шалаши из обгорелой фанеры и покореженного железа, тут же что-то варили, стирали… Спекуляция уже достигла каких-то гомерических размеров, американцы за часть пайка могли приобрести что угодно, включая гравюры Дюрера. Зато в совершенно нетронутом районе аристократических вилл текла прямо курортная жизнь, – молодцеватые полицейские в высоких касках и белых нарукавниках, на тумбах веселенькие афиши с красотками, даже дамы с собачками попадались…

– Да, а Белецкая – ну, помнишь, красавица-генеральша? – уехала. Вдруг тяжело заболел муж.

– Понятно, – вяло откликнулся Ребров. – Слушай, а там был один помощник адвоката, такой, знаешь, плакатный ариец, белокурая бестия… Он все крутился на процессе?

– Вроде бы да. А что это ты им заинтересовался?

– Да так, запомнился что-то…

– И все?

– Пока все. А там видно будет.

Постскриптум

Уже через 12 дней после окончания сборки первой американской атомной бомбы в Москву из Нью-Йорка и Вашингтона были доставлены схемы и описание ее устройства. Затем были получены фотографии заводов в Ок-Ридже и секретной части доклада администрации и конгрессу США, информация об отдельных конструктивных элементах бомбы, дневниковые записи о первом испытательном взрыве в пустыне Аламогордо.

Информация о ядерном оружии, поступившая из США, стала во второй половине 40-х годов дополняться сведениями, полученными советской разведкой в Западной Европе, куда после окончания войны вернулись многие из европейских участников проекта «Манхэттен» и ученые-физики, находившиеся в эмиграции в Америке.

Глава XVII

Девушка мона из Питтсбурга

Двое молоденьких американских солдат из охраны брели по разогретой августовской улице Нюрнберга, не зная, чем себя занять. Один из них, в круглых очках, был похож на старшеклассника, который еще только мечтает потерять свою девственность, но не знает, как это сделать. Второй, постарше, нагловатый, уже явно был занят другими проблемами.

– Мы возьмем любую, Дик, – ухмыляясь сказал он, сплевывая на асфальт. – Слышал шутку? За американские чулки даже толстозадая и грудастая скульптура на Дворце правосудия снялась бы со своего места!.. А уж эти немочки… – он опять сплюнул, видимо, считая это особым шиком. – Они сделают нам все в лучшем виде… Это я, Патрик Келли, тебе говорю.

Навстречу им как раз шли две молодые немки в легких платьях. Шли явно с вполне определенной целью, призывно размахивая сумочками. Одна выглядела даже застенчиво, зато вторая, разбитная брюнетка, хищно стреляла глазами по сторонам. Они шли прямо на солдат, демонстративно не желая сворачивать. В двух шагах от них брюнетка призывно подмигнула солдатам, и Келли тут же бросился к ним.

– Bier… Strumpf… – подмигивая поинтересовался он. – Вы можете говорить по-английски, – весело сказала брюнетка, сама беря его под руку. – Мы с Моной хорошо понимаем наших американских друзей.

– Здорово! – поднял большой палец Патрик. – Не надо язык ломать этими вашими дурацкими словами, которые невозможно выговорить!

– Меня зовут Инге, – представилась брюнетка.

– А я – Патрик Келли. А это мой друг – Дик Старридж. Он немного стеснительный, поэтому будьте с ним поласковее. Договорились? Ну, выпьем пива для начала? – и Келли указал на двери пивного бара.

– Охотно, – захохотала Инге. – А что будет к пиву!

– Все, что угодно!

– Можно? – застенчиво спросила Мона, беря Дика под руку.

Тот залился краской и смущенно закивал.

В накуренной пивной Келли тут же начал откровенно лапать Инге, которая только заливалась довольно грубым хохотом. Келли достал пачку сигарет и положил на стол, потом сверху еще одну, потом еще… Инге смахнула пачки в сумочку и что-то прошептала Келли на ухо. Тот встал. От выпитого пива со шнапсом его заметно качало.

– Дик, нам надо прогуляться с этой немецкой милашкой. У нее здесь рядом комната. Я иду первым. Потом ваша очередь, – кивнул он на Мону. – Так что готовься!

Мона безучастно курила, словно не слыша ничего, а Дик смотрел на приятеля испуганными глазами. Когда Келли и Инге ушли, наступило долгое молчание. Наконец, Дик отважившись спросил:

– Извините, а откуда вы так хорошо знаете английский?

– А я можно сказать американка, – помахала сигаретой в воздухе Мона.

– Американка? – широко раскрыл глаза Дик.

– Да, я выросла в Америке, но за несколько лет до войны родители, они немцы, вернулись на родину…

– Уехали из Америки? – недоверчиво переспросил Дик.

– Да, получили наследство… Увы, совсем небольшое. От него давно уже ничего не осталось. Откуда они знали, что тут начнется? Они погибли в концлагере…

Мона отхлебнула немного пива и глубоко затянулась сигаретой.

– У меня здесь теперь никакого нет, кроме Инге. Я бы с радостью вернулась в Питтсбург, но как?

– В Питтсбург? – изумился еще больше Дик.

– Да, ведь мы жили там.

– В Питтсбурге? Но ведь я тоже оттуда! – пораженно восклицает Дик.

– Иди ты! – не поверила Мона.

– Не может быть! Господи, вот так встреча… Встретить здесь девушку из Питтсбурга! – Дик никак не мог прийти в себя.

– Рассказать – никто не поверит!

– Может, мы уйдем отсюда? Здесь столько пьяных…

Мона брезгливо поморщилась.

– А как же Келли? – вспомнил Дик.

– О, уверяю тебя, он вернется нескоро… Поверь мне, я знаю Инге.

Дик и Мона медленно шли по улице. Дик был совершенно счастлив и болтал уже без умолку.

– Значит, ты охраняешь подсудимых? – переспросила Мона. – Вот уж никогда бы не подумала, что ты охранник.

– Почему?

– Ты слишком милый для этого дела. Все охранники, по-моему, злые и страшные. Во всяком случае должны быть. Как представлю, кого ты охраняешь!..

– Вообще-то мы только сопровождаем их от тюрьмы до зала заседаний, – пояснил Дик. – И они вовсе не выглядят такими уж страшными.

– И ты видишь их всех так же близко, как меня? Нет, не верится!

– Я могу даже потрогать, если захочется, – засмеялся Дик. – Кстати, нам теперь даже разрешают переброситься с ними парой слов…

– Я ведь никогда их не видела живьем, – призналась Мона. – Только в кино. Для меня они что-то такое… Геринг был вторым человеком после Гитлера. Почти господь Бог!

– А у меня есть его автограф! – похвастался Дик.

– Правда?

– Да. Хочешь я покажу тебе его? Думаю, со временем он будет стоить больших денег!

– Наверное… И как они выглядят?

– Кто?

– Ну, эти… Геринг, Риббентроп…

– Знаешь, сейчас они все тихие и задумчивые. Очень вежливые. Никак не могу себе представить, что они творили все, о чем говорят на суде. А этот Геринг он вообще приятный парень. Довольно хорошо говорит по-английски. Мы с ним даже болтаем иногда.

– Ничего себе, – недоверчиво покачала головой Мона. – И о чем вы с ним говорите?

– О спорте, о самолетах. Он ведь знаменитый летчик, а я в детстве тоже мечтал стать летчиком. Таким, как Линдберг!

– А я слышала, он очень болен, – вдруг вспомнила Мона.

– Болен? – удивился Дик. – Не знаю, держится он бодро. Только сильно похудел. Ну, в тюрьме трудно поправиться. Да нет, он держится молодцом. Часто шутит. Я же говорю, нормальный парень.

Мона взяла его под руку.

– А о чем ты еще мечтал в детстве?

– А ты не будешь смеяться? – чуть замялся Дик.

– Клянусь!

– О хорошей скрипке, – вздохнул он. – Я учился играть, но у меня никогда не было хорошего инструмента… По-настоящему хорошего.

Через час Мона стояла у остатков фонтана на площади, напряженно поглядывая по сторонам. Она теперь выглядела совсем иначе, от ее застенчивости не осталось и следа. Было видно, что она при желании даст отпор кому угодно.

Наконец рядом с ней затормозила машина, распахнулась дверца и Мона нырнула внутрь, не забыв еще раз глянуть по сторонам. Автомобиль тут же тронулся с места.

– Ну, как этот очкарик из Питтсбурга?

Олаф Тодт, сидевший за рулем, вопрошающе глянул на Мону.

– Очень трогательный, – хмыкнула она. – По-моему, он еще девственник.

– Как все мы когда-то… Работать с ним стоит?

– По-моему, да. Геринг ему даже симпатичен. Он подарил ему свой автограф. Они болтают про самолеты, про летчиков, про спорт…

– Лишь бы он не заговорил с рейхсмаршалом про евреев, – усмехнулся Олаф. – Впрочем, если послушать, что говорит рейхсмаршал сейчас, лучшего друга у евреев просто не было…

– Самое смешное, наш американский девственник тоже недолюбливает евреев. Он с детства мечтает о хорошей скрипке, как у какого-то соседского мальчика из еврейской семьи, но его родители не могли ему купить такую – слишком дорого.

– И сильно мечтает?

– Да. Он даже не знает, чего ему больше хочется – хорошую скрипку или хорошую женщину?

– Ну, что ж, когда у человека есть мечта, с ним можно работать…

Постскриптум

Во Франции в 1944–1945 гг. за секс с вражескими солдатами было казнено 5 тыс. француженок, 20 тыс. были острижены наголо и приговорены к одному году тюрьмы, а также к лишению французского гражданства.

«Аргументы и факты», № 28 от 13–19 июля 2010 года

Глава XVIII

Снова Нюрнберг

Узнав о предстоящем возвращении в Нюрнберг, Ребров хотел даже идти к Филину с просьбой оставить его в Союзе, отправить хоть к черту на кулички, лишь бы не возвращаться в город, где все будет напоминать об Ирине. Хотя еще совсем недавно ему казалось, что боль расставания с ней не то что бы прошла, но как-то притупилась, отошла куда-то если не на задворки, то в глубину сознания, перестала терзать.

Но как только узнал, что надо возвращаться, причем на сей раз в роли журналиста – ему даже выдали удостоверение специального корреспондента центральной газеты – тоска вспыхнула с новой силой, обрушилась как удар. Причем теперь это было не просто мучительное чувство, появилось ясное осознание, что встреча с Ириной и все, что потом между ними произошло, было неслыханным счастьем, повториться которому невозможно, и потому утрата невосполнима и останется с ним на всю жизнь. При этом ему не в чем было винить себя, он ничего не мог сделать. Или все-таки мог? Но что, если над ними с Ириной висел рок?

Чем ближе подлетали к Нюрнбергу, тем больше говорили о процессе, который шел к концу. Уже были произнесены заключительные речи обвинителей и защитников, сказаны последние слова обвиняемых, а судьи совещались относительно приговора, оглашение которого ожидалось со дня на день. Филин рассказал, что между ними идут серьезные споры по поводу формулировок приговора и конкретного наказания каждому из подсудимых. И споры продолжаются уже месяц, с конца августа. Согласно договоренности обсуждения эти должны быть строго секретными, разногласия ни в коем случае не должны стать известны.

Ребров слушал, а сам думал о том, как он через несколько часов снова будет там, где увидел ее, где все это случилось…

Сентябрь в Нюрнберге был по-летнему теплым, но время от времени налетали сильные порывы ветра. В центре города они поднимали клубы пыли и песка с развалин, несли по улицам странный запах, который многие называли трупным…

Мона вскочила с постели, подошла к окну и с силой захлопнула его. Она была совершенно обнаженной, и Дик Старридж, лежавший в кровати, смотрел на нее безумными от счастья и восторга глазами.

Квартирка, где он благодаря Моне стал настоящим мужчиной, была крохотной и довольно замызганной, но Дик не замечал ничего. Он видел только Мону.

Мона хищно, по-кошачьи, потянулась, набросила легкий халат и отправилась на убогую кухню, по пути взъерошив Дику волосы. Он попытался затянуть ее в постель, но она легко освободилась.

– Вставай, сейчас должен прийти мой кузен.

Дик, дурашливо улыбаясь, принялся неохотно одеваться.

И потом, когда они уже пили кофе, которое он приносил с собой, Дик все время старался хоть случайно, но дотронуться до Моны.

Звонок в дверь раздался неожиданно. Мона встала.

– Это мой кузен. Готовься, тебя ждет сюрприз.

Кузеном оказался не кто иной, как Олаф. Он был в парике, с приклеенными усами, в руках держал какой-то сверток.

– Здравствуйте, господин Старридж, – церемонно сказал он. – Я счастлив приветствовать в вашем лице доблестных американских солдат, тех, кто освободил нас от фашизма.

– Да ладно, – смутился Дик. – Я же не генерал Эйзенхауэр.

– И тем не менее. Вы не представляете, что мы тут пережили. Родители Моны погибли в концлагере, за мной охотилось гестапо, потому что я не хотел идти воевать против таких американских парней, как вы. Так что вы для нас настоящий освободитель, господин Старридж. И поэтому, когда Мона рассказала мне о вашей мечте, я очень обрадовался, потому что я могу вам помочь в ее осуществлении. Вот, посмотрите…

Олаф протянул Дику сверток. Тот удивленно развернул его и увидел скрипичный футляр. Он недоуменно посмотрел на Олафа.

– Откройте, – торжественно сказал тот.

Дик открыл футляр и увидел скрипку. Сразу было понятно, что это старинный и дорогой инструмент.

– Возьмите ее в руки, господин Старридж, – все так же торжественно-проникновенно проговорил Олаф. – Возьмите ее в руки и вы поймете, что это инструмент, который создал великий мастер.

Дик с трепетом достал скрипку дрожащими пальцами и с восторгом уставился на нее.

– Это, правда, не Страдивари, – сказал Олаф, – но очень, очень хороший инструмент…

– А что вы за нее хотите? – спросил Дик, с трудом выговаривая слова. – Доллары? Еду? Одежду?

– Нет, господин Старридж, я просто выполняю просьбу Моны, которая хочет сделать вам приятное. Потому что вы ей очень нравитесь и к тому же вы, как я слышал, практически земляки.

– Да, я тоже из Питтсбурга.

– Вот видите. Я же просто хочу попросить вас об одном одолжении.

– Об одолжении? – переспросил Дик, не сводя глаз со скрипки.

– Да. Мона как-то случайно сказала, что вы охраняете Германа Геринга…

– Да, я сопровождаю его вместе с другими в зал суда. А что? При чем тут Геринг?

– Видите ли, я случайно встретился с его женой и маленькой дочкой. Она страшно переживает за него, говорит, что он очень тяжело болен…

– Ну да, тюрьма не курорт.

– В том-то и дело. Скажите, не могли бы передать ему от жены и дочери крохотную посылку?

Дик отвел глаза от скрипки и несколько напрягся.

– Посылку? Но это строго запрещено.

– Ах, я просто неудачно выразился, – поправился Олаф. – Какая там посылка! Речь идет всего-навсего об авторучке… Жена просит вас передать ему авторучку.

Олаф смотрел на Дика с обезоруживающей улыбкой.

– Авторучку? Но зачем она ему?

– Это не просто авторучка, господин Старридж. Это авторучка от его жены. Его любимая ручка, которой, как объясняет его супруга, он очень любил писать. Можете себе представить, как ему это будет приятно, когда узнает, что эта авторучка нашлась, и он сможет ею писать письма жене. Тем более сейчас, когда он ожидает приговор, который будет весьма суров.

– Да-да, он часто говорит, что у него нет ничего дороже, чем жена и дочь. У него в камере стоят их портреты.

– Вот видите, я думаю, ему было бы чрезвычайно приятно получить такую весть от жены и дочери, а затем написать им этой ручкой несколько теплых строк…

Мона подошла к Дику сзади, обняла за плечи, прижалась грудью, взъерошила волосы на затылке.

– Да, конечно, я могу сделать это, – моментально сдался Дик, почуявший запах женщины, которая сводила его с ума. – Я всегда говорил, что он нормальный, вежливый парень.

– Ну, тогда я пошел, – быстро сказал Олаф, кладя на стол черную авторучку. – Уверен, звучание этой скрипки произведет на вас сильное впечатление.

Дик, снова завороженно уставился на сказочный инструмент. Олаф и Мона обменялись быстрыми, понимающими взглядами.

Постскриптум

«Моя любимая и единственная!

По зрелом размышлении и после многочисленных молитв моему богу я принял решение покончить с жизнью и, таким образом, не позволить казнить меня моим врагам. Казнь через расстрел я еще принял бы, но позволить повесить себя рейхсмаршал Великой Германии просто не может. Более того, эти казни должны были быть обставлены наподобие низкопробного представления с прессой и кинооператорами (чтобы показывать потом все это в кинотеатрах в журнальных выпусках новостей). Они озабочены только тем, чтобы сделать из этого сенсацию.

Я, однако, хочу умереть спокойно, чтобы на меня не таращилась при этом толпа зрителей. Моя жизнь все равно уже закончилась – в тот момент, когда я сказал тебе последнее "прощай"… Твой Герман».

Извлечение из предсмертного письма Германа Геринга

Глава XIX

И настал судный день

Вдень объявления вердикта Трибунала, 30 сентября 1946 года зал и ложи Дворца правосудия были забиты, как в первые дни работы, хотя пускали в них только по специальным пропускам. Гостевой балкон, казалось, вот-вот рухнет. В пресс-руме невозможно было найти место для работы из-за великого множества примчавшихся со всех концов планеты журналистов.

Полковник Эндрюс, пребывавший во время перерыва в отпуске, вернулся полный сил и энергии. Все дни перед объявлением приговора он проводил секретные совещания со своими офицерами и поклялся не допустить никаких чрезвычайных происшествий, которые могут нарушить столь важную церемонию. Никаких террористических актов, никаких самоубийств, никаких волнений, никаких покушений! – провозгласил он. В зал суда было запрещено приносить любые посторонние вещи. Было приказано максимально сократить число немцев во Дворце правосудия. Обыскивали даже адвокатов подсудимых. Были оцеплены все кварталы, прилегающие к Дворцу, блок-посты установили на всех дорогах, ведущих в Нюрнберг. Американские журналисты в приватных разговорах с добродушной усмешкой говорили Реброву, что полковник не столько заботится о безопасности, сколько демонстрирует свое усердие. Зачем эти танки? Зачем приказали покинуть Нюрнберг женам обвиняемых?..

Подсудимых на сей раз вводили в зал не вереницей, как обычно, а по одному, с некоторыми интервалами. Они привычно рассаживались на своих местах, стараясь не глядеть друг на друга, потому как уже были поделены на тех, чья жизнь еще продолжится, и тех, кого ждет скорая смерть.

В зале стояла такая тишина, что было слышно, как техники в радиорубке отсчитывают позывные, проверяя аппаратуру.

Тишину взорвал голос судебного пристава:

– Встать, суд идет!

Лорд Лоуренс держал в руках папку с приговором, который, как было объявлено, все судьи будут читать по очереди. И продлится чтение не один час.

Журналисты, не попавшие в зал, толклись в пресс-руме, слушая трансляцию, пытаясь сквозь формулировки приговора угадать самое интересное – каким будет этот самый приговор. Повешение? Расстрел? Пожизненное заключение? Оправдание? Тут же у стойки бара заключались азартные пари. Оказавшиеся здесь советские журналисты в них, конечно, не участвовали.

Центром самого большого кружка была Пегги во всем черном и черной шляпке с вуалью. Ребров, слонявшийся по коридорам, увидев ее, помахал рукой. Но Пегги его, кажется, даже не заметила. Она была слишком занята – упивалась всеобщим вниманием.

– Господа, внимание! – Пегги подняла руку, обтянутую черной кружевной перчаткой. – С тем, кто сообщит мне сейчас, каким точно будет приговор, я готова провести сегодняшнюю ночь! И я не шучу!

Мужчины разразились одобрительными криками, немногочисленные женщины поджали губы.

– Жаль, но я не вижу тут достойных! – разочарованно объявила через минуту Пегги, обведя взглядом присутствующих.

Пройдя мимо расступившихся мужчин она направилась прямо к Реброву.

– Черт, Денис, куда вы пропали! Я, правда, и сама пользовалась любой возможностью улизнуть из этого оставленного богом города, но я хотя бы возвращалась! А вы пропали, ничего не сказав! Я думала, что уже никогда вас не увижу. Ходили слухи, что вас упекли в Сибирь за какие-то провинности. Надеюсь, все это было не так?

– Совершенно не так, – рассмеялся Ребров. Смотреть на Пегги было сплошное удовольствие. – Мы теперь коллеги, я ведь тоже стал журналистом…

– Ну, не знаю, стоит ли вас поздравлять, – не выразила восторга Пегги. – В роли таинственного консультанта вы мне нравились больше. А теперь вы стали одним из этих пройдох, которые за сенсацию продадут мать родную.

Ребров от души расхохотался.

– Пегги, минуту назад вы предлагали, словно Клеопатра, свою ночь в обмен на подробности приговора!

– А что прикажете делать?!. Побудете в шкуре журналиста подольше, поймете, что за работенку вы взялись выполнять!

– Кстати, что касается вашего чудного предложения…

– Вам есть что сказать по поводу приговора? – вскинулась Пегги. – Ну, не томите же меня!

– Увы, Пегги, – развел руками Ребров. – Я просто хотел вам сказать, что вы обратились со своим завлекательным предложением не по адресу. Откуда журналистам это знать? Вам нужно было предложить это членам суда.

Пегги капризно сморщила носик.

– Я сделала такое предложение одному очень осведомленному человеку оттуда… Тем более, мне казалось, он ко мне давно неравнодушен.

– Ну и что же он?

– Свинья! Самая обыкновенная свинья. Сказал, что послезавтра он к моим услугам… Можно подумать, он мне будет нужен послезавтра, когда о приговоре будет знать уже весь мир!

– Кстати, а где наш друг Крафт? – поинтересовался Ребров.

– Вертится где-то поблизости. Он теперь очень занят – скупил столько мемуаров, что не знает, как их теперь все выгодно продать. Ну, ничего, за Алекса я беспокоюсь в последнюю очередь!

Мир узнал приговор на следующий день. Сначала были названы оправданные. Их оказалось трое – Шахт, Папен, Фриче… Освобожденные прямо в зале суда, они уже в перерыве заседания раздавали интервью и проводили пресс-конференции.

Затем началось последнее заседание. Скамья подсудимых была пуста. Они появлялись из тьмы бесшумно открывающейся двери по одному в сопровождении конвоиров в белых касках, и каждому председатель суда лорд Лоуренс зачитывал, какая мера наказания ему отпущена.

Первым ввели Геринга.

«Обвиняемый Герман Вильгельм Геринг, Международный военный трибунал приговаривает вас к смертной казни через повешение»…

Постскриптум

«Случилось так, что мне было поручено провести на Нюрнбергском процессе последний допрос. Это был допрос свидетеля Вальтера Шрайбера, профессора германской военно-медицинской академии, бывшего генерал-майора, специалиста по гигиене и бактериологии. Он рассказывал о подготовке германским главнокомандованием бактериологической войны с помощью возбудителей чумы и опытов над живыми людьми».

Георгий Александров, начальник Следственной группы при главном обвинителе от СССР на Нюрнбергском процессе

Глава XX

Когда все кончено

Барон и Олаф ужинали вдвоем как в старые добрые времена. Стол был тщательно сервирован – белоснежная скатерть, туго накрахмаленные салфетки, старинный форфор и серебро, прекрасное вино, изысканные блюда, которые подавал старый вышколенный слуга…

– Итак, смертная казнь через повешение для одиннадцати, – хладнокровно сказал барон, откладывая в сторону газету.

– А для остальных – пожизненное заключение или тюрьма на двадцать лет, – уточнил Олаф.

– Да-да, я помню, – рассеянно повертел в руке тяжелую вилку барон.

– Приговоренные к повешению направили апелляцию в Контрольный совет по Германии с просьбой заменить повешение расстрелом… Геринг, правда, не стал этого делать.

– Думаю, просто понимает, что это бесполезно.

– Но за него это все-таки сделал адвокат.

– Бесполезно, мой мальчик, это уже бесполезно. Дело закрыто. Я получил сообщение из Лондона… Лейбористское правительство рассмотрело на внеочередном заседании вопрос о ситуации в Нюрнберге.

– И?

– И член Контрольного совета, Главный маршал авиации Великобритании Дуглас, получил секретную телеграмму: не удовлетворять никаких прошений и не допускать никаких изменений в приговорах. Англичане не собираются прощать Герингу «ковентризацию».

– «Ковентризацию»?

– Ну, ты помнишь, как люфтваффе Геринга снесли к черту город Ковентри ударами с воздуха? С тех пор орлы Геринга очень полюбили этот термин – «ковентризация». Им это казалось очень забавным. Не знаю, как сейчас.

– Но ведь потом был Дрезден, когда англичане снесли город, в котором в отличие от Ковентри не было военных заводов, – решил напомнить Олаф.

– Да, – согласился барон, – там вообще никого не было, кроме беженцев. Но об этом должны помнить мы – немцы. А англичане помнят про Ковентри.

– Русские тоже настроены непримиримо.

– Разумеется. Меня беспокоит другое. Мы перестали получать информацию из Москвы. Боюсь, наш агент там раскрыт. Так или иначе вопрос с казнью Геринга закрыт. Его повесят. Остается другой вопрос: мы поможем рейхсмаршалу Герингу избежать позора петли?

– Этот американский паренек, с которым мы работаем, сказал, что он уже передал Герингу ручку.

– Ему можно верить?

– Он так влюблен в эту шлюшку, что готов на все. Но стопроцентных гарантий успеха я дать не могу.

– Значит, узнать, прошло ли все удачно, мы сможем лишь после казни. Что ж, пусть рейхсмаршал молится и надеется на лучшее. Лучшее для него теперь – избежать позорной петли. Это все, что у него, одного из правителей тысячелетнего рейха, осталось…

Барон поправил тугую белоснежную салфетку.

– А мы с тобой будем ужинать. Нам потребуются силы для работы на благо Германии. Немало сил.

Барон поднял бокал с вином, полюбовался глубоким рубиновым цветом, вдохнул аромат виноградных гроздьев, наполненных светом солнца и благотворными соками земли. Это был запах жизни, которая продолжалась несмотря ни на что, жизни, в которой он еще не сказал своего последнего слова. А главное – у него есть Олаф, молодой и сильный, которому можно доверить продолжение дела.

Постскриптум

Генеральный план «Ост» шел еще дальше всемерно осуществлявшегося еврейского холокоста. В рамках этого плана была разработана рациональная, включающая цифровые выкладки основа планирования свободной от славян Восточной Европы. То есть не еврейский, а другой, славянский холокост!..

Концепция уничтожения восточных народов-гелотов (рабов) рабским трудом дополнялась расчетами, как благодаря применению новых методов сохранить рабочую силу миллионов рабов на ограниченный срок, но при этом воспрепятствовать их размножению.

Отсюда вскоре возникло требование принудительной стерилизации большого количества людей.

Джиордано Ральф – немецкий журналист, писатель, публицист. Из книги «Если бы Гитлер победил»

Глава XXI

Тринадцать ступеней в ад

Четырехсторонняя комиссия по делам главных военных преступников» санкционировала присутствие на казни сорока офицеров и генералов союзников. По два журналиста от США, СССР, Англии, Франции. А так же отдельной группы из 24 американских офицеров. Разрешено присутствие двух немцев – представителей правительства Баварии…»

Филин отложил донесение, посмотрел задумчиво на Реброва и сказал:

– Одним из наших журналистов будешь ты, Денис. Мы должны быть уверены, что знаем все, что там произойдет.

16 октября к восьми часам вечера по берлинскому времени корреспонденты – четверо пишущих, четверо снимающих – приехали во Дворец правосудия, который был пугающе пуст и темен. У входа их встретил полковник Эндрюс, похлопывая стеком по голенищу сапога.

– Господа, сейчас вас разместят в комнатах, где обычно проходили переговоры подсудимых с адвокатами. Каждый из вас обязан не покидать здания тюрьмы и отведенных вам мест до особого указания Четырехсторонней комиссии. Ни с кем не общаться до особого указания… А сейчас вам будет представлена возможность осмотреть тюрьму и увидеть заключенных. Требование – соблюдать полную тишину.

– Господин полковник, подсудимые уже извещены, что их ходатайства о помиловании отклонены? – спросил американский корреспондент, стоявший рядом с Ребровым.

– Нет.

– А что приговор будет незамедлительно приведен в исполнение, они знают?

– Нет. Прошу за мной, господа. Сейчас вы увидите все своими глазами.

По узкой железной лестнице корреспонденты спустились вниз и по тоннелю дошли до тюрьмы.

В коридоре на первом этаже царил полумрак. Лишь у одиннадцати дверей горели яркие электрические лампы, свет от них отбрасывается рефлекторами прямо внутрь камер. У каждой двери стоял охранник, который неотрывно следил за поведением осужденного.

Журналисты молча, чуть ли не на цыпочках, подходили по очереди к каждой из камер и заглядывали в «глазок».

Кейтель зачем-то по-солдатски прибирал свою койку, разглаживая складки на одеяле…

Риббентроп разговаривал с пастором…

Йодль сидел за столом спиной к двери и что-то писал…

Геринг лежал на кровати с закрытыми глазами…

Фрик, укрывшись одеялом, читал книгу…

Кальтенбруннер тоже читал…

Штрейхер, казалось, уже спит…

Заукель нервно метался по камере…

Франк, сидя у стола, курил сигару…

Розенберг лежал, привычно уже вытянув руки поверх одеяла…

Зейсс-Инкварт чистил зубы…

Глядя на этих престарелых, явно нездоровых мужчин, занятых столь обыденными, немудреными занятиями, трудно, невозможно было себе представить, что это именно они несут вину за то не представимое в своих размерах зло, которое обрушилось на человечество. И Ребров вдруг подумал, что совершенно не испытывает сейчас того чувства справедливой мести, которое владело им во время войны.

Пройдет время и он узнает, что русский писатель Иван Бунин записал накануне в своем дневнике: «Все думаю, какой чудовищный день послезавтра в Нюрнберге. Чудовищно преступны, достойны виселицы – и все-таки душа не принимает того, что послезавтра будет сделано людьми. И совершенно невозможно представить себе, как могут все те, которые послезавтра будут удавлены, как собаки, ждать этого часа, пить, есть, ходить в нужник, спать эти последние ночи на земле…»

И прочитав эти слова, Ребров подумает: то, чего не мог себе представить великий писатель, все очень даже просто происходило. И чудовищные преступники спокойно справляли свои надобности, думая только о том, что вдруг все и обойдется и их оставят жить…

– Похоже не верят, что им хана, надеются на что-то, – горячо дыхнул Реброву в ухо наш фотокорреспондент. Это был отчаянный мужик, прошедший во время войны все фронты и повидавший столько, что на тонкие чувства в его душе места уже не оставалось.

В 21 час 30 минут мертвую тишину тюрьмы нарушил звон гонга.

– Сигнал официального отхода ко сну, – объяснил Эндрюс. – Все должны лечь спать. А вас, господа, я сейчас отведу к месту, где будет приведен в исполнение приговор.

Через тюремный двор они прошли к каменному одноэтажному зданию в глубине сада. Там, как знал Ребров, располагался небольшой гимнастический зал.

Теперь же прямо напротив двери в пустом помещении высились три эшафота, выкрашенных в темно-зеленый, отливающий чернотой цвет. Основания эшафотов высотой более двух метров были закрыты брезентом. Вверх вели деревянные ступеньки. «Тринадцать, – шепнул на ухо Реброву фотокорреспондент. – Тринадцать ступенек, я посчитал». С чугунных блоков к эшафотам спускались толстые веревки, оканчивающиеся петлей. У двух виселиц лежали черные колпаки…

– Капюшоны в последнюю минуту будут наброшены на головы казнимых, – объяснил Эндрюс. – Казни будут проходить на двух виселицах. Третья – резервная. На всякий случай. Веревки манильские, легко выдерживают до двухсот килограммов… Под каждой виселицей – люк с двумя створками, которые открываются нажатием рычага. Казненный падает в отверстие на глубину 2 метра 65 сантиметров. Смерть будут констатировать врачи. Приговор будет приводить в исполнение сержант Вуд.

Эндрюс указал стеком на коренастого мужчину с длинным носом и двойным подбородком, который деловито осматривает свое хозяйство. Впрочем, этого Эндрюс мог и не говорить. В последние дни сержант стал знаменитостью. Он заранее вызвался привести приговор в исполнение, и когда его просьба была удовлетворена, принялся раздавать автографы и интервью, улыбаясь, охотно позировал перед объективами.

– Господин полковник, а зачем вон тот угол отгорожен брезентом? – поинтересовался кто-то из англичан.

– Туда будут сносить тела казненных, чтобы они не падали друг на друга, – объяснил полковник. – Столы перед эшафотами – для представителей четырех армий-победительниц. Сзади – скамьи для переводчиков. А для вас, господа журналисты, особые столики – вон те четыре… А теперь вам надо вернуться в отведенные вам комнаты и ждать начала.

– Столько лет ждал я этого часа, – задумчиво произнес фотокор в отведенной им с Ребровым комнате, закуривая очередную папиросу. – Сказал бы мне кто в Сталинграде, что я вот так буду в Нюрнберге присутствовать на их казни… Жалко все-таки, Гитлера нет…

В коридоре вдруг загрохотали чьи-то шаги, послышались сдавленные отрывистые голоса.

– Шухер какой-то, – прислушавшись, сказал фотокор. – Сбежал, что ли, кто?

Ребров бросился к двери.

В коридоре высыпавших из комнат журналистов встретил полковник Эндрюс, хлеставший стеком по сапогу куда сильнее обычного. Лицо его пылало яростью.

– Господа, вынужден сообщить, что… – полковник запнулся, но продолжил: – Заключенный Геринг мертв. В результате совершенного им самоубийства… Он принял яд.

Помолчав, Эндрюс обвел всех взглядом, и удрученно добавил:

– Он должен был быть повешен первым.

Полковник выглядел довольно жалко. Ребров подумал, что это, конечно, страшный удар по его самолюбию и карьере. То, что он позволил Герингу совершить самоубийство, ему не простят. Эндрюс может теперь оправдываться сколько угодно, перекладывать вину на других, но ему уже ничего не поможет.

– И что теперь, господин полковник? – поинтересовался американский журналист. – Все отменяется?

– Ни в коем случае. Распорядок остается в силе. Скоро вас пригласят.

Где-то через час они сидели на расстоянии трех-четырех метров от эшафота.

Затем появились члены Четырехсторонней комиссии, офицеры американской охраны.

У виселиц на эшафоте, в ярком круге неестественно белого света заняли свои места палач Вуд и военный переводчик.

А потом в двери появился первый осужденный в сопровождении двух солдат…

В четыре часа утра гробы с телами казненных погрузили в два армейских крытых грузовика. В сопровождении джипа военной полиции с установленным на нем пулеметом выехали из ворот тюрьмы.

К ним тут же пристроились несколько частных автомобилей, дожидавшихся их в переулках поблизости. Они были битком набиты журналистами со всего мира. В первом пламенела грива Пегги Батчер. Странная колонна доехала до городка Эрлангена. Там джип резко развернулся и преградил путь журналистам, солдат у пулемета угрожающе взял их на мушку. Журналисты принялись шумно протестовать и ругаться.

Из джипа выпрыгнул американский офицер. Он поднял руку и громко сказал:

– Господа, я должен сообщить вам, что дальнейшее преследование автоколонны может быть опасным для жизни… Военной полиции отдан приказ в случае неповиновения стрелять на поражение.

Когда грузовики и джип исчезли во тьме во тьме, Пегги разразилась самыми грязными ругательствами и проклятиями, которые только знала.

Постскриптум

«Больше всего во время процесса поразило отсутствие у подсудимых и намека на раскаяние, на пусть запоздалое, но сострадание к миллионам убитых и замученных по их приказу людей… Но несмотря на это, возмездие не было нашей самоцелью. Мы, подводя черту под тем ужасом, что пережил мир по их вине, мечтали создать новый, гуманный уклад жизни человечества».

Бенджамин Ференц, обвинитель от американской стороны на судебных процессах по преступлениям нацистских «зондеркоманд»

Глава XXII

В чистый понедельник

Гектор сообщает, что гробы были доставлены в концлагерь Дахау и сожжены в тамошнем крематории, потом пепел ссыпали в жестяные урны. Их отвезли к мосту Мариенклаузен через канал неподалеку от Мюнхена и вытряхнули в воду…

Генерал Филин слушал доклад Реброва о событиях прошедшей ночи молча. Перед ним на столе лежали фотографии с места казни.

– А когда там появилось тело Геринга? – спросил он.

– Его принесли туда же на носилках, когда все уже было кончено. Носилки положили между виселицами, чтобы все могли убедиться, что Геринг мертв, а не сбежал…

– Как же он умудрился столько времени прятать яд? Их же обыскивали ежедневно. Перетряхивали все…

– Объявлено расследование, создана комиссия, ведутся допросы… Эндрюс уже назвал главными подозреваемыми каких-то немецких рабочих, что-то там делавших в тюрьме. Думаю, чтобы отвести подозрение от своих подчиненных…

– Ну, это понятно… Хотя мне, честно говоря, наплевать, как он отправился на тот свет, – отодвинул от себя фотографии Филин. – Главное, что отправился.

– А вы знаете, какой сейчас самый ходовой товар на здешних рынках? – усмехнулся Денис. – Веревки, на которых вешали! Сержант Вуд в награду за свои труды выпросил у полковника Эндрюса эти самые веревки и начал ими торговать. Причем кусками – длинными, поменьше и совсем короткими, в зависимости от того, кто сколько заплатит.

– Не удивлюсь, если скоро в продажу поступит и прах. Причем в развес. Ладно, Денис, будем считать, что наши дела в Нюрнберге закончены. Пора с ним прощаться.

Через полчаса Ребров сидел за столиком в углу пресс-бара, где было совсем малолюдно. Журналисты торопливо разъезжались. Он уже собирался уходить, когда неожиданно ввалилась веселая компания, в центре которой была Пегги. Рядом с ней сверкал своей вечной американской улыбкой Крафт.

– Бог ты мой, Денис, что вы такой кислый? – завопила Пегги, бросаясь Реброву на шею. – Все закончено! Какое счастье, что я больше не увижу этих рож, не услышу их постные голоса, уверяющие, что они ничего не знали! Нет, теперь меня долго не заманишь в Германию!

– Пегги, детка, – прервал ее Крафт, пожимая Реброву руку, – ты же хотела сообщить нашему русскому другу что-то очень важное?

– Важное? Не помню… Эта чертова казнь отшибла мне мозги!

– Ну, давай, Пегги! Очнись! Вспомни – Париж…

– Господи, какая я балда! – Пегги довольно звонко хлопнула себя по лбу. – Денис, ведь я была в Париже, делала интервью с Марлен Дитрих, было это в понедельник, и встретила… Ирину.

Ребров почувствовал, что на месте сердца у него вдруг образовалась огромная пустота.

– Да-да, нашу милую княжну… Я сказала ей, что, возможно, увижу вас, и спросила, не надо ли что передать?

Она сказала: только два слова. Чистый понедельник. Да-да, именно – чистый понедельник… Не знаю, что это значит! Говорят, для русских в этом скрыт какой-то особый смысл?

– Пегги, тебе этого не понять, – снисходительно сказал Крафт. – Чистый понедельник – это первый день Великого поста в православии. В этот день верующие стараются бороться с греховными страстями. Очищают себя.

– Господи, Алекс, а ты откуда это знаешь?

– Я несколько лет жил рядом с русской семьей – они мне все объяснили.

– Но это еще не все! Здесь работал переводчиком барон Розен. Помните такого? Павел Розен? Во французской делегации? Так вот он… повесился!

Пегги удивленно пожала плечами.

– Да-да, повесился. Мне сказали, от угрызений совести… Он совершил какой-то ужасный поступок и с ним его русские друзья перестали разговаривать. Ох уж эти русские! Повеситься после войны, когда все веселятся и танцуют…

Ребров, у которого теперь было одно желание – остаться одному, встал.

– Мне пора, друзья. Жаль, если мы больше не увидимся.

Пегги, умница Пегги, только обняла его. Потом Ребров пожал руку и отправился прочь. Надо было скорее выбраться из этого сумрачного здания, где навсегда сломалась его жизнь.

Денис шел по пустому плохо освещенному коридору, и вдруг откуда-то появился человек, шагающий ему навстречу. Он сразу узнал его – это был тот самый молодой помощник немецкого адвоката слишком похожий на истинного арийца с фашистского плаката.

Они неотвратимо сближались, глядя прямо в глаза друг другу. И было очевидно, что это взгляды врагов, непримиримых, беспощадных. Врагов навсегда.

Постскриптум

Знаменитый немецкий философ, психолог и психиатр Карл Ясперс призывал немцев к «обвинению изнутри». Но его призывы не желали слышать.

Пока готовился и шел Нюрнбергский процесс, дискуссии о нацизме и проблеме вины продолжались, но после его окончания в условиях разгоравшейся холодной войны и раскола Германии, эти дискуссии фактически прекратились. Немцы не хотели вспоминать о недавнем прошлом и отвечать на «проклятые вопросы»:

Была ли нацистская диктатура продуктом германской истории или же воплощением абсолютного разрыва связей с традициями прошлого, неким «особым» путем развития?

Можно ли было предотвратить установление нацистских порядков в Германии?

Кто несет ответственность за утверждение режима, за его преступления?

Почему стала возможной массовая поддержка немцами преступного государства?

Эпилог

Весной 1959 года в Восточном Берлине в здании госбезопасности ГДР проходило совещание представителей спецслужб стран социалистического лагеря, на котором говорили о борьбе с нацистским подпольем, которое действовало во многих странах, на разных континентах.

В темном зале на экране одна за другой возникали фотографии тех, кого искали уже много лет. Фотографии военных лет сменялись сегодняшними, звучал закадровый комментарий.

– Самый известный диверсант рейха оберштурмбаннфюрер СС Отто Скорцени. Был арестован американцами 15 мая 1945 года. После многочасовых официальных допросов и тайных бесед американский военный трибунал оправдал его. Очевидно, в ответ на предоставленные сведения. Затем Скорцени арестовали в ходе процесса денацификации и поместили в лагерь для интернированных лиц в Дармштадте. Из лагеря он бежал при таинственных обстоятельствах… По некоторым данным бежать Скорцени помог бывший член его диверсионной группы Олаф Тодт…

На экране появляются фотографии Олафа разных лет, в том числе и сделанные во время Нюрнбергского процесса.

– Во время Нюрнбергского процесса Тодт действовал в роли помощника одного из адвокатов, вел двойную игру. Тесно контактировал с американскими спецслужбами и в то же время помогал своим бывшим сослуживцам скрываться от ответственности. В частности, есть основания считать, что он причастен к самоубийству Германа Геринга, которое помогло тому избежать петли…

Денис Григорьевич Ребров, сидевший на первом ряду, задумчиво смотрел на Олафа Тодта времен Нюрнбергского процесса.

– После Нюрнбергского процесса Олаф Тодт стал сотрудником западногерманской разведки. Одновременно, согласно сведениям израильского Фонда Симона Визен-таля, оказывал содействие руководимым Отто Скорцени тайным организациям «Братство», «ОДЕССА», «Паук». Благодаря этим организациям сотням бывших эсэсовцев удалось бежать и уйти от ответственности.

В дверь зала заседаний протиснулся молодой советский офицер в штатском, подошел к Реброву.

– Товарищ генерал, вас к телефону. Лично вас. Очень срочно.

Ребров кивнул. У входа в зал дежурный немецкий офицер протянул ему трубку.

– Генерал Ребров. Слушаю.

– Денис Николаевич, это генерал Свистун говорит. Тут нам позвонили с контрольно-пропускного пункта рядом с берлинским автобаном… Говорят, у них объявился мужчина, который заявляет, что он советский разведчик. Может, подошлете кого, пусть взглянет…

– Имя он не назвал?

– Нет. Просит о встрече с представителями нашей разведки.

– Хорошо. Я сейчас сам подъеду…

У контрольно-пропускного пункта на границе с Западным Берлином Реброва встречал немецкий офицер-пограничник.

– Я – генерал КГБ Ребров, – представился Ребров, выйдя из машины. – Где мужчина, о котором вы сообщали?

– Он завтракает. Прошу…

Ребров распахнул указанную ему дверь. В небольшой комнате за столом сидел заросший щетиной человек и с аппетитом пил кофе с бутербродами. Этого человека Ребров узнал сразу. Его трудно было не узнать. За прошедшие тринадцать лет он почти не изменился.

– Господи, Крафт, это вы! – радостно воскликнул Денис. – Ну, наконец-то! А мы уже совсем потеряли вас!..

– Денис? Ребров! А вы здесь как? – вскочил Крафт. – Вот уж не рассчитывал! Неужели прибыли специально для моей торжественной встречи?

– Да нет, это случай! Я в Берлине по делам, сегодня вечером должен был улетать… Это судьба!

– Хоть в этом мне повезло, – засмеялся Крафт.

– Мы забираем его, – обернулся Ребров к офицеру-пограничнику.

Тот молча козырнул…

В машине Ребров засыпал Крафта вопросами.

– Что с вами было? Куда вы пропали? Мы уже не знали, что думать!

– Где-то месяца три назад я вдруг понял, что мне сели на хвост, причем очень плотно. Пасли каждый мой шаг. И хотя никаких доказательств у них не было, стало ясно, что дела мои плохи. Они все равно меня возьмут… Рано или поздно. Я рванул в Европу, но меня и тут вычислили.

– Неужели не было возможности дать нам знать?

– Увы… В общем, я понял, что надо уходить совсем, и проще всего сделать это в Берлине. Я оторвался от хвоста и по британскому паспорту вылетел в Западный Берлин. А потом прибрел, как блудный сын, на контрольно-пропускной пункт…

– Господи, вы не представляете мое изумление, когда уже после процесса, находясь в Москве, я узнал, что нахальный американский бизнесмен Крафт, с которым я столкнулся в Нюрнберге, и наш агент Гектор – один и тот же человек! В Нюрнберге я был уверен, что вы на самом деле работаете на американскую разведку и пытаетесь выведать у меня какую-то информацию. Когда генерал Филин, уходя в отставку, сдавал мне дела и сообщил об этом, я своим ушам не поверил… Он очень смеялся тогда, глядя на мою вытянувшуюся физиономию.

– Кстати, как он?

– Сергей Иванович умер – у него было больное сердце…

Первый Московский международный кинофестиваль, проходивший в том же году, был событием незаурядным. Толпы людей осаждали кинотеатры, где шли фестивальные фильмы. По всей Москве были развешаны плакаты с кадрами из фильма «Судьба человека» – Сергей Бондарчук в роли пленника нацистского концлагеря.

Ребров и Крафт, неторопливо бредшие по шумной московской улице, остановились около одного из таких плакатов.

– Вы вспоминаете Нюрнберг? – спросил Крафт.

– Довольно часто. Особенно Пегги, – засмеялся Ребров. – Разве можно забыть такое?!

– Пегги уже нет, Денис.

Ребров, пораженный, остановился.

– Невозможно поверить. Пегги… А что случилось?

– Год назад она вдруг узнала, что в Боливии есть целый городок в горах, где обосновались, бежавшие из Германии нацисты. Она решила, что ее долг, долг человека, который видел Нюрнберг своими глазами, поехать и написать, что там происходит. Я видел ее перед отъездом, предупреждал, что это небезопасно. Но вы же помните Пегги – ее невозможно было остановить. Она все-таки поехала туда и… не вернулась.

– Ее убили?

– Неизвестно. Она просто не вернулась.

Несколько шагов они прошли в молчании.

– А княжну Куракину вы помните? – каким-то загадочным тоном вдруг спросил Крафт. – Ту самую, к которой Вы меня ревновали? Ладно-ладно, не смущайтесь! Между прочим, я тогда, в Нюрнберге, не понял, что она имела в виду, когда передала через Пегги вам всего два слова – чистый понедельник.

– Она имела в виду рассказ Бунина… Там героиня в конце жертвует своей любовью и уходит в монастырь.

– Вот оно что, – протянул Крафт.

Через несколько шагов он остановился, повернулся к Реброву и мягко, но настойчиво сказал:

– Жизнь не рассказ, Денис.

– В каком смысле?

– В прямом. Жизнь не короткий рассказ с однозначным концом, а длинный-длинный роман, где победа может обернуться поражением, а катастрофа – торжеством.

– К чему вы это?

– К тому, что я видел княжну в Париже, когда скитался по Европе.

– Когда?

– Полгода назад. Она преподает в Сорбонне историю русской культуры.

– Значит, она…

– Нет, она не ушла в монастырь. Была послушницей, готовилась к постригу, но поняла, что не готова к этому выбору. Кстати, она до сих пор княжна, потому что так и не вышла замуж. А знаете, почему я вам все это рассказываю?

– Агент Гектор привык поставлять в Центр секретные сведения, – неловко попытался отшутиться Ребров.

– Ну, пусть так… Так вот, агент Гектор сообщает: сегодня в Москву прибыла делегация французских кинематографистов. Среди переводчиков Ирина Юрьевна Куракина…

Пресс-конференция блистательных французских звезд проходила весело и шумно.

Княжна Куракина и еще одна переводчица – француженка порой даже не поспевали с переводом за стремительным обменом вопросами и ответами.

И все-таки в какой-то момент Ирина вдруг почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Она обернулась и увидела Реброва. Он смотрел на нее, не отрываясь, и в этот момент она созналась себе в том, в чем боялась сознаться раньше – она прилетела в Москву только ради этой встречи, последствия которой она не могла и даже не пыталась себе представить.

Постскриптум

«Чем все должно кончиться, я не знал и старался не думать… и все это без конца держало меня в неразрешающемся напряжении, в мучительном ожидании – вместе с тем был я несказанно счастлив…»

Из рассказа Ивана Бунина «Чистый понедельник» 2000–2011 гг.

Фото

Content

Александр Григорьевич Звягинцев
На веки вечные

Книга I. Свидание с привкусом разлуки

Часть первая Игры профессионалов

Глава I И помни обо мне!

Глава II Лабиринты ада

Глава III Пасьянс дьявола

Глава IV Дешевые фокусы

Глава V Выход королевы

Глава VI Мистические обстоятельства

Глава VII Обязательный визит

Глава VIII Соблюдение церемоний

Глава IX Идите по мосту, который может рухнуть

Глава X Что делать с трупом врага?

Глава XI Город падших

Глава XII Вход запрещен

Глава XIII Девушка для выстрелов

Глава XIV Горе побежденным

Глава XV Будь моя воля!

Глава XVI «Альпийское» золото

Глава XVII Голубые чемоданы

Глава XVIII Не забудьте задернуть шторы!

Часть вторая Турбулентная осень

Глава I Вы – преступники. И только!

Глава II «Экспериментаторы»

Глава III Нас ждут мраморные гробы!

Глава IV Почему Руденко?

Глава V Светлость и сиятельство

Глава VI От таких обвинений нет защиты!

Глава VII Зов с того света

Глава VIII Избиение блудниц

Глава IX Белое и красное

Глава X Побег из преисподней

Глава XI Швырнуть кошку в стаю голубей

Глава XII Явление Пегги

Глава XIII За несколько минут страха

Глава XIV Из мира галлюцинаций

Глава XV Настоящий советский человек

Глава XVI Наркотики правды

Глава XVII Княгиня уехала в Париж

Глава XVIII Я не забуду и не прощу

Книга II. И воздастся вам…

Часть первая Тайные договоренности

Глава I Сделай это!

Глава II Встречные обвинения

Глава III Секретные договоренности

Глава IV Ты с нами?

Глава V Должностное преступление

Глава VI Речь идет о вашей чести

Глава VII Женщина мечты для тех, кого ждала смерть

Глава VIII Она принесет себя в жертву

Глава IX Это был американец

Глава X Истинные германцы

Глава XI Я жил в другом мире

Глава XII Ждать и верить

Глава XIII Моя рука не дрожит

Глава XIV Не надо длить муку

Глава XV Изменить ничего нельзя

Глава XVI Без глупостей, полковник!

Глава XVII Вы очень переменились…

Глава XVIII Как он мог сдаться?

Глава XIX Разговорчики в строю

Глава XX Тевтонский рыцарь

Часть вторая Навстречу судьбе

Глава I «Фюнф хаузен ГПУ»

Глава II Эсэсовцев у них хватит

Глава III Розы ему подавай!

Глава IV Суд вызывает фельдмаршала

Глава V Он говорит правду

Глава VI И тайное становится явным

Глава VII Один на один

Глава VIII Перестрелять без суда и следствия!

Глава IX Последний друг

Глава X Русский обвинитель не даст ему спуску

Глава XI Верность Нибелунгов

Глава XII Как генерал генералу

Глава XIII Кошка, загнанная в угол

Глава XIV За ним кто-то стоит!

Глава XV Подсадная утка

Глава XVI Атомный проект

Глава XVII Девушка мона из Питтсбурга

Глава XVIII Снова Нюрнберг

Глава XIX И настал судный день

Глава XX Когда все кончено

Глава XXI Тринадцать ступеней в ад

Глава XXII В чистый понедельник

Эпилог

Фото